Дональд Рейфилд

Сталин и его подручные

Allen Knechtschaffenen

An alle Himmel schreib ich’s an,

die diesen Ball umspannen:

Nicht der Tyran ist ein schimpflicher Mann,

aber der Knecht des Tyrannen.

Всем порабощенным

Пишу на всех небесах,

Которые простираются над нашим земным шаром:

Мы должны ругать не тирана,

А холопа, который работает на тирана.

Христиан Моргенштерн[1]

Предисловие

Вместо того чтобы написать заново биографию Сталина или историю СССР, я попытался исследовать путь Сталина к власти, те средства и тех людей, которые давали ему возможность держать эту власть в руках. Главная наша тема – карьера и личности приспешников Сталина, особенно тех пятерых, которые возглавляли службу безопасности и тайную полицию, известную нам под целым рядом названий: ЧК (Чрезвычайная комиссия), ГПУ и ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление), НКВД, МВД (Народный комиссариат, затем Министерство внутренних дел), МГБ (Министерство государственной безопасности). После смерти Сталина министерство стало «комитетом» и продолжает свое существование как ФСБ.

Из этих пятерых (Феликс Дзержинский, Вячеслав Менжинский, Генрих Ягода, Николай Ежов и Лаврентий Берия) Сталин лично назначил только последних двух. Первых трех, назначенных до него, он страхом, расчетом, обманом или обаянием подчинял себе. Они стали орудиями личности, чьи мысли были еще более чудовищными, чем их собственные. Сталин ставил цель. Им приходилось искать средства. Изучая их деятельность и то, чем она мотивировалось, мы проливаем яркий свет на сталинскую тиранию.

Нюрнбергский процесс утвердил важнейший принцип: нельзя отклонить от себя обвинения в преступлениях против человечества тем, что ты выполнял чужие приказы. Даже если бы неповиновение имело летальный исход, подчинение приказу имеет не только юридический, но и нравственный аспект. Приспешникам Гитлера или Сталина не хватало твердой общественной или нравственной основы, которая дала бы им возможность не повиноваться. Книга Даниэля Гольдхагена «Добровольные палачи Германии» – сильно раскритикованное, но важное исследование – доказала, во-первых, что большей части немецкого населения было известно, что евреев уничтожают, и, во-вторых, что тех, кто принимал участие в геноциде, не заставляли под дулом револьвера становиться убийцами. Применительно к Советскому Союзу тезис Гольдхагена нужно пересмотреть. Тот, кто отказывался участвовать в охоте на врагов, действительных или призрачных – буржуев, троцкистов, бухаринцев, диверсантов, фашистов, сионистов, – сам становился таким же врагом, подлежащим уничтожению. Тем не менее были случаи и целые сферы деятельности, где оставался какой-никакой моральный выбор, особенно для интеллигентов, получивших воспитание и образование, усвоивших элементарные нравственные нормы и профессиональные принципы. Хотя после революции они, по общему признанию, стали верными слугами нового государства, о преступлениях этого нового государства они должны были знать и догадываться. Как и в нацистской Германии, в Советском Союзе некоторые интеллигенты не сдавались, несмотря на лишения, угрозы, пытки и казни. Но почему их было так мало; почему Сталину, опирающемуся на поддержку группы фанатиков, циников, садистов и моральных уродов, никогда не приходилось бороться с настоящим сопротивлением?

В подчиненных Сталин особенно ценил способность выбирать кадры. Сам он был блестящим руководителем кадровой службы. Не только шефы тайной полиции, но и иные его назначенцы, особенно после 1930 г., когда Сталину уже не нужно было договариваться с другими политиками, оказались такими же беспощадными и жестокими, как Дзержинский и его наследники. Вячеслав Молотов, Лазарь Каганович и Клим Ворошилов подписывали тысячи расстрельных списков. Без их безраздумной преданности Сталин не смог бы достичь своих целей.

Сравнительные исследования судьбы Сталина и Гитлера часто вводят в заблуждение. Их пути во многом расходятся, и различия между ними так же поразительны, как и сходства. Нацисты образовали симбиоз с немецкими капиталистами и немецкой армией.

Их убийственная агрессия направлялась на чужих: евреев и славян, гомосексуалистов и коммунистов. Средний немецкий гражданин, если закрывал на все глаза и не слишком задумывался, мог жить такой же спокойной жизнью, какой жил при нормальном режиме (если не считать ужасов последних военных лет). Сталин направил ненависть на своих же. Он воевал против соседей только тогда, когда был (ошибочно или нет) убежден в легкой победе, и без всякого колебания истреблял своих генералов, свою партию, свой народ, даже собственную семью – всех тех, от кого, казалось бы, зависело его личное экономическое и политическое благополучие. В расчетах Гитлера, какой бы тошнотворной она ни была, есть логика: геноцид и блицкриг объединили народ и создали для него цель жизни. Политика Сталина затягивала других в трясину его психопатологии. Безнравственный, честолюбивый, но психически нормальный интеллигент Альберт Шпеер без труда смог присоединиться к Гитлеру. Чтобы стать соратником Сталина, такого простого расчета было недостаточно: в придачу должны были действовать смертельный страх, садизм, моральное уродство или шизофренические иллюзии.

У каждой страны есть историческое наследие, от которого ее гражданам трудно отказаться. Нельзя свести бедствия России в XX в. к последствиям варварского феодального строя, низвергнутого стихийным насилием. Правда, в 1900-х и 1910-х гг. экономика России отставала от Западной Европы, и ее политический строй трещал по швам. Но культура, которая дала миру Достоевского и Толстого, рождала историков, издателей, журналистов, философов, юристов, врачей, государственных мужей не меньше, чем в любой передовой стране мира. Средний класс, пусть и относительно малочисленный, был хорошо образован и влиятелен; дворянство и купечество не теряли своей целостности. Можно сказать, что если в XIX в. жизнь в России и была грубее и невежественнее, чем в Англии или во Франции, то не намного.

Мучения, которым подвергали невинных людей в СССР, не являются монополией тоталитарных режимов. Разница в том, что советские преступники совершали преступления у себя дома и жертвой был собственный народ. Британцы проявляли зверство далеко от родины: строили концлагеря в Южной Африке, в Кении, на Андаманских островах или добывали олово силами африканских рабов. Бельгийский король Леопольд убил и искалечил – в относительном исчислении – примерно столько же конголезцев, сколько Сталин – советских граждан. Закон для всех людей один: абсолютная власть развращает абсолютно, и, когда мировая война, голод и эмиграция разрывают ткань, на которой держатся общественные связи, абсолютная власть оказывается в руках того, кто первый ее захватывает.

Историки черпают свои теории из целого комплекса наук: возможно, они недостаточно знают зоологию. Ни с чем не сравнится насилие в большой стае шимпанзе или бабуинов, руководимой самцом-вожаком, когда пищи или территории не хватает. Жизнь, выражаясь словами Томаса Гоббса, «одинока, бедна, гадка, жестока и коротка», когда общество лишается того сложного равновесия сил – судебной системы, армии, исполнительной власти, общественного мнения, религии, культуры, – которые сдерживают не только друг друга, но и анархию и тиранию. Несчастье России и Германии заключалось в том, что злые гении, Ленин и Гитлер, захватили власть именно тогда, когда мировая война и статус парии в мировом порядке привели их страны к полной разрухе. Но даже в стабильном обществе, не знавшем ни войны, ни бедности, можно в любом маленьком городе завербовать достаточно людей для службы в Освенциме. Этот факт доказал американский психолог Стэнли Милграм в 1960-х гг.: в ходе эксперимента он без труда уговорил две трети добровольцев из публики исполнять приказы мнимых ученых в белых халатах, требовавших применять якобы летальную шокотерапию к мнимым подопытным, если те неправильно отвечали на вопросы.

В Германии никто, кроме горсточки умалишенных, не отрицает, что был холокост, в котором погибло шесть миллионов евреев. Последний образованный «историк», который всерьез отрицал назначение Освенцима, англичанин Дэвид Ирвинг, недавно отсидел срок в австрийской тюрьме. Его выступления, впрочем, производят хоть какой-то положительный эффект: они заставляют настоящих историков рыться в архивах и излагать факты еще более убедительно, чтобы Ирвинг окончательно замолк. Но в России и даже в других странах еще слышны голоса тех, кто утверждает или намекает, что никакого сталинского геноцида не было, а если и был, то его плохие стороны сильно преувеличены. Чтобы перекричать такую разноголосицу вранья, историк должен постоянно напоминать о том, как все было на самом деле.

Многим нацистским убийцам удалось улизнуть от нюрнбергских судей, но тем не менее Нюрнбергский трибунал начал процесс реабилитации для Германии. В СССР, несмотря на расстрел Берия и дюжины его приспешников, доклад Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС в феврале 1956 г., население никогда не оказывалось лицом к лицу с преступлениями своей истории. Виновников сталинских убийств никогда не заставляли признаться или раскаяться в преступлениях; их даже не всегда отстраняли от власти. Несмотря на перестройку и распад Советского Союза, сталинизм остается застарелым заболеванием в политическом организме России; эта болезнь может вспыхнуть в любое критическое время. Первой причиной, по которой написана эта книга, стала необходимость рассмотрения фактов с новой точки зрения; второй – лавина документальных материалов. Как и нацисты, сталинские палачи и чиновники оставили после себя огромную гору бумаг и фотографий – свидетельств самых позорных их преступлений. В 1989 г. архивы, еще почти целиком под ведомственным присмотром КГБ, начали рассекречивать свои материалы и разрешать посторонним ограниченный доступ. В начале 1990-х гг. доступ расширился: даже Президентский архив и Кузнецкий Мост приоткрывали свои двери. Большей частью новое поколение исследователей искало и находило ценные документы в Российском государственном архиве социально-политической истории (в 1990-х называвшемся Российским центром хранения и изучения документов новейшей истории) и в Государственном архиве Российской Федерации. В конце ельцинской эпохи начался откат. Некоторые архивы полностью или частично закрыты, другие переехали на окраину города и сильно ограничили доступ.

Моя собственная исследовательская работа была сосредоточена в упомянутых архивах, в Российском государственном архиве литературы и искусства и в менее известных – Грузинском государственном архиве, Гуверовском институте, куда недавно переправлено то, что осталось от архива Нестора Лакобы. Вообще сохранилось достаточно материала для тысячи исследователей с тысячей ноутбуков на тысячу лет; очень многое еще не раскрыто, особенно учитывая, сколь плохо в архивных путеводителях и каталогах отражено реальное содержание хранилища.

К счастью, за последние двадцать семь лет несколько десятков самоотверженных и часто малопризнанных российских историков издали несколько сотен книг и несколько тысяч статей. Некоторым из них я очень обязан материалом и идеями и стараюсь в библиографии и в примечаниях отсылать читателя к первоисточникам. Из всех публикаций, может быть, самые важные и убедительные – никому не доступные раньше записи и стенограммы заседаний ЦК, обсуждений в политбюро, телеграмм, телефонных разговоров, писем, особенно от Сталина и Сталину, переписки между приближенными Сталина. Приговоры НКВД, протоколы допросов, биографические сведения, переписка интеллигенции, дневники, доклады ОГПУ и НКВД об общественном мнении и подслушанных разговорах тоже открывают доступ во внутренний мир сталинских палачей.

Тем не менее, пользуясь статьями и книгами историков, нельзя упускать вероятность пристрастного суждения и других субъективных факторов. Историков, российских и зарубежных, можно подразделить на несколько категорий. Самую малочисленную и достойную составляют историки, которые излагают материал как можно объективнее и оценивают, не упорствуя в своем мнении, весомость каждого аргумента и факта, причину каждого поступка и события. Такими историками являются, например, Олег Хлевнюк и Александр Кокурин, Александр Островский (автор замечательной работы «Кто стоял за спиной Сталина?»), Константин Залесский, который составил биографическую энциклопедию «Империя Сталина»; Марк Янсон и Никита Петров, биографы Ежова; Константин Скоркин, в соавторстве с Никитой Петровым составивший биографический справочник «Кто руководил НКВД, 1934–1941»; Майкл Парриш, который вслед за Робертом Конквестом, автором книги «Большой террор» («The Great Terror») написал «Малый террор» («The Lesser Terror»).

Вторая группа историков, более популярных, обрабатывает архивные источники, чтобы получилось хорошее повествование: среди них можно назвать Леонида Млечина, Кирилла Столярова, Аркадия Ваксберга, Виталия Шенталинского, Бориса Соколова, покойного Дмитрия Волкогонова.

Третья группа, чьи книги не менее полезны, состоит из тех, кто лично был вовлечен в события как жертва, родственник жертвы, а то и как виновник происходившего или его родственник. У них есть доступ к сведениям, закрытым для других. Конечно, некоторыми из них движут личные побуждения, иногда корыстные.

У бывших сотрудников КГБ есть уникальные источники, но они не всегда способны смотреть правде в глаза или признаваться в ней.

Есть и четвертая группа, к работам которой нужно относиться с крайней осторожностью. Это историки, на чьи труды влияют их идеологические убеждения. Некоторые из них, например покойный Вадим Роговин, пишут много и красноречиво, находя всю вину Сталина в том, что он предал ленинизм-троцкизм. Валерий Шамбаров использует свои знания, чтобы доказать, что весь XX век Россия была жертвой коварного предательства Запада.

Западные историки по ряду причин отстают от своих российских коллег. Даже более спокойный образ жизни не всегда помогает. Тем не менее им есть чем гордиться. Даже спустя сорок лет «Большой террор» Конквеста остается классикой; хотя у автора была крошечная доля сегодняшних источников, он почти все верно угадал (он мог бы назвать последнее издание «Говорил же я вам!»). Хроника Кэтрин Мерридэйл «Каменная ночь» и книга Саймона Сибага-Монтефиоре «Молодой Сталин» свидетельствуют, что западные исследователи иногда так же прозорливы, как и российские.

Последняя, позорная, категория историков – это те, кто оправдывает и прославляет Сталина. Как и люди, документы и фотографии подчас лгут. А слухи и пересуды иногда отражают правду. Есть загадочные смерти: убийство Фрунзе, Кирова, Орджоникидзе, – до сих пор не до конца раскрытые; есть вопросы без твердого ответа, например, насколько Николай Ежов был слепым исполнителем сталинской воли, в какой мере весной 1953 г. Берия превратился из чудовищного садиста в предвестника Горбачева и Шеварднадзе. Здесь историк уподобляется присяжному: он должен опираться на интуицию, ибо формальной юридической логики мало, чтобы решать такие вопросы. В традициях суда присяжных я и пытаюсь обозначить степень моей уверенности в виновности обвиняемого. Первое место занимает приговор «не подлежит разумному сомнению», то есть уголовное судопроизводство объявило бы Сталина и Абакумова виновными в убийстве Соломона Михоэлса; на втором месте стоит приговор «по всей вероятности», достаточный, чтобы решить дело в гражданском суде, – например, ответственность Берия за насильственную смерть Нестора Лакобы. Затем следуют дела, в которых улики и показания требуют судебного разбирательства, но приведут к оправданию обвиняемого (например, предполагаемый замысел умирающего Сталина окончательно выдворить всех евреев из европейской части России). На четвертом месте стоят обвинения, которые не подтверждаются никакими вещественными доказательствами, так что предъявлять Сталину обвинение в убийстве Кирова уже не имеет смысла. Наконец, есть дела, где мы можем только довольствоваться итальянской поговоркой «se non è vero, è ben trovato» («если это не правда, все-таки хорошо придумано»), – например, утверждение Молотова, что не кто иной, как маршал Тухачевский, готовил государственный переворот.

Я должен поблагодарить стольких российских специалистов и архивистов за помощь, советы, терпение, что всех перечислить невозможно. В Грузии я многим обязан Ревазу Кверенчхиладзе, архивисту Союза писателей, и Мемеду Джихашвили, хранителю и спасителю архива Лакобы; в Москве мне очень помогали сотрудники «Мемориала» и в Петербурге составители «Ленинградского мартиролога». Кроме них следует отдельно назвать Олыу Макарову, Вику Мусвик и друзей, которые отыскивали самые неуловимые газетные публикации. С текстами на латышском и с источниками в Латвии мне помогал Борис Равдин. Больше всего и во всем – от языка до идеологии – помогала мне Анна Пилкингтон, с ее даром объективного критического суждения. Я очень благодарен русским друзьям, особенно Анне Киселевой, присылавшим мне новые книги и материалы.

Эта книга фактически представляет собою вольный, сделанный самим автором перевод английской монографии, изданной в 2004 г. Замеченные (иногда переводчиками на другие языки) ошибки и глупости устранены, учтены неизвестные ранее подробности из российских и иностранных публикаций последних трех лет. Готовя книгу для русского читателя, я внимал совету дяди Вани и старался, в отличие от профессора Серебрякова, не писать «о том, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно».

Второе русскоязычное издание этой книги мало чем отличается от первого. Добавлены некоторые подробности из недавно рассекреченных допросов Лаврентия Павловича Берия с июня по ноябрь 1953 г.; убраны из предисловия кое-какие ставшие уже несвоевременными замечания.

1. Долгая дорога к власти

Ныне, о муза, воспой Джугашвили, сукина сына.

Упорство осла и хитрость лисы совместил он

умело. Нарезавши тысячи тысяч петель, насилием

к власти пробрался (1).

Павел Васильев

Детство и семья

Вместо того чтобы говорить вроде: «X. воспитали крокодилы в помойной яме в Куала-Лумпуре», рассказывают о матери, отце…

Мартин Эмис. Грозный Коба[2]

В Российской империи 1878 г., казалось бы, был благополучным, и можно было родить ребенка без особого опасения. И хотя грузины всех званий и сословий роптали на своих русских правителей, уже сто лет прошло с тех пор, как грузинский царь отдал свое подорванное государство в руки русских царей, и страной теперь управляли русские чиновники, часто бесчувственные, коррумпированные и невежественные, а в школах грузинских детей обучали на русском языке. В Тифлисе русский наместник, хотя и был гуманным либералом, твердо держал в руках бразды правления, чтоб не допустить никаких изменений, – армяне владели торговлей, иностранные капиталисты – промышленностью, а грузинские дворяне и крестьяне, редко появляющиеся в столице, жили вполне сносной жизнью в деревне.

Грузия могла благодарить Бога за русскую власть. Уже почти сто лет она была свободна от немилосердных соседей, которые своими нашествиями и набегами за шестьсот лет разорили страну и поставили ее на край пропасти. Россия угнетала народ налогами, ссылкой в Сибирь, культурным унижением, но, в отличие от турок, русские не уничтожали мужское население целых деревень и, в отличие от персов, не угоняли тех, кто выжил после массовых убийств, чтобы оскопить, поработить и обратить в мусульманство. Под властью царей грузинские города восстали из руин, железная дорога объединила запад и восток страны и дала Грузии надежный доступ к остальному миру В столице издавали газеты, слушали оперу – хотя университета еще не было. Новое поколение грузин, свободно говорящих по-русски, осуществило мечту предков: на них смотрели как на европейцев, они учились в европейских университетах, становились врачами, юристами, дипломатами – и революционерами. Грузины начинали мечтать о независимой государственности, хотя лишь немногие верили, что насилием или оружием можно бороться за независимость. Против собственной воли грузины мирились с русской властью, благодаря которой они вышли из сферы азиатской истории и получили доступ к европейской культуре.

Петербуржцы конечно же совсем иначе воспринимали события 1878 г.: кончилась эпоха реформ и оптимизма, и страна, казалось, начала колебаться между анархией и тиранией. Террористы, которые через три года убьют Александра II, уже совершили первые убийства. Кончился медовый месяц интеллигенции и правительства. Семена революции всходили не на почве обездоленного крестьянства, не в трущобах городских рабочих, а среди образованных, но недовольных детей дворянства и духовенства. Некоторые требовали не только гражданских прав и конституции – они готовились разрушить государство. Такие фанатичные заговоры в России не были обязательно фантастическими. Гораздо легче разрушить несгибаемую политическую систему, чем преобразовать ее. Русское государство было так построено, что хорошо подложенной бочкой с динамитом или метко нацеленным револьвером, истребляя немногочисленных великих князей и министров, его можно было сразу сокрушить. Слабость Российской империи состояла в ее непрочной социальной ткани: государство держалось только вертикалью власти от царя до последнего жандарма. В Великобритании или Франции общество укрепляла плотная ткань из разных сословий и учреждений – законодательная власть, юриспруденция, церковь, местная администрация. В России же, где подобные институты или только зарождались, или уже вымирали, такой опоры у власти не было.

Те, кто убил Александра II, поколение революционеров – предшественников Ленина, понимали всю слабость государства. Им недоставало только поддержки народа, и они пока не надеялись его взбунтовать. С точки зрения иностранного наблюдателя, Россия в 1880-х гг. уже была в застое, уже отставала от остального мира, и ее правители казались бессердечными циниками, но изнутри страна выглядела стабильной. Репутации России вредили эпидемии, погромы, голод. Десять лет назад Европа начала любоваться не только военной мощью России, но и ее культурой: Франция и Германия зачитывались Тургеневым и Толстым. В 1880-х гг. последними доказательствами, что Россия – цивилизованная страна, были только музыка Чайковского и химия Менделеева. Но в застое есть покой. За всю историю Российского государства не было такого длительного периода мира: целое поколение спокойно выросло от победы над Турцией в 1877 г. до начала войны с Японией в 1904 г.

Когда 6 декабря (по старому стилю) 1878 г. в уже расцветавшем городе Гори в шестидесяти километрах к западу от Тифлиса родился Иосиф (Иосеб, Сосо) Джугашвили, настроения мещан, ремесленников, купцов и интеллигенции были довольно оптимистичны[3]. Мальчик даже из семьи со скромным доходом мог получить образование, которое сделает из него российского дворянина. Мало кто согласился бы с пророчествами Достоевского или Владимира Соловьева, предвидевших, что через сорок лет наступит такая кровавая и зверская тирания, что по сравнению с ней нашествия Чингисхана или Надира-шаха на Грузию покажутся пустяками. И никто не чуял, что именно маленький Джугашвили, под псевдонимом Сталин, будет олицетворением этой тирании и возьмет ее под собственный контроль.

Для семьи, в которой родился Сосо, так же как для их соседей, будущее казалось безоблачным. В 1878 г. сапожнику Бесариону Джугашвили было 28 лет; он был хорошим преуспевающим ремесленником, который трудился на благо семьи. Уже шесть лет он был женат на Катерине (Кеке), урожденной Геладзе. На шесть лет моложе мужа, Кеке была крестьянкой, которая многого хотела для своих детей. В детстве она лишилась отца, и ее взял к себе дядя по матери, Петре Хомуридзе. В 1850-х гг. Хомуридзе были крепостными из деревни Меджрохе, неподалеку от Гори. После крестьянского освобождения в 1861 г. Петре оказался предприимчивым отцом семьи, воспитывая собственного ребенка и троих детей своей вдовой сестры. Братья Кеке, Сандро и Гио, стали, соответственно, гончаром и плиточником, так что, когда Кеке вышла замуж за сапожника, крестьян в семье Геладзе больше не осталось. Кеке неплохо воспитали, дед ее научил, хоть с грехом пополам, грузинской грамоте. Она хотела, чтоб ее сын поднялся еще выше. Первые два сына семьи Джугашвили умерли вскоре после появления на свет. Третьего, пережившего старших братьев, по традиции надлежало обетовать Богу: он должен был стать духовным лицом.

Со стороны отца, казалось, семья Джугашвили тоже поднималась из бедности и невежества. Прадед, Заза Джугашвили, крепостной, жил недалеко от Гори, в деревне со смешанным осетиногрузинским населением. Он участвовал в бунте против властей, но избежал наказания и с помощью сердобольного князя нашел убежище в наполовину заброшенном селе Диди-Лило, в горах к северу от Тифлиса. Его сын Вано был владельцем виноградника, да и внукам Гиорги и Бесариону судьба будто бы улыбалась. Гиорги стал хозяином харчевни, но тут его карьера оборвалась – его убили бандиты. Младший брат, Бесарион, должен был спуститься в город и стать подмастерьем у армянина-сапожника. Бесарион был грамотный, говорил по-армянски, по-азербайджански и по-русски и скоро смог стать на ноги. Переехал он в Гори независимым ремесленником.

Одна треть великих правителей, художников, писателей переживает в детстве смерть, банкротство или болезнь отцов. Подобно Наполеону, Диккенсу, Ибсену или Чехову, Сталин – сын человека, который на полпути наверх сорвался вниз. Почему Бесарион Джугашвили стал неудачником, когда все и всё, казалось, благоволили его успеху? Современники мало помнили или вспоминали о нем. Говорили, что семья никогда не нуждалась, не закладывала и не продавала вещей. Зато Нико Тлашадзе вспоминал: «Когда приходил отец Сосо Бесо, мы избегали играть в комнате. Бесо был очень своеобразным человеком. Он был среднего роста, смуглый, с большими черными усами и длинными бровями, выражение лица у него было строгое. Ходил всегда мрачный. Носил короткий карачогельский архалук и длинную карачогельскую черкеску, опоясывался узким кожаным поясом…»Неужели единственной причиной упадка, когда в 1884 г. (Сосо еще не было шести лет) Бесарион разорился, был тяжелый характер? За последующие десять лет семья переселялась девять раз. Сапог никто не заказывал; Бесо запил.

Весной 1890 г. Бесо и Кеке разошлись. Это был последний год, когда Сосо общался с отцом. В начале года он попал под карету, и родители повезли его в Тифлис на операцию. Бесарион нашел там работу на большом кожевенном заводе Адельханова; как только мальчика выписали из больницы, Бесо заставил его работать с собой на фабрике и потом выбрать: или стать подмастерьем сапожника в Тифлисе, или с проклятием отца вернуться в Гори к матери и учиться на священника. Осенью этого года Сосо вернулся в Гори, чтобы учиться в духовном училище. Бесо приехал в Гори всего раз, тщетно умолял жену о примирении, а потом исчез. Кеке его больше не увидела, а к сыну он потом в Тифлисе заходил очень редко. Он стал бродягой-алкоголиком. 12 августа 1909 г. его перенесли из ночлежки в больницу, где он вскоре умер от цирроза печени. Его хоронил товарищ сапожник; место захоронения неизвестно (2).

Грузинам и сталинистам трудно поверить в столь низкое происхождение Сталина. Утверждают, будто он был незаконным сыном и будто бы Бесо ушел от неверной жены и ее отпрыска. Предлагают двух кандидатов на место «отца вождя народов» – Николая Пржевальского, исследователя Центральной Азии, и князя Егнаташвили. В самом деле, Сталин внешне похож на Пржевальского, но великий путешественник был гомосексуалистом-женоненавистником и в те дни, когда Сталин был зачат, находился в бивуаке на китайской границе. Действительно, два брата Егнаташвили, родственники того священника, который крестил мальчика и обвенчал его родителей, и того князя, в доме которого брошенная Кеке работала прачкой, удивительно благополучно выжили в советские времена. Но такие случаи были нередки и ничего не доказывают. Сталина часто обзывали сыном шлюхи, но в переносном смысле, не буквально. Прелюбодеяние и незаконное рождение в маленьком грузинском городе – редчайшее явление, и Кеке вела себя по тогдашним нравам нормально.

Сталин не любил, чтобы биографы копались в его происхождении. Особенно избегал он разговоров об отце. Только в 1906 г. он дал понять, что признает отца, взяв себе на этот год псевдоним Бесошвили. Влияние матери длилось дольше. От нее Сталин унаследовал упорство в достижении целей. Обездоленная, брошенная, постоянно в поисках чердака подешевле, из мещанки ставшая чернорабочей, она тем не менее смогла накопить деньги и уговорить власть имущих, чтобы сына приняли в хорошую школу. Судя по скудным рассказам, она била сына не менее жестоко, чем отец, но цель ее была благороднее. Набожность и инстинкт подсказывали ей, что только через образование, особенно духовное, сын пробьется в мир. Единственное оставшееся ее письмо к Сталину, написанное в 1920-х гг., показывает, что у них в характере было много общего: «Дорогой мой ребенок Иосеб, первым делом я шлю тебе любящий привет и желаю тебе с семьей долгую жизнь и хорошего здоровья. Дитя, хочу, чтоб природа дала тебе полную победу и уничтожение врага… Будь победителем!»

Вряд ли Сталин любил свою мать, но он к ней благоволил. Он писал ей короткие записки и иногда дарил деньги. В 1930-х гг. в Тбилиси видели, как Кеке, вдова в черном, ходила со скромной корзинкой на колхозный рынок, а за ней, по инициативе не Сталина, а Лаврентия Берия, шел целый отряд ребят из НКВД. В 1920-х и 1930-х гг. Сталин посещал мать три раза. На похороны он послал венок, но не приехал.

Все, кто встречался со взрослым Сталиным, поражались его самодостаточности и затворничеству. Можно приписать эти навыки тому, что Сталин был единственным сыном у одинокой женщины, попавшей в беду, но трудно сказать, что его детство было такое одинокое, чтобы сделать из мальчика психопата. То, что можно узнать о детстве Сталина, не соответствует такому представлению. Джугашвили продолжали жить дружно с соседями, которые были удачливыми ремесленниками, и стремились к лучшей жизни. Недалеко, тоже в Гори, жили двоюродные и троюродные братья и сестры Кеке, ремесленники, содержатели харчевен; некоторые были связаны дружбой или браком с купцами, даже с дворянами. Как и у его несчастных умерших братьев, у Сосо были богатые, хорошо известные крестные, на чью помощь семья могла, если нужно, надеяться. В семье одно время жил приемный брат, Вано Хуцишвили, моложе Сосо всего на год, ученик Бесариона. В 1939 г. в письме к Сталину Вано вспоминал их довольно счастливое детство. Даже после исчезновения Бесо его жена и сын не теряли связи с его родственниками. Сестра Бесо была замужем за Яковом Гвеселиани, который жил в Тифлисе. Дети Гвеселиани часто приезжали навещать своего двоюродного брата. И у Кеке было бесчисленное множество племянников и племянниц – семеро Мамулашвили. Вряд ли Сталин знал до двадцати лет, что такое одиночество.

Двоюродные братья и сестры, особенно Пепо (Евфимия) Гвеселиани и Вано Мамулашвили, всю жизнь переписывались со Сталиным. Их письма полны лести, просьб, воспоминаний. Они даже приезжали в Москву и два раза грозили Сталину, что покончат с собой на улице, если он их не примет в Кремле. Эти двоюродные братья и сестры Сталина составляют единственную категорию людей, не подвергшихся никаким репрессиям и арестам (некровных родственников – и Сванидзе, и Аллилуевых – Сталин истреблял так же немилосердно, как других старых большевиков). Надо сказать, что Сталин мало помогал своей кровной родне: они терпели, как все, когда голодали грузинские крестьяне и рабочий народ, но все-таки только с ними Сталин поддерживал какое-то подобие нормальных человеческих отношений. В старости он посылал им и некоторым школьным товарищам пачки с деньгами (свою зарплату депутата Верховного Совета). В 1951 г. генерал Николай Власик, комендант сталинской дачи, составил список всех кровных родственников и школьных товарищей Сталина, чтобы привезти их на автобусе в Сочи на встречу с вождем. Встреча не состоялась, но Власик не смел бы даже начать ее подготовку, если бы Сталин не проявил какого-то признака человеческой привязанности к этим людям.

Может быть, самыми значительными моментами в детстве Сталина были прикосновения смерти. Почти каждый год в детстве его постигали калечащие болезни и травмы. Всю жизнь Сталин испытывал постоянную физическую боль, которая, несомненно, увеличивала его раздражительность и садизм. Большей частью эта боль, физическая и духовная, мучила его с детских лет. Он переболел всеми детскими болезнями, от кори до скарлатины, которые унесли жизни его братьев; в 1884 г. он заболел оспой, наградившей его рябым лицом и детским прозвищем Чопура (Рябой). Потом он попал под карету, и от заражения крови у него едва не отсохла левая рука. 6 января 1890 г. ему каретой же отдавило ногу, которая не поправилась даже после операции, так что его обозвали Геза (Кривоногий). Через десять лет он просил своих тюремщиков учесть, что он калека.

Болезнь, физическая и душевная, дает нам первый ключ к психопатологии Сталина. Второй ключ – это его постоянное маниакальное собирание информации. С рождения он осознал, что бесполезно нападать на врага, если ты заранее не вооружен знанием: он изучал не только врага, но и все, что враг должен был знать. Очень рано Сталин стал самоучкой, и даже в последние месяцы своей жизни он, бессильный старик, старался собирать и обрабатывать самые мелкие и разнообразные сведения обо всем и обо всех.

По некоторым рассказам, Кеке долго пыталась отдать Сосо, семилетнего уличного хулигана, в школу. В 1886 г. семья жила на чердаке в доме, принадлежащем священнику Христофору Чарквиани. Кеке упросила его научить Сосо говорить и писать по-русски, чтобы его приняли в училище и даже дали скромную стипендию. (Тогда в государственных и церковных школах преподавание на грузинском было фактически запрещено, а знание русского было обязательным.) Через два года Сосо, тогда девятилетнего, приняли в подготовительный класс Горийского училища. Он так хорошо выучил русский, что через год его перевели на основной курс школы.

Горийское духовное училище сильно повлияло на молодого Сталина. Некоторые преподаватели, особенно грузины, были талантливыми свободомыслящими интеллигентами. Один из них, Гиорги Садзгелашвили, через тридцать лет станет католикосом вновь обретшей автокефалию Грузинской церкви; другой, Закаре Давиташвили, был своим человеком в литературных и революционных кругах. В старости Кеке написала Давиташвили благодарное письмо: «Я хорошо помню, что Вы особо выделили моего сына Сосо, и он не раз говорил, что это Вы помогли ему полюбить учение и именно благодаря Вам он хорошо знает русский язык…» (3)

Даже в детстве Сталин сочетал инстинкты бунтовщика с желанием приспосабливаться: эта комбинаторика, во всех смыслах слова, будет характерна для него всю жизнь. В Гори он попал под влияние старших братьев своих товарищей, в особенности Кецховели, одного из которых уже выгнали из Тифлисской духовной семинарии за вольнодумство.

Родственные и дружеские связи сближали двенадцати– и тринадцатилетних мальчиков с преподавателями и, в свою очередь, не только с либеральной интеллигенцией, но и с купцами и чиновниками. Разница между Грузией и Россией состояла в том, что в Грузии всех образованных людей, невзирая на социальное происхождение или политические взгляды, объединяло сопротивление русской власти. Богатый капиталист давал убежище бедному школьнику просто потому, что оба были грузинами и, следовательно, жертвами империи. Пользуясь сравнением Мопассана, грузинские дворяне вели себя как лабазники, подкармливающие крыс в своих амбарах, но такие мысли этим покровителям бунтовщиков пока в голову не приходили.

Если товарищи не любили молодого Джугашвили за его угрюмый нрав, то преподаватели, напротив, жаловали его за то, что он охотно брал на себя обязанности классного старосты и усердно учился. Даже самый ненавистный учитель в школе (как всегда в Грузии, преподаватель русского языка), Владимир Лавров, прозванный «жандармом», доверял Джугашвили. Неудивительно, что, когда Кеке полностью разорилась, Сосо повысили стипендию до семи рублей в месяц за «образцовую» успеваемость. Молодой Сталин в Гори занимал первое место в классе почти по всем предметам и в церкви блистал как певчий и чтец.

Закончив учение в Гори в 1894 г., Джугашвили приобрел достаточно солидное покровительство, чтобы выбрать, куда пойти дальше. В Тифлисе было два высших учебных заведения: педагогический институт, туда звал Сосо учитель пения, и духовная семинария, прием в которую ему был гарантирован. Получив высший балл по Закону Божьему, церковнославянскому, русскому, греческому и грузинскому языкам, по географии, чистописанию, церковному пению, катехизису (только по арифметике он получил оценку «очень хорошо», но не «отлично»), он был уверен в успехе. Даже независимо от желания матери или собственной религиозной веры молодой Сталин неизбежно предпочел бы бурную студенческую жизнь семинарии тихому омуту педагогического института. Семинария, несмотря на средневековую строгость, давала образование по тифлисским меркам непревзойденное. Там бок о бок с русскими монахами-мракобесами, назначенными царским наместником, преподавали грузинские либералы, которым сочувствовали почти все студенты. Споры, ссоры, иногда драки в семинарии были уже тридцать лет предметом постоянных сплетен и статей в Тифлисе. Теперь, в 1890-х гг., тяжелая рука царской власти становилась слабее, и чиновники теряли контроль над семинаристами. Студенты нового поколения так бушевали, что правительству пришлось отправить одного ректора, Корнилия (Орленкова), в монахи, а другого, Чудецкого, зарезал бывший студент. Грузинский просветитель Иакоб Гогебашвили, который сам одно время преподавал в семинарии, писал, что любой студент, русский или грузин, если он свободен от эгоизма и страха, взбунтуется против семинарского начальства (4). В 1893 г., за год до поступления Джугашвили, демонстрации и протесты студентов до такой степени напугали иерархов, что бунтовщиков исключили, а обучение на несколько месяцев прекратили.

Несмотря на враждебное отношение грузинских студентов к русским преподавателям, некоторых русских педагогов Сталин и его товарищи потом вспоминали с уважением, даже со сдержанной приязнью (5). Реакционеры часто оказывались храбрыми, решительными людьми. Инспектор отец Гермоген потом стал епископом Тобольским и членом Святейшего синода. В 1914 г. его уволили за то, что он обличал Распутина, а в 1918 г. он попытался освободить Николая II из большевистской тюрьмы.

Хотя у него в семье священников не было, Джугашвили понравился начальству до такой степени, что ему назначили стипендию. Злопамятный, суровый его нрав, так отталкивавший товарищей, казался его преподавателям признаком самоотверженного ученого. Со временем, однако, религиозность и послушность Джугашвили стушевались под влиянием радикально настроенных товарищей. Еще в 1939 г. в СССР можно было опубликовать такое свидетельство: «В первые годы учения Сосо был очень верующим, посещал все богослужения, пел в церковном хоре. Хорошо помню, что он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении» (6).

Так что сталинская карьера семинариста распадается на два периода. До 1896 г., когда ему исполнилось семнадцать лет, он был образцовым студентом. Он учил основательно классические и современные европейские языки; читал не только Священное Писание, но и многих русских и европейских беллетристов. Неплохо знал мировую историю. По успеваемости был пятым в классе, получал пятерки за поведение, грузинский язык, церковное пение, математику и четверки по греческому языку. В 1897 г. он взбунтовался. После происшедшей во время коронации Николая II в 1896 г. Ходынской катастрофы обострились отношения между властью и обществом. Всеобщая волна народного гнева смыла конформизм Джугашвили. Вместе с послушностью пропала вера, показатели успеваемости становятся все хуже. Через год он уже значился двадцатым студентом в классе, провалил экзамен по Священному Писанию и должен был остаться на второй год.

В принципе семинаристы должны были ограничиваться богоугодным чтением. Жития святых и творения Отцов Церкви – вообще неплохая подготовка для человека, собирающегося читать сочинения Карла Маркса. Десять лет такого чтения превратили Сталина в страшную химеру – убежденного атеиста с глубоким знанием религиозных текстов и любовью к церковной музыке. В старости Сталин любил общаться с теми, кто в свое время учился в семинарии, – маршалом Александром Василевским, оперным певцом Максимом Михайловым. Им он замечал: «То, чему попы обучают, – это понимать, что люди думают».

Переход от веры к неверию редко бывает полным. Атеизм Сталина – это бунт против Бога, а не отказ от веры в Него. Нетрудно переходить от православия к марксизму, от церковной дисциплины к партийной. Может быть, Сталин остановился на полпути. Марксисты, как и Руссо, объявляют человека добрым по природе: все зло происходит от общественной несправедливости. А Сталин никогда не переставал смотреть на людей как на грешников, нуждающихся в покаянии и в наказании. Взяв в свои руки неограниченную власть, он ни на минуту не сомневался, что долг правителя не в том, чтобы осчастливить своих подданных, а в том, чтобы приготовить их души для лучшего потустороннего мира.

За время учебы Джугашвили начал интересоваться запрещенной литературой. К концу учебы он жил в одном доме с молодым философом Сейтом Девдариани и, как и он, имел, вопреки семинарским правилам, абонемент в библиотеку Грузинского общества по распространению грамотности. Вокруг Сейта и Сосо собирались поклонники, которые еще не перестали видеть себя будущими священниками и хотели просто расширить свое образование, читая политическую и научную литературу. Преподаватели часто обыскивали семинаристов и конфисковывали запрещенные книги, иногда наказывая виновников карцером, где те питались сухим хлебом и водой.

Для Джугашвили Сейт, который вскоре отправился в Юрьевский (ныне Тартуский) университет, оказался слишком мягким философом. Джугашвили был очарован более бойким просветителем, Ладо Кецховели, который только что вернулся в Тифлис из Киева, откуда его выгнали за чтение запрещенной литературы. Кецховели уже ведал подпольной типографией, и это был первый контакт Сталина с настоящей революционной деятельностью. Под руководством Кецховели Сталин изучал не Библию, а марксизм. К1898 г. он проводил время не в семинарии, а среди единственной значительной пролетарской группы в Тифлисе – закавказских железнодорожников. Деньги зарабатывал репетиторством. Осенью ректор уже ставил вопрос, не исключить ли Джугашвили, которого не раз предостерегали, обыскивали и сажали в карцер. В декабре Джугашвили уговаривал железнодорожников забастовать.

В мае 1899 г. семинария объявила: «И. В. Джугашвили увольняется из семинарии за неявку на экзамены по неизвестной причине». «Неизвестной причиной» могла быть пропаганда марксизма, или невнесение платы за учебу, или (как утверждала Кеке, которая приехала, чтобы привезти его домой) появление симптомов чахотки. И еще одно обстоятельство: судя по полуграмотному письму, полученному спустя сорок лет и попавшему в личный сталинский архив, Сосо стал отцом маленькой девочки. Мы знаем о ней немного: звали ее Пашей (Прасковьей Георгиевной), она жила одно время у матери Сталина, в замужестве ее звали Михайловская, а в период террора 1938 г. она исчезла (7).

Семинария все-таки поступила великодушно: выпускные отметки Джугашвили были высокими. Его оштрафовали на семнадцать рублей за потерянные библиотечные книги – всю жизнь Сталин брал книги из чужих библиотек и не возвращал их. Наконец, с Джугашвили причиталось 630 руб. за то, что, не приняв духовного сана и не желая стать школьным преподавателем, он нарушил обязательство.

Быть грузином

В 1937 г. советским писателям заказали повести и поэмы о детстве Сталина. Некоторые решились на рискованный, хотя и заманчивый прием – писать по схеме детства Иисуса Христа. У Христа и у Сталина – отец-ремесленник, который вскоре перестает играть роль в семье, простая, немногословная мать, и в двенадцать лет всякое подобие семейной жизни внезапно обрывается. Такие подростки должны проявлять невиданную самостоятельность, они больше никогда никому не доверяют, не говоря уж о ранней умственной зрелости и категорическом неприятии чужой точки зрения. И пусть есть бесчисленные тысячи таких подростков, они не становятся мировыми тиранами. Качествами, обусловившими успех Сталина, Джугашвили к тому времени еще не обладал – во-первых, инстинктивное убеждение, что он призван властвовать, во-вторых, охотничье чутье, помогающее вовремя нанести удар по жертве, в-третьих, глубокое понимание чужой мотивации, в-четвертых, гипнотизерское мастерство в манипуляции людьми.

То, что нам известно о ранних годах Сталина, – травмы его домашней жизни, блестящие школьные отметки, искалеченное тело и сильный интеллект – это общие места в биографиях многих «великих» мужчин и женщин. Можно добавить, что предпосылкой для успеха тирана является принадлежность к этническому меньшинству или, по крайней мере, происхождение из провинции. Какую же роль сыграла грузинская национальность в формировании Сталина? Здесь мы уже имеем дело не с комплексом неполноценности провинциала или со стремлением провинциала доказать свои таланты столичному миру. Из своего грузинского наследства Сталин черпал чувство превосходства над остальными людьми, как будто такое происхождение оправдывало более жестокое и беспощадное отношение, чем те гуманные шаблоны Европы XIX века, которые так мешали другим революционерам в борьбе за новый порядок.

В Кремле этнические связи Сталина казались не сильнее, чем семейные. В 1950 г. группу грузинских историков вызвали к Сталину для беседы об их работе. Их озадачило то, как Сталин употреблял личные местоимения. Он говорил: «Они, русские, не оценивают… Вы, грузины, умалчиваете…» Если русские – это «они», а грузины – «вы», тогда какая же национальность у сталинского «я», когда же он говорил «мы»? Как многие нерусские большевики – евреи, армяне, поляки, латыши или грузины, – Сталин лишился одной национальности, не приобретя второй: может быть, национальность в социалистическом обществе вычеркнута гражданством. Тем не менее Сталин остался грузином даже в большей степени, чем Дзержинский – поляком или Троцкий – евреем. Чтобы вникнуть в его мышление, надо углубиться в его грузинское воспитание и наследие.

Жертвы и враги его, конечно, приписывали грузинской культуре его злопамятность и обидчивость при малейшем посягательстве на его личность. Младший сын Сталина Василий как-то раз, будучи нетрезв, выкрикнул: «В нашей семье мы никогда не прощаем обиды». Для русских и турок неопровержима аксиома, что кавказец не может не мстить за обиду. У Сталина есть, однако, и другие традиционные черты кавказского мужчины: вне домашнего очага проявления любого чувства, кроме гнева и возмущения, подавляются. Грузинское общение подчиняется ритуалу не менее строгому, чем ритуал китайского придворного. Такие принципы помогали Сталину вести себя перед публикой или с чужими людьми совершенно противоположно своим истинным побуждениям и чувствам. Таким же образом свободные нравы революционера только прикрывали строгое кавказское пуританство. Сталин, например, как хороший ученик, писал одобрительные замечания на полях своего экземпляра «Происхождения семьи, частной собственности и государства» Фридриха Энгельса, но дома он настаивал, как истинный кавказский патриарх, на подчинении женщин и детей власти взрослого мужчины.

В ближайшем окружении не могли забыть, что Сталин – чужак: во-первых, он говорил по-русски с грузинским акцентом (тем сильнее, когда он произносил речь), во-вторых, водке он предпочитал красное вино. И все-таки после 1917 г. он редко говорил по-грузински, даже с Орджоникидзе и Берия, хотя он не переставал читать грузинские книги. К своему старшему сыну Якову, который до семнадцати лет ни слова по-русски не говорил, Сталин ни разу не обращался по-грузински. Единственной яркой кавказской чертой, которую он сохранил и которой гордился, было умелое приготовление мяса: и в 1930-х гг. Сталин закалывал барана собственным ножом, свежевал тушу и жарил шашлык.

После 1917 г., кроме немногих записок к матери или на полях книг, Сталин писал исключительно по-русски. В русском он допускал некоторые ошибки, типичные для грузина: он думал, что «макароны» – это существительное в единственном числе, и путал винительный и предложный падежи в таких фразах, как «положить в гроб» или «распинать на кресте». Судя по гневным или любознательным заметкам на полях книг, по спорам с грузинскими учеными и партийными секретарями, или по его покровительству восьмитомному Толковому словарю грузинского языка, он никогда не переставал интересоваться грузинским языком и историей.

Стихи, однако, Сталин писал по-грузински (хотя чужие стихи на русском он тоже иногда поправлял). Его поэтическая карьера обрывается в шестнадцать лет, но до самых последних дней он читал по-грузински, подчеркивая толстым красным или синим карандашом слова или выражения, которые ему не нравились. Он читал, как очень знающим и неумолимый корректор, правя грамматику или стиль, спрашивая по-русски, когда он уже не понимал какое-нибудь редкое грузинское слово: «Это что?» Он даже поправлял авторский перевод с греческого на грузинский. На высказывания грузинских писателей Сталин иногда реагировал бурно. Например, замечание Константина Гамсахурдия в послесловии к роману «Давид Строитель» – «Если мы воспитаны путем исторического патриотизма, мы можем сделать из любого бандита Наполеона» – Сталин откомментировал: «Глупость». Когда Гамсахурдия утверждает, что Гегель и Бальзак считали роман вершиной творчества, Сталин опять реагирует: «Ха-ха. Чепуха!»

Важнее всего то, что Сталин разделял мнение грузинских просветителей, средневековых и современных, о мессианском назначении своей родины. Одержимые мнимым величием доисторической Колхиды и величием Грузии в XII в., многие грузины до сих пор допускают, что их народ – избранный. Это убеждение глубоко проникло в сознание Сталина. Помечая карандашом на полях «Истории Грузии» Ивана Джавахишвили (он читал эту книгу в разгар войны, в 1943 г.), Сталин спрашивает с возмущением: «Зачем автор умалчивает, что Митридат и Понтийская империя были грузинским правителем и грузинским государством?» В собрании сочинений Николая Марра, феноменально начитанного шотландско-грузинского шарлатана-гения, который выдумал классовую теорию языка и на время убедил Сталина в ее пригодности, Сталин подчеркивает карандашом особенно сумасбродные мысли в статье «Абхазы и абхазология», где Марр утверждает, что русский народ происходит от «яфетических» народов Кавказа, тем самым намекая, что Грузия – старинный очаг русской культуры. Сталин никогда не сомневался, что он – представитель избранного народа.

Реальная, а не мифологическая грузинская история может быть источником настоящей политической мудрости. То, что Сталин узнал о средневековой Грузии в семинарии, подсказывало ему стратегию для захвата и применения власти и рисовало идеал абсолютного самодержавия. Грузинские Багратиды, будь то Давид Строитель в XII в. или Теймураз I в XVII в., строили ли они империи, как Давид, или теряли их, как Теймураз, были беспощадными самодержцами, которые избавлялись от всех соперников, даже от своих соратников. (Неудивительно, что в сталинском экземпляре романа «Давид Строитель» так много пометок.) В своем стоицизме грузинские цари иногда доходили до психопатологического бесчувствия. Они ставили интересы государства гораздо выше интересов народа, даже своей же семьи. Они защищали свою идеологию, православие, самыми хитрыми приемами, даже обращаясь временно в мусульманство. И, как истинно христианские цари, с религиозной страстью больше всего ненавидели и презирали самих себя. Давид Строитель писал «Песни покаяния», а Теймураз сочинил «Страсти мученицы святой Екатерины» (о смерти собственной матери): оба царя-поэта рисуют себя погруженными в грех, губящими собственную душу, чтобы спасти царство. В этом ощущении собственной мерзости, в убеждении, что человек духовно пресмыкается в грязи, таится самое ядовитое в безбожном, но все-таки религиозном мировоззрении Сталина.

Грузия влияла на Сталина не только в историческом, но и в культурном смысле. Идеальным правителем, с точки зрения Багратидов, являлся универсальный гений, не только стратег, но и ученый, художник. Почти все Багратиды, династия, правившая без малого тысячу лет, были поэтами, а некоторые и учеными. Например, в 1570-х гг. картлийский царь Давид XI составил одно из самых полных руководств к галенически-арабской медицине; в 1780-х гг. князь Вахушти стал первым и лучшим географом страны. Одержимость Сталина литературой и писателями, наукой и учеными, его личное завистливое честолюбие в этих областях вполне соответствуют характеру таких грузинских царей, как Теймураз, который, подобно Нерону, завидовал своим соперникам и в политике, и в поэзии. После итальянского Возрождения лишь немногие диктаторы так умело, как Сталин, манипулировали подвластными им поэтами.

Те шесть стихотворений, которые Сталин написал и опубликовал по-грузински, когда ему еще не было семнадцати лет, весьма бесхитростно и беззаботно раскрывают его мысли – редкое явление в сталинской речи, устной или письменной. Психиатры, и не только последователи Фрейда, поразились бы таким изобилующим в них символам депрессии и болезненной мнительности, как луна и яд. Одно стихотворение заканчивается так: «Я расстегну мои одежды и открою луне грудь, / С распростертыми руками я буду обожать / Источник света, льющегося на землю!» Другое стихотворение начинается: «Когда светило, полная луна, / Плывет по небосводу» и рисует аллегорию восстановленной политической веры, но завершается: «Душа моя ликует, сердце бьется ровно, спокойно; / Но разве подлинна эта надежда, Нисплосланная мне тогда?»[4] Уединение обожателя луны превращается в недоверие и подозрение.

Еще одно стихотворение описывает презренного и отверженного скальда в лермонтовском духе:

Где бы ни звучала арфа,

Толпа подносила скальду Кубок с ядом […],

И ему говорили: «Пей это, проклятый,

Вот твоя доля! Нам не нужно ни твоей правды,

Ни этих твоих небесных мелодий».

Неблагодарность и яд – повторяющиеся темы в любом описании сталинского обращения с соперниками и с подчиненными: больше всего он боялся предательства, даже убийства, со стороны тех, кто был больше всех ему обязан, и упреждающими ударами сокрушал, а то и буквально отравлял тех, кто больше чем кто-либо ожидал от него благодарности и доверия. Любимые глаголы молодого поэта указывают на склонность к насилию: вешать, разить, схватить, вырвать. В лирике Джугашвили есть интересная вертикальная перспектива – сверху вниз, от «ледников луны» через «распростертые руки» в «ямы» – так он изображает метания от мании к депрессии. Неудивительно, что в зрелые годы Сталин вообще не поощрял тех подхалимов, которые пытались заказать переводы на русский его отроческой лирики, точно так же, как он запрещал портреты или скульптуры, которые показывали его рябое лицо и сухую руку, или увольнял актеров, которые имитировали его хромоту или грузинский выговор.

Сталин брал за образец не только реальных, но и фиктивных героев. Его пленили первые романисты грузинской литературы. Революционный псевдоним Коба исходит из мелодраматического романа Александра Казбеги «Отцеубийца». У Казбеги Коба – полудикий горец, рыцарь-абрек: он воссоединяет несчастных влюбленных (девушку, ложно обвиняемую в убийстве своего отца, и ее возлюбленного), а затем, когда местные феодалы в заговоре с русскими завоевателями губят обоих, мстит за них. Коба-мститель – единственный персонаж, остающийся в живых в конце романа Казбеги. Своей удачей, тем, что он пережил и врагов, и друзей, Коба особенно понравился Сталину, и это прозвище жило дольше всех других сталинских ласкательных имен, до 1937 г., когда он умертвил Орджоникидзе, последнего друга, который был с ним на «ты».

В 1890-х гг., в семинарские каникулы, Сталин редко возвращался в Гори на лето; он проводил время под Тифлисом с другими семинаристами и общался с грузинскими студентами, только что вернувшимися из Варшавы, Харькова, Москвы, Петербурга. Каждое поколение грузинских студентов оказывалось еще более радикально настроенным. Отрочество Сталина совпало с деятельностью марксистов «месаме даси», не очень сплоченной группы, которая склонялась к идее, что власть нужно свергнуть силой, и уже отказывалась от национализма, чтобы сотрудничать со всеми угнетенными народами Российской империи. В Грузии радикальные настроения были более распространены – даже среди предпринимателей и дворянства, – чем в самой России. Борьба Грузии за самоопределение объединила всех, несмотря на раздоры между либералами и революционными социалистами. Лига свободы в Грузии охватывала и конституционных социалистов, таких как меньшевик Ноэ Жордания, который станет руководителем Грузинской республики Грузии в 1917 г., и марксистов-интернационалистов, таких как Филипп Махарадзе, один из первых политических учителей Сталина. Тифлис все еще был сонным провинциальным городом, но в 1895 г. грузинская интеллигенция, рассеянная по всей России и Европе, в ссылке или в университетах, смогла сосредоточить маленькую группу марксистов именно в столице. Пролетариев все еще было мало (в городе преобладали армяне-купцы и русские чиновники), так что пропаганда марксизма была более выгодна в единственном большом промышленном закавказском городе, Баку, или в главном закавказском порту, Батуми.

Сталин как мыслитель

Всю жизнь Сталин был озабочен вопросом, существует ли Бог. Около 1926 г. он читал в русском переводе размышления Анатоля Франса «Диалоги под розой» и остановился на анекдоте о том, как встретились французские поэты Теофиль Готье и Шарль Бодлер: Готье смотрел на гротескную африканскую деревянную статуэтку, которая принадлежала Бодлеру, и размышлял: «А если Бог в самом деле похож на это?» Сталин восклицает на полях: «Ха! Вот и разбери!» Расстроенный замечанием Франса «Бог – перекресток всех человеческих противоречий», он черкнул: «Разум – чувство – неужели и это тоже?! Это ужасно!»

Потеряв веру в Бога, Сталин тем не менее сохранил кальвинистскую веру в грех, грехопадение, благодать и проклятие. Он даже, кажется, не перестал верить в любовь как верховное начало вселенной. Из разворованной сталинской библиотеки сохранился экземпляр «Братьев Карамазовых». Главы, где Сталин чаще всего подчеркивает целые абзацы карандашом, не касаются, как можно было ожидать, отцеубийства или права великого мыслителя делать то, что он хочет, раз Бога нет. Сталина заинтересовало совсем другое – философия иноков Достоевского. Он подчеркивает размышления отца Зосимы о сути «деятельной любви» к людям: «ибо любовь деятельная сравнительно с мечтательною есть дело жестокое и устрашающее» (8). Сталин смог принять утверждение Анатоля Франса, что Бог умер; считая себя сверхчеловеком, он почувствовал себя способным заменить Бога самим собой. Но его угнетала собственная смертность. Читая диалог Франса о старости, он подчеркивал заметку, что некоторые люди предпочитают ад небытию. Даже в отрочестве Сталина беспокоила старость и смерть. Его лучшее и последнее стихотворение предвосхищает одинокую немощность его собственных последних лет:

Наш Ниника состарился,

Его богатырские плечи уж не служат ему…

Как смогла эта безутешная седина сломать железную силу?

[…]

А теперь он уже не может двинуть ногой;

Подкошенный старостью,

Он лежит, или видит сны, или рассказывает

Внукам о прошлом.

В старости Сталин, конечно, мог, когда бы ни захотел, вызвать аплодисменты и благодарность толпы, которых так недостает его романтически настроенному лирическому герою, но, если он дряхлым стариком вспоминал это стихотворение, оно, должно быть, казалось горьким и пророческим (9).

Суровое православное восприятие «жестокой деятельной любви» было Сталину по душе; а протестантское толстовское христианство, которое опиралось на независимость личности, раздражало его. Сталин энергично марал книги Толстого, принадлежащие и ему, и его дочери Светлане. «Ха! ха! ха!» – писал он красным карандашом, издеваясь над следующим высказыванием Толстого: «Единственное и несомненное средство спасения от того ужасного зла, от которого страдают люди, состояло только в том, чтоб люди признавали себя всегда виноватыми перед Богом и потому не способными ни наказывать, ни исправлять других людей».

Ошибкой, которую чаще всего допускали противники Сталина, была недооценка степени его начитанности. О ней можно судить по остаткам его библиотеки, состоявшей из двадцати тысяч книг, по выпискам или письмам, где он заказывал книги, по воспоминаниям современников, знавших его в молодости. Практиковавшиеся в семинарии запреты на издания лишь побуждали семинаристов читать больше. В 1910 г. в Вологде, по сведениям царской охранки, Сталин посещал городскую библиотеку семнадцать раз за 107 дней. К тридцати годам Сталин уже был изрядно начитан в западной и русской классике, философии, политической теории. В годы ссылки в сибирской глуши с 1913 по 1917 г. Сталин читал все, что оказывалось под рукой или что удавалось выклянчить у других ссыльных. Даже в хаосе революции и в погоне за властью он не переставал читать. С 1920-х гг. до смерти он читал почти всю русскоязычную эмигрантскую периодику.

Заведя себе кабинет и квартиру в Кремле, не говоря уж о дачах около Москвы и на Черном море, Сталин собрал собственную библиотеку. Иногда он заказывал книги, часто присваивал себе издания из государственных библиотек, многие книги присылались в дар от издательств или авторов. Читая до пятисот страниц в день, записывая отзывы на полях, несмотря на собственные жалобы на плохую память, он мог вспоминать бесчисленные фразы и мысли даже по истечении многих лет. Сталин был феноменальным и опасным читателем. Он нередко понимал мысль автора превратно, но в то же время чутко реагировал на то, о чем автор умалчивал. С годами он стал менее терпелив. Он подчеркивал строки сначала густо, а после сотой страницы уже читал небрежно и, видимо, бросал книги, не дочитав до конца. Как бы то ни было, к Сталину можно применить английскую поговорку – чтобы добиться своего, дьявол и Священное Писание процитирует.

Осип Мандельштам утверждал, что биография писателя – это список книг, которые он прочитал. Сталина больше всего привлекали обзоры европейской истории, литературы, лингвистики. Ему особенно импонировали книги авторитарных писателей и деятелей – «Государь» Никколо Макиавелли, «Моя борьба» Адольфа Гитлера, «О войне» Карла Клаузевица, воспоминания Отто фон Бисмарка. В середине 1920-х гг., когда Сталин хранил свои книги большей частью в Кремле, Надежда Аллилуева, его вторая жена, взяла пример с Сергея Кирова, такого же библиофила, как Сталин, и попросила профессионального библиотекаря классифицировать и переставить все сталинские книги. Сталин рассердился. Он сразу составил собственный каталог и попросил своего секретаря, Александра Поскребышева, все расставить заново.

Ограничивало Сталина только незнание языков. Лишь по-грузински и по-русски он мог читать без словаря. Но и тут Сталина недооценивали его противники. В семинарии он довольно хорошо выучил древнегреческий (посетители бывали удивлены, заставая Сталина в Кремле за Платоном в подлиннике) и до некоторой степени владел также французским, немецким и английским (10). Живя в сибирской ссылке, он пытался выучить эсперанто (11). Впоследствии интерес к марксизму и первые путешествия в Берлин и Вену заставили Сталина читать немецкие журналы.

Люди писали Сталину не только по-русски и по-грузински; из Баку он получал письма на азербайджанском (тогда на этом языке писали арабской азбукой). А когда он скрывался от царских жандармов, то пользовался армянскими фамилиями вроде Захарьянц или Меликиянц: надо полагать, одно время он кое-как владел и азербайджанским, и разговорным армянским. В 1926 г., во время всеобщей забастовки в Англии и в последующие годы, когда английское правительство было настроено против советской власти, Сталин перелистывал английские газеты. Когда жена забыла послать ему из Москвы в Сочи «Образцовый самоучитель английского языка» Месковского по системе Розенталя, Сталин раздраженно упрекал ее за это. Как и в других областях, Сталин предпочитал скрывать, а не показывать свои лингвистические познания.

Подробно вспоминая то, что он читал или слышал, Сталин проявлял дьявольское чутье на нестыковки и скрытые мысли, хотя его толкование авторских намерений часто бывало эксцентричным, даже превратным. Его случайные восклицания и сердитые замечания красным карандашом проливают свет на его мышление, причем именно в тот период, когда он боролся с оппозицией и с соперниками.

Некоторые книги, прочитанные молодым Сталиным, как кажется, обрисовывают его будущий курс. Не раз современники называют роман Достоевского «Бесы» как источник программы Сталина для захвата полной власти. Хорошо осведомленный грузинский романист Григол Робакидзе, написав в Германии роман «Убитая душа», утверждает, что принадлежавший библиотеке Тифлисской семинарии экземпляр «Бесов» был густо испещрен пометками Сталина. Как самый антиреволюционный роман Достоевского, «Бесы», конечно, были подходящим чтением для будущих священников в Российской империи. Фабула, согласно которой циник и двурушник Верховенский эксплуатирует самоубийцу-нигилиста и декадента-аристократа и заставляет членов своей подпольной группы сплотиться, убивая одного из них, предвосхищала тактику Сталина. И шигалевщина, теория революционного фанатика, утверждающего, что надо снести с плеч сто миллионов голов, чтобы настал период вечного счастья, была для Сталина столь же заманчива, сколь чудовищна для Достоевского.

Как и герои Достоевского, Сталин искал в философии санкции на нарушение законов человеческих и Божьих. Самым значительным его высказыванием была запись красным карандашом на шмуцтитуле издания 1939 г. книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (трактат о том, что реальный мир существует независимо от нашего восприятия). Замечания Сталина придают макиавеллианскую окраску символу веры сатанинского антигероя Достоевского. Это – эпиграф ко всей карьере Сталина:

1) слабость

2) лень

3) глупость

единственное, что может быть названо пороками.

Все остальное – или отсутствие вышеуказанного – составляет несомненно добродетель!

Запись Сталина на шмуцтитуле издания 1939 г. книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»

«NB. Если человек

1) силен (духовно)

2) деятелен

3) умен (или способен) —

то он ХОРОШИЙ, независимо

от любых иных «пороков»!

(1) и (3) дают (2)

[далее – синим карандашом. —Д. Р.]

Увы, увы!

И что же видим мы?» (12)

Вполне сопоставим с таким высказыванием тот факт, что в сибирской ссылке в 1915 г. Лев Каменев (тогда своего рода научный руководитель Сталина, расстрелянный им 21 год спустя) подарил ему томик Макиавелли. Каменев всю жизнь хвалил Макиавелли: как политический теоретик, Каменев восхищался средневековым мыслителем, предвосхитившим весь беспредел европейского XX в. Сталин же, читая Макиавелли как прагматик, уважал в нем писателя, который заранее оправдал то, что он, Сталин, уже давно думает и делает. Марксизм дал Сталину и Ленину конечную цель, не говоря уже о терминологии и оправдании действий; Макиавелли описывал средства и тактику и освободил их от последних уз нравственности. Сталин, можно сказать, был марксистом лишь в том смысле, в каком Макиавелли был христианином. Для обоих главная задача правителя состояла в том, чтобы не выпустить из рук власть. Они изучили все средства, которыми власть, однажды захваченная, укрепляется. Та идеология, во имя которой власть захватили и властитель правит, остается объединяющим знаменем.

Не все, что Сталин заносил на бумагу, поддается толкованию: иногда он просто рисовал сложные узоры из треугольников и кругов. Иногда мы наталкиваемся на простые инициалы на полях книг, например Т. и У. Можно высказать догадку, что Т. – это Тифлис и семинария, те психологические прозрения, которые христианское образование дало Сталину. У. могло значить Учитель, под которым подразумевался, возможно, Ленин, может быть, и сам Сталин (13).

Посвящение в политику

Исключенный из семинарии в 1898 г., Сталин не вернулся в Гори к разочарованной матери; он прятался от полиции в деревне недалеко от Тбилиси. Осенью Вано, младший сын его друга Ладо Кецховели, помог ему найти на тифлисской метеорологической станции несложную службу, за которую он получал 20 рублей в месяц. Можно было подумать, что многообещающий мальчик теперь был обречен стать полуобразованным служащим на периферии общества.

Джугашвили спасли от прозябания в безвестности уличные беспорядки и возможность доставить беспокойство властям. В январе 1900 г. вместе с Кецховели он помог трамвайным рабочим организовать забастовку. Полиция вскоре разогнала бастующих; Вано Кецховели сбежал в Баку, а Джугашвили поймали и посадили под арест. По ходатайству матери его освободили.

В дальнейшем молодой Сталин искал поддержки у русских социалистов, которых начальство, не думая о последствиях, сослало из Петербурга в Закавказье. Так в 1900 г. и начала создаваться сталинская сеть. Первое важное его знакомство – это Михаил Калинин, ссыльный русский, который работал в железнодорожных мастерских. Как будто в благодарность Сталин потом в течение долгих лет держал Калинина на марионеточной должности главы Советского государства. Калинин вел себя всю жизнь как собака в поисках хозяина и оказался образцовым приспешником Сталина. В том же году появился и другой русский знакомый – доктор Виктор Курнатовский. Он был образованным марксистом и дружил с другими закавказскими социалистами, среди которых был Сергей Аллилуев (Курнатовский был любовником жены Аллилуева). Через Курнатовского Сталин познакомился с марксистским подпольем и со своим будущим тестем.

За какой-то год скромный служащий Джугашвили стал подпольщиком, которого разыскивала полиция. Из двадцати девяти членов Российской социал-демократической рабочей партии, значившихся в списках тифлисской жандармерии в начале 1901 г., трое – Виктор Курнатовский, Филипп Махарадзе и Иосиф Джугашвили – считались «опасными». О Джугашвили писали, что он «ведет сношения с рабочими» и «держит себя весьма осторожно, на ходу постоянно оглядывается…».

В 1901 г. Сталин вступил в период, продолжавшийся шестнадцать лет, когда он был беспрерывно или в розыске, или в тюрьме, или в ссылке. Адресов было много, но ни одного домашнего; не было надежды на постоянную работу или профессию, и еще меньше – на влияние или власть. Он заезжал в Гори только тогда, когда его преследовали тифлисские жандармы. Единственными занятиями были организация демонстраций и забастовок, управление подпольной типографией.

Тогда, как и потом, Сталин испытывал симпатию к мужчинам двух типов. С одной стороны, он нуждался в таких людях, как Калинин или Курнатовский, которые самостоятельно пришли в марксизм и верили в доктрину. Из таких людей он составит свой внутренний круг. С другой стороны, его тянуло к «киллерам». В 1901 г. он подружился с первым из уголовников, чьими услугами он пользовался всю жизнь, с полугрузином-полуармянином Симоном (Камо) Тер-Петросянцем. Сталин в самом деле знал его с детства: Тер-Петросянцы и Джугашвили были соседями в Гори. Камо скоро стал самым известным закавказским бандитом: его кровавые «экспроприации» («эксы»), ограбления почтовых вагонов и почтамтов на сотни тысяч рублей доставляли большевикам средства для пропаганды и покупки оружия и отчуждали «легальных» законопослушных марксистов от их кровожадных нелегальных спутников. В 1901 г. Камо было всего 19 лет. Исключенный из школы за пропаганду атеизма, он подал заявление в военное училище в Тифлисе, где надеялся стать специалистом по оружию и взрывчатым веществам.

В конце 1901 г. Джугашвили прятался от жандармов в Батуме. Батум был тогда вторым городом и главным портом Грузии, очагом беззакония, где турецкие и мусульманские влияния были так же сильны, как русские. Здесь грузили нефть на корабли, здесь находились заводы и фабрика Ротшильдов. К тому моменту в Батуме накопилась критическая масса недовольных пролетариев. Батум оказался для Джугашвили не местом провинциальной ссылки, а театром, где он смог удачно дебютировать. В первый раз он узнал, что это такое – пролетарий. Тот факт, что неизвестный молодой человек из Тифлиса произвел сильное впечатление в промышленном городе, где многие рабочие не понимали по-грузински, свидетельствует, что Сталин уже тогда представлял собой сильную личность. Вскоре он стал курсировать, скрываясь в товарных вагонах или у кондукторов, в Тифлис за станками, чтобы печатать брошюры. Ему в этом деле помог двадцатилетний чахоточный армянин Сурен Спандарян, редактор журнала «Нор Дар» («Новое столетие») и сын типографа. До самой смерти в 1916 г. Спандарян был одним из тех немногих, кого Сталин мог называть другом и чья смерть, хотя и на короткое время, опечалила его. Очень скоро, в начале 1902 г., жандармы забрали почти всех революционеров в Тифлисе, но в Батуме те забастовки, которые помог организовать Сталин, были победоносными. Весной этого года Джугашвили арестовали за «призыв к возбуждению и неповиновению против верховной власти» (14). Его осмотрел тюремный врач Григо Элиава (15), оставивший первое описание внешности Сталина (правда, краткое и, как оказывается, неточное): «размер роста – 2 аршина 4,5 вершка (1,64 м. —Д. Р.)… лицо длинное, смуглое, покрытое рябинками от оспы… на левой ноге второй и третий пальцы сросшиеся… на правой стороне нижней челюсти отсутствует передний коренной зуб… на левом ухе родинка».

В тюрьме Джугашвили героизма не проявлял. Осенью он умолял наместника князя Голицына: «Все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже 12 лет и видящей во мне единственную опору в жизни, – заставляет меня второй раз обратиться к Канцелярии главноначальствующего с нижайшей просьбой освобождения из-под ареста под надзор полиции…» Однако офицер тифлисской жандармерии отговаривал начальство от послаблений Джугашвили. Данная им характеристика рисует арестованного почти как человека, полезного для полиции: «В Батуме во главе организации находится состоящий под особым надзором полиции Иосиф Джугашвили… Деспотизм Джугашвили многих, наконец, возмутил, и в организации произошел раскол…» (16)

Весной 1903 г. Джугашвили подстрекал арестантов к протесту против посещения тюрьмы православным экзархом Грузинским. Его перевезли в другую тюрьму, в Кутаиси. Там его видел социал-демократ Григол Урутадзе: «Носил бороду, длинные волосы, причесанные назад. Походка вкрадчивая, маленькими шагами. Он никогда не смеялся полным открытым ртом, а улыбался только… Был совершенно невозмутим». Жандармы предложили сослать Джугашвили в Восточную Сибирь на шесть лет.

Царская бюрократия долго обсуждала дело и только зимой 1903/04 г. выслала Джугашвили вместе с двадцатью другими социал-демократами, всех в летней одежде, по Черному морю, потом по железной дороге за Урал. Их поселили в сибирской деревне в сорока километрах от железной дороги. Через два месяца Джугашвили уговорил крестьянина (которого потом высекли за это преступление) довезти его до станции, откуда он вернулся на Кавказ. В Тифлисе его приютил Сурен Спандарян и еще один человек, сын инженера, Лев Каменев (Розенфельд), который станет ключевой фигурой в ленинском кругу. Несколько дней, пока он сам не сбежал на север в Петербург, Каменев помогал Джугашвили скрываться: свое рыцарство он, несомненно, проклял через тридцать лет, дожидаясь расстрельного приговора от того, кого спас. Многие могли убедиться в черной неблагодарности Сталина, но с Каменевым он поступил, может быть, хуже, чем с кем-либо.

По возвращении Джугашвили в первый, но не в последний раз навлек на себя подозрения в сотрудничестве с охранкой. Товарищи по партии недоумевали, как это ему удалось так быстро вернуться из Сибири. Откуда взялось у него сто рублей на билет из Сибири до Кавказа? Джугашвили заявил, что он подделал удостоверение агента полиции. Но откуда в сибирских болотах он достал бланки и штампы? Он поехал дальше в Баку, но и там его отлучили от партии. Несколько раз он ездил в Тифлис. 1 мая 1904 г. его избили. Он сбежал к Гиорги Геладзе, брату матери, и два месяца не показывал носа. В августе его как будто «реабилитировали». Партии недоставало образованных активистов, а вещественных доказательств предательства не было.

Пользуясь прозвищем Коба, Сталин быстро рос в партийной иерархии, разреженной арестами товарищей. За короткое время он стал лидером закавказских социал-демократов. Когда умеренные меньшевики и бескомпромиссные большевики раскололись на II партийном съезде в 1903 г., последние почувствовали себя свободными и не стеснялись насилия. В Женеве Ленин, Крупская, Розалия Землячка и другие крайние требовали нового съезда, который одобрил бы новую программу революционной деятельности. Сталину наконец-то указали политическое направление, которое он с энтузиазмом мог навязать своим закавказским товарищам. После смерти Ладо Кецховели Джугашвили стал наиболее авторитетным и, пожалуй, харизматичным из грузинских большевиков. Время от времени он получал денежную и нравственную поддержку от русских большевиков: в сентябре 1904 г. Каменев вернулся в Тифлис, потом приехала из Швейцарии посланница Ленина, Цецилия Зелигсон; Камо Тер-Петросянц сбежал из батумской тюрьмы и присоединился к Джугашвили. В том году Сталин не переставал колесить по Закавказью. Благодаря связям с железнодорожниками ему было нетрудно ездить в закрытых товарных вагонах, не попадаясь жандармам.

Прошло уже три года с тех пор, как волна недовольства захлестнула рабочих по всей Российской империи. Как и предупреждали реакционеры, на каждую уступку царского правительства рабочие отвечали новыми, более решительными требованиями. В 1900 г. Сталин смог организовать выступление лишь одного трамвайного депо. В 1904 г., когда страна не только переживала ускоренную индустриализацию, но и готовилась к войне с Японией, Коба и его товарищи, армяне и азербайджанцы, организовали забастовку, которая парализовала добычу и переработку нефти в Баку и в первый раз в русской истории заставила владельцев заводов уступить требованиям рабочих. Но в конечном счете жандармы и охранка арестовали столько большевиков, что в Тифлисе партией на время овладели более законопослушные меньшевики.

Революционеры впервые почувствовали себя по-настоящему сильными в 1905 г., когда самодержавие, побежденное Японией, опозоренное расстрелом невооруженных рабочих перед Зимним дворцом, было вынуждено уступить общественному мнению и провозгласить конституционный строй. Смута волна за волной охватывала Россию. Летом этого года революционеры подняли бакинских рабочих, и они подожгли половину нефтяных скважин в городе. Коба был в постоянных разъездах, организовывая сходки, раздавая задания новым и старым партийным работникам. Когда дел было мало, Коба был сварлив и суров и не отрывался от книг, а в горячую пору, не щадя себя, недосыпая, не останавливаясь дольше двух дней в одном месте, он организовывал разобщенных, уговаривал несговорчивых и мирил враждующих. За его организаторский гений товарищи прощали и забывали его отталкивающие личные манеры.

В возрасте двадцати пяти лет Сталин встретил одну из тех немногих, к кому он питал сердечную привязанность. Скрываясь у своего друга Михаила Монаселидзе, он влюбился. У жены Монаселидзе было две сестры. Все трое Сванидзе были белошвейками, которые обслуживали жен армейских и жандармских офицеров. Они жили близко от казарм, и их дом никто и не думал обыскивать. Здесь Коба чувствовал себя вне опасности и ухаживал за Като Сванидзе.

В том же году Коба впервые встретил единственного человека, которому он подчинился добровольно, – Ленина. Под псевдонимом Иванович Коба поехал как делегат от Закавказья на тайный съезд РСДРП в Тампере, где, несмотря на то что Финляндия была частью Российской империи, революционеров нельзя было арестовать за мирную встречу и дискуссию о революции. Впервые Коба оказался среди большой группы партийцев (делегатов было более сорока). Он близко познакомился с некоторыми из них – Лениным, Свердловым, Леонидом Красиным. Кобу похвалили за бескомпромиссное мировоззрение, так что, вернувшись в Закавказье в начале 1906 г., он с полным на то правом объявил себя «закавказским Лениным». Впервые его власть стала легитимной. Как и побег из Сибири, его путешествие в Финляндию, не омраченное жандармскими досмотрами, навело некоторых товарищей на мысль, а не шпик ли Коба.

Первое убийство, в котором принимал участие Сталин, было совершено 16 января 1906 г. Партия «приговорила» к смерти и убила генерала Грязнова, который за месяц до этого в Тифлисе разгромил баррикады, воздвигнутые бунтующими рабочими. Когда полиция искала его, Коба лежал в постели с забинтованной головой (упал с трамвайной подножки). Тот факт, что его фамилии нет в списке арестованных, хотя он утверждал, что сидел в метехской тюрьме в апреле 1906 г., дает лишний повод допустить, что у Джугашвили был какой-то таинственный договор с полицией. Летом Коба опять поехал на север, в этот раз как «Виссарионович» в Стокгольм на IV съезд РСДРП, а подозрительно хорошо осведомленные тифлисские жандармы разгромили подпольную типографию социалистов.

Стокгольм собрал еще больше делегатов, чем Тампере. Здесь Сталин увидел как новых для себя лиц, например предтечу русских марксистов Георгия Плеханова, так и старого знакомого Михаила Калинина. Он впервые встретил двух человек, без которых впоследствии не смог бы завоевать абсолютную власть: Феликса Дзержинского, будущего главного чекиста, и Клима Ворошилова, будущего военного наркома, а позднее палача Красной армии. В Стокгольме Коба остановился в одном номере с Ворошиловым (что, по легенде сталиноведения, уберегло этого человека от ареста и казни в эпоху сталинщины). Здесь же Джугашвили впервые увидел некоторых из тех, кого он лишит жизни, как только ему покажется, что они мешают его единовластию: Андрея Бубнова, Александра Смирнова, Алексея Рыкова. В Швеции Сталин на короткое время уподобился буржуа: приобрел костюм, галстук, шляпу и трубку (трубка – единственный «буржуйский» аксессуар, который он использовал до конца жизни).

Вернувшись в Тбилиси, он опять поступил как буржуа: узнав, что Като Сванидзе беременна, пригласил священника, не побоявшегося обвенчать человека в розыске, и женился на ней. Супружеская жизнь была несладкой и недолгой. Коба сбежал в Баку, Като арестовали за то, что она приютила революционеров. Ее сестра Александра Монаселидзе-Сванидзе шесть недель ходила по знакомым жандармам, пока не наткнулась на жену полковника, которую обшивала. Полковник сначала пускал Кобу (будто бы ее кузена) в женскую тюрьму к жене, потом освободил ее, а заодно спас ее настоящего кузена от петли палача.

Теперь Сталин опять стал писателем: писал прозу, короткие трактаты по-грузински о социализме и анархизме, которые печатались в газетах «Ахали Дроеба» («Новое время») и «Чвени Цховреба» («Наша жизнь»). Рождение сына Якова 18 марта 1907 г. не отвлекло его от этих дел. Через месяц Коба, как единственный не арестованный закавказский делегат от большевиков, поехал в Копенгаген. Датское правительство уступило требованиям российского правительства и выгнало делегатов, которые сразу переехали в Лондон. Коба, кажется, поехал в Лондон через Берлин, чтобы посетить Ленина и согласовать с ним ограбление в Тифлисе. И Камо Тер-Петросянц, несмотря на официальную мирную политику партии, доставил деньги для борьбы.

Коба вернулся в Грузию через Париж; у него был паспорт на имя одного покойного грузина. В Тифлисе он помог Камо 13 июня 1907 г. ограбить почту (через школьного товарища, служившего на почтамте, узнал, когда привезут банкноты). Грабеж пополнил партийную кассу на четверть миллиона рублей (правда, номера купюр сразу же были сообщены российской полицией коллегам в европейских странах); от бомбы Камо погибло и было ранено около пятидесяти человек из публики. Меньшевики исключили Кобу из Закавказской социал-демократической партии за терроризм.

Вместе с женой и малышом Коба уехал в Баку, где среди нефтяников было еще много большевиков. К Кобе примкнул новый союзник (а в конце концов жертва) – Серго Орджоникидзе. Свой авторитет Сталин основывал на неофициальном мандате Ленина, к которому он в следующем году, вероятно, ездил еще дважды – сначала в Штутгарт, потом в Швейцарию.

Вскоре Коба освободился от семейных уз. 22 ноября 1907 г. Като умерла, видимо от тифа и чахотки. Коба передал сына своей невестке и следующие четырнадцать лет о ребенке даже не справлялся. В марте следующего года бакинские жандармы наконец арестовали всех большевиков, включая Джугашвили, скрывавшегося под именем Кайоз Нижерадзе. Безалаберность, а может быть, и подкуп привели к тому, что жандармы не опознали в Кобе большевика в розыске и беглеца из Сибири Джугашвили. К тому же времена настали мягкие. Царь и Государственная дума объявили амнистию всем политическим заключенным. Коба говорил, что и 1904 и 1905 гг. он провел за рубежом и поэтому подлежал амнистии. Даже когда стало очевидно, что он лжет, с ним поступили мягко: сослали на три года в Вологду.

Сталин с матерью и семьей Сванидзе у гроба жены

Почему российские власти так снисходительно обращались с теми, кто пытался свергнуть режим убийствами, грабежом, саботажем и забастовками? В 1908 г. во Франции Кобу и Камо ожидала бы гильотина, в Великобритании – виселица, в Америке – электрический стул. Правда, революционеров в России часто судили военные трибуналы, которые выносили приговоры, не дослушав показаний, и вешали приговоренных, но это происходило на западе, в Одессе, в Вильне, в Киеве, где управляли генерал-губернаторы и где революционеры часто были поляками или евреями. Петр Столыпин, самый деятельный из русских премьер-министров, несмотря на прагматизм и либерализм, так охотно вешал врагов государства, что в обиход вошло выражение «столыпинский галстук».

Как бы то ни было, Сталин и его товарищи – Свердлов, Калинин, Каменев – провели в тюрьме, дожидаясь амнистии, всего несколько месяцев. В тюрьме с ними, выпускниками гимназий или семинарий, смотрители обращались как с дворянами, разрешали посещения, хорошее питание, лечение. Когда их ссылали в Сибирь, им выдавали содержание, которого хватало на отопление, питание, даже прислугу и корову. Там они жили среди дружелюбного населения, даже сибирские жандармы, которые их стерегли, хорошо относились к ним, а если им надоедала одна и та же компания или нескончаемая сибирская зима, легко было сбежать. В Британии, Швейцарии, Франции или Америке их принимали с состраданием. Никто на Западе не верил, что революционер-интеллигент из России может быть опасен. Наоборот, их присутствие предоставляло рычаг давления на Россию в том случае, если она начнет угрожать колониальным интересам Великобритании или Франции на Дальнем Востоке.

Терпимость была одной из слабостей Российской империи в 1910-х гг. Второй слабостью была двойственность политической системы. С одной стороны, царь поступал так, как будто, несмотря на конституцию, он остался абсолютным монархом: под влиянием жены он увольнял именно тех министров, которые своим талантом ставили под сомнение его авторитет. С другой стороны, первые две Думы провозглашали радикальные реформы. Каждая новая Дума, опирающаяся на еще более узкий круг избирателей, становилась более консервативной, но, несмотря на присутствие ярых монархистов, либералы и социалисты продолжали настаивать на гражданских правах и экономических реформах. В каком-то параличе между требованиями царя и Думы пребывали министры. Российское государство на время спасла группа мудрых, энергичных, даже самоотверженных министров – Сергей Витте, сделавший русский рубль одной из самых крепких валют в Европе, Петр Столыпин, за пять лет окончательно освободивший крестьянство, Петр Святополк-Мирский, провозгласивший либеральную весну 1904 г. и фактически уничтоживший цензуру. Но консерватизм царя и безответственность Думы свели их достижения на нет.

Иностранных наблюдателей обманывал экономический бум, который начался в 1908 г. Они недооценивали слабость политической структуры России и пренебрегали опасностью революционно настроенных левых. Даже Министерство внутренних дел и жандармы смотрели снисходительно на своих хорошо образованных противников. Вообще отношение русской публики к преступникам, особенно политическим, было христианское. Когда анархиста Гиашвили, бросившего бомбу в чиновника, приговорили к смерти через повешение, в Тифлисе не смогли найти палача для исполнения приговора, так что пришлось его помиловать – похвальное дело для христианского общества или гуманистической культуры, но катастрофическая ошибка для государства, в котором ожесточенные фанатики нащупывали всё новые и новые слабые места.

Тот факт, что фанатики раскололись на отдельные группы и поэтому казались неспособными на серьезное восстание, успокаивал общественное мнение. Больше всех тревожили публику социалисты-революционеры, которых какой-то туманный мистицизм вдохновлял на драматичные покушения, а большевики, которые лишь время от времени и довольно избирательно прибегали к кровавым акциям, казались заложниками непонятной немецкой политической философии. Поэтому их недооценивали, забывая, как всего несколько лет назад, в 1905 г., их рабочие и солдатские Советы чуть не свергли царское правительство.

Российское государство было подорвано коррупцией, которой было заражено все чиновничество, разве что кроме самих министров. Взяточничество и проникновение провокаторов ослабили жандармерию, хотя жандармы составляли довольно эффективную и добросовестную силу.

И все-таки в 1908 г. громко звучали пророческие голоса, предсказывающие гибель России. Некоторые издатели газет, философы, богословы и поэты чувствовали, что апокалипсис России возникнет из мировой войны, в которую союз с Великобританией, Францией и Сербией, не говоря уж о близорукости царской семьи, втянет страну. Настоящего конфликта с Германией или с Австро-Венгрией на самом деле не было; никакого господства над океанами России было не нужно, и у нее не было колоний, которые нуждались в защите. Стремление к войне 1914 г. – это бессмысленное стремление гадаринских свиней (Лк. 8, 26–39).

Большевики боролись с государством не потому, что оно угнетало народ, а потому, что было слабо. Россия в 1908 г. делала для своих граждан не меньше, чем западные государства – для своих. Суд присяжных, равенство перед законом, просвещенное отношение к этническим меньшинствам, религиозная терпимость, дешевые кредиты для крестьян, хорошие железные дороги и почта, свободная пресса, цветущие университеты с незаурядными учеными, врачами, всеобщее (хотя бедное) начальное образование, медицинское обслуживание, да еще и самый мощный взрыв художественного творчества в Европе после итальянского Возрождения – все эти плюсы в глазах многих наблюдателей перевешивали минусы: глубоко укорененный алкоголизм, эпидемический сифилис, лень, взяточничество, бездорожье, грубость бюрократии, всеобщую бедность. Многим казалось, что экономический и культурный прогресс уже спасает Россию от ее зол.

У партии Ленина был один неглупый лозунг: «Чем хуже, тем лучше». Революционеры активно поощряли (уже тем, что их не убивали) жестоких генерал-губернаторов, глупых жандармских полковников, жадных владельцев фабрик и заводов, зная, что такие люди способствуют появлению разгневанного пролетариата, который пойдет за социал-демократами.

Когда Сталин сидел в тюрьме или в ссылке, его не изолировали, не лишали ничего. Он мог учиться дальше, встречаться с революционерами со всех краев России. По выходе из этого кокона он стал еще более деятелен и опасен.

Тюрьмы и ссылки

…В лесу раздался ружейный выстрел. Им был убит Диамбег и ранен стоявший рядом Гиоргол, который слышал голос: «Я – Коба! Мой друг Яго отмщен!»

Александр Казбеги. Отцеубийца[5]

В камере № 3 Байловской тюрьмы в Баку, где Коба сидел в ожидании ссылки, его навещали мать и девушка-соседка из Гори. Больше, чем посетительниц, он ценил своих товарищей. С двумя из них его связали особенно прочные узы. Это были Серго Орджоникидзе, закавказский бандит и партийный организатор, и меньшевик Андрей Вышинский, хорошо образованный юрист из Киева. Орджоникидзе был эмоциональным, хотя при этом жестоким человеком, и впоследствии был верен Сталину. В Вышинском Сталин найдет самого расчетливого и циничного из всех своих союзников: в годы террора он будет фабриковать риторику и видимость законности, с тем чтобы отправлять сотни тысяч, включая тех, кто его обучал и защищал, на расстрел или в ГУЛАГ. Даже в тюрьме Вышинский свил себе теплое гнездо – он был назначен старостой политических заключенных и прикреплен к кухне.

После двух неудачных попыток сбежать Коба сдался и к весне 1909 г., несмотря на эпидемию тифа, задержавшего перемещение арестантов, находился в ссылке в Сольвычегодске, в двадцати пяти километрах санного пути от конечной станции железной дороги в Котласе. Там он задержался ненадолго; как говорили ссыльные, убегали все, кому не лень. Коба уехал сначала в Петербург, где будущий тесть, Сергей Аллилуев, нашел ему приют у дворника (как во Франции, так и в России дворники/консьержи в качестве доверенных помощников полиции не подлежали обыску и потому могли дать беглым преступникам надежное убежище).

Летом Коба уже находился в Баку и печатал листовки. Он не виделся ни с матерью, ни с сыном, но в его жизни появилась еще одна женщина, Стефания Петровская, которая покинула родной дом в Одессе после того, как ее овдовевший отец женился снова, сошлась с одним политическим ссыльным в Сольвычегодске, влюбилась в Кобу и уехала в Баку, чтобы жить с ним.

В марте 1910 г. Коба впервые приговорил члена партии к смерти. Группа типографов отказалась работать на подпольных печатных станках. Коба объявил, что в партию вкрались предатели, и требовал, чтобы одного из них, Николая Леонтьева, вызвали на собрание и убили. Леонтьев, однако, требовал, чтоб его судили, прежде чем казнить. Кровожадные партийцы остыли, и Леонтьев остался в живых.

Через короткое время Кобу снова арестовали. На допросе Коба отрицал все и опять потребовал амнистии. Он даже отрицал, что живет со Стефанией Петровской, которая уже призналась, что она – его гражданская жена. Жандармерия в Кутаисе, Тифлисе и Баку так долго разбирала показания и улики, доказывающие, что Коба в самом деле занимался антигосударственной деятельностью, что от пожизненной сибирской ссылки он был избавлен. (Наверное, был и подкуп, так как по крайней мере один бакинский жандарм, майор Зайцев, получал деньги от местных большевиков.) К тому же Коба взял у чахоточного соседа образчик мокроты, дал взятку тюремному врачу и просил у тюремного начальства разрешения на брак с Петровской. В итоге он получил очень мягкий приговор – пятилетний запрет на пребывание в Закавказье и перевод его, как «лица, вредного для общественного спокойствия», в Вологодскую губернию. Согласие на брак было выдано слишком поздно, в тот день, когда Кобу уже отправляли на север. Коба опять очутился в Сольвычегодске без знакомых, хотя пока ему не известный, но в будущем самый верный соратник Вячеслав Скрябин (Молотов) только что уехал оттуда в Вологду. Через несколько месяцев Коба сам переехал в Вологду, и там-то они встретились.

К 1910 г. Коба уже показал себя: он мог грабить, убивать, прошел через допросы, тюрьму, ссылку. Партия теперь считала его достаточно ценным товарищем, чтобы всячески опекать и беречь. Его избрали членом Центрального комитета, единственным, кто на тот момент находился в России, а не за границей. Коба начал переписку с Лениным: он обращал внимание товарищей на мнение рядовых партийцев, работающих в России, которые, хотя и предпочитали ленинскую тактику законопослушным идеям Льва Троцкого, все-таки не уважали партийное руководство, сидящее в парижских кафе и цюрихских библиотеках: «Пусть, мол, лезут на стенку сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится» (17).

Два раза в день к Кобе заходили жандармы. В Сольвычегодске его единственным утешением была квартирная хозяйка, Матрена Кузакова, которая к концу 1911 г. родила, возможно от Кобы, сына Константина. 6 июля 1911 г. Кобе разрешили переехать в Вологду под полицейский надзор: там он мог посещать общественную библиотеку, театр, читать газету с левым уклоном, переписываться с корреспондентами в России и за границей. Повторилась история с гражданским браком. В Вологде Коба познакомился с другим ссыльным, Петром Чижиковым. Во время своей ссылки в северном захолустном городе Тотьма Чижиков был помолвлен с гимназисткой Пелагеей (Полиной) Георгиевной Онуфриевой. В Вологде Чижиков был очень занят, а Онуфриева скучала, пока не сошлась с Кобой.

В разговорах с Онуфриевой Коба-вдовец часто упоминал свою жену: «Вы не представляете себе, какие красивые платья она шила!»

Он дарил ей книги с надписями вроде «Умной скверной Полине от чудака Иосифа» и писал умильные открытки: «Целую Вас ответно, да не просто целую, а горячо (просто целовать не стоит). Иосиф». Но у него появлялся и менторский тон: он объяснял ей, сколь важна в творчестве Шекспира «Буря». Этого можно было ожидать от Калибана, претендующего на место Просперо. Он описывал Полине картины Лувра. Уезжая тайком в Петербург, Иосиф взял с собой паспорт Чижикова, жениха Онуфриевой. Расставаясь, они обменялись подарками: она ему подарила нательный крест, он ей – картинки с полуобнаженными нимфами и целующимися парами (18).

Охранка сосредоточила внимание на Кобе: его решили пока не арестовывать, а просто следить за ним, чтобы узнать, где прячутся другие большевики. В октябре 1911 г. он выехал из Вологды – на этот раз, как ему казалось, навсегда. Кобу пустили в Петербург, где Орджоникидзе передал ему письмо от Ленина. За ним следили и при аресте так хорошо допросили, что он во многом признался, даже выдал настоящий год рождения. Но и тут охранка оплошала: записи на грузинском и немецком в записных книжках Кобы не были переведены. Отпуская его в Вологду с бесплатным билетом, ему разрешили жить в любой части государства, кроме Москвы и Петербурга. Находившееся в распоряжении охранки описание внешности Джугашвили было столь небрежным (без упоминания даже его оспин и высохшей руки), что повторный арест становился непростым делом.

Проявления такой мягкости в Баку или Тифлисе наводят на мысль о коррупции. Вообще решения об административном наказании революционеров принимались на самом высоком уровне – министром внутренних дел, иногда даже самим царем, но на основе докладов нижестоящих чинов. У этих служащих охранки и жандармерии, как и у тюремщиков, были разработанные тарифы взяток: брали от 50 руб. за сокрытие настоящей личности до 800 руб. за перемену места ссылки с Сибири на европейскую Россию. В Петербурге, однако, мягкость была частью обдуманной тактики: охранка перевербовывала человека в своего агента или хотела, чтобы другие революционеры думали, будто их товарищ стал агентом полиции.

У петербургских чиновников была еще более хитрая тактика. Например, известный Сергей Зубатов, глава особого отделения Департамента полиции в Москве, вводил своих агентов в ряды социал-демократов и эсеров. Было невыгодно просто подкупать или шантажировать революционеров, чтобы они стали агентами: даже хорошего шпика можно разоблачить, как разоблачили Романа Малиновского, будущего члена ЦК большевиков и лидера социал-демократов в Думе. Надо было вырабатывать более изощренный подход, например, поощрять и финансировать крайних и склонных к расколу революционеров, чтобы они создавали из объединенного левого фронта бесконечное число мелких беспомощных враждующих фракций.

Если Коба действительно сотрудничал с охранкой, можно приписать это сотрудничество не предательству, а признанию им того факта, что Министерство внутренних дел и социал-демократическое движение связывали, пусть временно, общие интересы. Некоторые громкие убийства, например грузинского христианского либерала и писателя Ильи Чавчавадзе в 1907 г. или премьер-министра Петра Столыпина в 1911 г., весьма вероятно, были совместными подвигами крайне правых в Министерстве внутренних дел и крайне левых среди революционеров, объединившихся против тех либералов, которые мешали обеим сторонам. Конечно, социал-демократов продолжали арестовывать и ссылать, но большей частью в тех случаях, когда они не подходили полиции ни как шпики, ни как союзники.

Коба жил в Вологде до февраля 1912 г.; за это время он укрепил перепиской свою дружбу с Вячеславом Молотовым. Он не казал носа из дому и зубрил немецкие глаголы. В Прагу на съезд партии он не поехал, но направил туда письмо, которое, по отзыву Крупской, показывало, что он «страшно оторван от всего, точно с неба свалился». В феврале он уехал в Москву, и о каждом его перемещении докладывали в полицию разные агенты, среди них Роман Малиновский, которого Коба тогда считал закадычным другом. В Петербурге Коба узнал, что на Пражской конференции он избран членом ЦК: вместе с Еленой Стасовой. С Орджоникидзе и Малиновским он входил в Русское бюро, которому предстояло исполнять решения партии, принятые за границей.

Весной 1912 г. в Петербурге Коба помогал организовать публикацию легальной партийной газеты «Правда». В мае Молотова назначили редактором, так что даже в отсутствие Сталина газета оставалась верной сталинской линии.

Власти раньше Сталина узнали о создании Русского бюро и быстро арестовали всех членов ЦК, оказавшихся на российской территории, кроме своего шпиона Малиновского и – вероятно, для правдоподобия – еще одного человека, Григория Петровского (19). Большевистская фракция стала партией в изгнании. На сей раз полиция работала профессионально: Кобу хорошо описали и составили досье в тысячу страниц (одних только обвинений было на шестьдесят страниц) (20). Приговор, однако, суровым не был. Кобу сослали в Нарым, в деревню на Оби, населенную несколькими сотнями жителей, к северу от Томска. Эрнест Озолинын, латышский социалист (21), ехал со Сталиным и другими арестантами. Никаких удобств в путешествии не было. По свидетельству Озолинына, Сталин выделялся ироническим издевательством, чувством собственного превосходства, агрессивностью, самоуверенностью. В сентябре 1912 г., протомившись целое лето в Нарыме, Коба уплыл оттуда на пароходе и недалеко от Томска нашел железнодорожника, который согласился его посадить на поезд, шедший в Центральную Россию.

Прошло целых два месяца, прежде чем жандармы внесли Сталина в список разыскиваемых. К тому времени Коба уже помогал большевикам организовывать предвыборную кампанию в IV Думу. Летом он поехал на Кавказ, где, возможно, помог Камо в организации нападения на почтовую карету. Осенью Коба вернулся в Петербург и своей помощью в предвыборной кампании сделал все, что нужно было охранке: шпиона Малиновского избрали членом Думы, где он защищал интересы и большевиков, и тайной полиции. Малиновский донес охранке о приезде Кобы, но оба беспрепятственно уехали в Краков (тогда в Австро-Венгрии) для встречи с Лениным. В Кракове Коба познакомился еще с одним ключевым деятелем – Григорием Зиновьевым, сыном молочника, уже десять лет изучавшим и преподававшим социалистические доктрины в Швейцарии.

Как только Малиновский и Коба пересекли австрийскую границу (к открытию Думы в Петербурге они опоздали), Ленин и Крупская заподозрили неладное и затребовали Кобу назад: «Как можно скорее гоните [его] вон, иначе не спасем, а он нужен и самое главное уже сделал». Но Сталин был уже в Петербурге, и паниковать было незачем. Малиновский выступал в Думе от имени большевиков так вяло и так уступчиво, что многие товарищи уже догадывались, что он агент полиции.

На Рождество Дума прервала заседания, и Коба опять уехал в Краков, на этот раз через Финляндию и Германию. В следующий раз он окажется за границей лишь спустя тридцать лет и в совсем другом качестве – в 1943 г. в Тегеране. Он жил на съемных квартирах в Кракове и Вене. Своей энергией он понравился Ленину: «У нас один чудесный грузин засел и пишет для “Просвещения” большую статью, собрав все австрийские и прочие материалы». Это был первый большой трактат Сталина, «Марксизм и национальный вопрос». Работа закрепила за Кобой статус марксиста-теоретика, что выразилось затем в назначении его наркомом по делам национальностей в первом советском правительстве. Он познакомился с еще двумя из своих будущих жертв – Львом Троцким и Николаем Бухариным.

Итак, к 1913 г. Сталин произвел впечатление, хорошее или плохое, почти на всех, кто будет участвовать в Октябрьской революции. Важнее всего было то, что, как и Дзержинский, он добился доверия Ленина (хотя тому трудновато было запомнить фамилию Джугашвили). В Кобе, как в Дзержинском, Ленин увидел товарища, который мог и хотел сделать все что угодно для партии и который, в отличие от Троцкого, Зиновьева, Каменева и Бухарина, никогда не оспаривал политику, тактику или нравственные принципы Ленина и всегда уступал более образованным товарищам. Тайна сталинского обаяния постепенно раскрывалась его поклонникам: чем ближе они знакомились с ним, тем больше они восхищались этим сочетанием напористой деятельности и хорошо скрываемого интеллекта. Он всех поражал своей варварской грубостью, якобы незнанием языков, но очень скоро товарищей ошеломляла его осведомленность, сила характера и способность быстро осваиваться в новой среде.

Пройдет еще десять лет, прежде чем Сталин, уже в качестве генерального секретаря, будет в состоянии сам решать не только кому льстить, за кем ухаживать, но и кого назначить, кого уволить. Но за четыре года до революции он уже встретил большую часть тех, кто сыграет решающую роль в его захвате власти, – кому-то он будет подражать, кому-то покровительствовать, кого-то погубит. Из тех, кто станет ему всего нужнее, в 1900 г. он познакомился с Михаилом Калининым и в 1905 г. – с Емельяном Ярославским, своим самым плодовитым пропагандистом. В 1906 г. он встретил Дзержинского, который обеспечит ему поддержку ОГПУ, и Клима Ворошилова, который подчинит армию сталинской воле и потом будет руководить массовым уничтожением офицерского состава. В 1907 г. Сталин приобрел верного соратника в лице Серго Орджоникидзе, а в 1908 г. свел знакомство с циничным юристом Вышинским. В 1910 г. Сталин покорил Вячеслава Молотова, отличавшегося собачьей преданностью. Единственным человеком, близким к Сталину во время революции, с которым он в подполье еще не столкнулся, был Лазарь Каганович.

К 1913 г. Сталин уже недолюбливал партийных теоретиков, соперников, которых он будет истреблять. В 1904 г. он встретил Каменева, в 1906-м – Рыкова, в 1912-м – Троцкого и Зиновьева, в 1913-м – Бухарина. Через двадцать лет они дорого поплатятся за то, что так высокомерно смотрели на Кобу.

Троцкому Сталин не понравился с первого взгляда: «Дверь внезапно распахнулась, без предупредительного стука на пороге появилась незнакомая мне фигура невысокого роста со смуглым отливом лица, на котором ясно видны были следы оспы». Коба, не поздоровавшись, налил себя чаю и молча вышел. Бухарин, который каждый день посещал ту квартиру в Вене, где жил Коба, испытывал к нему сложную смесь чувств – восхищение, привязанность, страх, доходящий до ужаса. Судя по письму (перлюстрированному охранкой) к некоей подруге, в буржуазной роскоши Вены Коба чувствовал себя не в своей тарелке. Несмотря на одобрение Ленина, русские интеллигенты в ссылке раздражали его. «Не с кем по душам поболтать». Встреча с тремя ближайшими соратниками Ленина – с Троцким, Зиновьевым и Бухариным – ударила по его самолюбию, и эту обиду он лелеял двадцать с лишним лет, пока не убил всех троих.

1913 г., год трехсотлетия династии Романовых, принес Кобе только позор и уныние. Для него наступил четырехлетний период безнадежного безделья. Все началось с того, что жандармский начальник Владимир Джунковский разоблачил Малиновского как агента охранки. Джунковский поступил так, может быть, не столько из высоких соображений (он, надо сказать, отказывался принимать доносы от учителей, священников или других непрофессионалов), сколько для нанесения точечного удара по левым депутатам, с тем чтобы их полностью деморализовать. Ленину трудно было поверить в предательство. Теперь большевики, казалось, превратились в нелепую горсточку обманутых интеллигентов, а их ЦК – в труппу марионеток в жандармском балагане. Хуже того, почти всех активистов-большевиков в России полиция сразу арестовала. Вообще же романовское торжество, экономический бум и новые либеральные законы приглушили недовольство пролетариата, что положило конец популярности большевиков.

Наконец, по мере того как Европа незаметно для себя приближалась к мировой войне, и в Германии, и в России социал-демократы становились партией уже не интернационалистов, а патриотов. Для них родина стала важнее, чем социализм. Революция была отложена на неопределенное время.

Еще до разоблачения Коба намекал Ленину, что Малиновский вставлял палки в колеса. В письме к заграничным большевикам Коба жаловался на «вакханалию» арестов. А в феврале вслед за Яковом Свердловым (первым главой будущего Советского государства) он был и сам арестован. Теперь его упекли на четыре года в самую глушь Сибири, в Туруханск, находящийся на пересечении Енисея и полярного круга. Оттуда Кобу отправили еще дальше, в маленькое поселение Мироедиха.

Партия предлагала Кобе деньги для побега, но отчаявшийся революционер даже не думал бежать. Правда, в то же время он начал подписываться «К. [Коба] Сталин» и вести себя соответственно новому псевдониму (22). В Мироедихе его возненавидели. До него там жил ссыльный Иосиф Дубровинский, который утонул в Енисее. Сталин вопреки революционному этикету присвоил себе библиотеку Дубровинского. Его перевели на 150 километров южнее, в деревню Костино, а потом на север в поселок Монастырское. Он скучал и тосковал больше, чем когда-либо в своей жизни. Он писал Зиновьеву, умоляя его прислать книги. Как ни странно, он писал и Малиновскому, как будто ничего не произошло, просил шестьдесят рублей, жалуясь на безденежье, на зловещий кашель и на то, что в Монастырском нет хлеба, мяса, керосина; единственной дармовой едой была енисейская рыба. В конце сентября, когда уже стало холодно, Сталин переехал в новое место неподалеку и жил там в одной избе со Свердловым. Туда наконец прислали деньги, но они предназначались для побега Свердлова. Жандармы перехватили письмо и вычли эту сумму из скудного содержания Свердлова и Сталина. Вскоре оба были сосланы еще дальше на север, в Курейку (там жило 67 человек в девяти домах). Оттуда Сталин снова умолял Малиновского выслать деньги.

Свердлову со Сталиным жить было солоно. Он писал жене: «Со своим товарищем мы не сошлись “характером” и почти не видимся, не ходим друг к другу… Товарищ, с которым мы были там, оказался в личном отношении таким, что мы не разговаривали и не виделись…» Тем историкам, которым внезапная смерть

Свердлова в 1919 г. кажется подозрительной, эти письма кое о чем говорят. Дело в том, что к Пасхе 1914 г. Сталин переселился в дом Перепрыгиных, где жило семь сирот. И надзиравшего за ссыльными жандарма Лалетина, и революционера Свердлова шокировало его дальнейшее поведение: он соблазнил тринадцатилетнюю Лидию Перепрыгину. У большевиков были либеральные стандарты морали, но сожительство с девочкой навевало ассоциации с крепостничеством, с помещичьими нравами. Лалетин захватил Кобу с поличным, и ему пришлось отбиваться саблей от взбешенного любовника. Дело пошло на лад, когда Сталин обещал жениться на Перепрыгиной по достижении ею совершеннолетия. По настоянию Сталина туруханский полицмейстер Иван Кибиров (осетин по происхождению) заменил Лалетина более уступчивым жандармом, Мерзляковым (23). Лидия все-таки забеременела дважды: первый ребенок умер, а второй, Александр, родился в 1917 г. Скрывая или, может быть, вовсе не зная фамилию отца, он дослужился до звания майора Красной армии (24).

Сожительство с несовершеннолетней доставило Сталину мало радости. Он много читал, учил языки. Писем почти не писал – разве что Зиновьеву, заказывая английские газеты, или Аллилуевым, надписывая открытки с приятным ландшафтом. Весной 1915 г. он поехал за двести километров вверх по еще не вскрывшейся реке в Монастырское, куда перевезли его друга, Сурена Спандаряна, страдавшего туберкулезом. С открытием водного пути в Монастырском появились еще пятеро ссыльных депутатов-большевиков, среди них знакомый Сталина по Тифлису Лев Каменев. Сталин мало участвовал в их дискуссиях, хотя было что обсудить, так как катастрофические поражения российской армии в Первой мировой войне вновь зажгли надежду в сердцах революционеров. Про этих разобщенных радикалов, из-за войны оторванных от своих вождей, которые прятались в Швейцарии, Коба писал: «[Они] немножечко похожи на мокрых куриц. Ну и “орлы”!» (25)

Компания скоро распалась: экс-депутатам и Каменеву разрешили поехать на юг в город Енисейск. Остальные ссыльные потеряли свою солидарность и начали обвинять друг друга в разных проступках: Свердлов обучал жандарма немецкому языку, Спандарян помог ограбить местный склад сахара. В результате Сталин проголосовал за бойкотирование Свердлова. После случившейся потасовки у Спандаряна началось сильное кровотечение, и через месяц он умер – как раз тогда, когда ему вышло помилование по состоянию здоровья. В последние месяцы ссылки Сталина почти никто не видел; вероятно, он сбежал сначала в Курейку, откуда его выпроводили, как только Лидия Перепрыгина снова забеременела, а потом в Енисейск.

К осени 1916 г. российская армия понесла такие большие потери на фронте, что власти начали призывать и административно-ссыльных. Даже тридцатисемилетнего Иосифа Джугашвили, невзирая на его физические дефекты, вызвали на призывной пункт в Красноярске. Впрочем, в феврале 1917 г. его признали негодным к военной службе. К тому времени самодержавный режим уже обваливался; политических ссыльных фактически никто уже не охранял и не задерживал. По Транссибу Сталин с Каменевым добрались до Ачинска. 2 марта 1917 г. Николай II отрекся от престола, Временное правительство пришло к власти в Петрограде, и старый режим пошел на слом. Министров арестовали, ссыльных и заключенных освободили. На собрании ссыльных в Ачинске Каменев послал телеграмму благодарности великому князю Михаилу за то, что тот вслед за старшим братом отрекся от престола: эту глупость Сталин никогда не давал Каменеву забыть.

12 марта Сталин, Каменев и другие бывшие ссыльные приехали в Петроград и начали конспиративную работу, подготавливая возвращение Ленина и захват власти. Первым делом они взяли в свои руки газету «Правда»; статьи набирали сами. Товарищи прощали Кобе грубость, суровость, несговорчивость в интересах предстоящей борьбы.

Одинокий садист

Невысказанная мысль не может вредить,

А слов, раз сказанных, уж не вернуть.

Поэтому старайся найти лучший способ

Для исполнения задуманного.

Король Шотландии Яков VI (в возрасте пятнадцати лет)[6]

До 1913 г. Сталин на Кавказе или в Вологде своим поведением, мышлением и нравственностью мало отличался от других революционеров. А вот в 1917 г. ожесточившийся отшельник уже не годился в коллеги или в товарищи: он должен был стать или бунтарем, или вождем. Равных себе он не выносил и признавал превосходство всего одного человека – Ленина. С некоторыми товарищами, например с Каменевым, он был на «ты», но на дружбу они не могли претендовать. После того как Като Сванидзе и Сурен Спандарян умерли, всякий человек, мужчина или женщина, который думал, что их связывала со Сталиным дружба или любовь, обманывался.

Уже несколько лет Сталин был сообщником в убийствах – покушениях на чиновников, отмщении за смерть революционеров; возможно, он даже предавал товарищей. Но в пору эйфории, когда из сибирской ссылки он вернулся в Петроград и уже чувствовал вкус власти, вряд ли он помышлял о том поголовном истреблении врагов и манипуляции товарищами, которыми он через десять лет займется. В 1917 г. его превращение в будущего диктатора было обусловлено не столько какой-то внутренней программой и не просто отсутствием у него совести, сколько вихрем революции, соблазнами власти, характером и слабостями его товарищей и подчиненных.

Во всех других отношениях циник, Сталин тем не менее исповедовал один постоянный идеал – ленинизм. С первых встреч с Лениным в 1906 и 1907 гг. до начала 1920-х гг., когда он стал опекуном, переводчиком и распорядителем при тяжелобольном вожде, Сталин смотрел на него, как ученик на Иисуса Христа. Можно трактовать Сталина как святого Павла, святого Петра, Фому неверующего или просто Иуду ленинской церкви, но все, что написано Лениным, оставалось для Сталина священным.

Эта доля искренности в мыслях Сталина видна в его переписке со стихоплетом-большевиком Демьяном Бедным (26). В 1920-х гг., когда Сталин еще не научился полностью обходиться без друзей, Демьян Бедный был одним из очень немногих собеседников, которые могли себе позволить свободно и без политесов выражать свои мысли в письмах к Сталину и даже рассчитывать на ответ в таком же тоне. Переписка 1924 г. между Сталиным в Кремле и Бедным в Ессентуках (27), как и сталинские пометки на полях книг, доносят до нас необдуманные неосторожные слова и помогают лучше понять личность Сталина:

Сталин – Демьяну Бедному, 15 июля 1924 г.

«…Я необыкновенный лентяй насчет писем и вообще переписки… Наша философия не “мировая скорбь”, нашу философию довольно метко передал американец Уитмен: “Мы живы. Кипит наша алая кровь огнем неистраченных сил”».

Демьян Бедный – Сталину, 29 июля 1924 г.

«Родной, я не могу похвалиться, что знаю Вас “вдоль и поперек”. Да это, пожалуй, и неосуществимо. Чего бы Вы тогда стоили?

Но до какой-то, наивозможной степени “достижение Сталина” должно дойти… вы для меня “стержневой”, “осевой” друг…Если далеко заедете на Кавказ, то привезите мне кабардиночку».

Сталин – Демьяну Бедному, 27 августа 1924 г.

«Здравствуйте, друг, Вы совершенно правы, что знать человека вдоль и поперек невозможно… Но помочь Вам в этом отношении я всегда готов. [Затем следует десятистраничный машинописный трактат о том, как Ленин различал диктатуру пролетариата и диктатуру партии; трактат заканчивается следующими словами: ]…в отношении к пролетариату… партия не может быть диктаторской силой… Прошу это мое письмо не размножать, не кричать…»

Демьян Бедный оторопел от этого проявления сталинского менторства: «Родной! Вместо кабардиночки Вы огрели меня трактатом». Другие замечания Сталина – о том, как надо хитрить с оппозицией, нападая на их вождей, но ухаживая за рядовыми, чтобы покончить с фракциями и группировками, – не вызвали у Демьяна недоумения. В этом отношении они со Сталиным разделяли позицию:

«Если самые лучшие муж и жена круто заспорят, хотя бы распринципиально, спор может кончиться тем, что либо муж кого-то выебет, либо у него жену уебут. Я уверен, что мы с вами и от чужого не откажемся, и своего не упустим, а если упустим, так потому, что – “она блядь”, хотя бы и увешанная цитатами».

Переписка Бедного со Сталиным передает противоречивые черты сталинской мысли, грубой в тактике и выражениях, утонченной в исповедуемой идеологии.

Ту же двойственность можно проследить в отношениях Сталина с женами и детьми. С одной стороны, его поведение можно приписать грузинским и горским обычаям – жена ни в коем случае не должна унижать своего мужа перед обществом, обращаться с ним неуважительно или легкомысленно. Дети тоже, даже самые любимые, должны быть всегда почтительны, особенно в присутствии чужих. У грузин-горцев не принято, чтобы муж выказывал перед посторонними привязанность к жене и детям; когда опасность грозит всем, он не должен заботиться о спасении только собственных детей.

Даже по этим меркам Сталин был исключительно бесчувственным родителем. Только после заключения второго брака в 1917 г. он заинтересовался судьбой сына Якова, воспитание которого он передоверил почти с рождения своей невестке и Михаилу Монаселидзе. Когда в 1928 г. Яков попытался покончить с собой, Сталин приветствовал его словами: «Ха, промахнулся!» Яков сбежал к родителям мачехи, к Аллилуевым. Сталин написал Надежде Аллилуевой, своей второй жене: «Передай Яше от меня, что он поступил, как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет, где хочет и с кем хочет» (28).

В 1941 г., спустя месяц после начала войны, Яков попал в плен. Сталин отказался от предложения посредника, графа Бернадота, вступить в переговоры о его освобождении. Более того, он отправил жену Якова в ГУЛАГ как жену дезертира, и, когда немцы напечатали фотографию Якова в своих листовках, Сталин попросил Долорес Ибаррури (знаменитую Пассионарию), главу испанских коммунистов, заслать тайных агентов в лагерь военнопленных, чтобы, вероятно, убить Якова. Через два года, однако, отчаявшийся Яков бросился на электрическую проволоку, где его прикончили немецкие пули.

Со своей дочерью Светланой, однако, Сталин сперва был ласков, даже игриво называл ее Хозяйкой, Сатанкой. Но как только она выросла и начала, не задумываясь о последствиях, влюбляться, он и ее разлюбил и редко допускал до себя.

Супружеская жизнь Сталина постоянно находилась на грани патологии. Его пытливый ум, интеллект педанта и самоучки, в сочетании с угрюмо-романтическим выражением лица, несомненно, привлекали женщин, особенно молодых и неопытных. Среди переписки Сталину в его личном архиве нередко встречаются послания от забытых возлюбленных: «Брат Сосо, я та, которая была сестрой, неразделимым другом твоей матери… в Сибирь посылала Вам разные посылки… как были в Сибири, помогали [матери]; за вами ухаживала очень красивая соседка Лиза – это я» (29). Первая жена, Като, вовсе не была безмолвной крестьянкой – ее воспитывали домашние учителя, ее брат учился в университете в Германии, но, насколько нам известно, она никогда не жаловалась на мужа и, как нормальная грузинская жена, не совалась в мужнины дела. Другие связи Сталина, с Онуфриевой, с Перепрыгиной, его второй брак с семнадцатилетней Аллилуевой не выявляют каких-либо ненормальных черт в его сексуальности, если не считать склонности к очень молодым девушкам.

Сталину нравилось обнаженное женское тело, о чем свидетельствуют собранные им почтовые открытки. Читая диалог Анатоля Франса о стыдливости, он подчеркивал красным карандашом замечание: «Немногие из [женщин] знают, как прекрасна нагота… Растение с гордостью показывает то, что человек скрывает» и написал на полях: «Оригинально весьма…» Через десять лет, еще раз овдовев, Сталин прочитал дневник, который вела жена Льва Толстого в 1910 г., в последний и самый несчастный год их столь сложной супружеской жизни. В ее записях Сталин находил много пищи для размышлений; в особенности он выделил запись Софьи Андреевны: «Трубецкие одни купались, муж с женой прямо в речке, поразили нас этим» (30).

Говорили, что Сталин изнасиловал Надежду Аллилуеву в поезде и поэтому должен был на ней жениться. Ходили даже слухи, что в Баку он переспал с ее матерью за девять месяцев до рождения Надежды. (Бурный темперамент Ольги Аллилуевой, тот факт, что она и Сталин жили в одном и том же городе в 1900 г., и внезапный разрыв между Сталиным и Надеждой в 1931 г. не подтверждают, но и не исключают такую возможность. Конечно, у Надежды Аллилуевой были другие достаточно веские причины, чтобы покончить с собой в 1932 г.)

Одержимый погоней за властью и подавлением любого сопротивления, в других сферах жизни Сталин мог казаться относительно нормальным. О сексуальной патологии не приходится говорить. Надежда два раза родила и, судя по медицинским архивам, у нее было десять абортов. После ее смерти, зная хорошо документированную сталинскую повседневную жизнь, мы можем сказать, что вряд ли вождь находил время для романов. Может быть, эпизодически роль наложницы играла экономка Валентина Истомина, и не одна балерина и оперная певица пишет в своих воспоминаниях, что была любовницей вождя в 1930-х или 1940-х гг. Как любовник Сталин почти наверняка был груб и невнимателен, но никакая теория сексопатологии не проливает свет на хладнокровный мстительный садизм Сталина.

Может быть, в его суровом быту мы найдем ключ к неумолимой концентрации Сталина на делах, к его неспособности смягчаться. В его окружении почти не было людей, которых он не был бы готов истребить, как почти не было вещей, которые бы он ценил. К его услугам были богатства половины мира, но он жил в плохо обставленных комнатах и спал на неуютных диванах. Гардероб его был скуден. Пусть не до такой степени аскет, как Гитлер, Сталин мало интересовался физическими удовольствиями. Еду он любил простую, не изысканную: главное, чтобы она не была отравлена. Он пил и курил умеренно, заставляя пьянствовать своих гостей; знаменитая трубка раскуривалась редко – она была бутафорией.

Сталин любил причинять боль, и это можно объяснить тем, что он сам никогда не был свободен от боли. Антигерой в повести «Записки из подполья» Достоевского говорит, что тот, кто страдает от зубной боли, хочет, чтобы и другие так же страдали. Эта логика применима к поведению Сталина. Мучения, которым он подвергал других, происходили от его собственных. Ему причиняли боль не только сросшиеся пальцы ноги, но и левая рука – она до того атрофировалась, что к пятидесяти годам он уже не мог удержать в ней чашку чая. Из сохранившихся материалов ежегодных медицинских обследований мы видим пожилого мужчину, страдающего от постоянной боли. В 1920-х гг. Сталин страдал ишиасом в обеих ногах и хронической миалгией, артритом и атрофией мускулов. После удаления аппендикса в 1926 г. его, вследствие раздражения кишечника, одолевали поносы, не позволявшие ему отходить далеко от туалета. Как и другие большевики, после тюрьмы он страдал туберкулезом, и, хотя болезнь отступила, поврежденное правое легкое прилипло к плевре. Голос его был слишком слаб, чтобы выступать без микрофона. К 1930 г. состояние его зубов было плачевным. В Сочи известный зубной врач, Яков Ефимович Шапиро, удалил ему целых восемь корней и поставил коронки на уцелевшие зубы (31). Он постоянно подвергался головокружениям, инфекциям кишечника и дыхательных путей; часто жаловался, особенно накануне своих долгих летних отпусков на юге, на симптомы душевного расстройства – измождение, раздражительность, ослабление внимания и памяти.

Сталинское параноидальное недоверие к лечащим врачам не было совершенно беспочвенным. Грубые ошибки в диагнозах и последовавшие за ними неожиданные смерти Дзержинского в 1926 г. и Жданова в 1948 г. наводят на мысль, что кремлевские врачи были не очень надежны, если не хуже. Подозрительность Сталина развилась до такой степени, что он сам выписывал лекарства из аптеки под чужой фамилией и заставлял телохранителя пить лекарство до него. В 1934 г. он припер к стенке доктора Шнейдеровича вопросом: «Доктор, скажите, только говорите правду: у вас временами появляется желание меня отравить?» Шнейдерович, разумеется, заверил Сталина, что такого желания у него нет; тогда Сталин продолжал: «Вы, доктор, человек робкий, слабый, никогда этого не сделаете, но у меня есть враги, способные это сделать». 5 января 1937 г. во время застолья Сталин заметил профессору Валединскому: «Среди врачей есть враги народа» (32). Через пятнадцать лет Сталин принял меры, небывалые в истории тиранов, и велел своим подручным разобраться с врачами.

Физическая и душевная боль, конечно, не объясняет, почему Сталин истреблял целые классы и сословия, но помогает понять бешеные срывы, когда он бросал верных слуг своим волкам на растерзание.

Для Троцкого и других жертв сталинский феномен был легко объясним: это просто бандит, убийца, самозванец, предатель – «Чингисхан, прочитавший Маркса», как говорил Бухарин. Но граница, отделяющая экспроприацию от грабежа, казнь от убийства, тактический маневр от предательства, довольно зыбка, и по большей части революционеры переступают или просто не замечают ее. Сталина отделяет от Ленина, Троцкого, Свердлова и остальных то, что он был готов с самого начала практиковать преступные меры (которые для других были все-таки крайним средством) и применять их равно к друзьям и к врагам. Конечно, для того чтобы захватить власть и отстранить противников, революция часто прибегала к услугам преступников, свободных от какой бы то ни было внутренней узды, и на Сталина можно смотреть как на преступника, чьими услугами революция была вынуждена воспользоваться, как-то позабыв, однако, потом избавиться от него.

Классифицировать Сталина как серийного убийцу было бы неверно. Такие авторы, как Роман Бракман, экстраполируя поступки Сталина в 1930-х гг. на его молодость, высказывают даже необоснованное предположение, что в 1906 г. он нанял киллера, вооруженного топором, для расправы с собственным отцом. Сталин действительно извлекал политическую выгоду из насильственных смертей своих товарищей и врагов, но далеко не всегда он был причастен к таким развязкам, начиная от смерти Камо до убийства Кирова.

Таким же образом нельзя довольствоваться характеристикой Сталина как бандита. В 1907 г., вразрез с официальной политикой социал-демократов, он выпрашивал у Ленина согласие на финансовую поддержку партии посредством грабежей, «эксов». Не исключено, что он сам участвовал в организации аварии и ограблении судна поблизости от Батума. Но большевикам такие экспроприации давали жизненно необходимые денежные средства, и сталинский энтузиазм в таких делах не отделяет его ни нравственно, ни идеологически от других террористов.

Для современников-революционеров самым тяжким обвинением против Сталина были сотрудничество с охранкой, служба агентом полиции, измена общему делу и предательство товарищей. Улик довольно много, но, даже если мы оставим в стороне поддельные документы (некоторые, может быть, Сталин сам сфабриковал специально для того, чтобы дезавуировать и подлинные свидетельства), остающиеся доказательства нельзя признать однозначными. С одной стороны, сотрудничество с охранкой нередко находило оправдание. И социалисты, и жандармы желали, чтобы большевики составляли партию настолько сильную, чтобы расколоть левую оппозицию, особенно социал-демократов, и не один полковник в тайной полиции поддерживал рабочие контакты с теми, кого он должен был бы сажать, ссылать или вешать. В 1900-х гг. взаимное проникновение тайной полиции и революционного подполья до такой степени перепутало роли, что агентам и той и другой стороны, когда они убивали, доносили или воровали, часто было трудно решать, чьих целей они добивались. Доходы молодого Сталина, его путешествия с юга на север, с востока на запад без препятствий, иногда даже быстрее, чем позволяло расписание поездов, легкость, с которой он пересекал границы с фальшивыми паспортами, – все это заставляет предположить, что он хоть какое-то время сотрудничал с охранкой.

В 1920-х – начале 1930-х гг. многие считали, что сталинское досье в архиве охранки – политическая бомба, которая уничтожит или его, или тех, кто попытается использовать этот компромат против него. Сам Сталин тщательно хранил досье всех других видных большевиков, чтобы легче расправиться с ними в подходящую минуту. Но существование такого компромата не значит, что Сталин сам был предателем революции. Как и Ленин, но, может быть, с меньшими колебаниями он использовал любое средство для достижения абсолютной цели. Если сотрудничество с охранкой доказывает, что большевик был самозванцем, то все ленинское политбюро и их революцию нужно считать каким-то капиталистическим заговором, таким же нелепым и бессмысленным, как легендарное последнее собрание компартии американского штата Юта, когда до всех присутствующих, числом семнадцать, вдруг дошло, что все они на самом деле – агенты Федерального бюро расследований.

Наиболее разительно отличает Сталина от товарищей его изоляция и нелюдимость. Пока он не увидел Ленина в 1903 г., он по-настоящему никого не уважал. В семинарии были грузины, которыми он восхищался: убитый мыслитель и поэт Ладо Кецховели или Сейт Давдариани, философ, около которого образовалась группа учеников. В 1937 г. Девдариани, уже признанного философа, расстрелял Берия, несомненно с ведома Сталина, и единственный экземпляр его рукописи «История грузинской мысли», кроме одного отрывка, погиб вместе с ним в застенках НКВД. Те семинаристы, которые имели несчастье спорить с Кобой в Тифлисе, долго не прожили.

Даже в тех случаях, когда Сталин, казалось, с кем-то дружил, условия дружбы диктовал он сам: он любил гораздо меньше, чем был любим. Ленин же остался, даже после того как его мозг был разрушен инсультами, верховным существом в глазах Сталина, таким же беспощадным и повелительным, как он сам, но более харизматичным, всегда способным найти правильную формулировку для любой теории и правильную теорию, чтобы оправдать любое событие, умевшим убеждать с помощью иронии, логики и простой ругани. Конечно, это обожание было односторонним. Для Ленина Коба был «чудесным грузином», чья фамилия, однако, не удерживалась в памяти. Выделялся он тем, что был примитивным исполнителем воли партии вообще и Ленина в особенности, ни перед чем не останавливался, сохранял невозмутимость и спокойствие (впрочем, подчас грубил и злился) и даже умел писать политические трактаты и излагать – но не творить – доктрины.

Похвалы Ленина было достаточно, чтобы питать его самолюбие. Начав писать трактаты по-русски в 1913 г., Сталин уже далеко Запел от своих наивных грузинских газетных статей, и все благодаря Ленину. Хотя неблагодарность – один из коренных принципов сталинизма, Сталин считал Ленина родственной душой, ибо обоих отличал абсолютный цинизм, убеждение, что цель оправдывает любые средства, любой обман.

Ленина хвалят за принцип демократического централизма: решения, принятые после голосования в ЦК, были обязательны для всех. На самом-то деле, когда нужно было, мнение меньшинства выдавали за голос большинства. В этом процессе фальсификации Сталин был переимчивым учеником Ленина, что он сам объяснял Молотову: «Допустим, в состав ЦК входят 80 человек, из них 30 стоят на правильных позициях, а 50 не только на неправильных, но являются активными врагами политики. Почему большинство должно подчиняться меньшинств}/? […] Не было такого положения, чтобы меньшинство исключало большинство. Это постепенно происходит. Семьдесят исключили 10–15 человек, потом 60 исключили еще 15… И постепенно, все было в порядке демократического централизма, без нарушения формального правила. По существу, это привело к тому, что в составе ЦК оказалось меньшинство из этого большинства» (33).

2. Сталин, Дзержинский и ЧК

До могилы он будет бороться с мрачными тучами;

Тысячу раз отбитый, он не перестанет восставать.

Феликс Дзержинский[7]

Перед захватом власти

Тот Петроград, куда ринулись Сталин, Каменев, Ленин и Троцкий из Европы или Сибири весной и летом 1917 г., был неузнаваем для тех, кто его покинул, когда это еще был Петербург. Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые, – так им тогда казалось. Освободившись от царя и царского двора, Россия жила под парламентской эгидой великих, добрых, разумных мужей. Либералыаристократы (конституционные демократы, или кадеты) делились властью и трибунами с социалистами и временно отдыхающими террористами. Такой человек, как Александр Керенский, адвокат и думский оратор, министр юстиции в первом составе Временного правительства, затем премьер-министр, мог бы управлять мирной скандинавской страной. Он и ему подобные занимались отменой смертной казни, введением свободы слова и собраний. Они разрушили все орудия угнетения: жандармерию, карательную систему. Улицы наполнялись толпами народа, безнаказанно требующего немедленного удовлетворения. Домохозяйки требовали хлеба, рабочие – участия в управлении фабриками и заводами, моряки и солдаты – ареста офицеров.

В действительности произошла демографическая и политическая катастрофа. На фронте погибли миллионы крестьян, а те, кто выжил, бежали, чтобы захватить помещичью землю. Погибли и сотни тысяч офицеров, некоторые от рук своих же солдат. Оставшихся в деревне не хватало для того, чтобы кормить города. Война оторвала Россию от ее европейских союзников; остался только бесконечный железнодорожный и морской маршрут через Скандинавию или через всю Сибирь, Тихий океан и Соединенные Штаты. Правительство, состоявшее из благонамеренных и добросовестных деятелей, не справлялось со своими задачами, особенно перед лицом дилеммы – остановить войну и заключить мир с Германией, тем вызвав гнев англичан и французов и бунт собственных офицеров, или бороться «до победного конца» и обречь страну на неизбежный крах и настоящую революцию, оставив ее на растерзание большевикам и социал-революционерам.

Правительство Керенского колебалось, но, даже если бы оно и приняло твердое решение, таковое было бы невыполнимо. Керенский находился в тисках между офицерским корпусом, который стремился к восстановлению порядка и к возобновлению войны против немцев, и рабоче-солдатской массой, которая отнимала власть у Думы и передавала ее своим советам. Тщетно мобилизуя одних противников против других, Керенский неустанно ораторствовал, умолял, угрожал, пока все не перестали принимать его всерьез.

Ленину или Троцкому, а тем более деятелям рангом пониже, таким как Сталин, было нетрудно ускользнуть от властей, вяло пытавшихся их арестовать. Общественное мнение, уже полностью деморализованное, не видело пользы в их истреблении. По мере того как обострялся дефицит продовольствия, исчезали транспорт и система медицинских услуг, а мародеры становились повседневной угрозой на улицах и в домах, городское население дозрело до того, чтобы приветствовать любую силу – будь то левую или правую, – которая захватит власть и возьмёт на себя принятие решений. Весенняя эйфория в течение лета сменилась разочарованием, которое к осени переросло в отчаяние. Когда в конце октября большевики, захватив железнодорожные узлы и телефонные станции, наконец нанесли свой удар и наступили те десять дней, которые потрясли мир, даже самые принципиальные их противники не сопротивлялись. Тот факт, что одна группа людей берет ответственность за будущее, был поводом к общему облегчению. Их вожди и идеология выглядели зловеще, но была надежда, что они покончат с бесконечным колебанием, заполнят пустоту.

Феликс Дзержинский: первые сорок лет

Петроградская и московская публика знала только о Ленине и Троцком; остальные большевики, как призраки, выходили из подполья. Самым неизвестным членом ЦК, захватившего власть, был закулисный постановщик революции Сталин. Самым блестящим гением революции казался Лев Троцкий, создавший из мятежных дезертиров, безработных и безземельных крестьян Красную армию. Ленин громко ораторствовал, уговаривая и стращая склочных товарищей, чтобы приняли хоть для виду одну и ту же линию. Но революция еще требовала третьего человека, чтобы защищать ее от врагов: ее нужно было вооружить против врагов, левых и правых, которые хотели не марксистской диктатуры, а многостороннего демократического форума.

Прошло всего шесть недель после переворота, а враждебность общества к новой власти уже дошла до такой степени, что большевики учредили свою тайную полицию. Феликс Дзержинский, поляк, уже лысеющий человек с бледным от тюремных мытарств лицом, вызвался создать карательную и устрашающую разведслужбу, официально именовавшуюся «Всероссийской чрезвычайной комиссией». Создавая ЧК, Дзержинский стал образцом для всех будущих советских (и постсоветских) глав тайной полиции и точно так же, как Ленин, задал тон и роль будущим советским государственным и партийным вождям. Именно симбиотический союз Дзержинского и Сталина определит судьбу СССР, когда Ленин смертельно заболеет.

Посторонним могло казаться, что Дзержинский так же мало годится в вожди, как и Сталин. Но он оказался идеальным главой для репрессивной организации. Как и Сталин, он был нерусским и, по меркам Ленина и Троцкого, не был интеллигентом. Но у Дзержинского был уникальный опыт. Никто, кроме него, не работал так усердно и так долго – одиннадцать лет – в тюрьмах и ссылках, разоблачая предателей революционного движения. Он был, как гордо вспоминала его вдова, председателем группы заключенных, допрашивавшей тех, кого они подозревали в провокациях. Никто так пламенно не жертвовал собой для пользы дела, как Дзержинский: его чувство долга и приличия было гипертрофированным. Начиная с весны 1918 г. у себя в кабинете на

Лубянке Дзержинский сам допрашивал задержанных, рылся в их досье и выезжал на облавы. Как и Сталин, Дзержинский любил захватить жертву на рассвете и предпочитал работать ночью. Как и Сталин, Дзержинский предоставлял своим подчиненным только одно дело – физическую казнь. Только раз в жизни Дзержинский собственной рукой убил человека – пьяного матроса, обругавшего его, – и после этого с ним случились судороги. Еще более аскетичный, чем Сталин, Дзержинский-тюремщик жил точно так же, как Дзержинский-заключенный, питаясь мятным чаем и сухим хлебом, в холодном кабинете, накрываясь шинелью вместо одеяла. Он сам скручивал папиросы с махоркой.

В отличие от Сталина Дзержинский был педантически строг. Он выбросил блины, приготовленные сестрой, только потому, что она купила муку у спекулянта; уволил племянницу и того человека, который дал ей работу на железной дороге, за то, что она злоупотребила их фамилией. Только раз в жизни он посетил выставку картин – ив ужасе убежал, прикрыв лицо руками. На концертах он не бывал, и его единственным чтением были марксистские трактаты и романтическая польская лирика. Своего сына он отдал на воспитание в рабочую семью, «где легче сохранить и обогатить душу». Любовь, красоту, правду он видел только в своей работе.

Его наследник, Вячеслав Менжинский, с обожанием писал в некрологе Дзержинского: «Для того чтобы работать в ЧК, вовсе не надо быть художественной натурой, любить искусство и природу. Но если бы у Дзержинского всего этого не было, то Дзержинский, при всем его подпольном стаже, никогда бы не достиг тех вершин чекистского искусства по разложению противника, которые делали его головой выше всех его сотрудников» (1).

Дзержинский внушил ЧК и потом ОГПУ, НКВД и КГБ псевдорыцарское представление о себе как о «мече и пламени революции», убеждая их, что они должны составлять центральную, а иногда и верховную власть. Основные чекистские принципы – «каждый коммунист должен быть чекистом», «не бывает бывших чекистов» – заложены Дзержинским, несмотря на то что сам он всегда утверждал, что ЧК должна подчиняться власти вождя партии, быть исполнителем, а не создателем идеологии и политики.

Без поддержки и авторитета Дзержинского Сталин вряд ли пришел бы к власти. В 1922 г. Дзержинский увел полмиллиона подчиненных ему чекистов из оппозиционного лагеря Троцкого и примкнул вместе с ними к Сталину, который вслед за Лениным старался ублажить тех в партии, кто желал гражданского мира, частичной реставрации капитализма и правового порядка. С 1917 по 1921 г. Дзержинский, как верный пес Ленина, делал больше, чем Сталин, для революционного единства, но, когда потребовалось выбирать между фракциями, Дзержинский решительно принял сторону Сталина.

Что именно сблизило двух людей, на первый взгляд таких разных по темпераменту и этническому происхождению? Дзержинского и Сталина, как многих образованных поляков и грузин конца XIX в., влекло друг к другу. Грузины учились или отбывали ссылку в Польше, где они находили такое сочувствие и понимание, которого не нашли бы ни в Москве, ни в Петербурге. У поляков и грузин были общие традиции и ценности – культ чести и рыцарства, любовь к красноречию, гордость своим потерянным средневековым величием. Оба народа верили, что они избранники Божьи, защищающие христианскую веру и культуру, будь она католическая и европейская или православная и византийская, от восточных варваров.

И в личной жизни у Сталина и Дзержинского было много общего, помимо сурового отца и преданной матери. С детства до юности их направляли на духовном поприще и мать, и собственный темперамент: юный Сталин мог бы повторить то, что молодой Дзержинский сказал своему брату: «Если бы я когда-нибудь заключил, что Бога нет, я бы пробил свою голову пулей». В возрасте девятнадцати лет оба переметнулись в атеизм и революцию. Ни с кем не общаясь, никогда не улыбаясь, они проводили годы, сидя в тюрьме или охотясь в сибирской ссылке. В противоположность другим революционерам, они не предавались спорам в швейцарских кафе, не занимались во французских библиотеках. В отличие от неразлучных со своими женами Ленина и Троцкого они довольствовались лишь краткими эпизодами какой-никакой супружеской жизни; оба оставили у себя на родине маленьких сыновей, которых почти не знали. Оба в юности писали стихи; оба наставляли и учительствовали, но не формулировали и не анализировали самого учения. Оба чуждались громких выступлений и теоретических дискуссий. Сталин и Дзержинский не завершили своего образования и говорили по-русски с акцентом. Они гордились собственной отстраненностью от других и нюхом на предательство.

Неудивительно поэтому, что, встретившись мимоходом всего раз в 1906 г., через одиннадцать лет в революционном Петрограде они сразу признали друг в друге союзников.

Конечно, во многом Сталин и Дзержинский коренным образом отличались друг от друга. Феликс Дзержинский остался польским дворянином, пусть даже его обедневшая семья владела только небольшой усадьбой в сотню гектаров в литовско-белорусском приграничье. В отличие от Сталина Дзержинского опекала образованная мать, и его всю жизнь окружали любящие сестры. Так же как и Сталин, Дзержинский рано лишился жестокого отца, но семья с братьями, сестрами, племянниками и племянницами была привязана к нему, несмотря на политические расхождения. Дзержинский, в отличие от Сталина, оставался двойственной натурой. В 1919 г., расправляясь в ходе красного террора с тысячами жертв, Дзержинский мог все-таки с братской любовью написать своей старшей сестре Альдоне: «Одну истину я тебе могу сказать. Я остался тот же. Я чувствую, что ты не можешь мириться с тем, что это – я, и зная меня, ты не можешь понимать. Любовь. Сегодня, как в прошлые годы, я слышу и чувствую гимн к ней. Этот гимн требует войны, непреклонной воли, безустанного труда. И сегодня, кроме идеи, кроме стремления к справедливости, на весы моих действий ничто не действует. Мне трудно писать, мне трудно спорить. Ты видишь только то, что есть, и то, о чем слышишь с преувеличенной яркостью. Ты и свидетель, и жертва военного Молоха. Почва, которая тебя раньше держала, теперь крушится под твоими ногами. Я – вечный странник, в постоянном движении, в процессе перемены и творения новой жизни. Ты обращаешь мысли и душу к прошлому – я вижу будущее, и мне хочется, мне надо быть в движении. Ты когда-нибудь размышляла, что такое война на самом деле? Ты оттолкнула от себя видения тел, разорванных снарядами, раненых на полу, ворон, выклевывающих глаза у еще живых людей… А меня, солдата революции, ты не можешь понимать… Моя Альдона, ты меня не понимаешь – мне трудно писать тебе больше. Если бы ты видела, как я живу, если бы ты посмотрела мне в глаза, ты поняла бы, точнее, почувствовала, что я остался тем, кем всегда был. Целую тебя крепко. Твой Фель» (2).

Отец Феликса, Эдмунд-Руфин, в молодости получал скромный учительский доход. Он соблазнил свою ученицу Елену Янушевскую. Они поженились, но должны были покинуть Литву. Эдмунд-Руфин с невестой переехали в Таганрог, где он преподавал математику в гимназии. Среди его учеников были Александр, Антон и Иван Чеховы. Историк Таганрогской гимназии Филевский, сам бывший ученик Дзержинского-старшего, писал в 1906 г., что Дзержинский был «болезненно и крайне раздражительный» человек, который мучил мальчиков (3). В 1875 г. Эдмунда-Руфина заставили уволиться, и он вернулся в Литву в свое имение.

Из семерых детей Эдмунда-Руфина и Елены бунтовал только Феликс; его братья и сестры большей частью старались жить дворянской или хотя бы буржуазной жизнью. Когда отец скоропостижно умер в 1883 г., старшая сестра Альдона стала второй матерью для младших (она была семью годами старше Феликса). Но в 1892 г. случилась еще одна беда: Феликс со старшим братом Станиславом играли с ружьем. Нечаянным выстрелом один из них убил четырнадцатилетнюю сестру Ванду. Может быть, из-за этого несчастья Феликс вдруг отрекся от веры в Бога и царя. О смерти Ванды он никогда не говорил и приписывал свое отпадение впечатлению от увиденной им в 1893 г. расправы казаков с местными крестьянами. Как и Сталин, Дзержинский превратил отвращение к русским завоевателям в ненависть ко всем власть имущим. Потом он признался: «Я мечтал о шапке-невидимке и об уничтожении всех москалей».

В 1896 г. умерла Елена; младших продолжала воспитывать одна Альдона. Но вся семья любила свою паршивую овцу: Альдона ходила к Феликсу, когда он сидел в тюрьме, посылала ему посылки и письма даже тогда, когда он стал главой ЧК и конфисковал семейное имение. Альдона вышла замуж и жила в независимой Польше, лично преданная, хотя политически враждебная Феликсу (4). Другая старшая сестра, Ядвига, вместе со своей дочерью (тоже Ядвигой) переехала в Советскую Россию, чтобы помогать Феликсу (обеих в 1930-х гг. арестовали, и Ядвига-старшая умерла в ГУЛАГе). Станислав Дзержинский стал биологом; его убили неизвестные бандиты в семейном имении во время революции (5). Из двух младших братьев Владислав стал профессором медицины, а Казимир – инженером. Они дорого поплатились за свое родство – их убили гестаповцы в 1941 и 1942 гг. Из всех братьев Феликса только один, Игнатий (1880–1953), умер своей смертью.

Как и Сталин, Дзержинский бросил гимназию, не сдав выпускных экзаменов. Он скрывался на фабриках и в трущобах Вильны, занимаясь марксистской агитацией среди рабочих. Ему пришлось выучить, кроме русского, идиш и литовский. Не достигнув и двадцати лет, он уже произвел впечатление на польских социал-демократов, убедив их оставить польский национализм и парламентаризм и стать в ряды международных революционеров. Подобно Сталину, Феликс сочетал фанатичное бунтарство с романтическим созерцанием. Его неизданные стихи подражают декадентскому настроению модернистов «Молодой Польши», особенно его любимого поэта Антония Ланге. Вот несколько строк, типичных для болезненного поэтического воображения Дзержинского:

Каждую ночь нечто навещает меня,

Бестелесное и беззвучное,

Некое таинственное видение

Стоит надо мною в молчании. […]

Дарит оно мне поцелуй,

Но этот дар непонятен мне:

Предлагаешь ли мне свое сердце

Или смеешься надо мной, о ледяная Дама? (6)

В отличие от Сталина Дзержинский всю жизнь пленялся сентиментальным болезненным рыцарством, даже тогда, когда он действовал с беспощадным хладнокровием. Годы тюрем и ссылок отучили его от нормальной жизни, так что он применял принципы Маркса и Ленина к общественной жизни точно с тем же простодушием, с каким адаптировал польский романтизм к своей личной жизни. 27 мая 1918 г. он писал, точно отшельник в пустыне, своей жене, остававшейся пока в Цюрихе:

«Некогда думать о семье или о себе… чем мощнее колесо врагов, окружающих нас, тем ближе оно к моему сердцу… Каждый день я должен брать в руки оружие еще более страшное… Я должен быть столь же страшным, чтобы, как верный пес, разорвать злодея на части… Живу своими нервами… Собственное сознание приказывает мне быть грозным, и у меня хватит воли, чтобы исполнять это веление до конца…»

Как Сталин в Вологде, Дзержинский в ссылке тоже привлекал женщин. В Вологде Сталин опекал Полину Онуфриеву; в 1898 г. в Вятке Дзержинский учился у Маргариты Федоровны Николаевой, женщины на три года старше его, тоже ссыльной. Феликсу тогда был двадцать один год, и это была его первая ссылка. Он назвался женихом Риты и добровольно поехал за ней еще дальше на север, в Нолинск. Здесь, получая от жандармов по пять с половиной рублей в месяц, они жили вместе. Она была хорошо образованной дочерью священника, и ее стараниями Дзержинский научился грамотно писать по-русски. Он даже смог прочитать по-русски «Капитал», но признавался, что читать классику, например «Фауста» Гете, на русском языке – выше его сил.

Дзержинский очень рано уверовал в собственную духовную силу. Он писал Альдоне: «Когда я увлекаюсь и начинаю защищать свои взгляды слишком горячо, выражение моих глаз так устрашает моих противников, что они не в силах смотреть мне в лицо». Через двадцать лет, в 1919 г., он писал сестре с восхищением: «Для многих людей нет ничего страшнее моего имени».

На русских жандармов Дзержинский производил совершенно другое впечатление: он был не страшен, а «пылок, раздражителен, необуздан». В январе 1899 г. они сослали его дальше на север, в поселок Кайгородское. Здесь он проводил целые дни с ружьем, охотясь на дичь. Товарищи по ссылке подарили ему медвежонка; он научил зверя танцевать, и тот даже ловил судаков для хозяина. Но медведь вырос и начал душить кур и нападать на коров; Дзержинский посадил его на цепь. Но медведь все-таки бросался на прохожих, и Дзержинский застрелил его. Отношения с Ритой тоже ухудшались, несмотря на ежедневную переписку. Она уговорила жандармов пустить ее в Кайгородское, где они снова зажили вместе. Но, как и медведь, она ему уже надоела. В августе Дзержинский сбежал. Жандармы не особенно усердствовали, распространяя описание высокого и стройного рыжего мужчины, чей «облик дает впечатление заносчивости». Через пару недель Дзержинский уже находился в Польше и начал работу по размежеванию радикально интернационалистской Социал-демократической партии Королевства Польши и Литвы с остальными польскими социал-демократами. Рита была забыта.

Через год его опять поймали, и в тюрьме он испытал глубокую человеческую привязанность. Он ухаживал за заключенным Антеком Росулом, который умирал от туберкулеза. Страдания Росула Дзержинский помнил всю жизнь; те страдания, которым он сам потом подвергал своих жертв, он, несомненно, считал воздаянием за те муки, которые Росул претерпел от царских тюремщиков (7).

Через два года Феликса сослали в Якутию. В сибирской тюрьме он организовал забастовку политических заключенных, а потом в ссылке проводил целые дни на охоте. Его жена вспоминает, что он застрелил самку лебедя, а когда прилетел самец, выстрелил и в него, чтобы вдовец не страдал, но промахнулся и был сильно удивлен, когда лебедь сам покончил с собой, ударившись о землю. «Юзеф [подпольное имя Феликса. – Д. Р.] рассказывал это с волнением, удивляясь верности лебедя» (8).

В 1903 г. Дзержинский вновь бежал из ссылки. Несколько недель спустя он, теперь живая легенда, возник сначала в Берлине, потом в Кракове. Его новая невеста, Юлия Гольдман, была романтична, в духе призрачных героинь его стихов. Она умерла от туберкулеза в 1904 г. В 1905 г. Дзержинский вернулся в Варшаву и начал провоцировать бунты и забастовки. Забастовки и последующие аресты привели к уступкам и амнистиям со стороны нового правительства. Дзержинского уже считали ключевой фигурой в российском социал-демократическом движении. В 1906 г. он был на съезде в Стокгольме, где познакомился с Лениным, Сталиным, Ворошиловым, Рыковым и Плехановым. Ленину понравилась целеустремленность поляка. Он считал Дзержинского, как и Сталина, неотесанным, но ценным субъектом – послушным исполнителем любых заданий. Пройдут годы, и Дзержинский начнет тяготиться покровительственным отношением Ленина к себе.

В 1908 г. жандармы в очередной раз арестовали Дзержинского. Он просидел достаточно долго для того, чтобы полностью овладеть искусством допроса, доноса и возмездия. Очень многие из тех указаний, которые он через десять лет даст ЧК, основаны на практике царских следователей и надсмотрщиков или на его собственном опыте и наблюдениях о психологии заключенного. Дзержинский стал догматическим большевиком: спорил с еретиками, особенно с отрицавшими марксизм эсерами. Усердно занимался расследованиями, расчетами, очными ставками, чтобы выявить, кто из заключенных был стукачом, предателем или двойным агентом. Весь этот опыт он потом использует в чекистской работе.

Все это Дзержинский очень живо описывал в своем «Дневнике узника» («Pamiętnik więźnia»), напечатанном в польском «Красном знамени» («Czerwony sztandar») в мае 1908 – августе 1909 г. Странно, что будущий палач так же трогательно, как Виктор Гюго или Достоевский, описывал, что испытывают жертва, другие заключенные, смотрители при повешении, и подчеркивал гнусность и ужас смертной казни. Уму непостижимо, как Дзержинский мог забыть, когда сам посылал тысячи людей на расстрел, строки, написанные им всего за десять лет перед тем:

Ночью с 8-го на 9-е казнили польского революционера Монтвилла.

Пока еще было светло, сняли кандалы и перевели его в смертную камеру. Судили его 6-го. У него не было иллюзий, и 7-го он попрощался с нами через окошко, во время нашей прогулки. Его казнили в час ночи. Палач Егорка получил, как всегда, 50 рублей за работу. Анархист К. рассказал мне, стуча в потолок, что «они решили не спать всю ночь», и жандарм мне сказал, что одна мысль о казни «заставляет содрогаться и не можешь заснуть и постоянно ворочаешься». И после этого ужасного преступления здесь ничего не изменилось: ясные солнечные дни, солдаты, жандармы, смена караула, прогулка. Только в камерах стало тише, не слышно голосов, поющих песни, многие ждут своей очереди.

Дневник вопиет против жестокости царских судов, против пыток; Дзержинский превозносит дисциплину социал-демократов и осуждает безнравственность анархистов. Справедливость суждений сначала поражает, но потом озадачивает тот факт, что человек, написавший эти строки, скоро станет тюремщиком куда более жестоким, чем те, кого он обличает. Узколобое самомнение Дзержинского не давало ему осознать собственные противоречия. Довольный тем, что перехитрил жандармов, допрашивавших и стерегших его, он хвалил собственную тонкую интуицию – ведь он сумел разоблачить осведомительницу Ханку, которая донесла на революционеров, освободивших ее из сумасшедшего дома, а потом свалила вину за донос на другую женщину.

Дзержинский просидел еще полтора года, пока его опять не сослали в Сибирь. Он перестал вести дневник, но писал в том же духе к сестре Альдоне. Из Сибири он снова сбежал. Совершив своего рода хадж революционера – паломничество к Максиму Горькому на остров Капри, – он пробрался оттуда назад в Краков.

В 1910 г. Дзержинский женился на одной своей поклоннице, 28-летней Зофии Мушкат, дочери революционно настроенного рабочего. Зофия была от природы слугой идеи, ради партии она с готовностью бралась за опасную работу Ее не пугали ни разлука, ни ссылка. Дзержинский взял ее с собой в поход в Татры. Когда они вернулись в Варшаву, в комнате с двумя железными кроватями и одним столом Дзержинский зачал сына. Маленького Яцека он годами не видел, так как Зофию арестовали в Варшаве, и она преждевременно родила в тюрьме. (Яцек, страдая припадками и авитаминозом, каким-то чудом выжил.) Потом Зофию тоже сослали в Сибирь, и она отдала сына в чужую семью на воспитание. Когда она в 1912 г. сбежала из Сибири и забрала сына к себе, Феликса уже снова арестовали.

На этот раз Дзержинского держали в городских тюрьмах, сначала варшавской, затем орловской (предназначенной для опасных революционеров) (9), и, наконец, в московских Бутырках. Этот тюремный опыт был куда суровее, чем сибирская ссылка Сталина в Туруханске. Дзержинского заковали в кандалы, и у него разрывались мышцы; смену белья он получал всего раз в две недели; в камере, рассчитанной на пятнадцать человек, сидело сто; свирепствовал туберкулез. Условия были ничуть не лучше, чем те, что Дзержинский устроит через пять лет для своих узников. Друзей у него не было, и, кроме газет, читать было нечего. В Орле Дзержинский, кажется, впал в отчаяние, но его перевели в отдельную камеру и разрешили получать посылки и деньги от братьев и сестер. Как и Сталина, Дзержинского освободили в дни Февральской революции, которая отменила все политические приговоры.

Письма, которые Дзержинский отправлял Альдоне в начальный период Первой мировой войны, показывают, до какой степени он жил фанатичной верой в будущее. «Когда я думаю о том аде, в котором вы все живете, мой собственный маленький ад кажется таким мелким…»Как и Ленин, Дзержинский приветствовал этот ад; в 1915 г. он писал жене из тюрьмы: «Когда я размышляю о том, что сейчас происходит, о всеобщем крушении всех надежд, я делаюсь уверен в том, что жизнь расцветет тем быстрее и сильнее, чем больше сегодня будет разрушено». Письма от жены и сестер спасали Дзержинского от сумасшествия. Зофия писала невидимые строки лимонной кислотой и многое зашифровывала, используя одно стихотворение Антония Ланге, которое оба любили, – «Вечно одиноки души людские» («Dusze ludzkie samotnicze wieczne»). Дзержинский писал стихи для сына:

Фелек смотрит на сына,

три фотоснимка на стене,

прилепленных тюремным хлебом.

Смотрю на первый, я слышу смех…

Смотрю на второй, там, сосредоточенный,

Яцек мир изучает,

как будто слезы застыли в его глазах.

И детскими глазами на отца

смотрит одинокая боль матери, тоскует сердце узника…

Отец Яцека мечется в своих снах,

и замирает его грудь,

и сердце ищет сердца сына,

и старается услышать, донесется ли издалека

его полный страдания голос…

Сталина четыре года в Сибири закалили физически и духовно; Дзержинского же пять лет в тюрьмах ослабили физически и ограничили его ум. Единственное, чему он научился, когда его перевели в Бутырки, где он работал в мастерских, поставляющих одежду в армию, – это кроить и шить штаны и кители. Тем не менее он остался вождем заключенных, устраивал голодовки, протесты и суды чести; отточил свой фанатизм, который вскоре поможет ему сделать из ЧК независимую силу, способную держать под контролем все население страны. В конце концов, однако, Дзержинский так и не утратил сходства со сторожевым псом в поисках хозяина: он нуждался в указаниях, и Сталин окажется для него самым понятным и приемлемым руководителем.

Чрезвычайная комиссия

Первоначально обязанности ЧК сводились к защите главного штаба революции в Петрограде. Но 20 декабря 1917 г. Дзержинский уговорил Ленина расширить компетенцию ЧК, включив в нее борьбу с контрреволюцией и с саботажем. Не все товарищи одобрили идею Дзержинского: Леонид Красин, бывший директор фабрики, который стал самым искусным из ленинских дипломатов и самым беспощадным из реквизиторов, писал:

«Ленин стал совсем невменяем, и если кто и влияет на Ленина, так это “товарищ Феликс” Дзержинский, еще больший фанатик и, в сущности, хитрая бестия, запугивающая Ленина контрреволюцией и тем, что она сметет нас всех и его – в первую очередь.

А Ленин, в этом я окончательно убедился, самый настоящий трус, дрожащий за свою шкуру. И Дзержинский играет на этой струнке (10)».

Ленин не без основания дрожал за свою шкуру. Матросы, которые еще не простили своим офицерам расправы 1905 г.; солдаты, которых посылали умирать на фронт без сапог и без оружия, пока офицеры пили в тылу; фабричные рабочие, у которых зарплаты не хватало на хлеб или водку, – городское население было готово грабить, бить, убивать любого эксплуататора или власть имущего. Временное правительство Керенского освободило тысячи арестантов, бандитов и психопатов, которые составляли главный взрывоопасный элемент в распадавшемся обществе. Новая власть распустила царскую армию, предоставив самим себе тысячи людей, обученных убивать, а среди них были и бывшие каторжники, призванные из Сибири на фронт. Некоторые из таких каторжников начали убивать по приказам новой большевистской власти. Именно на этой волне насилия, захлестнувшей сначала Петроград (где двух деятелей свергнутого Временного правительства матросы убили на больничных койках), а потом Москву, большевики пришли к власти. Злобу и мстительность населения большевики направили в русло карательной системы для разоблачения, задержания и обезвреживания классового врага: эту карательную систему назвали ЧК.

Самым дешевым и верным способом проведения такой кампании оказался расстрел. Когда правительство Керенского предложило восстановить смертную казнь для дезертиров, большевики громко протестовали, но в феврале 1918 г., пробыв у власти всего три месяца, они письменно дали ЧК право расстреливать своих жертв без санкции свыше, без обвинения, без суда. Власть над жизнью или смертью любого гражданина воодушевила ЧК: она стала развиваться как грибковое заболевание. К июню 1918 г. каждая область, каждый район, где правил Совет рабочих и солдат, организовали свою собственную чрезвычайную комиссию. Их компетенция была неопределенной и почти неограниченной: контрразведка, контроль над буржуазией, насильственное осуществление советских указов; их характер зависел от местных личностей и настроений. Только через годы, когда войска белых отступили от Центральной России, эти часто варварские и непредсказуемые (иногда более умеренные, если находились под контролем эсеров или умеренных марксистов-небольшевиков) органы подчинились московской власти Дзержинского.

Те большевики-дипломаты, кто, подобно Адольфу Иоффе, пытался представлять за границей советское правительство как цивилизованное государство, были смущены самоуправством и насилием ЧК. 13 апреля 1918 г. Иоффе призвал Петроградское бюро отменить ЧК, ссылаясь на то, что «комиссии Урицкого и Дзержинского более вредны, чем полезны, и в своей деятельности применяют совершенно недопустимые, явно провокационные приемы…» (11). Даже пробольшевистские юристы были в ужасе: 12 июля В. А. Жданов, который в 1903 г. защищал убийцу великого князя Сергея Александровича, написал протест профессору Владимиру Бонч-Бруевичу, близкому знакомому Ленина:

«Отсутствие контроля, право решения дел, отсутствие защиты, гласности и права обжалования, допущение провокаций неизбежно приводят и будут приводить комиссию к тому, что в ней совьют гнездо люди, которые под покровом тайны и безумной бесконтрольной власти будут обделывать свои личные или партийные дела. И практика комиссии подтверждает все это. Я утверждаю, что деятельность ЧК необходимо будет являться сильнейшим дискредитованием советской власти» (12).

Незадолго до своей смерти два патриарха русской литературы и мысли, Владимир Короленко и князь-анархист Петр Кропоткин, красноречиво протестовали против смертной казни. Всё попусту: за Дзержинским осталась власть над жизнью и смертью.

По мере того как ЧК становилась централизованным учреждением, она раздроблялась, превращаясь в сложный организм, который распространился по всей стране. ЧК заведовала контрразведкой и контролировала вооруженные силы; осуществляла надзор за железными дорогами и перлюстрировала письма и телеграммы; разоружала политических противников, включая членов других левых партий; боролась с саботажем и диверсиями; руководила иностранной разведкой. Из горстки петроградских партийных работников, солдат и матросов ЧК разрослась за два года и стала армией из 20 000 вооруженных мужчин и женщин очень разнородного происхождения, объединенных лишь убежденностью в собственной правоте и чувством безнаказанности. Их вдохновляла скорее паника, чем энтузиазм. В Петрограде, под истеричным управлением Григория Зиновьева, чекистские начальники сменялись почти каждый месяц, каждый новый шеф доказывал, что он еще более беспощаден, чем предыдущий. Чекисты переутомлялись: средний следователь вел не меньше ста дел.

Обмундировать и вооружить ЧК было нетрудно. От Первой мировой войны осталось и для ЧК, и для армии Троцкого достаточно ружей, пулеметов и боеприпасов, чтобы три года вести и Гражданскую войну, и красный террор. Из Западной Европы царская армия получила огромную партию кожаных курток для летчиков, и эта партия досталась Дзержинскому, который таким образом одевал своих чекистов гигиенично (тифозная вошь, уносившая столько жизней, предпочитала шерстяную шинель красноармейцев). Труднее было вербовать людей, которые не были бы своенравными психопатами. Дзержинский зря искал людей «с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками»; Ленин был прав, замечая, что на каждого порядочного приходится девять мерзавцев.

Вначале ЧК вербовала не только большевиков, но и левых эсеров, и даже анархистов. Петр Александрович, вождь эсеров в ЧК, сильно надоедал Дзержинскому тем, что настаивал на ответственности ЧК перед местными Советами, в которых его партия все еще сохраняла влияние. Летом 1918 г. большевики спровоцировали эсеровское выступление и, воспользовавшись этим поводом, раздавили их. Только тогда ЧК стала беспрекословным агентом партии Ленина. В марте 1919 г. с ЧК была снята последняя ответственность: Дзержинского назначили наркомом внутренних дел, и, так как он уже являлся председателем ЧК, то был подотчетен самому себе.

Дзержинский все-таки еще не входил в политбюро, это внутреннее средоточие власти, где семеро большевиков – Ленин, Каменев, Зиновьев, Троцкий, Сталин, Рыков и Томский – с тремя безгласными кандидатами (Бухариным, Молотовым, Калининым) принимали все важные решения. Для Ленина Дзержинский был простым организатором-исполнителем (13). Дзержинский сам признавался Троцкому, что не был «государственным человеком». Но голосование за ЦК показывает, до какой степени рядовые партийные члены уважали и любили Дзержинского: в марте 1919 г. Ленин получил 262 голоса (больше, чем кто-либо из баллотировавшихся), а Дзержинский – 241, меньше, чем Бухарин и Сталин (по 258 голосов), но больше, чем Троцкий (219) и Калинин (158). Только в 1924 г. Дзержинского сделали кандидатом в члены политбюро.

Потому-то Дзержинскому надо было установить тесные отношения с членом политбюро, чтобы иметь влияние на политику партии в отношении к ЧК. Он постепенно сближался со Сталиным.

Поляки, латыши и евреи

Наравне с неограниченной властью ЧК, вражду к ней со стороны многих людей вызывал ее этнический состав. Эмигранты не без основания утверждали, что революцию делали «еврейские мозги, латышские штыки и русская глупость». Вплоть до середины 1930-х гг. в ЧК и ОПТУ русские составляли меньшинство. Только немногие из наводивших ужас подопечных Дзержинского были русскими – например, Иван Ксенофонтов, бывший фабричный рабочий и армейский прапорщик, был председателем революционных трибуналов и устраивал массовые расстрелы заложников. Такой же пуританин, как Дзержинский, Ксенофонтов заставлял чекистов соблюдать сухой закон и сам доработался до полного истощения. В 1922 г. ему еще не было сорока, но прозвище «дедушка» за ним уже закрепилось. В 1926 г. он умер от рака желудка. Еще более страшным чекистом оказался недоучившийся медик и пианист-виртуоз Михаил Кедров, который в Северной России убивал офицеров, школьников и школьниц с такой яростью, что его упекли в психиатрическую больницу. Жена Кедрова, Ревекка Майзель, лично расстреляла сотню белых офицеров и буржуа, а затем утопила еще пятьсот заложников на барже.

Кавказцы в ЧК составляли маленькую, но грозную группу. Короткое время в управлении ЧК служил союзник Сталина грузин Серго Орджоникидзе. Другой грузин, Алексей Саджая, именовавший себя «Доктор Калиниченко», пытал заключенных в Одессе. Георгий Атарбеков, которого Сталин знал лично, расстрелял из пулемета всех пассажиров захваченного поезда; в Пятигорске он саблей зарубил сотню заложников; у себя в кабинете убил собственную секретаршу, а в Армавире несколько тысяч армян. Дзержинский яростно защищал действия Атарбекова (14).

Сам Дзержинский предпочитал привлекать земляков в свой близкий круг. Главным его сотрудником был Юзеф (Иосиф) Уншлихт, с которым он сошелся еще в начале 1900-х гг. в варшавском подполье. Уншлихт стал командиром огромной чекистской армии, «спецназов»; Троцкий тщетно сопротивлялся такому расколу красных вооруженных сил. Вплоть до 1925 г. эти спецназы расправлялись с непокорными гражданскими лицами, крестьянами, казаками. Дзержинский и Уншлихт рассчитывали на торжество революции по всей Восточной Европе и в Германии; пока независимая Польша под руководством Юзефа Пилсудского в августе 1920 г. не разгромила Красную армию, они намеревались объединить ее с Союзом Советских Социалистических Республик Европы и Азии. Крестовый поход во имя мирового пролетариата помог им забыть о своей антипатии к России. Но та Польша, которая провозгласила независимость в 1918 г., была националистически настроена, и у власти там были имущие слои. Польские социалисты и те польские евреи, которые требовали политического равенства, не находили себе места в новом государстве Пилсудского. Для них единственной возможностью получить власть казалась просоветская революция и вторжение Красной армии. Вот почему в ЧК поляки играли такую видную роль.

Латыши оказались еще более действенным элементом в составе ЧК, и на высшем и на низшем уровне. В июле 1918 г., когда эсеры убили немецкого посла Мирбаха и взяли Дзержинского в заложники, латыш Иоаким Вацетис спас правительство Ленина.

Хорошо обученные латышские стрелки обстреляли здание, где находилась эсеровская дивизия московской ЧК, и политически, если не физически, уничтожили эсеров.

Латыши, которые работали в ЧК, не были простыми наемниками. Когда в 1919 г. Латвия добилась независимости, ее новое буржуазное правительство не терпело левых агитаторов, которые будоражили рижские фабрики и заводы. Воинственные латышские рабочие – возможно, до четверти миллиона – предпочитали эмигрировать в Советскую Россию. Они играли от Петрограда до Владивостока видную роль в советской жизни, имели собственные журналы и культурные центры. Около двенадцати тысяч латышских солдат из Восточной Латвии (Латгалии), где русское влияние и русский язык были сильнее, сражались за Россию во время Первой мировой войны. В 1917 г. белые офицеры бросили их на произвол судьбы, а немцы отрезали от родины. Разъяренные предательством офицеров, эти латыши тяготели к Красной армии и к ЧК. Неудивительно поэтому, что три четверти центральных кадров ЧК составляли латыши. Когда русские солдаты отказывались от расстрелов, латыши (со вспомогательным отрядом из пятисот китайцев) охотно заменяли их. Латыши успешно боролись против белых на Урале, и командиром Красной армии целый год был Вацетис. От формирования в апреле 1918 г. до разгона в ноябре 1920 г. латышские стрелки играли ключевую роль в торжестве революции.

Дзержинскому помогали два грозных латыша, Екабс (Яков) Петерс и Мартинын (Мартын) Лацис. В Риге Петерс начал свою карьеру агитатором на верфях; в 1905 г. царские жандармы допросили его и вырвали ему ногти. Он эмигрировал в Лондон с группой латышских и русских социал-демократов, чтобы грабежом добыть денег. В 1911 г. он прославился на весь мир во время осады Сидней-стрит, когда убили трех полицейских. Петерс работал с анархистами – двое из них были его кузены, Петер Пяктов «Маляр» и Фриц Сваарс. Сбежав, Пяктов послал властям полуграмотное письмо с угрозами в адрес Черчилля, тогда британского министра внутренних дел: «Береги свою машину, когда едешь на участок… Мы намерены УБИВАТЬ… Я здесь в Манчестере. Мы скоро расправимся с этой кровавой свиньей, с Черчиллем. Его дни сочтены. Твой Петерс». Петерса поймали, но суд присяжных в Олд-Бейли оправдал его; он нанял очень ловкого адвоката, и Скотленд-Ярд, несмотря на показания свидетелей, нашел более удобным свалить вину за убийства на одного мертвого анархиста.

Петерс, как только его освободили, женился на англичанке, Мэй Фриман, которая родила от него дочь Мэйзи. В 1917 г. он приехал в Россию и сразу начал работу в ЧК. В Москве он ловко раскрыл британского агента Роберта Брюса Локкарта, который прощупывал большевиков относительно возможного союза с Британией против Германии. Когда убили немецкого посла и Дзержинский в припадке истерики ушел в отставку на два месяца, Петерс стал главой ЧК. Он настаивал на том, что ЧК не подотчетна никому, кроме Ленина, и что она должна иметь неограниченную свободу в выполнении «обысков, арестов и расстрелов». В Москве Петерс командовал облавой, в которой погибло более ста анархистов, и в Петрограде, пользуясь альманахом «Весь Петроград» за 1916 г., он произвел массовые аресты купцов, чиновников, офицеров, интеллигентов, которые стали заложниками, подлежащими расстрелу.

Зверские наклонности Петерса сочли достаточными, чтобы повысить его статус: в первой половине 1920-х гг. он занимался подавлением восстаний туркестанских басмачей. Тем удивительнее, что Брюс Локкарт свидетельствовал: «В характере Петерса не было ничего похожего на то бесчеловечное чудовище, каким его представляют. Он мне рассказывал, что испытывает физическую боль всякий раз, как подписывает смертный приговор» (15). По-видимому, физическая боль очень скоро стихала – Петерс часто предпринимал массовые акции. Типичной операцией была облава 12–13 июня 1919 г. в Петрограде, предпринятая вместе с партийными рабочими под руководством Сталина, – 15 тыс. вооруженных солдат задержали сотни подозреваемых или просто родственников дезертиров и расстреляли их.

В частной жизни Петерс был не менее бессердечным. Отпуская Брюса Локкарта, он просил его передать письмо жене в Лондон; в марте 1921 г. Мэй и Мэйзи приехали в Москву и узнали, что у Петерса уже есть вторая жена, русская, и сын от нее. Петерс не разрешил своей первой семье вернуться в Англию (16). Зимой 1919 г. журналист Михаил Кольцов работал в относительной безопасности в Киеве; там он описывал свои московские впечатления: «Петерс поежился на весеннюю слякоть и стал натягивать на большие руки перчатки. Старые, истертые лайковые перчатки. Пальцы были на концах продраны и неумело, одиноко, стариковски подшиты толстыми нитками. Так зашивают свои вещи неприятные хмурые холостяки, живущие в прокисших, низких… меблирашках. В эту минуту мне стало жалко Петерса» (17).

Лацис был человек куда более красноречивый, чем Петерс. До и после революции он писал сатирические и гражданские стихи и комические пьесы на латышском. Сочинил пародию на «Отче наш», обращенную к Николаю II: «Отче наш, иже еси в Петербурге, проклято будь твое имя, уничтожена будь твоя власть…» В 1912 г. он стал известен своей поэмой «Болит сердце…», посвященной своей родине Латвии. Он начал государственную работу следователем в НКВД, который на первых порах был еще подобием нормального учреждения. В мае 1918 г. он с таким блеском разоблачил (или сфабриковал) заговор монархистов, что его перевели в ЧК. В 1919 г. с таким же театральным азартом он вместе со своим племянником чекистом Парапуцем отличился в Киеве, не просто заманивая своих жертв в ловушку, но и вымогая у них деньги и драгоценности. Лацис с Парапуцем открыли в Киеве «бразильское консульство» (Лацис сам и был «консулом»). Они продавали визы за огромные суммы, после чего арестовывали клиентов от имени ЧК. Когда белые захватили Киев, они нашли около 5 тыс. трупов, а еще 7 тыс. арестованных исчезли бесследно.

Лацис занимался популяризацией ЧК, защищая ее от критики со стороны Народного комиссариата юстиции; он основал журнал «Красный меч», который регулярно печатал статистику (сильно заниженную) казней, включавшую такие показатели, как пол, социальное происхождение жертв, динамику казней в зависимости от времени года. Он заявил:

«Чрезвычайная комиссия – это не следственная комиссия, не суд и не трибунал. Это орган боевой, действующий по внутреннему фронту гражданской войны. Он врага не судит, а разит. Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, – к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого… [ЧК] не милует, а испепеляет всякого, кто по ту сторону баррикад» (18).

Лацис утверждал, что между 1918 и 1920 гг. было казнено всего 21 тыс. человек. Подробности волновали его больше, чем численность, – после восстания эсеров в Ярославле в июле 1918 г. он расстрелял 57 бунтовщиков на месте, а потом еще 350, которые сдались после того, как город подвергся авиабомбежке и обстрелу с бронепоезда.

Как и Дзержинский, Лацис впоследствии получил должность в руководстве экономикой и всегда настаивал, что ЧК должна расширить свои полномочия. В посмертном панегирике Дзержинскому Лацис писал: «Тот, кто хоть нерасторопностью мешает развитию производительных сил страны… подлежит искоренению, и дело ЧК – взять это дело в свои руки…» (19) Со временем даже Лацис начал терять энергию; он стал членом латышского отделения Союза писателей и ставил свои пьесы в Латышском театре в Ленинграде. Затем стал командиром железнодорожной милиции. 20 марта 1938 г. он был расстрелян.

Видная роль, сыгранная евреями в убийственном терроре 1918–1921 гг., представляет собой очень щепетильный вопрос, хотя бы потому, что приходится обсуждать его вместе с шовинистами и ярыми антисемитами (20). От Троцкого до одесских заплечных дел мастеров российские евреи беспощадно мстили за погромы последних трех десятилетий, и поэтому не только черносотенцы, но и монархисты, даже либералы, во всех других отношениях объективные и справедливые, распространяли мнение, что большевики и их Центральный комитет – не что иное, как еврейский «кагал». Но взрыв насилия, в котором евреи убивали неевреев в России, нельзя охарактеризовать лишь как возмездие за двести лет царского гнета. Можно, конечно, сравнить еврейскую группу в ЧК с действиями организации Авраама Штерна и Иргуна в Израиле против арабского населения и британских властей, которые представляли собой порыв к самоутверждению после куда более суровых притеснений. Но те евреи, которые работали на ЧК, не были сионистами; они даже не были в полном смысле слова евреями. Война между ЧК и русской буржуазией не была ни классовой, ни чисто политической. Ее можно определить как конфликт еврейских интернационалистов с русской национальной культурой.

Когда чиновники царской России или нацистской Германии говорили о евреях, то семейное происхождение и фамилия значили столько же, сколько вероисповедание и культурная лояльность, и только при таком понимании имеет смысл описывать конфликт евреев и русских как культурную коллизию. Что, кроме происхождения, осталось от еврейства у таких большевиков, как Зиновьев, Троцкий или Свердлов? Некоторые уже во втором или третьем поколении были отступниками от иудаизма; большинство не знали ни идиша, ни иврита. Воспитание у них было русское, образ жизни и ценности – европейские. Они были евреями не больше, чем, например, Карл Маркс. В царской России путей выхода из еврейской черты оседлости было мало – эмиграция, образование или революция; последние два приводили к утрате еврейства и присоединению к группам и институциям, зачастую настроенным антиеврейски.

Большевики пользовались поддержкой среди еврейского населения Белоруссии и Украины, во-первых, потому что в первые годы советская власть смотрела на сионизм с терпимостью (21). Во-вторых, еврейский Бунд, который поддерживали даже те евреи, которые не были ни интеллигентами, ни сионистами, представлял собой социалистическую партию, готовую сотрудничать с широким кругом социалистов, включая большевиков. В-третьих, пятимиллионное еврейское население подвергалось страшным погромам и абсурдным обвинениям и было лишено гражданских прав и доступа в крупные города и к престижным профессиям. Фронт Первой мировой войны проходил через области, густонаселенные евреями. Больше полумиллиона евреев было без компенсации выслано на восток. С 1918 по 1920 г. евреи страдали от погромов, устроенных белыми казаками, украинскими националистами и польскими завоевателями; белые генералы, например Деникин, не всегда обуздывали антисемитизм младших офицеров. А среди красноармейцев только казаки Семена Буденного систематически творили насилие над евреями.

Что касалось ЧК и партии, Ленин боялся, что еврейские мозги могли оказаться столь же полезными, сколь и опасными, да и сами евреи очень хорошо сознавали, что у русского населения они могли вызывать резко отрицательную реакцию. Ленин позаботился о том, чтобы Троцкий не был включен в комиссию, созданную для разработки мер против православной церкви. Зиновьев, съездив на Украину, выразил опасение, что среди коммунистов «слишком много евреев». В середине 1920-х гг. Лазарь Каганович, первый секретарь ЦК компартии Украины и сам еврей, за три года понизил долю евреев в Харьковском университете с 40 до 11 % и повысил долю украинцев с 12 до 38 %. Любая инициатива, выдвинутая Троцким или Ягодой или приписываемая им, могла подлить масла в огонь русского антисемитизма. Даже когда доля евреев среди страдающих от голода и холода обывателей Петрограда и Москвы падала, число их в карательных органах и в партии возрастало. В 1922 г. оно достигло в партии максимального показателя (хотя нельзя сказать, что евреи составляли тесную группу единомышленников) – 15 %. Уступали они только этническим русским (65 %).

Чекист как интеллигент и организатор

Когда кончилась Первая мировая война, старые, но уцелевшие империи Великобритании и Франции, не говоря о новых буржуазных независимых государствах Прибалтики и Центральной Европы, обратили внимание на угрозу, которую представляла собой Советская Россия. ЧК пришлось перебросить часть своих сил на борьбу с внешним врагом: шпионаж и контрразведка стали гораздо важнее. Теперь ЧК нуждалась не только в стрелках, но и в образованных людях со знанием языков. Чтобы раскрывать шпионов и вести пропаганду, нужны были люди, искусные в дезинформации, в манипулировании и в фальсификации. Недостаточно уметь убивать, надо еще и иметь высшее образование. Очень часто евреи оказывались самыми квалифицированными чекистами, так как среди выходцев из Прибалтики и Польши, рекрутированных в ЧК, было мало интеллектуалов, хотя и встречались такие исключения, как барон Ромуальд Людвиг Пиллар фон Пильхау, остзейский аристократ, или утонченный петроградский юрист Константин Рончевский.

У ЧК были еще другие задания. Кроме подавления контрреволюции или разведывательной работы, она должна была поставить на ноги разрушенную русскую экономику. С самого начала Ленин и Троцкий тайно рассчитывали на репрессивную организацию труда, с трудовыми армиями и крестьянскими кооперативами на государственных землях. Летом 1918 г. Троцкий заложил фундамент ГУЛАГа, организовав концлагеря в Поволжье. Он продолжал слепо верить, что «непродуктивность обязательного труда – это либеральный миф», но только через десять лет ЧК смогла построить лагеря, которые приносили какую-то прибыль государственной экономике.

Экономическая деятельность ЧК кое в чем предвосхищала Гитлера. ЧК собирала деньги для государства, не только конфискуя собственность банков и предприятий, – она еще и мародерствовала. Драгоценности расстрелянной императрицы Александры Федоровны, которые убийцы доставили в Москву в десяти чемоданах, были проданы за сотню миллионов долларов. Все приговоренные к расстрелу – настоящие или воображаемые контрреволюционеры – лишались своей собственности в пользу ЧК. К концу 1919 г., когда отделения ЧК распространились по всем областям, районам и городам, по всем учреждениям – по железным дорогам, фабрикам, военным подразделениям, расстрелы производились по-другому. Вместо расстрела на открытом месте жертв заставляли раздеться догола где-нибудь в подвале; после пули в затылок их одежда тщательно сортировалась. Сам Ленин получил костюм, сапоги, пояс и подтяжки от палачей ЧК (22). Нижнее белье поступало в Красную армию или раздавалось другим заключенным. Изо ртов трупов выдергивали золотые зубы. (Михаил Фриновский, чекист, ставший печально знаменитым в годы Большого террора, потерял зубы от удара ногой одного узника ЧК, и протезы для него были изготовлены из золотых зубов расстрелянных.)

К концу Гражданской войны советские войска отчаянно нуждались в материальных ресурсах – без трофеев они не могли воевать. Ягода получил такой доклад от отряда, подавляющего крестьянское восстание в Симбирске: «Из-за отсутствия в Красной армии полностью главным образом обуви заговоров и контрреволюционных явлений не замечено» (23). После любой победы красноармейские отряды подробно вносили в список каждый трофей: в 1920 г. командир Н. Епанешников с гордостью докладывал штабу, что посылает «64 ружей шомпольных, 17 охотничьих ружей… 86 винтовок разного образца, один топор, 16 выработанных телячьих, овечьих и козлиных шкур, 11 шинелей старых, один шинель распоротый… 2 вязаных кальсон… 10 кальсон нательных, 2 мешка с газетами, 45 сырых лошадиных кож, колокол, самогоночную трубу…» (24).

Владимир Зазубрин, который в 1918 г. перешел от белых к красным и скоро показал себя довольно талантливым автором и рассказов, и воспоминаний (в 1938 г. Сталин его расстрелял за откровенность), долго помнил тяжелую жизнь чекистов-палачей:

«Белые, серые туши рухнули на пол. Чекисты с дымящимися револьверами отбежали назад и сейчас же щелкнули курками.

У расстрелянных в судорогах дергались ноги… Двое в серых шинелях ловко надевали трупам на шеи петли, отволакивали их в темный загиб подвала. Двое таких же лопатами копали землю, забрасывали дымящиеся ручейки крови. Соломин, заткнув за пояс револьвер, сортировал белье расстрелянных. Старательно складывал кальсоны с кальсонами, рубашки с рубашками, а верхнее платье отдельно… Трое стреляли, как автоматы, и глаза у них были пустые, с мертвым стеклянистым блеском» (25).

Подобно Лацису и Зазубрину, многие чекисты полагали, что обладают литературным талантом, точно так, как потом некоторые писатели пробовали свои силы в качестве следователей. В 1921 г., когда Красная армия и ЧК завоевали Тифлис, чекисты опубликовали антологию стихов, «Улыбка чекиста». Особенно поражают стихи латыша Александра Эйдука, палача и военного эмиссара:

Нет большей радости, нет лучших музык,

Как хруст ломаемых жизней и костей.

Вот отчего, когда томятся наши взоры

И начинает бурно страсть в груди вскипать,

Черкнуть мне хочется на вашем приговоре

Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»

Служа в Москве, Эйдук признался одному знакомому дипломату «с наслаждением в голосе, как исступленный половой маньяк», что рев моторов грузовиков, которыми глушили выстрелы, когда расстреливали заключенных, его возбуждал и что это «кровь очищает». Эйдук (которого Сталин включит в расстрельные списки 1938 г.) был в 1922 г. откомандирован правительством, чтобы надзирать за американским Агентством помощи голодающим (ARA), когда оно кормило десять миллионов голодающих крестьян в Поволжье.

Еще возмутительнее графоманских строк Эйдука – похвалы чекистам от настоящих поэтов, например Маяковского, который марал свою репутацию такими стихами:

Не буду петь волну и чайку,

Я буду петь вам Чрезвычайку…

Юноше, обдумывающему житье,

Решающему, сделать бы жизнь с кого,

Скажу, не задумываясь:

«Делай ее с товарища Дзержинского!»

Как удавов и кроликов, чекистов и поэтов влекло друг к другу, часто со смертельными последствиями для последних. Они находили, что у них есть много общего: они жаждали славы, они представляли себе, что они борцы за правду, авангардисты; творчески неполноценные, они все-таки были убеждены в своем превосходстве над буржуем, над обыкновенными смертными, не способными понять их подвиги. Есть небольшой разрыв между поэтом-символистом, который хотел шокировать буржуя, и чекистом, который хотел поставить буржуя к стенке.

Образцовым чекистом-интеллектуалом оказался двадцатилетний эсер Яков Блюмкин. Едва окончив школу, он поступил в одесскую ЧК, где прославился как «Бесстрашный Наум»; он потряс весь мир, когда вошел в германское посольство в Москве с мандатом, будто бы подписанным Дзержинским, и убил посла графа Вильгельма фон Мирбаха – якобы для того, чтобы отомстить за унизительный Брест-Литовский мир и вызвать разрыв с Германией и мировую революцию. Блюмкина наказали только условно (предполагается, что за кулисами эсеровского мятежа стояли на самом деле большевики). В 1919 г. Блюмкин-чекист уже наводил ужас в Киеве.

Блюмкин был очень талантлив: говорил на многих европейских и азиатских языках; писал стихи и, несмотря на садистские шутки, ошеломлял поклонников подвигами. Он был наиполнейшим олицетворением блестящего интеллектуала, развращенного разрешением убивать безнаказанно. В июне 1918 г., незадолго до покушения на германского посла, Блюмкин хвастался перед

Осипом Мандельштамом, что собирается расстрелять какого-то «бесхарактерного интеллигента». Мандельштам возмутился и, как человек, всегда безразлично относившийся к собственной безопасности, через Ларису Рейснер добился, чтобы его принял Дзержинский. Глава ЧК проявил понимание, и, может быть, этот интеллигент был спасен. Блюмкин дружил с Сергеем Есениным и взял его с собой в Иран (где ненадолго появилась советская республика Гилестан); поездка вдохновила Есенина на «персидские» стихи. Даже принципиальный монархист Николай Гумилев гордился тем, что Блюмкин признал его. В стихотворении «Мои читатели» он писал:

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла,

Подошел пожать мне руку,

Поблагодарить за мои стихи.

Такие связи между поэтом и чекистом были быстротечными и взаимно губительными. Кадры Дзержинского, как и боги русского Парнаса, редко сами доживали свой век. Есенин в 1926 г. покончил с собой, а Блюмкина расстрелял Менжинский за связи с Троцким. Через четыре года застрелился Маяковский, а его друга чекиста Агранова расстрелял Ежов.

Поэт мог испытывать ужас перед властью, как Мандельштам, для которого власть была «отвратительна, как руки брадобрея», или восхищаться ею, как Маяковский: все равно пути чекиста и поэта пересекались. В 1919 г. Александра Блока задержала ЧК и допросила как эсера и сочувствующего «мистическому анархизму». Блок поддерживал какое-то время контакты с ЧК – он хлопотал, иногда успешно, за других арестованных. Его следователь Озолин, который руководил массовым убийством в Саратове, объявил себя тоже поэтом.

Максимилиан Волошин, своей славой поэта и мага внушавший и красным и белым какой-то священный ужас и поэтому выживший в Крыму, несмотря на зверства, совершенные и белыми и красными, красноречиво описал в 1921 г. то, что творили свергнутый сумасшедший венгерский коммунист Бела Кун и его любовница Розалия Землячка:

Террор

Собирались на работу ночью. Читали

Донесенья, справки, дела.

Торопливо подписывали приговоры.

Зевали. Пили вино.

С утра раздавали солдатам водку.

Вечером при свече

Выкликали по спискам мужчин, женщин.

Сгоняли на темный двор.

Снимали с них обувь, белье, платье.

Связывали в тюки.

Грузили на подводу. Увозили.

Делили кольца, часы.

Ночью гнали разутых, голых

По оледенелым камням,

Под северо-восточным ветром

За город в пустыри.

Загоняли прикладами на край обрыва.

Освещали ручным фонарем.

Полминуты работали пулеметы.

Доканчивали штыком.

Еще недобитых валили в яму.

Торопливо засыпали землей.

А потом с широкою русскою песней

Возвращались в город домой.

Бела Кун сам вызвал Волошина прочитать список осужденных, великодушно вычеркнул фамилию поэта и затем пригласил его принять участие в составлении окончательного списка – выбрать для помилования одного человека из каждого десятка (26).

Когда начались массовые убийства, интеллектуалам стало труднее общаться с чекистами. Уже 1 сентября 1918 г. ЧК начала «красный террор» как меру защиты, отменяющую и закон, и нравственность. Предлогом к красному террору было убийство от руки молодого поэта Леонида Канегиссера главы петроградской ЧК Моисея Урицкого (по злой иронии, из всех чекистов он один не выносил кровопролития). Ленину, кажется, не хотелось разрешать Дзержинскому начинать террор против контрреволюции, но он был отстранен от дел: его самого поразила пуля, якобы выпущенная в него из револьвера бывшей анархисткой, Фани Каплан. Маловероятно, что Каплан покушалась на Ленина; она не могла знать – даже в окружении Ленина не знали, – что Ленин появится на митинге на одной московской фабрике. К тому же Каплан к тому времени уже десять лет как наполовину утратила зрение (последствие взрыва в мастерской, где террористы мастерили бомбы). Будто бы через четыре дня нашли револьвер Каплан, но пуля, поразившая Ленина в шею, была из совершенно другого пистолета. В отличие от Канегиссера, который сразу был арестован и быстро признался, но находился под следствием целый год (надеялись, что он назовет всех заговорщиков), Каплан молчала, даже когда ее допрашивал Петерс, и сразу была передана в Кремль для дальнейших допросов. Через неделю ее расстрелял кремлевский комендант Павел Мальков. Близкий друг Сталина, поэт Демьян Бедный, помог Малькову сжечь ее тело в железной бочке из-под мазута (27).

Убийственная работа ЧК набирала силу. Попытки убрать вождей, не говоря уж о наступлении белой армии и англо-французских интервентов с севера, с юга и с востока, послужили предлогом к трехлетней кровавой оргии. Нравственное воздействие распоряжений Дзержинского было ужасающе: взрыв преступного садизма обуял всю страну. За несколько дней в Москве расстреляли сотни. Наследник Урицкого в Петрограде, Глеб Бокий, расстрелял 1300 человек, хотя Дзержинский «отпустил» ему лимит в 500 (28). Троцкий и Карл Радек громко приветствовали террор. Радек даже просил, чтобы казнили публично, и Ленин летом 1918 г. предлагал не расстреливать, а вешать, чтобы публика могла дольше смотреть на трупы (29).

Паника и мстительность Гражданской войны неизбежно влекли за собой ужасные зверства, особенно в таких городах, как Киев и Астрахань, которые несколько раз переходили от белых к красным и обратно. Каторжники и освидетельствованные психопаты, объявив себя офицерами ЧК, насиловали и убивали кого угодно. Белым офицерам давали пропуска с гарантией личной безопасности, потом их вызывали на регистрацию и расстреливали, или сжигали заживо в горнах, или топили на баржах, или забивали саблями. Красные старались поддерживать боевой дух, расстреливая каждого десятого отступающего и всех дезертиров: такую политику и Троцкий, и Сталин вводили на всех фронтах, где побывали. Статистика ненадежна и существует только на 1921 г., когда Гражданская война уже сходила на нет, – тогда было расстреляно 4337 красноармейцев (30).

Иногда целый народ объявлялся «белым», и это вело к геноциду. Иона Якир, знаменитый красный командир, истребил половину мужского населения донских казаков огнеметами и расстреливал из пулеметов женщин и детей (31). Красные же казаки объявили «белыми» своих нерусских соседей, калмыков и черкесов, и перебили их. Под личным надзором Дзержинского в Москве расстреливали «контрреволюционеров» списками и категориями. Так погибли скауты и члены лаун-теннисного клуба.

Не все чекисты были мужчины: самыми страшными, особенно в Киеве, Харькове и Одессе, были женщины. Бакинский товарищ Сталина, Розалия Землячка, вместе со своим любовником Белой Куном и с одобрения Ленина убила 50 тыс. белых офицеров, которые поверили обещаниям охранной грамоты командира Фрунзе. По приказу садистки Землячки (которая дожила до пенсии) живых офицеров привязывали парами к доскам и сжигали заживо или топили на баржах недалеко от побережья.

В Одессе особенно боялись двух чекисток: Веры Гребенюковой (по прозвищу «Дора»), которая почти три месяца в 1918 г. увечила заключенных, прежде чем их расстрелять, и «Мопс», латышской садистки, главного палача города. В Киевской ЧК венгерку Ремовер перевели в психиатрическую палату, после того как она начала расстреливать не только заключенных, но и свидетелей. В центральной тюрьме Москвы в 1919 г. женщина-палач любила поднимать осужденных с больничных коек и нагайкой загонять в подвал.

Очень часто палачами ЧК были каторжники, например Янкель-Яков Юровский, который расстрелял Николая II, или единственный чернокожий в ЧК, одессит Джонстон, который заживо сдирал кожу со своих жертв. Некоторые буйные палачи сходили с ума: Саенко в Харькове, у которого была собственная камера пыток, напал на старших офицеров, и его пришлось расстрелять; Магго, главный московский палач, в 1940 г. был уволен из органов, после чего умер от цирроза печени. (Урна с его прахом похоронена на Новодевичьем кладбище.) Если сумасшедший палач был политически заметной фигурой, принимали более гуманные меры: Белу Куна положили в психиатрическую больницу, откуда он выписался, чтобы поступить в кадры Коминтерна. Михаил Кедров, друг и издатель Ленина и двоюродный брат двух членов ЦК, был снят с работы, когда не только утопил пленных белых офицеров в традициях террора Французской революции, но и готовился полностью истребить население Вологды и других северных городов. У Кедрова сумасшествие было наследственное: его отец, скрипач, умер в приюте для душевнобольных. Сын тоже провел время в психиатрической больнице, но потом его восстановили в ЧК, и он продолжал зверствовать у Каспийского моря. После Гражданской войны он оставил ЧК и, пользуясь своим опытом, стал главой нейрохирургического института, где Берия и арестовал его в 1939 г. (32)

Несомненно, белая армия тоже совершала массовые убийства и террор. Смерть нескольких тысяч красных в плену у финского генерала Маннергейма в начале 1918 г., как и концлагеря, в которых новые эстонское и финское правительства держали большевиков, служили предлогом для мести. На юге России под властью белых случались ужасные зверства, хотя нельзя сказать, что они являлись нормой в белой армии, где служило много принципиальных и хорошо образованных офицеров и местная администрация не всегда теряла этические навыки. Такие сумасшедшие садисты, как барон Роман Унгерн-Штернберг, который уничтожал население Монголии, были исключением. Только украинский «анархист» Махно и некоторые казачьи дивизии систематически творили террор, сравнимый с красным.

Последствием красного террора и Гражданской войны в СССР было появление целого поколения мужчин и женщин, которым массовые аресты и казни были нипочем, казались нормальной, оздоравливающей процедурой. Если геноцид, который случился между 1918 и 1922 гг., на вид менее ужасен, чем холокост Гитлера или геноцид Сталина, то только потому, что ему подвергли не расу, а класс; что большей частью те, кто страдал, были отрезаны от западного мира; что документов нет; что, как любил повторять Сталин, «победителей не судят». (В любом случае можно утверждать, что грипп и тиф унесли куда больше жертв, чем пули чекистов и красноармейцев.) Но главное, никто не каялся в терроре, никто не искупал его, и, как затихшая инфекция, он таился в крови, чтобы вспыхнуть опять через поколение. Те, кто без угрызения совести убивал классовых врагов, ждали наступления времени, когда опять можно будет убивать.

Уму трудно постичь размах геноцида, который развязали Ленин, Троцкий, Дзержинский и Сталин. Можно сравнить демографическую статистику СССР в 1920-х гг. с цифрами, прогнозировавшимися за десять лет перед тем; можно пользоваться надежной переписью населения 1926 г., экстраполируя данные в тех областях, где вели учет рождавшихся и умиравших. С 1914 по 1917 г. почти 3 млн военных и 300 тыс. гражданских лиц погибло на войне. С 1917 по 1920 г. население Европейской России сократилось на 6 млн (5 %): Украина, Белоруссия и Кавказ пострадали примерно так же (33). В больших промышленных центрах смертность давно была выше рождаемости – города росли за счет деревни, откуда вытягивали свежую рабочую силу. В деревне до революции на каждые 60 смертей приходилось 100 рождений. Но с 1917 по 1920 г. и в деревне смертность превышала рождаемость, а в городах смертность удвоилась. Эпидемия и голод унесли еще больше жизней, чем пули. Ленин в декабре 1919 г. заявил, что «или [тифозная] вошь победит социализм, или социализм победит вошь». Туберкулез, кардиологические заболевания, дизентерия, болезни от недоедания, холода и страха опустошали страну.

Во время революции и Гражданской было убито почти 2 млн красноармейцев и чекистов, 0,5 млн белогвардейцев; 300 тыс. украинских и белорусских евреев (жертвы погромов, устроенных украинскими, польскими и белыми войсками); погибло 5 млн голодающих, особенно в Поволжье, в 1921–1922 гг. К этому числу потерь надо прибавить 2 млн русских эмигрантов. В итоге население СССР к концу Гражданской войны оказалось лишенным 10 млн жителей. На самом деле потери были еще больше: в нормальных условиях население должно было бы вырасти за эти пять лет на 5-10 %. К тому же есть основания полагать, что число расстрелянных, повешенных и загнанных в концлагеря гораздо выше, чем показывает официальная статистика (например, 12 тыс. расстрелянных в 1918 г. или 9701 расстрелянный и 21724 заключенных за 1921 г.). Только репрессии после восстаний в Кронштадте или Тамбове в 1921 г. привели к десяткам тысяч казней.

Хуже того, среди убитых солдат преобладала молодежь, а эмиграция лишила страну многих профессионалов в самых различных сферах. Ушли те, кто должен был пахать землю, приводить фабрики в рабочий порядок и восстанавливать экономику Дзержинский отлично понимал это. Большевиками было фактически загублено два поколения: единственным залогом лучшего будущего были дети, а многие из них стали голодающими беспризорными сиротами. Именно эти дети послужат «сырьем» для сталинского Советского Союза. Не сострадание, а стратегия заставляла ЧК, ГПУ и НКВД заниматься постройкой колоний для бездомных детей. Сиротские дома, детские коммуны и теории воспитания были предметами, интересующими тайную полицию: она создала массу сирот и хотела использовать их (34).

Когда Дзержинский, Ленин или Сталин извинялись за излишние зверства ЧК, они всегда намекали на отсутствие у нее опыта. Матросы, преподаватели, фабричные рабочие не могут-де всегда хранить профессиональное спокойствие и соблюдать законы в таком шквале контрразведки и контртеррора. Но и во всех других сферах государства в послереволюционные годы чувствовалась отчаянная нехватка руководящих кадров. Люди брались за службу, для которой у них не было ни малейшей подготовки или квалификации. Чтобы солдат, врач, кочегар или крестьянин стал чекистом, нужна была только очень кратковременная учеба – требовалось привыкнуть к насилию.

Типичным чекистом мог в равной степени оказаться быстро продвигающийся наверх мальчик из штетла или опустившийся дворянин. Например, Михаил Фриновский был одним из восьми детей довольно зажиточных родителей (отец был преподавателем, мать – помещицей). Так же как у Сталина и Дзержинского, отец у Фриновского был садист, и сын получил образование в семинарии, так что его бунт, может быть, был предопределен. Но юный Фриновский был русским патриотом, причем до такой степени, что солгал о своем возрасте, чтобы воевать в царской армии. Он дослужился до унтер-офицерского звания в кавалерии. Разочарованный бесполезным кровопролитием, дезертировал. Поставив себя вне закона, Фриновский потянулся к анархизму и терроризму: в 1917 г. он с группой бандитов запытал до смерти одного генерал-майора и потом скрылся от розыска, поступив бухгалтером в военную больницу. Большевики сочли его преступления рекомендацией в ЧК. Послужив в Красной армии, Фриновский стал одним из самых лютых чекистов в Москве и оттуда поехал вместе со Сталиным на польский фронт в 1920 г.

Другие чекисты, например Нафтали Френкель, не будь войны, остались бы комбинаторами и жуликами. На верфях и стройках Одессы Френкель разбогател, занимаясь спекуляцией во время войны; как только революция положила конец контрактам на экспорт и импорт, он поступил в ЧК и помог освободить город от белых. Большей частью ЧК расстреливала своих союзников-гангстеров, когда их услуги были уже не нужны, но Френкель был слишком талантливым организатором, чтобы его убивать. Он продолжал спокойно зарабатывать в порту и помогать ЧК, пока Дзержинский не решил навести порядок и не послал Френкеля на далекий север, будто бы арестантом, но де-факто комендантом концлагеря. В конце концов он стал главным организатором строительства Беломорско-Балтийского канала, построенного политзаключенными в начале 1930-х гг.

В ЧК служили тысячи таких фриновских и Френкелей. ЧК рекрутировала людей, которые десятью годами раньше хотели разбогатеть или стать знаменитыми, и потом распределяла их по всему советскому обществу. Тому, кому удавалось преуспеть в ЧК, могли поручить руководство любой разваленной отраслью, экономической или военной. Таким образом палачи и следователи распространялись по всем ветвям администрации, применяя единственные известные им методы к проблемам, которые раньше решали посредством обсуждения и убеждения. С середины 1919 г. Дзержинского, так же как Сталина и Троцкого, Ленин посылал на любой участок фронта, где армия отступала, в любую местность, где можно было реквизировать хлеб для голодающих городов, – словом, туда, где беспощадная вера в насилие на пользу дела могла спасти положение.

Несмотря на постоянную утечку кадров в другие наркоматы, Дзержинскому удалось к середине 1919 г. создать такую всесоюзную ЧК, которая продолжала работать даже в его отсутствие. Его близкие подчиненные – Я. Петерс, М. Лацис, И. Ксенофонтов, В. Менжинский и Г. Ягода, особенно двое последних, – были не менее преданы делу, чем он (35). Атмосфера была удивительно дружелюбной для такого змеиного гнезда; надо признаться, что у руководителей было свое обаяние, и низшие ряды, которые хорошо знали, что к чему, оставались лояльны верхам. Вместе они создали такой миф, что чудовищное кровопролитие казалось благородным подвигом.

Сам Дзержинский считал, что двухлетняя служба в ЧК – это максимум, чего можно было ждать от молодого чекиста; Дзержинский видел только благодеяние в той бойне, которой он управлял. Мартиньш Лацис заявлял:

«Как бы честен ни был человек и каким бы кристально чистым сердцем он ни обладал, работа ЧК, производящаяся при почти неограниченных правах и протекающая в условиях, исключительно действующих на нервную систему, дает себя знать» (36).

Личных сомнений никто словами не выражал, но тела протестовали нервными припадками, головной болью, коликами. Как Троцкий, так и Дзержинский были подвержены истеричным нервным кризисам, после которых нельзя было ни работать, ни общаться. После убийства Мирбаха, когда Дзержинского задержали эсеры, причем он сам обнажил грудь и призвал их расстрелять себя, у него случился такой тяжелый припадок, что, как только его выпустили и эсеров уничтожили, он подал в отставку. Осенью, униженный тем, что ЧК не смогла предупредить покушения на Урицкого и Ленина, Дзержинский обрил голову и с фальшивыми документами на имя польского гражданина Феликса Доманьского поехал в Швейцарию к ничего не подозревающим жене и сыну. Только после отдыха на озере Лугано, где тогда был и не узнавший его Брюс Локкарт, он поправился и вернулся в Россию на свой пост. (Когда швейцарцы выдворили советскую миссию из Берна, Зофия и Яцек поехали вслед за ним в СССР.) С начала 1920 г. при поддержке жены, сестры, невестки и двух племянниц (впрочем, по-прежнему ночуя у себя в кабинете и питаясь черным хлебом и чаем) Дзержинский выполнял для Ленина целый ряд особых поручений. Эти поручения втягивали его в орбиту Сталина.

Сталин и Дзержинский: тандем

Пока шла Гражданская война, у Сталина на посту наркома по делам национальностей дел было немного. Задачи, стоявшие тогда перед ним и требовавшие выполнения любой ценой, были логистическими – доставка свежих сил и оружия на фронт, зерна – в города, поддержание авторитетом партии репрессивных мер ЧК и Красной армии. В свою первую экспедицию с мая по сентябрь 1918 г. Сталин вместе со своим давнишним другом Климом Ворошиловым отправился в Царицын, чтобы привезти зерно с юга России в Москву и Петроград. При этом они (Ворошилов командовал армией под Царицыном) решили вмешаться в совершенно другое дело – защиту города от белых. Сталин заклеймил красного командира Андрея Снесарева (подопечного Троцкого) дезертиром и пособником французских интервентов. Сидя в тылу подальше от дальнобойных орудий белой армии, Сталин и Ворошилов устроили трибунал и судили царицынских офицеров. Приговоренных офицеров сажали на баржи на Волге и расстреливали пулеметами. Сталин взял в свое распоряжение все войска под Царицыном, включая шесть отрядов, следующих в Баку, чтобы спасти большевиков от эсеров и британских интервентов. Поэтому вину за гибель 26 бакинских комиссаров можно отнести на счет Сталина.

Сталина сопровождала его семнадцатилетняя невеста Надежда Аллилуева. Он заставил шурина Федора Аллилуева участвовать в убийстве подозреваемых «спецов», тех бывших царских офицеров, от опыта которых зависела плохо подготовленная Красная армия. Федор Аллилуев сошел с ума. Но Сталин скрепил свой союз с Ворошиловым и с командиром красных казаков Буденным. И Ворошилов, и Буденный питали ненависть к профессиональным офицерам, и эта, долго копившаяся, ненависть выплеснулась через двадцать лет, когда с разрешения Сталина они начали истребление кадров Красной армии.

Сталин при полной поддержке Дзержинского вступил в конфликт с Троцким, который защищал спецов. Как-никак, он являлся главнокомандующим и смог заставить Дзержинского освободить бывших царских офицеров из тюрьмы для службы в Красной армии. (Освобождали с предупреждением, что в случае дезертирства их жены и дети будут расстреляны.) Рассорившись с Троцким, Дзержинский все теснее примыкал к Сталину, который с этого времени начал заменять Троцкого как главного покровителя ЧК.

На ранних этапах революции Дзержинский не раз принимал сторону Троцкого. Когда в январе 1918 г. Ленин сдался и принял германские условия в Брест-Литовске, Дзержинский вслед за Троцким с негодованием отказался поддержать то, что он назвал «капитуляцией всей нашей программы». В отличие от Троцкого, однако, Дзержинский не доверял тем, кто служил при царе: в ЧК он не принимал почти никого, кто работал в дореволюционной тайной полиции.

Та моментальная неприязнь, которую Сталин и Троцкий почувствовали друг к другу в 1913 г. в Вене, перерастала в настоящую вражду, которой положит конец только смерть одного из них. В октябре 1918 г. Троцкий властно пресек вмешательство Сталина:

«Приказываю Сталину немедленно образовать Революционный Совет Южного фронта на основании невмешательства комиссаров в оперативные дела… Неисполнение в течение 24 часов этого предписания заставит меня предпринять суровые меры» (37).

В тот же день Сталин послал длинную жалобу Ленину:

«Дело в том, что Троцкий, вообще говоря, не может обойтись без крикливых жестов… Теперь он наносит новый удар своим жестом о дисциплине, причем вся эта троцкистская дисциплина состоит на деле в том, чтобы виднейшие деятели фронта созерцали заднюю военных специалистов из лагеря «беспартийных» контрреволюционеров и не мешали бы этим последним губить фронт… В общем дело обстоит так, что Троцкий не может петь без фальцета… Поэтому прошу своевременно, пока не поздно, унять Троцкого и поставить его в рамки, ибо боюсь, что сумасбродные приказы Троцкого, если они будут повторяться, отдавая все дело фронта в руки заслуживающих полного недоверия, так называемых военных специалистов из буржуазии, внесут разлад между армией и командным составом…» (38)

Расстреливая командиров, «чтобы ободрить остальных», как раньше говорили о британском флоте, и Сталин, и Троцкий следовали одной и той же стратегии. Тем не менее стиль их действий и поведения сильно различался. На поезде Троцкого были автомобили, киносъемка, духовой оркестр; на станции заранее телеграфировали, чтобы запасались сливочным маслом, перепелами и спаржей для комиссара. Расстрелы дезертиров и отступающих офицеров чередовались с бурными речами к рядовым солдатам. Сталин же путешествовал при показном отсутствии всех удобств; бойцов он не хвалил и еще меньше доверял им, полагая, что те нерабочие элементы, которые составляют большую часть армии, в особенности крестьяне, не будут бороться за социализм. Они отказывались добровольно сражаться, и поэтому его задача – заставлять этих людей идти в бой (39).

В конце концов белые, которые осаждали Царицын, не смогли захватить город, но жестокость Сталина нанесла больше вреда его подчиненным, чем врагу. Троцкий даже угрожал Ворошилову полевым судом, и Ленин согласился, сообщив Южной армии, что она может назначить себе любого командира, за исключением Ворошилова. Такое унижение склонило Ворошилова к сближению со Сталиным, от которого теперь зависела его военная карьера. Сталин уже прибрал к рукам двоих, которых Ленин и Троцкий обидели и отвергли, – Ворошилова и Дзержинского.

Когда в конце 1918 г. деморализованные красные отдали белым город, что позволило британским силам объединиться с адмиралом Колчаком, ЦК послал Сталина и Дзержинского в их первую совместную командировку, чтобы наказать и потом сплотить армию. Неразлучные инквизиторы провели весь январь 1919 г. в Вятке – месте первой ссылки Дзержинского. Они проявили такую беспощадность, что к февралю ЦК пришлось распорядиться, чтобы были освобождены еще нерасстрелянные офицеры: «Всех арестованных комиссией Сталина и Дзержинского в 3-й армии передать в распоряжение соответствующих учреждений…» (40)

Впервые Дзержинский увидел фронт: он был потрясен, но решимость осталась прежней – в апреле он писал сестре Альдоне:

«Но ты не можешь понимать меня, солдата революции, воюющего, чтобы в мире больше не было несправедливости, чтобы война не сделала целые миллионы людей добычей богатых завоевателей. Война страшная вещь… Самая убогая нация первой встала на защиту своих прав – и оказала сопротивление целому миру. Хотела бы ли ты, чтобы тут я оставался в стороне?» (41)

На следующий год Дзержинский еще теснее сблизился со Сталиным. Летом, в разгар советско-польской войны, Дзержинские жили на даче под Харьковом с четой, тогда очень близкой к Сталину, – Демьяном Бедным и его женой. В то время как Красная армия выжимала поляков с Украины и гнала их до пригородов Варшавы, Сталин и Дзержинский работали вместе, но опять продемонстрировали Ленину и Троцкому границы своих способностей. В июле 1920 г. Сталин обещал Ленину блестящую победу:

«Теперь, когда мы имеем Коминтерн, побежденную Польшу… было бы грешно не поощрять революцию в Италии… и в таких еще не окрепших государствах, как Венгрия, Чехия… Короче: нужно сняться с якоря и пуститься в путь, пока империализм не успел еще мало-мальски наладить свою разлаженную телегу…» (42)

Несмотря на талант и опыт командующего М. Тухачевского, бывшего царского офицера, красная кавалерия, как за семьсот лет до этого монгольская, через месяц уже завязла в польских лесах и болотах, без палаток, шинелей, под непрестанным дождем. Сталин тем не менее горячо настаивал, чтобы советское правительство отвергло предложение английского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа посредничать с поляками в поисках перемирия и разграничения по линии Керзона. Сталин полагал, что до начала переговоров надо захватить как можно больше территории. Из-за такой тактики Красная армия истратила последние силы, осаждая Львов. Поляки пошли в контратаку, взяли 100 тыс. пленных и захватили огромную территорию – до Минска в Белоруссии и Каменца-Подольского на Украине. Всю славу получил Пилсудский, а весь позор – Дзержинский и Сталин.

Дзержинский не сомневался, что приедет к Красной армии уже в Варшаве и поможет сформировать польское правительство советского типа. Он забавлял других большевиков – выходцев из Польши, в особенности Карла Радека, своей скромной надеждой на то, что после казни Пилсудского он займет пост министра образования в новой Польше (43). Поражение Красной армии на Висле покончило с этими мечтами. Сталин, Дзержинский и Ворошилов предвкушали победу. Теперь же Дзержинский, как и Ворошилов в 1918 г., оказался связан узами позора со Сталиным. Потрясенный Ворошилов написал Серго Орджоникидзе: «Мы ждали от польских рабочих и крестьян восстаний и революции, а получили шовинизм и тупую ненависть к “русским”» (44).

Троцкий беспощадно издевался над промахами Сталина – через двадцать лет за эти промахи поплатятся жизнью 22 тыс. пленных польских офицеров. Ворошилов на короткое время утратил вкус к командованию, в марте 1921 г. он рядовым воином участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. В ноябре 1921 г. он писал Сталину: «Работа в Военведе мне уже опостылела, да и не в ней теперь центр тяжести. Полагаю, что буду полезней на гражданском поприще… Работу возьму какую угодно и надеюсь снова встряхнуться, а то я здесь начал хиреть (духовно)» (45).

В феврале 1921 г. Красная армия перешла границы Грузии и довела до конца завоевание потерянного ненадолго Закавказья. Те грузинские коммунисты, которые пришли к власти, первоначально не были марионетками Ленина и вели довольно толерантную политику, не арестовывая еще несбежавших членов меньшевистского правительства. Буду Мдивани и Филипп Махарадзе сопротивлялись решению Сталина включить Грузинскую республику в Закавказскую федерацию; хуже того, Сталин вывел Абхазию из-под власти Тбилиси и сделал из нее автономную республику, которой было легче управлять из Москвы. Сталин нередко выражал презрение к своей родине. Он советовал Демьяну Бедному развлечься в Баку, добавляя: «Тифлис не так интересен» (46). Троцкому он говорил:

«Грузины великодержавничают в отношении армян, абхазцев, аджарцев и осетин… Уклон этот, конечно, не так опасен, как уклон к русской великодержавности, но все же он достаточно опасен, и умолчать о нем в тезисах, по-моему, нельзя» (47).

На Кавказе Сталин проявлял такую жестокость, – осенью 1920 г. он руководил кровавой репрессией черкесов и осетин, – что Ленин заметил, что «обрусевшие инородцы» часто «пересаливают по части истинно русского настроения».

Задача справиться с грузинами была поручена Серго Орджоникидзе, который хорошо доказал свою стальную жесткость, расстреливая азербайджанских и армянских националистов, коммунистов и некоммунистов. Когда грузинские коммунисты пожаловались Ленину, Сталин и Орджоникидзе взбесились – последний ударил Мдивани по лицу, за что его обозвали «ишак Сталина». Ленин распек и Орджоникидзе, и Дзержинского, который вместе со Сталиным оправдывал Орджоникидзе:

«Никакой провокацией, никаким даже оскорблением нельзя оправдать этого русского рукоприкладства… Тов. Дзержинский непоправимо виноват в том, что отнесся к этому рукоприкладству легкомысленно… [Грузинское] дело сейчас находится под влиянием Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их бесстрастие. Даже совсем напротив» (48).

В коротенькой записке – самой последней, продиктованной им, пока атеросклероз не отнял у него дар речи, – Ленин попытался смягчить обиженных грузин: «Всей душой слежу за вашим делом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь» (49).

У Сталина были личные мотивы, побуждавшие его собирать вокруг себя недовольных и отвергнутых Лениным. Он был одинокой фигурой. У всех других большевиков были свои союзники и доверенные лица – жены, сестры, любовницы. Даже Дзержинского, когда Зофия приехала из Цюриха, заманили в комфортную квартиру в Кремле (его жена нашла себе работу в Наркомпросе). Жены руководителей находили себе влиятельные, хотя на вид скромные, посты в правительстве и в партии. Вторая жена Зиновьева, Лилина, решала важные вопросы школьного образования, а ее брат Ионов хозяйничал над государственными издательствами в Петрограде. Ольга Бронштейн, жена Каменева и сестра Троцкого, хотя сама никогда не ходила в школу, вербовала крупных поэтов, которые должны были обучать пролетариат творчеству; потом заведовала театрами и, наконец, музеем Ленина. Жена Ленина Крупская номинально являлась куратором народного образования: в 1923 г. она издавала инструкции, запрещающие публикацию или преподавание Платона, Канта, Шопенгауэра, Джона Рескина, Ницше и Льва Толстого. Вторая жена Троцкого Наталья Седова заведовала музеями и государственным хранилищем конфискованных ценностей.

Разводы и новые браки связывали наркомов с поэтами, художниками и профессорами, но, несмотря на провозглашение большевиками равенства полов, даже на периферии власти было удивительно мало духовно свободных женщин – таких как Лариса Рейснер, Александра Коллонтай. У жен большевиков (кроме Дзержинского, Калинина и Сталина) были свои салоны, где те интеллигенты, которые еще не эмигрировали или не скрылись, искали протекции. Таким образом, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Радек и Бухарин, не говоря уж о Ленине, стали покровителями, чьи подопечные, друзья, советники, поклонники и просители сплотились – еще до окончания Гражданской войны – в какой-то новый класс привилегированных приживальщиков, революционную интеллигенцию. У этого процесса, конечно, была обратная сторона. Поэтесса Лариса Рейснер, которая флиртовала с Блоком и Мандельштамом и некоторое время жила с Гумилевым, стала, как только вспыхнула революция, сожительницей Федора Раскольникова, командира петроградских матросов, а затем женой самого остроумного и циничного из большевистских руководителей, Карла Радека. Но она никогда не порывала своих связей с миром поэтов и покровительствовала аполитичным аутсайдерам, например Ахматовой и Мандельштаму.

Эти полуреволюционные, полудекадентские буржуазные круги были чужды Сталину. Единственным интеллигентом, с которым Сталин мог говорить по душам, пока не достиг высшей власти, был Демьян Бедный. Девушка, на которой Сталин женился, совсем не годилась в союзницы – она связывала его только с маловлиятельными Аллилуевыми. Даже у подчиненных Сталина, Молотова и Ворошилова, жены обладали более широкими связями.

У Сталина, однако, было одно преимущество, с помощью которого он располагал товарищей к себе, – кавказские контакты. Кроме Серго Орджоникидзе он тепло дружил с Нестором Лакобой, абхазским лидером, знаменитым своей полной глухотой и орлиной зоркостью. При помощи Сталина скромный и хорошо образованный Лакоба отделил свою родину от Грузии и превратил ее в остров благополучия на Кавказе, опустошенном войной. Большевики сознательно терпели политику Лакобы, которая состояла в уклонении от чисток, расстрелов, даже от насаждения социализма, так как только благодаря этому дворцы и особняки на Черноморском побережье еще стояли неразграбленными и неразрушенными. Сталин приглашал Лакобу к себе в Зубалово на дачу (50).

Когда физическое и душевное здоровье Дзержинского ухудшилось и он наконец согласился на ежегодный отпуск, Сталин начал отправлять и его, и других главных чекистов к Лакобе на отдых (51). 25 сентября 1922 г. Орджоникидзе извещал Лакобу:

«Дорогой тов. Лакоба! Могилевский и Атарбеков тебе наверное уже сообщили о том, что тт. Дзержинский, Ягода и другие едут в гости к тебе на два месяца. Надо их поместить в лучшем (чистом, без насекомых, с отоплением, освещением и т. д.) особняке у самого берега моря. Быть во всех отношениях достойными абхазцу гостеприимными хозяевами, в чем у меня нет никакого сомнения. Подробнее расскажет податель сего. Будь здоров. Крепко жму твою руку» (52).

После десятилетий лишений и безвылазного бдения в темных камерах и кабинетах кавказское гостеприимство очаровало даже сурового Дзержинского. Лакоба, который еще пятнадцать лет будет оставаться в фаворе у Сталина, оказался превосходным орудием для управления и даже устранения соперников. Когда стало ясно, что Ленин скоро умрет, Абрам Беленький, кремлевский комендант и близкий товарищ Сталина, организовал поездку Троцкого в Абхазию будто бы для того, чтобы поправить его здоровье. 6 января 1924 г. Беленький инструктировал Лакобу:

«Глубокоуважаемый и дорогой тов. Лакоба.

Врачи запретили тов. Троцкому заниматься и [предписали] немедленно выехать в двухмесячный отпуск для лечения на юг. Мне кажется, что лучшего места, нежели у ВАС в Сухуме, нам уже не подобрать, тем более что врачи как раз настаивают на Сухуме. Считаю, что лучшее место для помещения его будет дача Смицково, то есть там, где Вы в свое время устраивали товарища Дзержинского и Зиновьева. Врачи предписали т. ТРОЦКОМУ полный покой, и несмотря на то, что с т. Троцким поедут наши люди для его охраны, тем не менее очень прошу Вас, дорогой товарищ Лакоба, Вашим метким оком и заботливостью взять тов. Троцкого под Вашу опеку, тогда мы здесь будем совершенно спокойны. Товарищ КАУЗОВ, податель сего письма, является моим комиссаром при тов. Троцком. Он будет ведать продовольственными и денежными вопросами, а также охраною. Вашу помощь и товарищеское содействие тов. Каузову я, дорогой товарищ ЛАКОБА, никогда не забуду, и мне думается, что по этому вопросу нам больше нечего говорить, ибо я уверен, что Вы меня поняли во всем. Понятно, что никаких встреч и парадов устраивать не нужно. О дне выезда т. Троцкого сообщу Вам шифром через тов. Могилевского.

Жму крепко Вам Вашу руку и с товарищеским коммунистическим приветом, Ваш Беленький.

Товарищ Каузов передаст Вам фотографии, которые я снял в Зубалове. Сердечный и теплый привет Вам от тов. Дзержинского и Ягоды» (53).

К началу 1924 г. Дзержинский проникся не меньшей, чем Сталин, враждебностью к Троцкому и поэтому активно помогал Сталину отстранять Троцкого от политики. Владимира Антонова-Овсеенко, героя Гражданской войны и поклонника организационного гения Троцкого, Дзержинский поставил на место:

«Вы все только “зарвались”, а партии и революции не преданы… Удержать диктатуру пролетариата… требует от партии величайшего идейного единства и единства действий под знаменем ленинизма.

А это значит надо драться с Троцким» (54).

Слабым местом Троцкого была его ипохондрия. Уже не раз Дзержинский устраивал ему лечение, и весной 1921 г. Ленина очень волновали симптомы Троцкого – обмороки, хронический колит, артериальные спазмы, так что политбюро приняло решение: «Предписать т. Троцкому выехать для лечения на дачу, сообразуясь при выборе места и срока с предписанием врачей. Наблюдение за выполнением т. Троцким постановления возложить на т. Дзержинского» (55). Троцкий поехал в Ессентуки (56).

5 января 1924 г., когда борьба за власть внутри советского руководства ожесточилась, Сталин распорядился поставить на повестку дня политбюро вопрос об «отпуске для т. Троцкого». Через неделю, когда Ленину оставалось жить всего трое суток, Дзержинский написал Лакобе, ясно давая понять, что тот должен удержать соперника Сталина подальше от рычагов власти:

«Дорогой товарищ! По состоянию болезни т. Троцкого врачи посылают в Сухум. Это стало широко известно даже за границей, а потому я опасаюсь, чтобы со стороны белогвардейцев не было попыток покушения. Моя просьба к Вам иметь это в виду. Т. Троцкий не будет по состоянию здоровья в общем выезжать из дачи, и потому главная задача не допускать туда посторонних, неизвестных. Прошу Вас по вопросу об охране сговориться и согласовать мероприятия с т. Каузовым. Сердечный Вам и абхазцам коммунистический привет. Ваш Ф. Дзержинский» (57).

Когда умер Ленин, Сталин хитроумно устроил все так, чтобы было как можно меньше прений о переходе власти и чтобы его собственный авторитет не был подорван. Он успокоил левых наследников, Зиновьева и Каменева, создав вместе с ними недолговечную тройку. Либеральных правых он умиротворил назначением Рыкова председателем Совнаркома. Как генеральный секретарь, Сталин держал фактически все бразды правления в руках, и, продвинув Дзержинского на должность председателя Высшего совета народного хозяйства, он распространил свою власть и вне партии. Чекисты тем временем зондировали общественное мнение в стране после смерти Ленина, и Дзержинский смог уверить Сталина, что советский обыватель всего больше боится, как бы воинственный Троцкий не взял власть, не восстановил военный коммунизм и не покончил с нэпом. Благодаря нэпу возрождался мелкий бизнес, и частные предприниматели даже получали государственные концессии; на какое-то время укрепилось право крестьян на обрабатываемую ими землю, а коммерсанты и интеллектуалы даже могли путешествовать за границу. Но некоторые творцы нэпа, особенно Сталин, видели в нем только временное отступление от социализма, которое подготовит население и экономику к следующему этапу строительства коммунизма.

Пока Троцкий скучал на Кавказе, Сталин и Дзержинский позаботились обо всем, начиная от бальзамирования тела Ленина до повестки дня политбюро. Троцкого слишком поздно осенило, какими гибельными последствиями чреват его отпуск. Сразу после смерти Ленина Сталин продиктовал телеграмму:

«Ягоде – для немедленной передачи т. Троцкому

Сожалею о технической невозможности для Вас прибыть к похоронам. Нет оснований ждать каких-либо осложнений. При этих условиях необходимости в перерыве лечения не видим. Окончательное решение вопроса разумеется оставляем за Вами.

Во всяком случае просим сообщить телеграфно Ваши соображения о необходимых новых назначениях. Сек. ЦК Сталин 22 янв. 192417.15» (58).

Троцкий оказался лишен слова в политбюро до очередного, тринадцатого, съезда РКП(б), где было запланировано огласить политическое завещание Ленина. Троцкий надеялся, что в этом «Письме к съезду» Ленин объявляет его законным наследником власти, а Сталина – недостойным этого наследия. До съезда Троцкому приходилось ограничиваться скромными просьбами, например телеграммой: «Считаете ли целесообразным мое немедленное возвращение в Москву, физическое состояние делает возможным участие в закрытых заседаниях, но не в публичных выступлениях» (59).

Дзержинский охотно способствовал политическому обезвреживанию Троцкого. Но когда Сталин подавлял других инакомыслящих внутри партии, Дзержинскому это претило. После перенесенного весной 1923 г. удара потерявший способность речи Ленин уже не представлял собой фигуры, которая объединяла бы разные силы в партии. Ленин, в отличие от Сталина, позволял другим высказываться, прежде чем настаивать на собственных взглядах, и не отличался злопамятностью. Но Сталин не давал Дзержинскому покоя, пока ЧК, уничтожившая другие левые партии, не стала принимать меры, противоречащие ленинскому принципу демократического централизма, и не заглушила все голоса в политбюро, кроме сталинского.

У Дзержинского и ЧК были, конечно, столь же веские, что и у Сталина, причины не терпеть несогласия. ЧК нуждалась в новых заданиях, когда наступил мир, – иначе был риск, что ее разгонят. К осени 1919 г. белые армии окончательно отступили из Центральной России. Хотя кровопролитная война продолжалась еще два года, существование государства уже не подлежало сомнению. Кое-кто задавался вопросом, нужна ли еще ЧК. Дзержинский искал новой сферы полномочий, и 1 мая 1920 г. он добился новых прав для ЧК в мирное время:

Закон дает ЧК возможность административным порядком изолировать тех нарушителей трудового порядка, паразитов и лиц, подозрительных по контрреволюции, в отношении коих данных для судебного наказания недостаточно и где всякий суд, даже самый суровый, их всегда или в большей части оправдает (60).

В марте 1921 г. Зиновьев, возмущенный строптивостью питерских рабочих, просил Дзержинского разослать группы чекистов по всем отраслям профсоюзов, тем самым обессиливая профсоюзы, которые для Троцкого были основой рабочей власти.

Главным товаром у ЧК, когда она имела дело со Сталиным, были сведения. В 1918 г. ЧК интересовало, кто ты, а не что ты думаешь. Теперь контроль над мыслью и речью давал единственную надежду на расширение полномочий и на предотвращение роспуска ЧК. После того как было восстановлено какое-то подобие почтовой службы, ЧК завербовала достаточно перлюстраторов, чтобы перехватывать и читать все письма граждан. Сведения об общественных настроениях (начиная от разговоров в очередях), о недовольных интеллигентах, о ропщущих крестьянах собирались сексотами, чтобы каждую неделю предъявить доклад Сталину и партии. Но настоящие контрреволюционеры уже повывелись, а обыватель слишком устал, оголодал и отчаялся, чтобы сопротивляться. Хотя рабочие в 1922 г. опять голодали из-за гиперинфляции, столь же страшной, что и в веймарской Германии, – и власти удерживали из их зарплаты деньги на фиктивные зерновые или золотые облигации, – любая местная ЧК могла справиться с протестами.

Сталин нуждался в ЧК, но в ЧК с новым этосом, которая могла бы преследовать его противников. С точки зрения Сталина, единственным недостатком Дзержинского являлась его щепетильность. Дзержинский не любил фабриковать улики или показания; еще меньше он был готов преследовать членов партии, даже когда Сталин указывал, что фракции угрожали партии расколом и что поэтому любые разногласия являются контрреволюционными. Почему энергию Дзержинского перенаправили с ЧК на железные дороги, а потом на восстановление промышленности вообще? Потому что Сталину потребовались услуги более ловких и находчивых и менее принципиальных заместителей Дзержинского в ЧК и (с 1922 г.) Государственном политическом управлении (ГПУ) – Вячеслава Менжинского и Генриха Ягоды.

От ЧК к ГПУ

Чекистов-взяточников, если их ловили, Дзержинский расстреливал; у чекистов, изменивших женам, он удерживал алименты из зарплаты. Но те чекисты, которые расстреливали невиновных или выбивали из арестованных признания, не слышали от него даже мягкого упрека. Решение уральских партийцев и чекистов в июле 1918 г. расстрелять Николая II с семьей не было согласовано с московской ЧК, но убийство было одобрено впоследствии. После гибели царской семьи Горький умолял Ленина (тот будто бы соглашался) покончить с расстрелами. Несмотря на решение Ленина, Петерс приказал ЧК расстрелять великих князей, заключенных в Петрограде, включая безобидного Николая Михайловича, известного историка. Великих князей избили – некоторых пришлось вынести на расстрел на носилках, – раздели догола и расстреляли. Петерса никто ни в чем не упрекал.

Только в случаях массовой фабрикации дел Дзержинский иногда вмешивался. В июне 1921 г. в Себеже, на латвийской границе, один чекист, некий Павлович, выдумал заговор под названием «Вихрь» и арестовал сотню людей на расстрел. Василий Ульрих, который станет главным прокурором в 1930-х гг. и будет помогать Сталину посылать на смерть тысячи людей, вместе с Аграновым, советником Дзержинского по вопросам интеллигенции, пошли на поводу у комбинатора. Только к концу года Дзержинский убедился в фальсификации и расстрелял самого Павловича. Но такие расследования были исключением из правила, и целая серия фиктивных заговоров, выдуманных ЧК, стоила жизни бесчисленным интеллигентам.

В начале 1920 г., не в первый и не в последний раз, в России отменили смертную казнь. Из-за войны с Польшей уже в мае она была восстановлена, но ЧК хотела показать свою гуманность – был издан ошеломляюще лицемерный приказ:

«Приказ № 18630-го декабря 1920

…Арестованные по политическим делам члены разных антисоветских партий часто содержатся в весьма плохих условиях; отношение к ним администрации мест заключения некорректное и зачастую даже грубое.

ВЧК указывает, что означенные категории лиц должны рассматриваться не как наказуемые, а как временно в интересах революции изолируемые от общества и условия их содержания не должны иметь карательного характера.

Председатель ВЧК Ф. Дзержинский. Управляющий делами Г. Ягода» (61).

В 1922 г. смертную казнь отменили еще раз на несколько месяцев, кроме пограничных зон, – и туда-то ЧК перевозила осужденных, чтобы расстреливать их. В СССР только горстка уцелевших интеллигентов-подвижников еще требовала окончательной и полной отмены смертной казни (в царской России интеллигенция сильнее, чем почти в любой другой стране, возмущалась смертной казнью): в 1925 г., в столетний юбилей казни пятерых декабристов, выдающийся толстовец Иван Горбунов-Посадов умолял политбюро:

«Неужели мы встретим десятилетие торжества коммунистов (начавших с отрицания смертной казни) и близящееся столетие Толстого… с расстрелами, с законами о кровавой расправе? Неужели вы будете без конца тащиться в этом отношении бесчеловечным, кровавым, бессмысленным путем, проторенным царской традицией?» (62)

Казалось бы, 1921 год был для ЧК катастрофичен. В марте Совнарком сократил финансирование ЧК на четверть; в ноябре Ленин сузил ее компетенцию до «чисто политических задач» и поручил Каменеву и Дзержинскому подыскать для ЧК менее репрессивные функции. Ленин решился на это нехотя – его побудили смягчить режим чисто экономические обстоятельства. На одной записке от Каменева Ленин черкнул, имея в виду, вероятно, готовность Каменева пойти на уступки по вопросам безопасности: «Бедненький, слабенький, боязливенький, интимидированный» (63).

6 февраля 1922 г. вышел приказ с ободряющим названием «Об отмене Всесоюзной Чрезвычайной Комиссии и о правилах обысков, конфискации и арестов»: ЧК была преобразована в ГПУ и номинально подчинена наркому внутренних дел. Статистика казней тоже выглядела обнадеживающе: к 1923 г., согласно официальным данным, казни политических преступников сократились с 9701 (в 1920 г.) и 1962 (в 1922 г.) до 414 человек.

Дзержинский управлял ГПУ так же, как ранее ЧК, но даже его ненасытная энергия не находила себе простора. Когда он не болел, то безотрывно занимался восстановлением железных дорог, реквизициями зерна и т. д. Результатом его деятельности стало распространение если не террора, то паники в экономике. Он по привычке ставил революционное чутье выше экономической логики и поэтому часто оказывался на ножах с лучше образованными наркомами, будь то правыми или левыми. Каменев и Рыков, работавшие в Союзе труда и обороны, относились к нему свысока. Железный Феликс и сам чувствовал себя растерянным и обращался к Сталину за поддержкой. 3 августа 1923 г. он писал ему (письмо, кажется, не было отослано): «…Ведь при моем слабом голосе – не достигающем цели – должен подняться голос другой. Но ведь тогда получатся трещины в нашем Советском здании…» (64)

Дзержинский, как и Сталин, был и нетерпелив и некомпетентен в вопросах экономики – для решения хозяйственных проблем он прибегал к возмездию. Когда рабочие жаловались на инфляцию, Дзержинский написал (28 марта 1923 г.) Ягоде и потребовал, чтобы конфисковали собственность всех спекулянтов, владельцев баров, валютчиков и чтобы их выслали из городов. Валютные операции государства сразу прекратились, и валютчиков пришлось отпустить. Дзержинский трудился в поте лица, но с экономистами никогда не ладил. И им трудно было выносить присутствие Дзержинского на обсуждениях:

«Было трудно держать в порядке нить мыслей, следить за возражениями Рыкова и ему отвечать. Мне казалось, что холодные зрачки [Дзержинского] пронизывают меня насквозь, подобно лучам рентгена, и, пронизав, уходят куда-то в каменную стену» (65).

Тем не менее к середине 1920-х гг. поезда ходили, фабрики производили товары, и многие были убеждены, что все эти достижения, несмотря на низкое качество производства, были заслугой самоотверженного Дзержинского. В какой бы сфере ни требовалась встряска, туда назначали Дзержинского. Хотя он не ходил в кино (единственный фильм, «Похороны Ленина», который он смотрел, был заказан им же), он стал председателем кинематографического клуба; безо всякой иронии его избрали председателем Общества межпланетных отношений.

После смерти Ленина, однако, Дзержинский словно осиротел и почувствовал себя уязвимым и одиноким. В длинном письме, протестующем против раскола и фракции Зиновьева и Каменева, адресованном к Орджоникидзе и Сталину, он признался: «Я не теоретик, и я не слепой сторонник лиц – я в жизни своей лично любил только двух революционеров и вождей – Розу Люксембург и Владимира Ильича Ленина – никого больше» (66).

Когда умер Ленин, Дзержинский находился на вершине власти: наконец-то он стал членом (вернее, кандидатом в члены) политбюро. С сентября 1923 г. он стал сопредседателем Объединенного ГПУ. Его привязанность к Сталину вытекала не из личной симпатии, а из панического страха, что без Сталина партия распадется. Немногословный и невозмутимый Сталин казался Дзержинскому и многим другим спокойным центром в отчаянной борьбе между истерической полемикой левых (Троцкий и его последователи) и правых (Бухарин, Рыков). Левые могли развязать мировой пожар и этим погубить СССР; правые могли отменить диктатуру пролетариата и пойти на какой-то политический компромисс скандинавского типа между капитализмом и социализмом. Дзержинский, фанатичный, но пугливый большевик, не мог не поддерживать Сталина.

Дзержинский был похож на Сталина не только немигающим пронзительным взором; как и Сталин, он не любил оставлять ни малейшей подробности вне своего внимания. Любая мелочь – безбилетники в поездах, коробки спичек, в которых обнаруживалось не 100, а 85 спичек, и т. д. – волновала его больше, чем общая экономическая разруха и финансовый крах Советского Союза в 1923 г. Чем больше Троцкий издевался над Дзержинским, тем теснее тот привязывался к Сталину. Он просил Сталина разрешить ему выслать из страны «спекулянтов, бездельников, пиявок» (67). Троцкий вспоминал:

«Дзержинский был человеком взрывчатой страсти. Его энергия поддерживалась в напряжении постоянными электрическими разрядами. По каждому вопросу, даже второстепенному, он загорался, тонкие ноздри дрожали, глаза искрились, голос напрягался, нередко доходя до срыва» (68).

В своей последней, предсмертной, речи Дзержинский провозглашал: «А вы знаете отлично, моя сила заключается в чем! Я не щажу себя никогда! И поэтому вы все меня любите, потому что вы мне верите».

В период болезни Ленина возникла опасность новой гражданской войны в стране – между армией, которая любила Троцкого, и бюрократией, которая зависела от Сталина. Рядовые члены ОГПУ, являвшего собой одновременно и армию, и бюрократию, колебались. Дзержинский провел собрание кадров ОГПУ. На выступление троцкиста Евгения Преображенского (редактора «Правды» и соавтора «Азбуки коммунизма») он реагировал истерическим криком: «Я вас ненавижу!» Но к этому времени влияние Сталина, несмотря на неприязнь приближенных Ленина, имело под собой основание гораздо более широкое и глубокое, чем у его соперников. Источником непоколебимости Сталина была его тройственная власть: он был генеральным секретарем партии, самым влиятельным членом Оргбюро партии и наркомом по делам национальностей.

Тем временем Дзержинский явно уставал, физически и духовно, путешествуя по всему Советскому Союзу, производя ревизии ОГПУ, железных дорог и хозяйства. Его секретарь Владимир Герсон протестовал против этой перегрузки, но не находил поддержки в помощниках Сталина. В конце 1922 г. Абрам Беленький телеграфировал:

«Омск. Здоровье Дзержинского не хуже, чем в Москве, работы не меньше. Нервничает больше, чаще ругает, так как округ и вообще дела из рук вон плохи. Присутствие Дзержинского здесь необходимо, иначе может наступить полный крах. В докторском освидетельствовании нет нужды, не понимаю, как это ты, Герсон, требуешь освидетельствовать так, чтобы он не знал, научи-ка меня. Отъезд Дзержинского из Сибири был бы для него ударом» (69).

Годы плохого питания, туберкулеза и сердечных заболеваний, не говоря уж о маниакальной работе и постоянных разъездах, роковым образом сказались на здоровье Дзержинского. После смерти Ленина только Менжинский, Ягода и Герсон волновались о том, что Дзержинский не бережет себя. Они искренне любили его – может быть, Дзержинский был единственным чекистом с каким-то обаянием – и грелись в лучах его рыцарского образа. В 1925 г. Сталин приказал Дзержинскому, который был ему уже не нужен, сократить свою рабочую неделю до 35 часов; кремлевские врачи почти принудительно отправили Дзержинского на рентген и взяли у него анализы крови. Вместе с Менжинским (с которым он был соседом по даче) и с Ягодой Дзержинский поехал в Ессентуки. Врачи предписали теплые души, частые клизмы, кавказскую минеральную воду, сокращенную рабочую неделю и полувегетарианскую диету. Дзержинскому становилось все хуже и хуже. Его собственное отношение к здоровью и к врачам (даже к кремлевской знаменитости Левину) отразилось в одном из последних писем:

«Я всё кашляю, особенно по ночам. Мокрота густая желтая. Просьба дать лекарства для дезинфекции легких и для отклада [sic. – Д.?.] мокроты. Осматривать меня не нужно. Не могу смотреть на врачей и на осмотр не соглашусь. Прошу и не возбуждать этого вопроса» (70).

20 июля 1926 г., произнося несвязную, страстную речь, защищавшую крестьянство против левых и их программы коллективизации, Дзержинский вдруг схватился за грудь и упал. Дома он как будто пришел в себя на два часа, но потом умер. Вскрытие показало, что его артерии были полностью забиты, – как и Ленин, он умер от атеросклероза. Кремлевские врачи не в последний раз ошиблись в диагнозе.

Став председателем ВСНХ, Дзержинский против своей воли должен был признать, что рынку альтернативы нет. В этом он сходился с Бухариным. Он даже перестал критиковать Троцкого, который уже не был значимой силой, раз ведал только технологией и торговыми концессиями. Дзержинского в последние месяцы жизни осенило, что именно Сталин, который, как ему казалось, был на стороне нэпа, как раз и сломает нэп. Прозрел он слишком поздно. За семнадцать дней до смерти он написал подопечному Сталина, Валериану Куйбышеву:

«Дорогой Валерьян! Я сознаю, что мои выступления могут укрепить тех, кто наверняка поведет партию в сторону гибели, то есть Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Шляпникова. Как же мне, однако, быть? У меня полная уверенность, что мы со всеми врагами справимся, если найдем и возьмем правильную линию в управлении на практике страной и хозяйством… Если не найдем этой линии и темпа – оппозиция наша будет расти, и страна найдет тогда своего диктатора – похоронщика революции, – какие бы красные перья ни были на его костюме…» (71)

3. Изысканный инквизитор

В бурные студенческие годы он прославился циническим заявлением на сходке, что ему нет дела до товарищей… Вращаясь сначала среди людей, которые считали, что стыдно заниматься игрой на рояле, когда люди кругом мрут с голоду, Демидов с жаром бросился учиться музыке… Равнодушно встречая насмешки, негодование и брань, Демидов в то же время не был доволен собой. Он хотел добиться полной внутренней свободы, чтобы не быть связанным своими вчерашними поступками и сегодняшним убеждением.

Вячеслав Менжинский. Дело Демидова

Ложная заря

Представим себе, что в январе 1924 г. после смерти Ленина власть большевиков была бы свергнута. Предположим, что выжившие члены политбюро и ОГПУ обвинены в массовых убийствах, предательстве, пытках и грабежах. Адвокаты, вероятно, посоветовали бы Троцкому, Сталину и Дзержинскому признать себя виновными, но при пяти смягчающих обстоятельствах: они занимались свержением несправедливой репрессивной политической системы; они вывели войска из войны, которая уносила миллионы жизней; они защищались от врагов, которые, приди к власти, действовали бы еще хуже; они сражались не с народом, а с иностранцами и с правящей элитой; они руководствовались идеалом справедливого общества без эксплуатации, пользуясь диктатурой как временной мерой. Возможно, судьи нашли бы смягчающие обстоятельства убедительными.

По окончании Гражданской войны в 1921 году в СССР заметно сократилось число казней, ссылок в трудовые лагеря, политических процессов и подавленных бунтов. Нэп дал гражданам пусть и ограниченное, но право заниматься торговлей и даже прибыльной промышленностью. Появилась какая-то гражданская администрация. Вернулись судьи и псевдонезависимая адвокатура. Те улучшения, которые вводились до и после смерти Ленина, могли бы служить доказательством того, что убийства и вопиющая несправедливость 1917–1921 гг. представляли собой не просто средство, при помощи которого большевики решили захватить и не выпускать власть, а неизбежный результат революции и Гражданской войны.

Но если ближе присмотреться к эпохе нэпа, мы увидим, что никакого настоящего послабления режима не было. У власти остались те же люди, и они были готовы теперь растерзать друг друга. Репрессивные учреждения, особенно ОГПУ, на короткое время ужались, но на самом деле перестраивались на профессиональной и постоянной основе. ОГПУ вербовало служащих нового типа: теперь нужно было обезоружить интеллигенцию и буржуазию, и, чтобы достичь этой цели, гэпэушники искали образованных мужчин именно из этих обреченных групп.

Подход к Bpaiy был деликатный – пули и страх не были преданы забвению, но к этим средствам прибавились награды, лесть, нравственное развращение. ОГПУ развивалось из полувоенной организации, где ценились героизм и насилие, в бюрократическую структуру, которая ставила скрытность, иерархию и систему выше всех революционных идеалов. В соответствии с этой переменой гэпэушники стали присягать не Троцкому и командирам Красной армии, а Сталину и его гражданским сатрапам. Дзержинский уже успел сдвинуть ОГПУ в нужном направлении; его наследник Вячеслав Менжинский по темпераменту, способностям и происхождению гораздо лучше подходил для превращения ОГПУ в главное орудие, с помощью которого Сталин укрепит свою власть. Целое десятилетие Менжинский управлял ОГПУ, но оставался в тени, речей не говорил, в партии не играл видной роли. Именем Менжинского не нарекали городов, памятников ему не воздвигали – он до сих пор остается чекистом для чекистов, как Хлебников – поэтом для поэтов. Менжинский, которого редко хвалили и еще реже любили даже советские апологеты, заслуживает того, чтобы история предала его позору.

Запоздалое возвышение Вячеслава Менжинского

«Почему Менжинский?» – спросил Ленин, озадаченный тем, что Дзержинский предлагает назначить еще одного поляка, Вячеслава Рудольфовича Менжинского, на пост главы Особой уполномоченной секции (ведающей разведкой и контрразведкой) ЧК. «Кого еще?» – ответил Дзержинский. Ленин знал Менжинского только как дилетанта, одно время «отзовиста», критиковавшего большевиков. Кем только он не был – юристом, поэтом и прозаиком, революционером, музыкантом, художником, лингвистом, финансистом, дипломатом, – но нигде не преуспел. Выбор Дзержинского казался странным, но оказался гениальным.

Дзержинский назвал его не потому, что Менжинский был соотечественником-поляком или другом. До 1917 г. они встретились лишь однажды в Париже. Правда, в последней анкете, заполненной Менжинским в 1933 г., в графе «национальность» он написал «поляк». Однако его воспитание, образование и язык были русскими. Уже его дед был обрусевшим поляком; отец преподавал историю в Петербургском кадетском корпусе, его литографированные лекции по общей истории зубрили и студенты университета. Мать была образованной идеалисткой, которая помогала толстовцам редактировать полезное чтение для народа.

Детство Менжинского, судя по всему, что мы знаем, было безоблачным. Старший брат Александр стал начальником отделения Особенной канцелярии Министерства финансов (1); как и у Дзержинского, у Вячеслава были преданные и любимые сестры, Вера и Людмила. Сам Вячеслав (он родился в 1874 г.) начал свою карьеру на юридическом факультете. Репутацию себе он подпортил в 1897 г. вызывающей диссертацией «Общинное землевладение в марксистской и народнической литературе». Неудивительно, что два профессора (с замечательной предусмотрительностью анонимно) поставили отметки «неудовлетворительно» и «не подлежит оценке», так как Менжинский цитировал марксистов (иногда запрещенных), предсказывал распад общины и крестьянства вообще и называл общину «тормозом в развитии» (2). Через тридцать лет Менжинский поможет Сталину окончательно уничтожить крестьянство, которое они оба так глубоко презирали.

В начале 1900-х гг. Менжинский имел кое-какую юридическую практику, но затем в нем разгорелось желание литературной славы. Его привлек декадентский круг гомосексуалиста, сатаниста и человека многогранных талантов Михаила Кузмина (всю жизнь Менжинский симпатизировал гомосексуалистам – однажды он заявил, что ненавидит Англию не за капитализм, а за то, что она заточила Оскара Уайльда). В этом кругу Менжинский оставил скромный след. Одновременно он начал интересоваться большевизмом: его мать, Мария Николаевна, дружила с семьей Елены Стасовой, которая сама была близка и к Ленину, и к Сталину в тифлисские годы. По выходным, как мать и сестры, Менжинский просвещал рабочих и одновременно проповедовал революцию. Сперва власти не обращали на него внимания, так как тогда он вел спокойную жизнь в особняке в Ярославле и работал администратором на железной дороге. По будням дворянин, по воскресеньям большевик, по ночам декадент, Менжинский уже в те годы предстает перед нами многоликой фигурой.

Десять лет Менжинский прожил в браке с Юлией Ивановной, глубоко верующей женщиной, бывшей гувернанткой в семье Нобелей (российской ветви семейства). Ее всю жизнь интересовала теория и практика воспитания детей. Переписка Менжинских с их друзьями Вадимом и Александрой Верховскими в 1900-х гг. – вполне буржуазная, немыслимая для остальных большевиков. Друзья переписывались о службе, о садоводстве, о детях. Только когда Менжинский затрагивает литературу, чувствуется разлад; друзья Менжинского настаивали на сокращении романа, который он писал (и скоро издаст), и, протестуя, Менжинский апеллирует к ницшеанскому сверхчеловеку.

В 1905 г. идиллия оборвалась. Менжинский написал Вадиму Никандровичу Верховскому:

«14 февраля умерла моя девочка. В конце января она заболела острым катаром кишок, начала поправляться, я утром рассказал на службе, что опасность миновала, а когда вернулся, Юлия сказала мне, что у девочки внезапно сделался отек мозга и что она безнадежна. Несколько дней ее еще поддерживали… но она так и умерла, не приходив в себя, она уже никого не узнавала и не говорила» (3).

Юлия Ивановна заболела, и брак начал распадаться. (Дети остались с матерью, которая посвятила себя педагогике и больше никогда не упоминала мужа) (4). Менжинский уехал из Ярославля; в Петербурге он работал одно время с Лениным и Крупской и, когда в 1906 г. разгромили большевиков, объявил голодовку на две недели – единственный раз, когда он страдал во имя революции. Он выехал за границу – кочевал по Франции, Италии (где преподавал право в партийной школе в Болонье), Великобритании, даже Америке. Он служил в банке и жил на одной улице с историком-марксистом Михаилом Покровским, писал картины (известна, но потеряна его «Леда с лебедем»). Он поддерживал контакт с любимыми сестрами: Людмила помогла ему совершить подпольную поездку по России; Вера приехала в Италию, они вместе гуляли по горным тропам. Смерть Людмилы в 1932 г. явилась для Менжинского глубоким, можно сказать, смертельным ударом.

Поведение Менжинского в 1916 г. должно было бы непоправимо запятнать его репутацию большевика. В парижском эмигрантском журнале «Наше эхо» он ополчился на Ленина за «присвоение» денег, приобретенных путем грабежа. Ленин, по словам Менжинского:

«…это политический иезуит, лепящий из марксизма все, что ему нужно в данный момент… считающий себя единственным претендентом на русский престол, когда тот станет вакантным… Если когда-нибудь он получит власть, то наделает глупостей не меньше ПавлаI… Ленинисты – это секция партийных конокрадов, пытающихся щелканьем кнутов заглушить голос пролетариата».

Тем не менее у Менжинского и Ленина было много общего во взглядах: приятель Менжинского вспоминал, что тот тоже называл крестьянство «скотом», которым надо «пожертвовать ради революции». Конечно, и Ленин, и Сталин знали о выходках Менжинского. Ленин презрительно отмахивался от них, как он всегда отмахивался от критики со стороны тех, кого считал ниже себя. Сталин же покровительствовал тем, кто допускал такие роковые для репутации ошибки. Впрочем, и сам он смотрел на крестьян как на скот, а в Ленине, соответственно, видел погонщика скота.

Из Франции через Великобританию (с трудом, так как английская контрразведка нашла подозрительным беглый английский Менжинского) и Норвегию Менжинский вернулся в Россию весной 1917 г. В событиях Октябрьской революции он не принимал участия. Кажется, он сидел за роялем в Смольном институте и играл вальсы Шопена, пока вокруг него бушевала революционная суматоха. Но и для Менжинского петроградские большевики нашли работу. Они знали, что он и его старший брат имели опыт службы в банках, и теперь бывший мелкий клерк стал наркомом финансов. Ленин застал Менжинского спящим на диване в коридоре; на диван приклеили вывеску «Народный комиссариат финансов».

По словам Троцкого, Менжинскому плохо удавались изъятия банковских фондов в пользу революции. Ленин и Троцкий весной 1918 г. послали его в Берлин в советское посольство, где его образованность оказалась востребованной. Посольство просуществовало семь месяцев, но Менжинский так импонировал своим знанием языков (он говорил на многих европейских и знал несколько восточных языков) и способностью собирать и анализировать разведданные, что после закрытия посольства германскими властями большевики поручили Менжинскому гораздо более рискованную работу. Большую часть 1919 г. он провел комиссаром народной инспекции в Киеве, где в любой момент мог быть убит белогвардейцами или украинскими националистами. Таким образом Менжинский доказал свое бесстрашие. Он стал третьим (после Дзержинского и Уншлихта) поляком в ЧК.

Менжинский оказался тонким знатоком людей и информации; хороший шахматист, он манипулировал людьми, точно пешками. Это был незаурядный сочинитель заговоров и сценариев. Задолго до смерти Дзержинского Менжинский получил контроль над ГПУ и не терял его до самой смерти в мае 1934 г. Он и нарком иностранных дел Георгий Чичерин (тоже бывший член декадентского кружка Кузмина) были единственными высокопоставленными большевиками, которые походили на банкиров, – костюм с жилеткой, галстук, котелок. Как и Чичерин, Менжинский был хронически болен. Во время ссылки он страдал почечными заболеваниями и грыжей; после автомобильной аварии в Париже у него развился спондилит, и он не мог долго стоять или даже сидеть. Он допрашивал арестованных полулежа на диване под пледом, который его заместитель, Генрих Ягода, заботливо подтыкал ему под ноги. Кроме того, у Менжинского был «кремлевский синдром»: атеросклероз, миокардит, мигрени.

В двадцатые годы без тонкого ума Менжинского Сталин не смог бы победить своих врагов за границей и в СССР; в конце 1920-х – начале 1930-х гг. без беспощадности Менжинского Сталин не смог бы ни навязать народу коллективизацию, ни разыграть показные судебные процессы. Несмотря на разницу в происхождении и воспитании, у Сталина и Менжинского было настоящее душевное родство. Обоим была присуща спокойная, холодная жестокость; оба не любили говорить громко и подолгу. У Менжинского был почти культ безмолвия; на торжествах по случаю десятилетия революции была намечена сорокаминутная речь Менжинского, но он поднялся на трибуну, сказал: «Главное достоинство чекиста – молчать» – и сошел с трибуны.

Как Сталин и Дзержинский, Менжинский был в молодости поэтом. Если лирика Сталина выдает измученную душу, одержимую войной, колеблющуюся между эйфорией и депрессией, ожидающую неблагодарности и даже яда от тех, кто ей внимает, боящуюся бессильной старости, то герой Менжинского-поэта – это спесивый и развращенный циник. Надо, конечно, учесть, что Сталина впервые опубликовали, когда он был еще подростком, а Менжинский увидел первую публикацию своих стихов тридцатилетним женатым мужчиной.

Опубликованные писания Менжинского позволяют нам углубиться в его психику (5). Его роман «Дело Демидова» (6) появился в 1905 г. в «Зеленом сборнике», который подражал известному английскому декадентскому сборнику «Желтая книга». По соседству с «Делом Демидова» были напечатаны сонеты Михаила Кузмина. Не один критик выделил роман Менжинского как самое лучшее в сборнике. История Василия Петровича Демидова, «очень изящного молодого человека», который дорожит только свободой индивидуальной личности, так же как проза Оскара Уайльда, смешивает разврат и социализм. Главной идеологией героя является нарциссизм. Он красивый молодой адвокат, который по вечерам и по воскресеньям помогает идеалистически настроенным женщинам учить рабочих грамоте, политике и культуре. Но на представлении школьной самодеятельности Демидов шокирует учительниц своими кощунствами и непристойными эротическими стихами. Строгая директриса заведения Елена Игнатьевна Жданова, несмотря на то что она на четырнадцать лет старше его и неодобрительно оценивает его стихи и деятельность, против своей воли влюбляется в Демидова. Очень скоро после свадьбы совместная жизнь оказывается невыносимой для обоих, и Демидов изменяет Елене. Декадентская аморальность сочетается с чекистским бессердечием.

В начале романа Демидов декламирует свои стихи (первую и не последнюю библейскую пародию Менжинского «Богу искушения»:

Видишь, искуситель! Приношу я в жертву

Низанную счастьем жизнь с любезной сердцу,

Горе, все сквозное, с нитями восторгов

Сплошь заткать согласен блестками позора.

Радости опасной дерзостной работы,

Крики одобренья рыцарей свободы,

Солнечную дружбу, теплую доверьем,

Сможешь ли затмить ты мерзостным похмельем?

…бог,

Можешь ли измерить блеск моей свободы,

Бездны притяженье, радость быть собою?

Трусишь? Отступи. Не всякому доступно

Чудное уменье в заповедях скучных

Видеть маяки лишь дерзким искушеньям,

Счастья цель – в разлуке, в дружбе – путь к измене.

…испытывающий

Будет! Я решился. Поле за тобою.

Вечную молельню я тебе построю.

Радость! Зазвучали вещие слова:

«В зеркале увидишь образ Божества».

Демидов, этот анти-Иов, влюбляется затем в свою секретаршу. После обид и ссор роман оканчивается неправдоподобно счастливо. Обе женщины живут в квартире Демидова – Елена разбирает тряпье, Анна роняет платья на пол. Все это осуществляет мечту Менжинского о «троих в одной постели», мечту, которая составляет сюжет других стихов, прочитанных Демидовым на школьном концерте:

Я счастлив, я счастлив, я счастлив…

Я дивное выполнил дело:

Под страстным исканьем так страстно

Твое извивается тело!

Смеюсь я, художник великий,

И смехом ты труд мой венчаешь:

Ни слез, ни стыда – только вскрики,

И вздохи, и трепет ты знаешь.

Нет сил! Нас внезапно объемлет

Железное чувство покоя…

Колдунья-мечта лишь не дремлет —

И близится счастье иное.

Пришло! Я увидел другую

Горячим напрягшимся взглядом,

Ее щекочу и целую,

Приник, обнимаю – ты рядом.

Но мы так созвучны, что, темной

Мечты угадав напряженье,

Доверчиво лаской нескромной

Шевелишь ты в друге волненье.

Созвучны! А чуешь ты смену

Любовниц в объятии верном?

О нет! Не проникнут измены —

То больно и сладко безмерно…

Не нужно мне новых объятий,

Я верен подруге случайной,

Мне счастье – не в скучном разврате —

В обмане фантазии тайном.

В подвалах ОГПУ под властью Менжинского извивались тела, но, конечно, без всякого удовольствия для жертвы и даже, может быть, для него самого. Цинизм будущего палача еще более однозначно проявляется в других высказываниях Демидова, например в размышлении о том, что, как судебный следователь, он «вытравил из себя всякую принципиальность… он был последней спицей в колеснице правосудия и не чувствовал на себе никакой вины, если она кого-нибудь давила».

Через два года читающая публика опять встретила имя Менжинского в альманахе «Проталина», где он опубликовался вместе с Александром Блоком и Михаилом Кузминым. Менжинский напечатал две поэмы белыми стихами, пародии на Евангелие, «Иисус» и «Из книги Варавва». Менжинский представляет Христа не мессией, а эпилептиком, обаятельным самоубийцей, который ведет учеников на Голгофу. Для Вифлеема появление Иисуса – катастрофа:

28. […] Вот пришел Иисус, и даже прокаженные вернулись в город, хоть двоих мы побили камнями. Собралось великое полчище народу, и бесноватые с ними, и нечего стало есть. По улицам ходят подруги Иисусовы, блудницы вифсаидские и самарийские; нельзя нам поднять глаз, чтобы не увидеть наготы их и не оскверниться.

Зато Варавва, убийца сборщиков податей – настоящий герой, любимец толпы, – освобожден Понтием и предательски убит римлянами:

29. Не нашлось никого, кто бы крикнул: «отпусти Иисуса».

30. Но вопила толпа: «отпусти Варавву, а Иисуса распни».

31. И видел Варавва, стоя в толпе, как Иисус влекся на лобное место.

32. И не умер Варавва, как раб, на кресте.

33. Убили его Римляне в пустыне и 50 верных с ним.

34. С мечом в руке пал Варавва, и рыдала об нем Иудея, и Галилея рвала себе волосы, стеная:

35. «Умер Варавва, гроза нечестивых, сокрушитель Римлян, истребитель сборщиков податей!»

Как и в пьесе Горького «На дне», в стихах Менжинского христианский герой уступает место революционному бандиту (7). Менжинский, как и Сталин, выражает свое недоверие к неблагодарной толпе. Вообще, читая его стихотворения, легко предвидеть, как Менжинский будет обращаться с теми Христами, Пилатами, Вараввами и Иудами, с которыми ему придется сталкиваться в ОГПУ и против которых – или вместе с которыми – он должен будет работать в Советской России. То, что объединяет Сталина, Дзержинского и Менжинского, – это мессианские идеи и даже, можно сказать, подавленная христианская набожность. Им было мало отвергнуть Бога: они хотели его заменить.

Забросив литературное творчество, Менжинский, как и Сталин, продолжал интересоваться поэзией и решать судьбы поэтов. Оба вмешивались в жизнь и творчество литераторов, выступая покровителями, цензорами или палачами.

В свои первые годы в ЧК и ГПУ, несомненно из-за своего «отзовистского» прошлого, Менжинский не мог заниматься вопросами идеологии – в выкорчевывании эсеров, меньшевиков, анархистов и других инакомыслящих левых он не участвовал. В ЧК, где служило столько безграмотных и нерусских, очень высоко ценили его редкое в этой среде умение сочинить письмо, резолюцию или приговор на хорошем русском языке, сочетающем юридическую точность с поэтическим изяществом. Постепенно, по мере того как ЧК трансформировалась в ОГПУ, Менжинский выходил из-за кулис и становился кому кумиром, кому страшилищем. Те, кого он допрашивал, дивились его согбенному телу, интеллигентным очкам или пенсне, обломовским пледу и дивану. Менжинский любил выставлять напоказ длинные пальцы пианиста; потирал руки от удовольствия, улыбаясь с изысканной вежливостью, даже – или особенно – тогда, когда он посылал собеседника на расстрел.

Репрессии против крестьян и интеллигентов

К весне 1921 г. Гражданская война закончилась, Кавказ был полностью завоеван, Польша и Балтийские государства подписали договоры о мире с СССР. Как и Красная армия, ЧК теперь нашла главного врага в том, за кого она боролась: крестьянство восстало против большевиков. В Поволжье все зерновые запасы были конфискованы отрядами армии и ЧК, чтобы кормить солдат и городских рабочих. Антоновское восстание на Тамбовщине было жестоко подавлено Тухачевским, под руководством Троцкого, и затем крестьян преследовали спецназы Юзефа Уншлихта, под надзором Дзержинского. Расстрелы заложников и бунтовщиков только усугубляли последствия войны и засухи; наступил голод такой страшный, что во многих районах чекистам некого уже было пытать и казнить.

Московские и петроградские фабрики и гарнизоны бастовали еще до того, как антоновцы были расстреляны или отправлены в лагеря. Хлебный паек был предельно урезан; дров и угля не было. После поражения белых рабочие уже не понимали, почему они должны еще голодать, мерзнуть, сидеть без работы и на военном положении. В марте 1921 г. Кронштадтский гарнизон предъявил требования свободных выборов, свободы слова и передачи земли крестьянам. Кроншадтскую делегацию арестовали, Троцкий и Тухачевский заставили войска подавить мятежников. Петроградская ЧК, не предупредившая мятеж, до того опозорилась своей безалаберностью, что Дзержинский подослал туда из Москвы вместе с Яковом Аграновым поляка Станислава Мессинга, чтобы судить (и очень часто расстреливать) мятежных матросов.

Менжинский при участии Михаила Кедрова составил обращение в ЦК, в котором предупреждал Ленина, Зиновьева и Сталина, что крестьянские мятежи хорошо организованы и что, если условия станут еще хуже, столичные рабочие забастуют в знак солидарности с крестьянством. Кроме того, Менжинский предостерегал, что обласканные Троцким профсоюзы подрывают авторитет партии и что Красная армия становится ненадежным орудием власти. В записке настойчиво говорилось о том, что только собственные силы ЧК, спецназы, еще были годны для восстановления порядка в гарнизонах и на фабриках.

Катастрофа за катастрофой будто бы доказывала правоту ЧК. Менжинский пытался объяснить положение дел Троцкому, которому он уже раньше донес, что Сталин интригует против него. Троцкий резко отклонил советы Менжинского, которого он считал человеком непоследовательным и незначительным. Согласился он с Менжинским только по одному пункту – о том, что Петроградская ЧК тайно сочувствовала кронштадтским повстанцам. В ликвидации Кронштадтского мятежа, однако, Менжинский не сыграл заметной роли; он лишь распорядился об отправке тысячи недовольных моряков в Одессу, в результате чего и там чуть не вспыхнул 63шт. Поэтому только через восемь лет Менжинскому снова доверили дело массовых репрессий.

Одной из главных задач Менжинского в начале 1920-х гг. был надзор над интеллигенцией. Весной 1921 г. и Александр Блок, и Федор Сологуб просили выдать им выездные визы (8). Самый мягкий из вождей, Анатолий Луначарский, сам бывший драматург-символист и теперь нарком народного просвещения, был не прочь выдать эти визы и даже выразил сострадание: «Мы в буквальном смысле слова, не отпуская поэта и не давая ему вместе с тем необходимых удовлетворительных условий, замучили его [Блока]» (9). Максим Горький тоже хлопотал за Блока и Сологуба, хотя он и недолюбливал их стихи. Но чекисты Менжинский и Уншлихт смотрели на дело очень сурово. Уншлихт жаловался на «совершенно недопустимое отношение Наркомпроса к выездам художественных сил за границу. Не представляется никакого сомнения, что огромное большинство артистов и художников, выезжающих за границу, являются потерянными для Советской России… Кроме того, многие из них недуг явную или тайную кампанию против нас за границей» (10).

Из двадцати четырех выпущенных за границу девятнадцать (включая Бальмонта) остались там. Менжинский внушал Ленину: «За Бальмонта ручался не только Луначарский, но и Бухарин. Блок натура поэтическая; произведет на него дурное впечатление какая-нибудь история, и он совершенно естественно будет писать стихи против нас. По-моему, выпускать не стоит, а устроить Блоку хорошие условия где-нибудь в санатории» (11). После протестов Луначарского политбюро передумало и 23 июля 1921 г. решило выпустить Блока, но поэт уже умирал. Агония любимого поэта России так смутила политбюро, что оно уже не возражало, когда Андрей Белый, гениальный шарлатан и alter ego Блока, попросил разрешения на выезд в Берлин.

В 1926 г. Менжинский еще раз столкнулся с Луначарским, который хотел разрешить постановку пьесы Булгакова «Дни Турбиных». Только в свои последние годы Менжинский начал защищать писателей. В 1931 г. Кузмин добился от него обещания, что ОГПУ оставит в покое его любовника Юрия Юркуна. (Пока Кузмин был в живых, Юркун действительно оставался на свободе, несмотря на преследование гомосексуалистов Ягодой.)

В Петрограде, однако, ЧК обвинила интеллигенцию в том, что она вдохновляла кронштадтских матросов. Яков Агранов, заместитель Менжинского, сфабриковал из Кронштадтского восстания целый сценарий, первый из большевистских фиктивных заговоров (12). Агранов начал с того, что заманил в Россию матросов, укрывшихся в Финляндии, – чекисты выдавали себя за белогвардейских агентов и тайком приводили матросов в «безопасные» дома в Петрограде. Агранов выдумал «Петроградскую боевую организацию», будто бы возглавлявшуюся интеллигентами. (На самом деле подпольные противники ЧК в Петрограде смогли только взорвать памятники убитым чекистам Моисею Урицкому и Моисею Володарскому-Гольдштейну.) Агранов пользовался услугами провокатора Корвин-Круковского (из известной и уважаемой интеллигентской семьи). Корвин-Круковский выдал себя за недовольного чекиста и уговорил профессора Владимира Таганцева совершить кое-какие запрещенные действия, например развешивание оппозиционных афиш. Агранов арестовал профессора вместе с семьей, включая его пожилого отца, бывшего сенатора, и три десятка других интеллигентов.

Летом 1921 г. состоялась первая удачная репетиция всех тех приемов и процедур террора, которые получат полное развитие в 1930-х гг. ЧК понадобилось 45 дней, чтобы профессор принял ультиматум: признаться во всем и назвать имена всех «заговорщиков» – или пойти на эшафот вместе со всеми арестованными по этому делу. К концу июля ЧК и профессор подписали договор, заканчивающийся пунктом: «Я, Агранов, обязуюсь, в случае исполнения договора со стороны Таганцева, что ни к кому из обвиняемых, как к самому Таганцеву, так и к его помощникам, даже равно как и к задержанным курьерам из Финляндии, не будет применена высшая мера наказания» (13). Таганцева после этого перевели в чистую камеру с душем, улучшили питание; на следующий день он назвал Агранову триста имен, затем провел целый день в машине, объезжая город с чекистами, чтобы уточнить их адреса. Посоветовавшись с Дзержинским и Лениным, Агранов нарушил договор с Таганцевым и приговорил больше ста человек к смерти. Сам Таганцев, профессор-химик Михаил Тихвинский и Николай Гумилев, которого после смерти Блока многие считали не только самым героическим, но и самым великим из живущих русских поэтов, были приговорены вместе с бывшими чиновниками к расстрелу. Обвинить в конспиративной деятельности Гумилева, человека, который никогда не скрывал своих монархических взглядов и который боролся только открыто, было абсурдом.

Объявление приговоров вызвало целый вихрь телефонных звонков, телеграмм и личных визитов к Дзержинскому, Ленину и Крупской в Москве. Крупской удалось кое-кого спасти, а Ленин отказался спасти Тихвинского, с которым он раньше был на «ты», заметив, что «химия и контрреволюция не исключают друг друга». Напрасно Горький и целый ряд поклонниц хлопотали за жизнь Гумилева; в Петрограде истеричный Зиновьев, который хотел искупить свою оплошность накануне Кронштадта, жаждал крови, и ЧК с особым зверством готовилась к расстрелам. Смертников связали парами и оставили в одной камере на полтора суток без воды, еды, туалета; потом на рассвете их загрузили на грузовики и вывезли на полигон. Все восемьдесят жертв, включая Таганцева и Гумилева, должны были выкопать собственные могилы; потом их раздели догола, расстреляли и похоронили – кого-то заживо, кого-то после умерщвления.

За несколько месяцев перед тем Менжинский с помощниками в Москве чуть мягче и тоньше, чем Агранов, допрашивали так называемый «Тактический центр». Арестованные москвичи, однако, оказались более храбрыми и красноречивыми, чем петроградцы, и отказались торговать своей жизнью или свободой. Обвинялись Александра Львовна Толстая, философ Бердяев, историк Мельгунов; смертные приговоры им были отменены. В Москве Агранов допрашивал, но не судил, и его так пристыдила дочь Толстого, что он полностью растерялся.

В Москве, пародируя законность, прокурором выступал Николай Крыленко, который когда-то был юристом и прославился тем, что большевики назначили его первым главнокомандующим русской армией (после того как солдаты убили царского генерала Николая Духонина, не захотевшего присягнуть советской власти). Летом 1918 г. Крыленко вернулся в юриспруденцию, которую он приспосабливал к советской действительности. У него была тяга к макаберному абсурду. Так, он предложил расстрелять адмирала ГЦастного за то, что тот не затопил Балтийского флота, а когда ему напомнили, что большевики только что отменили смертную казнь, ответил: «Ведь мы его не казним, мы его расстреляем». Выступая прокурором в деле «Тактического центра», Крыленко хохотал, когда защитники обличали нелепость обвинений ЧК.

Слишком поздно Агранов, Менжинский и Дзержинский (объяснявший всем, что нельзя освободить крупного поэта и в то же время не освободить всех приговоренных к смерти) поняли, что петроградские казни августа 1921 г. отвратили остальную интеллигенцию не только от сопротивления режиму, но и от сотрудничества с советской властью. Чекисты страшно просчитались, и это – одна из причин, почему через год ЧК преобразовали в ГПУ. Ленин состряпал новый Уголовный кодекс с новой мерой наказания для несогласных – выдворение из СССР. Уже в мае эту меру начали принимать против тех интеллигентов, которых комитет (в состав которого входили Ленин, Дзержинский, Менжинский и Уншлихт) сочтет нежелательными. Тогда Сталин был занят кровавыми репрессиями в Средней Азии и «подтягиванием» грузинских товарищей – против такого послабления он не возражал. Даже кровожадный Зиновьев чуть-чуть успокоился: «Мы прибегаем сейчас к гуманной мере, мы сумеем обнажить меч» (14).

До 1922 г. выдворение было добровольным: первые разрешения на выезд получили еврейские писатели, например Хаим Бялик, которые предпочитали писать на иврите. Евреев поощряли писать по-русски, разрешали писать на идише, но иврит, как язык сионистского движения, был запрещен Лениным в 1920 г. В Москве задержали сотню (и посадили девятнадцать) делегатов на съезд сионистов. Шурин Троцкого по первому браку и член группы писателей, писавших на иврите, Илья Соколовский попросил у Троцкого билет «из того рая, который ты строишь». Хаим Бялик как-то добрался через Украину, опустошенную войной, до Москвы к Горькому и добился от Ленина виз, благодаря которым литература на иврите переместилась из России в Палестину.

Не только угрозы и пули ЧК, но и голод проредил ряды независимо мыслящих интеллигентов: от голода умерли семь академиков, среди них знаменитый математик Александр Ляпунов и языковед Алексей Шахматов. Единственным академиком, который получал добавочный паек, был нобелевский лауреат Иван Павлов, так как его опыты вивисекции считались большевизмом в науке. Ленина бесили «профессора и писатели… контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи» (15). Еще 15 сентября 1919 г. он написал Горькому об интеллигенции: «Пособники, интеллигентики, лакеи капитала, мнящие себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно». Письмо к Дзержинскому от 19 мая 1922 г. явилось сигналом к наступлению на интеллигенцию. Через девять дней, однако, Ленина настиг второй удар. Едва научившись заново пользоваться карандашом, Ленин 17 июля 1922 г. несвязно, но непреклонно писал Сталину:

«…Решено ли “искоренить” всех энесов [народных социалистов. – Д. Р.]?.. По-моему, всех выслать. Вреднее всякого эсера, ибо ловчее… Меньшевики Розанов (врач, хитрый)… С.Л. Франк (автор «Методологии»). Комиссия под надзором Манцева, Мессинга [двух высокопоставленных деятелей ГПУ. – Д. Р] должна представить списки, и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго.

…Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот и без объявления мотивов – выезжайте, господа!

Всех авторов “Дома литераторов”, питерской “Мысли”; Харьков обшарить, мы его не знаем, это для нас “за границей”» (16).

Ленин послал списки тех «активных» антисоветских интеллигентов, имена которых он еще мог припомнить, Менжинскому и Уншлихту. Ленин просил Каменева и Уншлихта дать еще больше фамилий. Редакторы академических журналов, которые предоставляли своим сотрудникам слишком широкую свободу; врачи, которые на съездах соблюдали дореволюционные традиции свободы речи; экономисты и агрономы, которые выражали собственные мысли насчет фабрик и земли, – всем им пришлось уехать. Умиравший вождь ссылал самых известных врачей точно так же, как Сталин их через тридцать лет приговорит к пыткам и казням.

4 сентября 1922 г. Дзержинский обсудил с Лениным список жертв и поручил Уншлихту просмотреть все научные и литературные журналы в поисках сомнительных писателей. Ни он, ни Уншлихт не были достаточно сведущи в русской философии и литературе, чтобы выявить, кого выдворить, а кого оставить. К тому же любитель поэзии Агранов уехал далеко. Дзержинский сдался и приказал Уншлихту:

«Мне кажется, что дело не двинется, если не возьмет этого на себя сам т. Менжинский. Переговорите с ним, дав ему эту записку.

Необходимо выработать план, постоянно корректируя его и дополняя. Надо всю интеллигенцию разбить по группам.

Примерно:

1) Беллетристы, 2) Публицисты и политики, 3) Экономисты (здесь необходимы подгруппы): а) финансисты; б) топливники; в) транспортники; г) торговля; д) кооперация и т. д.; 4) техники (здесь тоже подгруппы): а) инженеры; б) агрономы; в) врачи; г) генштабисты и т. д.; 5) профессора и преподаватели и т. д. и т. д.

Сведения должны собираться всеми нашими отделами и стекаться в отдел по интеллигенции. На каждого интеллигента должно быть дело; каждая группа и подгруппа должна быть освещена всесторонне компетентными товарищами, между которыми эти группы должны распределяться нашим отделом… Надо помнить, что задачей нашего отдела должна быть не только высылка, а содействие выпрямлению линии по отношению к спецам, то есть внесение в их ряды разложения и выдвигание тех, кто готов без оговорок поддержать Советскую власть» (17).

Осенью 1922 г. сливки московской интеллигенции были собраны на Лубянке (такие же облавы имели место в Петрограде, Казани, Минске, Киеве). Операция проводилась безалаберно. Уншлихт жаловался Сталину на то, что «строгая конспирация была нарушена» и часть напуганной профессуры разъехалась на летние каникулы (18). К тому же киевское ГПУ плохо разбиралось в политических взглядах местной интеллигенции. Большей части задержанных вынесли обвинения в контрреволюционной деятельности; кое-кого вычеркнули из списков, кое-кого внесли в другой список, как необходимых советским учреждениям спецов. ОГПУ не удалось проследить всех, кого оно разыскивало, другие же уже сидели в ожидании «суда» по политическим обвинениям. Не все задержанные понимали, как им повезло: те, кому разрешили остаться на родине, погибли через пятнадцать лет. К концу сентября Генрих Ягода сделал все необходимое, чтобы выслать 130 человек в Германию. Напрасно германский канцлер протестовал, заявляя, что «Германия – не Сибирь»; германский консул в Москве выдал визы всем ссыльным, которые, разумеется, без исключения заявили, что выезжают по собственной воле. Ученые люди, лишенные своих книг и рукописей, собрались в петроградском порту.

Те два парохода, которые отплыли в Штеттин, везли на Запад самый щедрый подарок от России. Без Трубецкого и Якобсона на Западе не было бы структурной лингвистики; без Николая Бердяева не было бы христианского экзистенциализма. Историки Мельгунов и Кизеветтер внесли огромный вклад в европейскую историографию. Русская академия в Праге и Сорбонна в Париже обогатились этим выдворением. Со своей стороны, Советский Союз лишился некоторых своих самых блестящих талантов, а те, кто остался, сделали нужные выводы и ушли в себя. Для советского гражданского общества высылка 1922 г. оказалась не менее катастрофичной, чем казни 1921 г.

Обсуждая смысл жизни с красноречивыми и самоуверенными арестантами, ГПУ быстро повысило свой культурный уровень. Когда Дзержинский, Менжинский и Лев Каменев допрашивали Николая Бердяева, вместо уклончивых ответов они получили целую лекцию. Дзержинский был ошеломлен и пробормотал в ответ: «Можно быть материалистом в теории и идеалистом в жизни, или наоборот, идеалистом в теории и материалистом в жизни». Затем он приказал Менжинскому достать мотоцикл, на котором Бердяева отвезли домой. Все лето и всю осень московские и петроградские чекисты подвергались испытаниям на прочность своей веры в большевистский строй и идеалы. Когда Менжинский сказал Мельгунову, что тот больше не увидит России, историк ответил: «Я вернусь через два года, дольше не выдержите». Менжинский задумался и сказал: «Нет, я думаю, что мы продержимся еще шесть лет».

Ленина апелляции и просьбы только раздражали. Он придумал способ избавиться от таких светил, как Горький и Короленко, слишком известных, чтобы казнить, сажать или высылать их, но донимающих большевиков своими протестами против репрессий. Разве они не нуждались в лечении в иностранных санаториях? Наркому здравоохранения Семашко Ленин писал 16 марта 1921 г.:

«Очень прошу назначить специальное лицо (лучше, известного врача, знающего заграницу и известного за границей) для отправки за границу, в Германию Цюрупы, Крестинского, Осинского, Кураева, Горького, Короленко и других. Надо умело запросить, попросить, сагитировать, написать в Германию, помочь больным и т. д. Сделать архиаккуратно (тщательно)» (19).

Горький, однако, отказался молчать или собираться в дорогу. 9 августа Ленин настаивал:

«А у Вас кровохарканье, и Вы не едете! Это ей же ей и бессовестно и нерационально. В Европе в хорошем санатории будете и лечиться, и втрое больше дела делать. Ей-ей. А у нас ни лечения, ни дела нет – одна суетня. Зряшная суетня. Уезжайте, вылечитесь.

Не упрямьтесь, прошу Вас» (20).

В октябре Горький уехал выздоравливать, сначала в Берлин, а потом на Капри, в рай, откуда только Сталин сможет его выманить назад.

Расстрелы Таганцева и Гумилева, высылка Бердяева и Горького на первый взгляд кажутся чудовищным беспределом, лишившим государство именно тех, кто больше всех был нужен, чтобы укрепить и утвердить новый строй. Но драконовские меры возымели желаемое действие. После 1922 г. те спецы и интеллигенты, которые были еще на свободе в Советском Союзе, уже не видели смысла в поддержке свободы слова и гуманности. Ради выживания науки и искусства они должны были сотрудничать с большевиками. Пройдет еще тридцать лет, пока несогласные – за очень немногими самоубийственными исключениями – осмелятся говорить открыто; люди, до этого свободные духом, теперь только искали условия для капитуляции.

Конечно, недостаточно надевать намордники на писателей, если не надевать шор на читателей. Советские идеологи косо смотрели на поток иностранной и эмигрантской литературы и на возникновение маленьких частных издательств во время нэпа. Летом 1922 г. для управления литературой был создан Главлит (21). Номинально Главлитом заведовал либеральный наркомпрос Луначарский; настоящим же шефом был Павел Лебедев-Полянский, ставленник и ровесник Сталина и, как и он, бывший семинарист. Лебедев-Полянский ловко вилял между идиотскими требованиями левых, которые хотели запретить всю классику философии и литературы, и «чрезмерной» терпимостью либеральных социалистов.

Главлит, который тоже был подотчетен ГПУ, предупреждал в октябре 1922 г., что необходимо будет перейти от предварительной цензуры к карательной, то есть не только запрещать нежелательные произведения, но и наказывать тех, кто предлагает их к публикации. Со стороны ГПУ полуграмотный Уншлихт настойчиво просил, чтобы члены политбюро тоже читали все публикации. Таким образом, политбюро стало литературным комитетом: Троцкий, как самый начитанный, получил самую большую нагрузку – ему давали все, что касалось войны и религии; экономику он делил с Лениным. Зиновьев и Каменев читали журналистику, философию и художественную литературу. Рыков и Томский занялись промышленностью и сельским хозяйством. Сталин отделался легко: он читал литературу о национальных меньшинствах, а также сочинения по военному делу, если Троцкому было некогда. Скоро Главлит приобрел полицейскую власть и монополию на цензуру, так что политбюро смогло освободиться от этого лишнего задания. Тем не менее верховная власть в СССР, особенно Сталин, никогда не переставала вмешиваться в литературные дела.

Власть изучала частные письма советских граждан с такой же тщательностью, как произведения издательств. Перлюстрация частной переписки осуществлялась, но была объявлена незаконной (точно так же, как под властью царей, – например, к 1882 г. перлюстрировалось около 38 тыс. писем ежегодно). ГПУ создало свое собственное управление политического контроля под руководством фельдшера Ивана Сурты (22). Сурта так хорошо развил систему перлюстрации, что каждый гражданин СССР мог быть уверен, что его читает ГПУ, – к концу 1923 г. перлюстрировалось 5 млн писем и 8 млн телеграмм ежегодно – каждый перлюстратор читал 250 писем и 2500 телеграмм в день. Перлюстраторами, переписчиками и другими сотрудниками в этом отделе ОГПУ были бывшие солдаты и мелкие чиновники, которые, пойди история по другому пути, служили бы царской бюрократии после семилетнего курса гимназии, или грамотные подростки из тех, кто из-за революции оборвал свое образование и потерял возможность нормальной работы.

Власть над церковью

Злые пойдут в святилище, топорами они сломают и огнем сожгут двери святилища, и выведут праведных, и сожгут их в центре города.

Джироламо Савонарола. Проповедь 1491 г.[8]

На первых порах свобода вероисповедания являлась стержневым элементом большевистской платформы – даже Армия спасения с разрешения властей работала в Москве до 1920 г. Но православная церковь, поскольку она была опорой царского государства, вызывала у Ленина неумолимую враждебность. Только Анатолий Луначарский надеялся слить менее догматичное крыло православной церкви с советской идеологией. Весной 1922 г. Ленин, Сталин и Троцкий в последний раз работали вместе в дружеском согласии: они обсуждали, как лучше разрушить последний бастион ненавистной им идеологии (23). Этим делом и занялся Менжинский, самый опытный святотатец в ГПУ. Следующая кампания логически вытекала из экономической и военной победы большевиков. Решение атаковать церковь приняли не просто потому, что Ленин, Сталин и Троцкий смотрели на нее с презрением, не потому, что Дзержинский и Менжинский страдали религиозными комплексами, не потому, что церковь представляла собой последний элемент старого режима, который еще мог бы вдохновлять народ. Настоящей причиной кампании являлись церковные ценности.

К середине 1921 г. война и засуха унесли больше пяти миллионов крестьян, но, несмотря на мольбу, русской церкви не разрешали организовать помощь голодающим. В августе Ленин разрешил не церкви, а Американской администрации помощи голодающим (American Relief Administration, ARA) вместе с квакерами и организацией Фритьофа Нансена распределять зерно в Поволжье. Успех американцев пристыдил советскую власть – Поволжье очень скоро начало опять кормить города.

Как могли думать, что церковь чем-нибудь угрожает новой власти? С тех пор как в последний раз церковь чем-нибудь отличилась даже в богословии и философии, прошло двести лет. К концу XIX в. русское православие оживили миряне – Алексей Хомяков, Федор Достоевский, Константин Леонтьев и другие, и оно начало конкурировать с марксизмом и эсерами в борьбе за сердца интеллигенции. В 1921 г. еще была свежа память о религиозно-философских собраниях 1903–1904 гг., которые волновали и церковную иерархию, и революционных лидеров – и те и другие поняли, с каким азартом христиане и марксисты обращали друг друга в свою веру.

Поскольку церковь просила разрешения помогать голодающим, ЧК и партия придумали свою тактику: они не разрешат, а заставят церковь сдавать свои иконы, золото, серебро и бронзу на продажу. Напрасно патриарх Тихон просил, чтобы приходы могли сохранить вещи, нужные для служения литургии. Ленин был убежден, что выручит продажей собственности церкви не миллионы, а миллиарды золотых рублей, несмотря на то что церковные земли, иногда вместе со зданиями, уже были конфискованы государством. Этими доходами советская власть смогла бы хоть отчасти выплатить долги царского правительства и таким образом добиться признания европейскими государствами. Троцкий смотрел на эти богатства с другой точки зрения. Убежденный, что в любой момент вспыхнет мировой пожар, он считал, что церковные деньги будут финансировать революционную войну, и их надо захватить сразу, пока их не обесценит мировая революция.

И Ленин, и Троцкий сильно преувеличивали ценность своей добычи. Отнимали кресты, церковную утварь, изымали изделия из драгоценных металлов, но выручили всего 4 млн золотых рублей (из которых потратили только 1 млн на голодающих). Коммерсанты, специализировавшиеся на драгоценностях и произведениях искусства, неохотно покупали краденый товар – не хотели марать свою репутацию. Большевики, как обыкновенные грабители, могли иметь дело только со спекулянтами.

Более просвещенные большевики протестовали, но на их протесты не обращали внимания. Луначарский тщетно умолял Ленина сотрудничать с иерархами и не делать из них врагов, чтобы «в безопасной для нас форме примирить с нами крестьянство идеологически». Дзержинский и Лацис не хотели миндальничать с «очередными увлечениями богоискателей» (24). Дзержинский доказывал:

«Церковь разваливается, поэтому нам надо помочь, но никоим образом не возрождать [sic] ее в обновленной форме. Поэтому церковную политику развала должен [sic] вести В.Ч.К., а не кто-либо другой. Официальные или полуофициальные сношения с попами – недопустимы. Наша ставка на коммунизм, а не религию. Лавировать может только В.Ч.К. для единственной цели – разложения попов. Связь какая бы то ни было с попами других органов – бросит на партию тень – это опаснейшая вещь. Хватит нам одних спецов».

Жена Троцкого, Наталья Седова, тоже увещевала: ей хотелось собрать для русских музеев все те церковные ценности, которые имели художественное значение, и ей претило, что иконы рубили топором ради серебряного оклада. Но Ленин не унимался: его ненависть к церкви не уступала его презрению к крестьянству и к крестьянской слепой вере в Бога и землю. ЧК расстреляла зачинщиков крестьянского бунта в Шуе, и Ленин полностью поддержал крайние меры. 19 марта он написал политбюро:

«…единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей, и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешенной [sic] и беспощадной энергией и не останавливаясь [перед] подавлением какого угодно сопротивления…

Один умный писатель [Макиавелли. – Д. Т] по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый краткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут…

Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий» (25).

Только по одному пункту Ленин колебался: он побоялся антисемитской реакции, возможной в том случае, если создастся впечатление, что именно евреи управляют таким «антипогромом» против русских христиан. Поэтому нужно было поставить руководителем этой расправы, хоть напоказ, чисто русского. «Официально выступить с какими то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, – никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий».

Погибло около 2700 священников и 5000 монахов и монахинь. В России произошло 1400 случаев, когда ЧК и Красная армия открывали огонь по прихожанам; массовых судов было больше двухсот. 20 марта 1922 г. ЧК предъявила патриарху Тихону «обвинение» в контрреволюционной деятельности, несмотря на то что Тихон делал все, что ему позволяли сан и вера, чтобы найти компромисс. Троцкий хотел арестовать весь Священный синод. Тихон оставался на свободе, пока не собрали или не состряпали достаточно улик и показаний, а в Москве судили 54 старших священника и прихожанина и приговорили одиннадцать из них к расстрелу. Большевики сознавали, что международная реакция может быть негативной, и поэтому Каменев предложил расстрелять всего двух из осужденных, но Ленин, Троцкий, Сталин (который объявил: «Лично я голосую против отмены приговора суда») и Молотов были неумолимы. В конце концов расстреляли шесть человек. Так как суеверные, хотя и не гуманные, палачи не любили расстреливать священников, их обрили и переодели в мирскую одежду, снятую с трупов расстрелянных прихожан. Петроградскую ЧК подстрекал Зиновьев: петроградский епископ Вениамин, хотя он безропотно сдал все ценности, был приговорен, вместе с девятью священнослужителями, к смерти. После комиссии ЧК, смягчившей приговоры, расстреляли всего четырех, включая Вениамина, профессора богословия и церковного юриста.

Гэпэушники Менжинского занимались совершенно другим делом: они поощряли новый церковный раскол, создавали марионеточные церкви, из которых самой перспективной казалась Живая (впоследствии обновленческая) церковь Александра Введенского. Священниками в таких церквах были большею частью агенты ГПУ, и деньги они получали от продажи разграбленных церковных ценностей, но у некоторых совесть еще тлела. Введенский протестовал против расстрелов Вениамина и архимандрита Сергия в письме Рыкову: «Если вообще будут расстрелы, – мы, Живая Церковь (и я прежде всего лично), будем в глазах толпы убийцами этих несчастных. Попытка оздоровления церкви будет сорвана».

Георгий Чичерин, нарком иностранных дел, и Вацлав Боровский, советский уполномоченный в Швейцарии, добивались в тот период международного признания Советского Союза; они предупреждали политбюро, что вся Европа возмущается преследованием церкви. Но Сталину и Менжинскому было все равно, что скажут иностранцы или советские дипломаты. 3 мая 1922 г. московское ГПУ собрало тайную комиссию под руководством Менжинского, Уншлихта и Ягоды для вызова «патриарха Тихона в ГПУ для предъявления ультимативных требований по вопросу об отречении им от должности, лишения сана и предания анафеме представителей заграничного монархического антисоветского и Интервенционного активного духовенства» (26). Дело перешло в руки Троцкого и Сталина, которые заставили политбюро постановить: «1) Тихона отдать под суд; 2) к священникам применить смертную казнь» (27).

Для допросов Тихона ЧК выбрала тихого, но упорного следователя – Евгения Тучкова, который выдвинулся наверх, подавив башкирское восстание (28). Перед Тучковым были поставлены две задачи: во-первых, разбить церковь на враждебные друг

ДРУГУ фракции, которыми будет манипулировать ГПУ; во-вторых, вырвать у Тихона признания, порочащие других церковных деятелей.

Тем временем международные протесты звучали все громче. Впервые за девятьсот лет папа римский выразил свое беспокойство относительно положения дел в восточной церкви: он даже вызвался выкупить все ценности православной церкви. Когда в Минске начали судить католических священников и расстреляли епископа Константина (Ромуальда Будкевича), папа возмутился. Фритьоф Нансен предупредил Троцкого, что, если Тихона расстреляют, помощь голодающим прекратится; один американский сенатор заявил, что в таком случае США не установят дипломатических отношений с СССР. Дзержинский отступил и предложил отменить суд над Тихоном; даже Сталин колебался.

Менжинский прибег к новой тактике: он попросил Тихона заманить уехавших епископов назад в Россию, где ГПУ их арестует. Уступив все, что он мог, Тихон был увезен в монастырь в 500 километрах от Москвы. Тучков собрал церковный синод, и гэпэушники попробовали устроить выборы, на которых Тихона должны были лишить сана, – безуспешно, так как по церковным законам синод без патриарха незаконен. 7 апреля 1925 г. Тихон умер в заточении – вряд ли своей смертью; Сталин сам сочинил объявление о его смерти в «Правде». Законный преемник Тихона Петр Полянский был арестован. По указанию Менжинского газеты напечатали серию статей, «компрометирующих» Петра, и несчастный Полянский начал долгий путь через лагеря и тюрьмы на Голгофу. (Известие о его смерти последовало в 1936 г., но в действительности он был казнен в 1937 г.) В 1927 г. митрополит Сергий, который заменил Петра, торжественно отдал православную церковь в руки партии и государства большевиков. Менжинский создал антирелигиозную комиссию; в придачу к тому была учреждена организация «Воинствующие безбожники». Закадычный друг Сталина Емельян Ярославский основал журнал «Безбожник», и государство заставило миллионы рабочих и крестьян на него подписаться.

Энергично расправившись с эмигрантами, интеллигентами и клириками, Менжинский наконец доказал свою незаменимость. С этого момента он стал правой рукой Сталина в подавлении оппозиции, как партийной, так и внепартийной.

Борьба Сталина за единоличную власть

Если у кого-либо есть что-то в его личности, что вызывает презрение, то у него также есть постоянное стремление спасти и оградить себя от насмешки. Вследствие этого все уродливые люди чрезвычайно смелы… Их уродство также побуждает их к прилежанию, особенно в том отношении, что они наблюдают и замечают слабости других, с тем чтобы как-то им отплатить. Кроме того, их безобразие заглушает ревность по отношению к ним у тех, кто стоит выше, так как эти люди думают, что могут сколько угодно презирать их; и это усыпляет их соперников и конкурентов, которые никогда не верят, что уродливые люди получат повышение, до тех пор пока не увидят, что они его уже получили. Так что, строго говоря, для большого ума уродство составляет даже преимущество для возвышения.

Фрэнсис Бэкон. Об уродстве[9]

Начиная с весны 1923 г. Ленин был живым трупом. Нэп, который для него стал нежелательным, но нужным шагом назад, с точки зрения политбюро, ослабил и монополию и суровость власти партии.

Сталину, однако, бессилие Ленина и слабость партии пригодились, чтобы самому монополизировать власть. «Кадры решают всё» – таков был лозунг, который станет через десять лет его любимым. Уже с апреля 1922 г., с назначением на должность генерального секретаря партии – «повар, который будет готовить острые блюда», как говорил Ленин, – начал претворять этот лозунг в жизнь, превращая секретариат ЦК в отдел кадров партии и государства.

Именно как руководитель кадровой службы Сталин проявил свою гениальность. Он вербовал людей на первый взгляд посредственных и использовал их очень эффективно. Как секретари ЦК ему служили подручными Вячеслав Молотов и Валериан Куйбышев (последний, верный сталинист, проявлял инициативу во время Гражданской войны, но вскоре стал безвольным, внушаемым алкоголиком). Под руководством Сталина секретариат преобразовывался из административной службы в мощный источник политической власти. Сталин распределял информацию в нужные ему русла; он сам составлял повестку дня и вел протоколы заседаний. Он решал, что будет обсуждаться и кто будет участвовать в дискуссии.

Став генеральным секретарем, Сталин назначил своего верного союзника Лазаря Кагановича руководителем организационно-инструкторского отдела ЦК РКП(б). У Сталина уже был такой рычаг власти, как политбюро, где в присутствии более красноречивых товарищей он меньше говорил и больше слушал. Два рычага, ЦК и политбюро, уже сосредоточили огромную долю власти в руках Сталина, но у него был и третий рычаг: он был самым влиятельным членом оргбюро, которое назначало ответственных за выполнение постановлений политбюро. В оргбюро заседали со Сталиным послушные ему Молотов и Куйбышев; уговаривать иногда приходилось только Дзержинского и Андрея Андреевича Андреева, бывшего официанта, которого Сталин сделал секретарем ЦК. Рыков и Томский оставались в меньшинстве при любом голосовании, где сопротивлялись предложениям Сталина.

Сталин руководил Рабоче-крестьянской инспекцией, которая пересматривала все решения правительства, и Наркоматом по делам национальностей, который в начале 1920-х гг. – кажется, против воли Ленина – превращал СССР не в федерацию национальных государств, а в централизованную империю. В качестве наркома Сталин стоял плечом к плечу с гэпэушниками, подавлявшими восстания по всему Советскому Союзу, от Грузии до Башкирии. Нерусских коммунистов арестовывали и расстреливали за «националистические уклоны»: они, оказывается, превратно толковали принцип федерации и принимали свою автономию всерьез. Они не обращали должного внимания на речи Сталина и Зиновьева, которые объясняли разницу между царским империализмом и советской централизацией. Зиновьев в 1919 г. выражал сталинскую мысль с неподражаемым цинизмом: «Мы не можем обходиться без нефти Азербайджана или без хлопка Туркестана. Мы берем то, что нам нужно, – не так, как старые эксплуататоры брали, а как старшие братья, которые несут факел цивилизации».

В конечном итоге Сталин подмял под себя и Коминтерн. Там его друзья, венгерский садист Бела Кун и финский журналист, исполнительный как робот, Отто Куусинен, добились от большей части иностранных коммунистов беспрекословного послушания Сталину. Неудивительно поэтому, что в знаменитом «завещании» Ленин обвинял Сталина в том, что он сосредоточил в своих руках необъятную власть.

Завещание Ленина на самом деле написано в стиле отчета директора гимназии о своих выпускниках. Шесть лучших кандидатов в наследники были взвешены и найдены легкими. Сталин выделен как жестокий в применении власти и капризный (его обидчивость при неудачах), а в послесловии к завещанию отмечены его грубость и нелояльность. Но Ленин предлагал партии не больше чем «обдумать» способ перемещения Сталина с поста генерального секретаря. В глазах рядового большевика недостатки Сталина были ничтожны. Грубость и невежливость являлись скорее революционными достоинствами; Сталин, когда ему осмеливались бросать в лицо упреки ленинского завещания, отвечал: «Да, товарищ, в самом деле я груб. Ильич предлагал вам искать кого-нибудь, который бы отличался от меня тем, что он более вежлив. Хорошо, ищите!» То, что Ленин критиковал в Троцком, Зиновьеве и Каменеве, было гораздо более предосудительным: они все уклонились в ересь, проголосовав против вооруженного восстания в октябре 1917 г. Бухарин и Пятаков не потянули на вождей: они оказались слабыми марксистами, к тому же Бухарин был скорее экономистом, а Пятаков – администратором.

Пытаться сплотить такое коллективное руководство, какое Ленин хотел оставить после себя, было безнадежно. Оба ведущих, с точки зрения рядовых партийцев, претендента – Троцкий и Сталин – отвергали любой выход, кроме своей личной диктатуры. Сатрапы Петрограда и Москвы Зиновьев и Каменев были готовы делиться властью, но их поддерживал только ограниченный контингент партийных избирателей. Каменев казался интеллигентом из чуждого мира, а на Зиновьева смотрели или с отвращением, или с насмешкой. Трудно было принимать всерьез человека, который был похож на Чико Маркса (американского комика, не Карла) и который мог подавать гостям дымящееся блюдо собственноручно приготовленной конины, а через мину ту кричать, что он их всех перестреляет (29). Что касается Пятакова и Бухарина, они предпочитали играть вторую скрипку под руководством Троцкого или Сталина. Конечно, позднее в Бухарине увидели единственного члена политбюро, который мог бы выиграть выборы, если бы советский народ голосовал свободно. Несомненно, Бухарин размышлял о своих шансах править без Сталина. Он даже зондировал Калинина, можно ли им будет обойтись без Сталина. Двадцать лет Калинин не смел даже заикнуться об этих разговорах, но все это время, очевидно, переживал свою вину и боялся расплаты. Когда в 1946 г. он умер, его дочь передала Сталину покаянное письмо, сочиненное Калининым незадолго до смерти:

«Теперь на пороге смерти продумал из прошлого один факт, которому, признаться, не придавал раньше значения. Вероятно, это было на первом году после смерти В. И. Ленина. На одном из заседаний ПБ произошел очередной конфликт с Троцким. После заседания Бухарин пригласил меня к себе на квартиру посмотреть на его охотничий зверинец. При демонстрировании различных птиц и зверьков он как бы вскользь спросил меня, а как бы я отнесся к руководству без т. Сталина. Я ответил, что я не мыслю такое руководство… Я и тогда понимал, что был зондаж» (30).

Не личное обаяние, а политическая и военная поддержка решила, за кого проголосуют на партийном съезде. Большевики раскололись на два лагеря – Сталина и Троцкого. В годы войны и угрозы Советскому государству репутация Троцкого взлетела до небес, а в период послевоенной усталости настроению партии больше отвечала кажущаяся умеренность Сталина. В августе 1924 г., чтобы выставить Троцкого за дверь, Сталин отделил от политбюро группу семерых – «чтобы согласовать самые одиозные вопросы», как выражался Калинин. Сталинская клака в политбюро – около двадцати человек, присвоивших себе название «управляющий коллектив», – подтвердила легитимность «семерых», и таким образом Сталин мог предрешать повестку дня политбюро и подчинить политбюро авторитету своих семерых.

Советское общество вряд ли замечало борьбу Сталина за единоличную власть. В 1923 г. люди просто чувствовали облегчение: после шести лет кошмаров и потрясений наступил относительно стабильный год. Никто не описал ужасов революции лучше, чем Василий Розанов, умерший от истощения в Троице-Сергиевой лавре в 1919 г.:

«La divina Commedia

С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историей железный занавес.

– Представление окончилось.

Публика встала.

– Пора надевать шубы и возвращаться домой.

Оглянулись.

Но ни шуб, ни домов не оказалось».

Летом 1923 г., однако, ходили трамваи, открывались театры и даже казино; тот, у кого денег хватало, мог покупать все что угодно. Книги, напечатанные в Берлине, продавались в Москве, и писатели свободно пересекали границу. В деревне у крестьян было зерно не только для своих нужд, но и на посев и даже на частную коммерцию. Но если сравнить, например, советский альманах «Весь Петроград» 1923 г. с последним альманахом царских времен, становится видно полное преобразование города: те же адреса и здания, но из тех, кто указан в альманахе 1917 г., осталось на прежних местах через шесть лет всего 10 %. Город очистили от буржуазии и наполнили солдатами, рабочими, крестьянами. Перемена в России очень хорошо понятна по двум строкам Николая Гумилева: «Только змеи сбрасывают кожу, / Мы меняем души, не тела». Этот народ, власть над которым стала причиной отчаянной политической борьбы в политбюро, уже не имел ничего общего с тем гражданским обществом, которое было всего шестью годами раньше. К 1923 г. никто и не думал влиять на политику правительства; страх охватил всех, и люди лишь надеялись, что их оставят в покое.

Пока Сталин и политбюро интриговали, была иллюзия, будто государство отступает и ОПТУ несколько унялось. Если верить официальной статистике, в 1923 г. расстреляли всего 414 человек – так мало казнили только в царские времена и в 1947 г., когда Сталин на время отменил расстрел (31). На самом деле Менжинский отвел одно щупальце ОГПУ и протянул другое. Чекисты поменяли свою свирепую тактику на новую, более тонкую, но не менее смертоносную. Иностранный отдел Менжинского сосредоточился на сведении счетов с эмигрантами; его сотрудники образовали элиту изобретательных полиглотов-убийц, довольных своим хозяином, который не только знал, но и любил свою специальность. Что касается внутренней политики, ОГПУ начало подражать министру внутренних дел Александра III Дмитрию Толстому, который полагался на преподавателей, жандармов и священников как самых лучших осведомителей. ОШУ к этому моменту располагало 40 тыс. грамотных служащих, перехватывающих письма и телефонные звонки, и бесконечным числом сексотов – в одной Москве их было уже 20 тыс., – которые докладывали о разговорах граждан, так что можно было составлять для политбюро регулярные сводки об общественных настроениях. Но даже этой огромной тайной армии гражданских сотрудников было мало, и ОГПУ боролось за расширение своей территории.

Дзержинский попросил Ягоду написать доклад о «совершенно открытой явной спекуляции, обогащении и наглости», убеждая ЦК, что ОГПУ надо разрешить высылать из крупных городов спекулянтов с семьями, конфисковывать их собственность, заселяя таким образом безлюдные пустыни Северной России и Сибири. Политбюро согласилось только на вялые меры против контрабандистов и владельцев питейных заведений, так как Наркомфин, выступив против узколобого пуританства Дзержинского, заступился за свободную городскую торговлю.

Осенью 1924 г. Бухарин нанес тяжелый удар по самосознанию ОГПУ:

«Дорогой Феликс Эдмундович… я считаю, что мы должны скорее переходить к более «либеральной» форме Соввласти: меньше репрессий, больше законности, больше обсуждений, самоуправления (под руководством партии naturaliter) и проч…Поэтому я иногда выступаю против предложений, расширяющих власть ГПУ и т. д. Поймите, дорогой Феликс Эдмундович (Вы знаете, как я Вас люблю), что Вы не имеете никакейших оснований подозревать меня в каких-либо плохих чувствах и к Вам лично, и к ГПУ как к учреждению…» (32)

Дзержинский передал письмо Менжинскому, сопроводив комментарием:

«Такие настроения в руководящих кругах ЦК нам необходимо учесть – и призадуматься. Было бы величайшей ошибкой политической, если бы партия по принципиальному вопросу о ГПУ сдала бы и дала бы «весну» обывателям – как линию, как политику, как декларацию. Это означало бы уступать нэпманству, обывательству, клонящемуся к отрицанию большевизма, это была бы победа троцкизма и сдача позиций. Для противодействия таким настроениям нам необходимо пересмотреть нашу практику, наши методы и устранить все то, что может питать такие настроения. Это значит, мы (ГПУ) должны, может быть, стать потише, скромнее, прибегать к обыскам и арестам более осторожно, с более доказательными данными… Необходимо пересмотреть нашу политику о выпуске за границу – и визы…»(33)

Палачей заставили взять другой курс. ГПУ подверглось критике и со стороны наркоминдела Чичерина: чекистские методы подрывали его дипломатические усилия за границей. Нарком юстиции Николай Крыленко, возвращаясь к той законности, которой его в свое время учили, тоже давил на ОГПУ: он требовал, чтобы даже государственными преступлениями ведала прокуратура, подчиненная его комиссариату. Дзержинский пожаловался Зиновьеву:

«Для ОГПУ пришла очень тяжелая полоса. Работники смертельно устали, некоторые до истерии. А в верхушках партии известная часть начинает сомневаться в необходимости ОГПУ (Бухарин, Сокольников, Калинин, весь НКИД)» (34).

Дзержинский особенно негодовал на попытки Крыленко узурпировать роль ОГПУ – если Наркомюст возьмет на себя политические дела «в момент изменившейся политической обстановки, то это будет грозить самому существованию Союза» (35).

ОГПУ начало изображать себя клубом принципиальных юристов и интеллигентов; тем не менее в 1925 г. было казнено 2550 человек. ОГПУ кое-где навело порядок в лагерях и уволило некоторых садистов. В один из многочисленных лагерей особого назначения между Мурманском и Архангельском, где свирепствовали чекисты, опозорившиеся в Москве или Петрограде и теперь истребляющие несчастных заключенных, ОГПУ даже послало комиссию. Лагерь в Холмогорах, где начальствовал литовец Бачулис, можно сравнить только с гитлеровским концлагерем: отсюда ОГПУ перевезло на Соловецкие острова еще не полностью замученных заключенных вместе с охраной. В 1929 г. Сталин и Ягода распорядились о расстреле шестисот человек из охраны вместе с большей частью заключенных.

Отступление ОГПУ поощряло либералов в партии. Одна комиссия даже обвинила ОГПУ в 826 незаконных убийствах и в широкомасштабном взяточничестве. Луначарский, Крыленко и Радек опасались, что палачество развращает гэпэушников, и требовали, чтобы только уголовные занимались заплечными делами. Так, в 1924 г. знаменитый серийный убийца Культяпый был выпущен с каторги и назначен тюремным палачом. ОГПУ не могло, однако, обойтись без молодых энергичных садистов – Михаил Фриновский, еще один, как Сталин, семинарист, ставший убийцей, поднимался по службе, пока не стал наркомом Военно-морского флота СССР в 1938 г.; Всеволод Балицкий, который пытал и насиловал своих жертв в Киеве, стал начальником ГПУ и потом наркомом внутренних дел Украинской ССР – по приказам Сталина в 1933 г. он морил всю крестьянскую Украину голодом (36).

Старшие кадры ОГПУ, если хотели сохранить свои удельные княжества, должны были помогать новому хозяину в его интригах. В 1925 г. Сталин одного за другим выкорчевывал возможных соперников – он был «мастер-дозировщик», как его обозвали Бухарин и другие жертвы, слишком поздно почувствовавшие кумулятивный эффект этих малых доз яда. Манипулируя соперниками, чтобы уничтожить врагов, Сталин показывал свой истинный талант. Он использовал свое глубокое понимание человеческой подлости; умел быть начеку и работать, пока противники спали или поправлялись; сохранял великолепное спокойствие перед лицом чужого праведного гнева; постиг теорию игр в мере, доступной лишь лучшему игроку в покер. Он обещал ОГПУ, что доверит ему ведущую роль в управлении государством.

Те, кто, подобно Троцкому, был свергнут, приписывали свое поражение сталинскому «назначенству». Посты, которые Сталин занимал в партии и в правительстве, позволяли ему решать, кто куда пойдет, чтобы служить государству. К 1925 г. Советский Союз создал бюрократию более многочисленную, чем царская; все значительные места были монополией номенклатуры, и все назначения зависели от партийного аппарата. По этому поводу один член ЦК высказался так: «Вряд ли ты проголосуешь “нет”, если из-за этого тебя назначат в Мурманск или в Ташкент». На партсобраниях, где обсуждали предложения или возражения вождей, было полно людей, зависевших от благосклонности Сталина.

Сталин очень тщательно готовился к каждому собранию. Он набивал пленумы своей клакой; он выступал по-прокурорски, заставляя своих противников защищаться. Приближенные Сталина не сомневались в дурном исходе для тех, кто мешал ему. Демьян Бедный писал Сталину в июле 1924 г. – задолго до того, как тот исключил Зиновьева из политбюро: «Вспомнил я новый анекдот, будто англичане согласились выдать нам прах Маркса в обмен на… прах Зиновьева!» Частная переписка Сталина с Бедным выдает антисемитизм, который подогревал кампанию против Троцкого. В 1926 г. Бедный писал:

Но именно же, кто визжит (и не из оппозиции только!)

выявляют свою семитическую чувствительность:

Скажу – (Куда я правду дену?)

Язык мой мне врагов плодит.

А коль я Троцкого задену,

Вся оппозиция галдит.

В чем дело, племенная клака?

Уж растолкуй ты мне добром:

Ударю Шляпникова – драка!

Заеду Троцкого – погром! (37)

Троцкий и Сталин отличались друг от друга не сущностью, а стилем. Оба были ленинцами, оба верили в диктатуру пролетариата, в мировую революцию; оба стремились превратить крестьянство в наемных деревенских рабочих. Разница была только в расстановке акцентов и в графике необходимых мер. Троцкизм (термин произошел из ругательства, выдуманного сторонниками Сталина, которые претендовали на истинный ленинизм) являлся ностальгией по угасшей славе Красной армии или стремлением подлить масла в огонь революции, будь то в расшатанной гиперинфляцией Германии, в потрясенной всеобщей забастовкой Англии или в растерзанном военными главарями Китае. Сталин, однако, привлекал своей осторожностью и немногословием. Пока Троцкий громко объявлял, что он остановит нэп, выжмет последние соки из крестьянства, начнет широкомасштабную индустриализацию и разожжет мировую войну, Сталин просто отмалчивался и позволял правому крылу, в особенности Бухарину, смягчать давление государства на хозяйство, пока крестьяне не накопят достаточно средств, чтобы стоило их конфисковать.

Троцкий и Сталин ругали друг друга за ереси и просчеты, начиная с октября 1917 г. до конца Гражданской войны; они не прощали друг другу военных удач и неудач, когда оба давили на командиров Красной армии, и считали, сколько раз каждый из них приводил Ленина в ярость.

Сперва Сталин поручил свою грязную работу Зиновьеву и Каменеву, которые завидовали военным лаврам Троцкого. 4 января 1925 г. Зиновьев высказал предложение: «Признать невозможной при нынешнем, созданном т. Троцким, положении вещей работу т. Троцкого на таких постах, как пост Предреввоенсовета и члена политбюро» (38). Сталин и Бухарин пока притворялись нейтральными; пораженный Троцкий уклонился от участия в пленуме под предлогом болезни. Он напечатал в «Правде» опровержение «чудовищных обвинений», но покорность партийной дисциплине столь глубоко въелась в него, что он послушался ЦК.

Дзержинский уже давно занес Троцкого в черный список. 6 октября 1925 г. он писал Сталину и Орджоникидзе: «Партии пришлось развенчать Троцкого единственно за то, что тот, фактически напав на Зиновьева, Каменева и других членов ЦК нашей партии, поднял руку против единства партии…» (39) Теперь Сталин мог безнаказанно избавиться от прежних союзников Зиновьева и Каменева: как только Троцкий увяз в грязи, Зиновьев и Каменев стали лишними людьми и были объявлены «фракцией». Дзержинский, как овчарка, у которой разбрелись все бараны, был взволнован этой внутренней борьбой фракций: «Ленинцы, как пауки, будут пожирать себя». Он обвинил Зиновьева и Каменева в самолюбивой трусости, в том, что они натравливали рабочих на крестьян, и обозвал их «душонками». Для него и ОГПУ не было вождя, кроме Сталина, – овчарки льнули к своему пастуху.

Не только столкновение личностей, но и настоящий политический раскол предопределил борьбу между Зиновьевым и Каменевым, с одной стороны, и Сталиным и Бухариным – с другой. Зиновьева и Каменева поддерживали ленинградские и московские рабочие, недовольные безработицей или низкими зарплатами, – их реальные доходы оказывались вполовину меньше, чем до революции. «За что мы боролись?» – стало лозунгом рабочих. Роскошная жизнь нэпманов, зарабатывающих розничной торговлей, спекуляцией и рэкетом, и сытая жизнь крестьян, которые были тогда самостоятельны в ведении хозяйства, но все-таки слишком бедны, чтобы покупать товары, произведенные рабочими, – все это раздражало городских рабочих. Поэтому они шли за Зиновьевым и Каменевым, которые, свергнув Троцкого два месяца назад, рекламировали программу Троцкого – свернуть нэп, лишить крестьян земли ради городского пролетариата, сделавшего революцию.

В декабре 1925 г. на XIV партийном съезде Зиновьев открыто выступил против сталинской умеренной линии по отношению к сельскому хозяйству и индустриализации, но его блестящая риторика была беспомощна против шумных аплодисментов сталинской клаки, когда Сталин начал свою речь. Зиновьева вывели из политбюро, сняли с руководящих должностей в Коминтерне и Ленинграде. Слишком поздно он увидел Сталина в настоящем, как ему казалось, свете – «кровожадным осетинцем, который не знает, что такое совесть…». (Последняя реплика решила участь Зиновьева.)

Сталинские удары были тем сильнее, чем его противник был слабее: он набросился на Зиновьева за то, что тот плохо исполнял свою унизительную работу в Госплане. Зиновьев тщетно скликал своих ленинградских подручных на помощь (40). У людей Сталина были личные обиды на Зиновьева, и вообще Сталин с омерзением смотрел на весь Ленинград как на змеиное гнездо оппозиции.

На съезде Каменев боролся против Сталина более спокойно, но прибегал к выражениям не менее рискованным, чем Зиновьев: «Мы против теории единоначалия, мы против того, чтобы создавать вождя… Я пришел к убеждению, что товарищ Сталин не может выполнить роль объединителя большевистского штаба». После этого Каменев сразу стал политическим трупом: его статус в политбюро понизили, потом назначили наркомом торговли; через несколько месяцев он уже не был членом политбюро и отправился послом в Италию.

Во время этой борьбы и Сталин, и дуэт Зиновьева и Каменева искали у Троцкого поддержки (41). Троцкого все еще манила власть, но последние разговоры со Сталиным окончательно развеяли его иллюзии, и он отчаянно искал новых союзников. Смерть Дзержинского в июле 1926 г. выхватила из рядов большевиков последнего человека, который искренне желал всеобщего примирения и сплочения сил. В своем длинном письме к Сталину и Орджоникидзе Дзержинский предупреждал и их, и Зиновьева с Каменевым:

«Без единства, без этого условия, Термидор неизбежен, ибо без этого условия мы своего сложнейшего плана не выполним… Ленинцы, как пауки, будут пожирать себя по предвидению меньшевиков и Троцкого – которые выступят на сцену – один как «равенство и демократия», другой как «коммунистический» Бонапарт – спасатель «бедняков и революции»…Вы претендуете быть официальными и единственными наследниками вождя рабочих и крестьян. Честолюбие Вас убивает…»(42)

Было поздно: пауки уже пожирали друг друга.

На два-три месяца Троцкий, Зиновьев и Каменев сделали вид, что забыли и простили прошлые обиды и препирательства, и попытались объединиться в оппозицию. Менжинский, очевидно еще не уверенный, что Сталин победит, не сразу пресек их публикаторскую деятельность. За 1926 и 1927 гг. листовки и брошюры оппозиции придавали Советскому Союзу в глазах советских и зарубежных наблюдателей обманчивый вид полусвободного общества, где зарождается если не демократическая, то двухпартийная система (Сталин и Бухарин – консерваторы, а Троцкий с Зиновьевым и Каменевым – радикалы) и где еще возможно свободное обсуждение политических вопросов.

Сталин меж тем уже наточил топор. С толком, с чувством, с расстановкой он начертал циркуляр для политбюро:

«По личному вопросу

1) Т. Троцкий неправ, говоря, что Ленин “настаивал” на снятии Сталина “с поста ген. секретаря”. На самом деле Ленин “предлагал” съезду партии “обдумать” вопрос о перемещении Сталина, предоставляя решение вопроса съезду партии. А съезд, обдумав, решил единогласно оставить Сталина на посту секретаря, каковому решению Сталин не мог не подчиниться.

2) Т. Троцкий неправ, утверждая, что, если бы не было Сталина секретарем, “не было бы и нынешней борьбы”. Сталин не был секретарем ни в 20, ни в 18 гг., однако Троцкий вел бешеную кампанию против партии и Ленина и в 18 г. (Брестский мир) и в 20 г. (профсоюзные движения)… Глупо объяснять разногласия в партии “личным моментом”.

3) Т. Троцкий неправ, утверждая, что “Сталин называет его ревизионистом ленинизма”. Не Сталин, а 13-я партконференция…

Не только Сталин, а прежде всего тт. Зиновьев, Каменев и Крупская “назвали”…

4) …Беспринципная амнистия Зиновьева и Каменева нужна Троцкому для обмена на такую же амнистию Троцкого со стороны тт. Зиновьева и Каменева… Смешновато немного…

7) …Я не обязан покрывать грехи Троцкого» (43).

Троцкого губил не только Сталин, но и собственная самоуверенность. Он считал Дзержинского безмозглым исполнителем чужой политики, Менжинского – жеманным шпиком, Орджоникидзе – кавказским бандитом. Дзержинский и Менжинский не выносили высокомерия Троцкого и тем энергичнее боролись против его приверженцев в ОГПУ, которое, несмотря на всю врожденную революционную романтику, в конце концов почти целиком перешло к Сталину. К концу 1927 г. Троцкого изгнали из партии вместе с 75 видными его сторонниками, включая Зиновьева и Каменева. Зиновьева назначили ректором Казанского университета, а Каменева, вернувшегося из Италии, – управляющим по технике в ВСНХ. Троцкий, еще не распрощавшийся со своей слепой верой в интуицию рабочих и с представлением о собственном избранничестве, потерял последнюю государственную должность и был сослан в Казахстан.

Новая роль для ОГПУ

В 1927 г. ОГПУ еще не стало тем централизованным тоталитарным государством в государстве, которое сталинисты сделали из него к концу десятилетия. Вся вина и ответственность за это преобразование, которое позволило ОГПУ руководить политической и экономической сферами СССР и стать главным орудием сталинской власти, принадлежала Вячеславу Менжинскому. Хотя он ни разу в жизни не держал револьвера в руках и даже никогда не смотрел, как расстреливают по его приговорам, Менжинский был главарем всех психопатов, уголовников и интеллектуалов, которые с наслаждением отправляли своих жертв на тот свет ради сталинского дела. Менжинский и Генрих Ягода повторяли лозунг Дзержинского – «холодная голова, горячее сердце и чистые руки», этим предвосхищая Гиммлера, который был слишком чувствителен, чтобы свернуть шею курице, но требовал от СС уничтожать как можно больше евреев.

Глядя сквозь пальцы на садизм и истребление целых категорий населения в русских провинциях, на Украине, на Кавказе и в Средней Азии, «самураи» в руководстве ОГПУ тем не менее имели в виду высокие политические цели. Эта двойная роль третейских судей в политике и карательной полиции не проходила для них даром. Все они были измучены болезнями и все чаще ездили на кавказские воды. Летом 1925 г. Дзержинский писал Ягоде из своего санатория:

«6 июля. На здоровье и лечение т. Менжинского надо обратить серьезнейшее внимание. Прошу сорганизовать консилиум врачей по специальностям для того, чтобы наметить лечение: где, при каких установках, на сколько времени и т. д. О решении консилиума прошу мне сообщить…

25 августа. Дорогой Генрих Григорьевич!

Вот я на месте уже 5-е сутки. Чувствую, что уже поправляюсь, хотя к нарзанным ваннам приступлю только с воскресенья.

Вячеслав Рудольфович значительно поправился, но закрепление достигнутого и окончание лечения требует все-таки продолжения лечения до 1-го октября. Но это возможно лишь в том случае, если Вы найдете для себя и В. Р. заместителя и если Вы с 1-го октября уедете в отпуск. Иначе В. Р. здесь не останется. Это безусловно так. Я тоже целиком к нему присоединяюсь. Вас заместить могли бы Дерибас, Трилиссер или Артузов. Прошу Вас решить, кто в связи с их отпусками и прочь… Вы обязательно должны в отпуск уехать с 1-го сентября [sic]… Далее мы с В. Р. решили, что сейчас, когда все налажено уже и врачебная помощь в лице д-ра Баумгольца вполне налажена, незачем задерживать д-ра Кушнера и освободить его с 1-го сентября.

Здесь очень хорошо. Воздух и нарзан проделали с больными чудеса, если подчиняться врачу. В ясную погоду видят Эльбрус – в переводе “Белые груди”.

Привет от всех Вам. Ваш Ф. Дз.» (44)

Со своим знанием языков и Европы Менжинский с удовольствием переключил ОГПУ с домашних на иностранных врагов, несмотря на то что СССР уже заключил мирные договоры со всеми своими соседями. Иностранные агенты перешли из компетенции Красной армии в ОГПУ. Латыши, которых Дзержинский навербовал в ЧК, были слишком неуклюжими контрразведчиками – например, они застрелили британского консула в Петрограде – и смотрели на новые приграничные государства (Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву, Польшу), которые вышли из горнила войны, только как на территорию для вооруженных набегов. Менжинский действовал более тонко: он считал белогвардейцев не армией, с которой воюют на поле боя, а вредителями, которых уничтожают в подвалах. Деятельность ОГПУ за границей отныне должна была стать тайной, и признавать факт ее ведения даже в случае раскрытия не следовало.

В начале 1920-х гг. два миллиона «белых» русских жили в Европе и на Дальнем Востоке. Они были расколоты на бесчисленные фракции – монархистов, либералов, эсеров, – но многие верили, что с помощью дружественных государств еще удастся свергнуть большевиков и взять власть. Так как у Советского Союза было весьма немного посольств за границей, за интригами эмигрантов следить было трудно; отделению контрразведки в ОГПУ удавалось только перехватывать письма мелких заговорщиков внутри России. Более крупные меры до сих пор не удавались. Например, в 1919 г. Ленин приказал Дзержинскому подослать чекистов, переодетых контрреволюционерами, в Латвию и Эстонию:

«Принять военные меры, то есть постараться наказать Латвию и Эстонию военным образом (например, «на плечах» Балаховича перейти где-либо границу на 1 версту и повесить там 100-1000 их чиновников и богачей…). Под видом «зеленых» (мы потом на них и свалим) пройдем на 10–20 верст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия 100000 руб. за повешенного» (45).

Чтобы действовать более целесообразно, Менжинский нуждался в уроках контрразведки. Поэтому он решился на шаг, уникальный в истории ЧК. Он посоветовался с одним заключенным, дворянином Владимиром Джунковским, единственным царским высшим бюрократом, который смог передать свою мудрость ЧК. Джунковский, как шеф жандармерии и тайной полиции, был принципиальным человеком (46). В отличие от Дмитрия Толстого,

Джунковский запрещал своей полиции вербовать в стукачи преподавателей, офицеров – любого человека, пользующегося доверием общества. Джунковский даже разоблачил собственного агента, Романа Малиновского, главу большевистской фракции в Думе. После революции Джунковский дал показания трибуналу, приговорившему Малиновского к смерти, и добровольно предложил себя в качестве консультанта ЧК, которую он считал единственной организацией, способной сохранить стабильность страны после Гражданской войны (47). Джунковский преподал Дзержинскому, Менжинскому и Артуру Артузову, их эксперту по иностранному шпионажу, собственный метод, который дал блестящие результаты под надзором Сергея Зубатова в царском Министерстве внутренних дел. Надо было создать собственную марионеточную подпольную оппозицию, поддерживать фракции и расколы в настоящей оппозиции, манипулировать подрывными силами, чтобы они незаметно для себя работали на государство.

ОГПУ хорошо усвоило уроки Джунковского. С помощью таких полиглотов, как полуэстонец, полушвейцарец Артур Артузов (урожденный Фраучи), остзейский немец Пиллар фон Пильхау и латыш Екабс (Яков) Петерс, Менжинский создал фиктивные движения сопротивления. Эти движения – например, знаменитый «Трест», будто бы союз монархистов с эсерами, – заманивали агентов-эмигрантов в объятия агентов ОГПУ. Менжинский нашел настоящего латыша-контрреволюционера, Опперпутса, и предложил сохранить ему жизнь в обмен на участие в кампании дезинформации. Сменив имя на Эдуард Штауниц, Опперпутс стал московским резидентом и казначеем «Треста», куда завербовал немало бывших белогвардейцев, выпущенных ОШУ из лагерей. Они должны были прикидываться контрреволюционерами; их снабжали достоверной секретной информацией, которую они продавали полякам, втираясь таким образом в доверие.

Главной мишенью этой операции был самый грозный из всех заграничных противников большевиков, Борис Савинков. Менжинский давно был знаком с Савинковым. Они вместе учились на юридическом факультете Петербургского университета, и оба какое-то время были многообещающими литераторами, прежде чем их поглотило революционное подполье. В отличие от Менжинского Савинков стал эсером: он верил в террор как в единственное орудие для уничтожения старого режима и в крестьян как создателей нового мира. Савинков бежал из России после того, как был приговорен к смерти за организацию серии политических покушений, но вернулся после Февральской революции и вошел в правительство Керенского. После большевистского переворота Савинков создал свою собственную партию, «Союз защиты Родины и свободы», и сражался против большевиков. После поражения Савинков бежал в Польшу и затем во Францию, где его романы, особенно «Конь бледный», создали ему мировую репутацию – романтическое воззрение на революционную политику, которым насыщены романы Андре Мальро и Альбера Камю, имеет своим истоком прозу Савинкова. Илье Эренбургу казалось, что Савинков – самый непостижимый и страшный человек, которого он когда-либо встречал; Сомерсет Моэм сказал, что Савинков – это то, чего боялись древние римляне, – рок взирает на тебя; Черчилль был поражен его «смертельно бледным лицом, тихим голосом, непроницаемым взором».

Опперпутс распространял дезинформацию размеренно и осторожно. Через два года Савинков клюнул на ложные сведения о «Тресте», об антибольшевистском подполье, будто бы связанном с либеральными демократами и с тайными сочувствующими в рядах самого ОГПУ. Вместе со своей любовницей Любовью Деренталь и ее мужем Савинков перешел советскую границу. Они завтракали на квартире в Минске, когда выдавшие себя за хозяев Пиллар фон Пильхау и Филипп Медведь их арестовали. «Хорошая работа, – сказал Савинков гэпэушникам. – Можно я кончу завтракать?» Всех заговорщиков отправили особым вагоном в Москву. На Лубянке Савинков и Артузов проявили друг к другу уважение во время беседы, а Любови Деренталь разрешили жить в одной камере с Савинковым.

Суд над Савинковым длился всего двенадцать суток (он признал свою вину по всем пунктам обвинения), был вынесен расстрельный приговор. Однако, отчаянно торгуясь с Дзержинским и Менжинским, Савинков согласился, в обмен на жизнь, писать своим союзникам за границей и убеждать их, что уже бесполезно бороться против советской власти. Ему обещали даже подыскать работу в ОГПУ, совместимую с его способностями. ОГПУ не торопилось. Савинков писал Дзержинскому: «“Исправлять” же меня не нужно, – меня исправила жизнь. Так и был поставлен вопрос в беседах с гр. гр. Менжинским, Артузовым и Пиляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать» (48).

Дзержинский же с самого начала хотел расстрелять Савинкова. Планы Менжинского спасти после суда своего соперника и однокурсника были окончательно расстроены Сталиным, который заявил президиуму ЦК: «Я за десятилетний срок. Нельзя уменьшить этот срок, опасно, не поймут перехода от смертной казни к 3-м годам в отношении такого человека, как Савинков» (49).

Восемь месяцев Менжинский играл с Савинковым, как кот с мышью, а потом оборвал все переговоры. 7 мая 1925 г. Савинков якобы выпал из окна пятого этажа Лубянки. Всё – гэбистские сплетни, мемуары Хрущева, случайное замечание Сталина в конце жизни – наводит на мысль, что Дзержинский и Сталин приказали убить Савинкова. Сам Сталин отредактировал сообщение о смерти, напечатанное в «Правде».

«Тресту» и еще одной организации ОГПУ, «Синдикату-2», еще кое-что удалось, пока Менжинский их не прикрыл. В 1925 г. британский шпион (и одесский уголовник) Сидней Рейли (Шломо Розенблюм), в 1918 г. ускользнувший от смертного приговора одесской ЧК, поддался обману и добровольно вернулся через финскую границу. С ним несколько раз очень вежливо разговаривал Петерс. А затем во время прогулки в лесу Рейли по приказу Сталина застрелили в спину (50). Но подлинным торжеством Менжинского стала изощренная операция по выманиванию из Франции монархиста Василия Шульгина. Шульгину, перешедшему границу под чужим именем, дали конвой из чекистов, притворяющихся контрреволюционерами, и помогали искать больного сына (который на самом деле умер незадолго до того в психиатрической больнице). Шульгина так и не арестовали – агенты довели его до границы и, прощаясь, уговорили написать книгу. Что Шульгин и сделал, причем книга возымела двойное действие. Читатели-эмигранты могли убедиться, что в СССР и вправду существует подпольная оппозиция, но узнали также и то, что СССР процветает, а режим пользуется народной поддержкой.

Такие махинации, похищения, убийства или вербовка эмигрантов оправдывали существование ОГПУ. Сталин становился еще большим параноиком, чем Менжинский (который, несомненно, поощрял любое проявление сталинской мнительности), и подозревал Англию в заговорах против СССР – Сталин был убежден, что Англия мстит за советскую поддержку английских забастовщиков. 22 июня 1926 г., когда Рейли уже поймали, в Москве было взорвано здание – якобы британскими агентами. Сталин послал Менжинскому телеграмму:

«Мое личное мнение: 1) Агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется, и явки у них все же останутся; 2) повальные аресты следует использовать для разрушения английских шпионских связей для завербования новых сотрудников из арестованных по ведомству Артузова и для развития системы добровольчества среди молодежи в пользу ОГПУ и его органов; 3) хорошо бы дать один-два показательных процесса по суду по линии английского шпионажа, дабы иметь официальный материал для использования в Англии и Европе… 5) публикация таких показаний имеет громадное значение, если обставить ее умело…

Когда думаете опубликовать показания Рейли? Это дело надо обставить умело» (51).

Сталин давно был одержим фантазиями об иностранных шпионах и о постановке громких показных судов. Менжинский и вся контрразведка питали эту манию и все чаще и чаще заходили к Сталину в кремлевский кабинет. Очень часто гэпэушники докладывали Сталину последними, когда он уезжал отдыхать на Черное море, и первыми – когда он возвращался, хотя в это время разведка и иностранные дела еще не входили в разнообразный список сталинских полномочий.

Получившие широкую огласку триумфы ОГПУ в контрразведке создали советским тайным службам мировую репутацию: ОГЛУ по праву считалось самой грозной и щедро финансируемой тайной полицией в мире. В СССР все были убеждены, что только ЧК и ОГПУ работали профессионально, – убеждены до такой степени, что по любому поводу создавали новую чрезвычайную комиссию; одно время существовала даже такая комиссия для производства валенок.

Дело патриарха Тихона и суд над епископами убедили Сталина в том, что Менжинский может поставить показательный суд, как режиссер ставит пьесу, где каждый актер заучивает тщательно сочиненный текст. Когда Сталин решил избавиться от лишних иностранных и дореволюционных спецов, чтобы партия осознала, что любое несогласие, любое независимое мнение неприемлемо, даже смертельно, и чтобы публика поняла, что все сбои в хозяйстве происходят от подрывной работы врагов, он поручил Менжинскому организовать процессы. Конечно, «шахтинское дело», «дело Промпартии», суд над меньшевиками были плохо отрепетированы по сравнению с показательными судами Большого террора, потому что ни Менжинский, ни Ягода не применяли к обвиняемым физического насилия и не смогли убедить каждого из них, что настоящее правосудие в СССР уже вымерло. Но показательные суды, которые Менжинский инсценировал, требовали от следователей ОГПУ, чтобы они отбросили даже рудиментарные понятия о справедливости, нравственности или даже правдоподобии.

Из всех документов, опубликованных в России за последние пятнадцать лет, может быть, самыми значительными являются записи посетителей сталинского кремлевского кабинета, начиная с 1924 г. до его смерти. Мы видим, что различные представители правительства и партии вызывались к Сталину в Кремль, но гэпэушники приходили чаще и оставались дольше. Записи показывают также, что Сталин, пока он боролся за единоличную власть, чувствовал себя достаточно хорошо защищенным, чтобы в период 1924–1926 гг. ежегодно брать отпуск на целый месяц. Он не боялся потерять контроль, хотя полностью зависел от курьеров и зашифрованных телеграмм от Молотова в правительстве и от Ягоды и Менжинского в ОГПУ. Убедившись, что противники потерпели поражение, Сталин мог спокойно обдумывать для постановки в ОГПУ сценарии гораздо более грандиозные, чем прежние.

К 1926 г. Сталин не сомневался, что ОГПУ столько же зависело от него, сколько он от ОГПУ. Последнему больше не у кого было искать покровительства. С одной стороны, главари ОГПУ не были полностью сталинскими людьми, в том смысле, что не Сталин их назначал. Пройдет десять лет, пока Сталин не сосредоточит в своих руках все назначения в ОГПУ, как уже произошло с ЦК и политбюро. Менжинский, Ягода и их заместители тем временем еще получали удовольствие от общения и даже дружбы с интеллектуалами Бухариным и Рыковым. Когда Сталин окончательно расправится и с Бухариным, и с «правыми», ему придется выкорчевывать таких интеллигентов и из рядов ОГПУ и заменять их головорезами и роботами из партийного аппарата.

4. Сталин: партия соло

Вряд ли какой-либо другой человек прожил жизнь, так мало сочувствуя людям; и самое удивительное в его истории – сила того влияния, которое он оказывал на умы тех, в ком он так редко позволял себе видеть нечто большее, чем орудие собственного честолюбия.

Джон Гибсон Локкарт. Наполеон Бонапарт[10]

Подготовительные меры

В середине января 1928 г. поезда везли и Сталина, и Троцкого на восток. Разница была в том, что Сталин ехал по собственной воле, а Троцкий – по принуждению. Сталин начинал первый год единоличной тирании, управляя страной без союзников; для Троцкого начиналась ссылка и путь к забвению. Как сумел Сталин перехитрить и заставить замолчать людей, более образованных и красноречивых, чем он, лучше знающих теорию политики и экономики, имевших за плечами тридцать лет заговоров и оппозиции, более известных, а иногда и более приемлемых для советского народа?

Главным методом Сталина было притворство. Он был подобен жулику, который делает вид, что его надули. Три силы – ортодоксальный марксизм Зиновьева и Каменева, либерализм Бухарина и Рыкова, воинственность Троцкого – боролись за власть после смерти Ленина. Каждая из этих сил смотрела на Сталина и его подручных как на серых и посредственных людей, которых надо завербовать, чтобы обезвредить двух остальных противников. Зиновьев и Каменев, уверенные в том, что они-то и есть идеологические наследники Ленина, протянули руку Сталину, чтобы ослабить Троцкого. После того как Троцкий был удален, Бухарин, Рыков и другие «мягкие» социалисты поддерживали Сталина против Зиновьева и Каменева, чтобы мог продолжаться нэп.

К 1928 г. Зиновьев и Каменев, как и Троцкий, уже выбыли из состязания, и Сталин с Кагановичем, Молотовым и Менжинским получили возможность сосредоточиться на Бухарине. Развернувшись на 180 градусов, они намеревались обращаться с крестьянством именно так, как того хотели Зиновьев, Каменев и Троцкий, – отнять у крестьянства зерно и свободу, а крестьянские богатство и труд употребить для создания индустриализованного и милитаризованного тоталитарного общества. Ни Зиновьев, ни Каменев не будут играть роли в этой индустриализации, а Троцкий был навсегда отлучен от Вооруженных сил. Больше не было нужды в союзе с Бухариным, и Сталин начал игру, которая продлится десять лет и кончится для Бухарина пулей в затылок.

Ловкость, с которой Сталин избавился от ленинских товарищей, претворяя тем временем большую часть их идей в жизнь, показывает, во-первых, как глубоко он проник в слабости человеческой природы и, в особенности, в чрезмерное самолюбие власть имущего интеллигента и, во-вторых, как хорошо он овладел всеми рычагами власти, более всего рычагами разведки. С начала ключевого для него 1928 г. Сталин наращивал и власть, и волю, чтобы уничтожить не только ленинское политбюро, но и миллионы крестьян, интеллигентов и рабочих. Его паранойя уже не ограничивалась ничем.

Осенью 1927 г., кроме улицы или полулегальных типографий, существовала только одна площадка, где Троцкий еще мог оспаривать Сталина, – Коминтерн. Троцкий повторял иностранным коммунистам то, что Ленин говорил в своем завещании о Сталине и Бухарине: «Личное несчастие Сталина, которое все больше становится несчастием партии, состоит в грандиозном несоответствии между идейными ресурсами Сталина и тем могуществом, которое сосредоточил в его руках партийно-государственный аппарат» (1). Куусинен и Бухарин отбили эту атаку, Сталину не пришлось даже раскрывать рта. Коминтерн единогласно исключил Троцкого из своих рядов.

Сталин позволил Троцкому и Бухарину спорить друг с другом до изнеможения, а потом поручил Менжинскому доконать Троцкого. В ноябре 1927 г. Сталин представил в ЦК фантастические и сенсационные сведения, собранные Менжинским. ОГПУ, как оказалось, располагало данными о том, что Троцкий и «оппозиция» готовят переворот (2). Заговорщики намеревались захватить Кремль, главпочтамт и радиостанции и взорвать железные дороги. К тому же оппозиция подстрекала мятежников в ленинградских и украинских гарнизонах. Менжинский пошел гораздо дальше, чем Сталин: его доклад рекомендовал срочную «ликвидацию» главарей оппозиции, «пока не поздно».

Сталин отложил ликвидацию и сохранил невозмутимый вид. Через три месяца ОГПУ вынесло Троцкому приговор: «В соответствии с законом, карающим любого за контрреволюционную деятельность, гражданин Лев Давидович Троцкий высылается в город Алма-Ата. Срок пребывания там не указывается. Дата отправления в ссылку – 16 января 1928 года».

Поклонники Троцкого давно осыпали Сталина протестами. Возьмем, например, анонимное письмо 1927 г.:

«Не посылайте мое письмо в ГПУ, его я сам строчу. Зря Вы и Ваши сотрудники ругают Троцкого. Вам передают, что рабочие его ругают, неправда, неправда. Товарищ Сталин, кричу Вам об этом из глубин партии. Троцкого рабочие любят больше, чем Вас, и Зиновьева, и других. […] Троцкий – борец, он – сила и честный член партии. […] При таком гнилом ленинизме, занятом Вами, мы скоро свалимся» (3).

Последняя спонтанная демонстрация в Москве (следующая будет только через шестьдесят лет) состоялась у вокзала, где стоял поезд Троцкого (хотя Троцкий все еще сидел дома): избили десяток гэпэушников. Через два дня ОГПУ забрало Троцкого. Сталину послали телеграмму в Сибирь: «Пришлось употребить насилие и вынести его на руках, так как он отказался идти, заперся в комнате, и надо было сломать дверь». Троцкого сопровождали жена, старший сын Лев и тридцать сторонников.

Когда Троцкий приехал в Казахстан, Сталин уже осуществлял в Сибири экономическую программу опального вождя. Он насилием решал главную проблему, возникшую в результате нэпа, – «ножницы». Одно лезвие «ножниц» – это падающая цена на зерно, из-за чего крестьяне не хотели ни продавать, ни сеять лишнее зерно; второе лезвие – нерасторопность заводов и фабрик, где рабочие под руководством неопытных кадров производили товары низкого качества и в недостаточном количестве: один метр хлопковой ткани стоил столько же, сколько пуд пшеницы. Крестьяне могли выживать, не покупая городских товаров, но рабочие без зерна обойтись не могли. Уже в 1927 г. «ножницы» привели к тому, что основные продукты выдавали только по карточкам. Сталин, понимающий только политику кнута без пряника, решил, несмотря на ужас Бухарина и правых, не повышать ни производительности фабрик, ни цен на зерно. Он решил террором заставить крестьянство отдать государству зерно и деньги, конфисковать то, что они скрывали, и арестовать тех, кто прятал зерно или торговал им.

Чтобы добиться такой цели, надо было поделить крестьянство на три категории: на богатых «кулаков», подлежащих ликвидации; на бедняков, которым достанется земля; на середняков, которые останутся в прежнем положении. Кулаком считали любого крестьянина, пашущего или пасущего больше, чем он мог, используя труд только своего семейства; бедняком – того, кто потерял свою землю или не мог жить тем, что он выращивал, и нанимался к кулаку. Середняком – а именно на середняка делал ставку Бухарин – считался тот, кто производил достаточно, чтобы выживать и еще платить налоги.

Сначала грабеж кулака и середняка, организованный Сталиным, сработал: изъяли сразу целый миллион тонн зерна и спасли города от голода. Но в областях Сибири и Южной России крестьяне поняли, что те семь спокойных лет, когда в поте лица им удавалось собирать хорошие урожаи, канули в прошлое.

На самом деле сталинская сибирская экспедиция являлась испытательным забегом для следующего массового преступления. В течение следующих двух лет такая реквизиция и лишение собственности, названные «коллективизацией и раскулачиванием», опустошат почти все пахотные земли в СССР. Аресты, депортации, убийства накатились такой волной, которую не предвидели даже Сталин с Менжинским, и всё окончилось геноцидом, невиданным в Европе со времен Тридцатилетней войны и вплоть до «окончательного решения» Гитлера. Это нашествие на крестьянство изуродовало сельское хозяйство и искалечило крестьянина до крайней степени. Сталин ввел иррациональное и беспрекословное правление посредством устрашения и превратил народ в бессловесную скотину. ОГПУ по воле Сталина репрессировало не контрреволюционеров, а мирное население.

Очень многое из того, что Сталин сделал до 1928 г., можно объяснить необходимостью, логикой событий. Насилие эпохи Гражданской войны, например, можно рассматривать как упреждающие удары по врагу, который хотел и мог повесить в Москве все ленинское политбюро. Грязную тактику Сталина в борьбе за наследство Ленина можно оправдать ссылкой на широко распространенное убеждение, что Советским Союзом может управлять только диктатор, а также и тем соображением, что соперники Сталина еще меньше годились в правители страны, чем он. Но коллективизация и истребление зажиточного крестьянства противоречат всем основам экономической науки. Война против крестьянина, которой иногда бредили Троцкий, Зиновьев и Каменев и которую развязал Сталин, была столь же идеологической, как гитлеровское уничтожение евреев, но, в отличие от последнего, у нее не было никакой народной поддержки. Половину Европы можно было сплотить под знаменем антисемитизма, но какой разумный человек в крестьянской России валил вину за свою тяжелую жизнь на «кулака» (в сталинском смысле слова)?

Произвол и насилие 1928 г. не оставляли пути назад. Власть была вынуждена пойти дальше и закрепостить крестьянина в колхозах. Советский Союз больше не имел возможности получать зерно для городов от свободных крестьян; частная торговля зерном и утаивание зерна от государства стали преступлением (4). Любое сопротивление, даже криками или маханием кулаков, считалось терроризмом.

Впервые за последние девять лет Сталин ехал поездом не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы претворить политический план в жизнь. За ним шел поезд с гэпэушниками, партийными и правительственными работниками. Его подручные работали параллельно: Анастас Микоян, которому Сталин доверил экономические задачи, раньше входившие в компетенцию Бухарина, наводил ужас в земледельческих районах Северного Кавказа; Вячеслав Молотов объезжал плодородные регионы Среднего и Нижнего Поволжья. Везде, где бы ни останавливались, Сталин, Микоян и Молотов собирали местных чиновников и предписывали нормы обязательной скупки зерна. Кулаков, торговцев и слишком мягких должностных лиц арестовывали. Везде самые бедные крестьяне и мелкие чиновники делали грязную работу ОПТУ – из страха, зависти и жадности, а то и просто из злобы. Бедные крестьяне могли безнаказанно грабить оборудование, одежду, дома и скот богатых; местные партийные работники или члены Совета надеялись на повышение по службе. В любом случае партийные работники хорошо сознавали, что перегиб гораздо менее опасен, чем недоделка.

Они реквизировали даже посевное зерно и тот месячный пуд зерна на каждую голову, без которых крестьянин не мог дожить до следующего урожая.

Там, куда Сталин, Микоян и Молотов лично не доезжали, ОГПУ самостоятельно справлялось с конфискацией. Например, 19 января 1928 г. Менжинский телеграфировал В. Н. Музыканту, главе ГПУ в Башкирии:

«Немедленно сообщите телеграфом, что предпринято вами для обеспечения хода хлебозаготовки. Какие операции проведены, сколько арестовано и кого? Проведено ли наблюдение за продвижением промтоваров в деревню и заготовленного зерна по желдорогам? Арестовываются ли скупщики талонов на товар деревне?» (5)

С разрешения Сталина Менжинский осуществлял то, что тридцать лет назад он предлагал в университетской диссертации, – разрушение крестьянской общины. Все старшие кадры Менжинского работали для Сталина в этом огромном деле. Яков Агранов, заместитель начальника секретного отделения ОГПУ, бросил свои обязанности по разведке и заинтересовался деревенскими делами, как показывает одна из его бесчисленных телеграмм:

«Произведите следствие в срочном порядке о разгроме колхоза Луценковской волости, главное внимание обратив на кулацкую верхушку. Одновременно проработайте антисоветский элемент волости. О результатах подробно информируйте СО ОГПУ» (6).

И Генриха Ягоду вовлекли в дело, чтобы ОГПУ, а не уголовные суды расправлялось с теми, кого арестовали за протесты против реквизиции или за саботаж (7). Регулярные доклады ОГПУ предупреждали Сталина, что даже от испуганного крестьянства можно ожидать свирепой реакции: ведь Красная армия была составлена из деревенских рекрутов, и письма, получаемые солдатами из дома, легко могли деморализовать воинов. Поэтому использовать отряды Красной армии для подавления крестьянских восстаний считалось опасным.

Молотов, объезжавший Поволжье, поступал более осторожно и с большей видимостью законности, чем Сталин. Он следил за соблюдением партийной линии, но отменял произвольные аресты и ругал местных партийных работников, сводящих личные счеты под прикрытием кампании хлебозаготовки. Не то чтобы в Молотове пробудился какой-то гуманный инстинкт: просто для него бюрократическая эффективность была выше всего, и поэтому он винил за сбои в хлебозаготовке расхлябанные партийные организации, а не озлобленное кулачество. Сталин же не стеснялся любого приема: он запретил крестьянству платить деньгами – любая покупка и любой налог оплачивался зерном. Налоги надо было заплатить вперед, покупка государственных облигаций и страхование были обязательны, так что у крестьянина не оставалось ничего. Даже мельницы возвращали крестьянину только крошечную долю муки за отданное зерно.

Огромная волна докладов об актах протеста, неудовольствия, открытого мятежа хлынула в ОГПУ. Пьяные местные работники «дискредитировали» советскую власть. Некоторые были убиты крестьянами: многие были избиты, их дома поджигались. После того как Сталин посетил Новосибирск, арестовали такое количество крестьян, что местное ОГПУ уже не справлялось, и Ягода должен был передать кулаков в руки милиции и уголовного судопроизводства.

Крестьянство было озадачено этим неожиданным нашествием. Разве Советский Союз готовился к войне и поэтому заготавливал зерно? Разве стоимость рубля падает и поэтому наличных денег не принимают? Крестьяне делали свои выводы, что видно из писем, перлюстрированных ОГПУ: «Для еды оставляют 1 пуд в месяц на человека, но никто не соглашается и говорят, что будем биться до смерти, чем с голоду умирать». Или: «Теперь не будем голосовать за бедноту, два года голосовали за них, а во всем проваливаются. Следовательно, надо голосовать за состоятельного крестьянина под его имущество, чтобы мог чем ответить» (8).

Окружавшие Сталина помощники были заложниками доктрины. Они нисколько не колебались в своем решении искоренить «кулака», хотя этот «кулак» редко был достаточно богат, чтобы эксплуатировать крестьянство, и, наоборот, помогал беднякам, покупая для них оборудование, давая им работу и достаточно зерна на зиму. Фанатизм сталинистов довел их до того, что они арестовывали и середняков. Идиотизм сталинской политики состоял в особенности в том, что именно те крестьяне, которые умели пахать и трудиться, были согнаны с земли и очень часто обрекались на смерть, а те, которые не умели или не хотели пахать, получали землю «в наследство». Было погублено все то, чего двадцать лет назад добился Петр Столыпин. Куда исчезли времена, когда сливочное масло шло вагонами из Сибири в Великобританию, а зерно везли из Одессы в Германию!

Почему, спрашивается, внутри или вне партии не было слышно никаких громких протестов против ничем не оправданного насилия, против преследования единственного класса, который все провозглашали самой существенной частью русского народа? Вряд ли советские граждане действительно не знали о том, что происходило. (Конечно, знали, даже если притворялись неведающими, как немцы при Гитлере.) Разве все верили сталинской пропаганде, что СССР должен стать сильной промышленной державой любой ценой, даже ценой разорения крестьянства? (Конечно, не все верили.) Боялись ли несогласные фатальных репрессий? (К сожалению, уже боялись, и не зря.) Все склоняло интеллигенцию и партийных работников к молчаливому потворству. Мертвое безмолвие не оставляет сомнения, что к 1928 г. сталинский аппарат и ОГПУ Менжинского вкупе убедили всех в своем всемогуществе и беспощадной нетерпимости.

Всего один человек увещевал Сталина – Георгий Чичерин, нарком иностранных дел, которого Сталин получил в наследство от Ленина. Несмотря на верность марксизму-ленинизму, Чичерин был столь же осмотрительным и разумным, что и традиционные царские министры иностранных дел. Сталин терпел Чичерина отчасти потому, что тот ему нравился: Чичерин был благородным декадентом в стиле Менжинского, – отчасти потому, что никто более его не был осведомлен в иностранных делах и приемлем для западных правительств. Однако Чичерин был смертельно болен и обречен вскоре сойти со сцены. В марте 1929 г. Чичерин писал Сталину из санатория в Германии, вяло поддерживая сталинскую общую линию по отношению к крестьянству, но не входя в подробности и замечая, что если нет мяса в Москве, то это по вине Сталина (который так затерроризировал казахов-скотоводов, что те перекочевали со стадами в Китай). Он добавлял:

«Как хорошо было бы, если бы Вы, Сталин, изменив наружность, поехали на некоторое время за границу с переводчиком настоящим, не тенденциозным. Вы бы увидели действительность.

Вы бы узнали цену выкриков о наступлении последней схватки. Возмутительнейшая ерунда “Правды” предстала бы перед Вами в своей наготе» (9).

Сталин в соответствии со своей тактикой исправил малую часть того, что сломал. К марту 1929 г. кое-кого из арестованных ни за что ни про что и обездоленных крестьян освободили или вернули на место жительства. ОГПУ начало меньше расстреливать: по официальной статистике, в 1928 г. было казнено всего 869 человек – втрое меньше, чем в предыдущем, когда истребляли троцкизм. Но ОГПУ заявляло, что «теперь классовая война стала острее в деревне»; чекисты с большим азартом начали массовые аресты выявленных кулаков.

Когда пленум ЦК собрался в июле 1928 г., Сталин оправдывал все, что сделал. Советскому Союзу, по его словам, открыт только один путь выживания – как следует ударить по крестьянству, чтобы строить железные дороги и гидроэлектростанции:

«Англия сотни лет собирала соки со всех колоний… Германия развила свою индустрию… за счет пятимиллиардной контрибуции, взятой у Франции после франко-прусской войны… Америка развила свою промышленность за счет займов в Европе… Наша страна тем, между прочим, и отличается от капиталистических стран, что она не может, не должна заниматься грабежом колоний и вообще ограблением чужих стран…» (10)

«Чрезвычайные меры», настаивал Сталин, «спасли страну от общего экономического кризиса». Он утверждал, что на будущие годы будут запасы зерна, что эта реквизиция была единичной мерой. На следующий день Бухарин долго роптал на свирепость и зверство реквизиции; Сталин рассердился и спустил своих подручных с поводка. Ворошилов и Косиор травили Бухарина, и, когда Бухарин жаловался, что ему пришлось потратить двое суток в ОГПУ, чтобы узнать правду, к общему смеху, Косиор спросил у Менжинского: «За что вы его посадили в ГПУ?» – на что Менжинский ответил: «За паникерство» (11).

Бухаринцам пришлось пресмыкаться перед Сталиным, чтобы сохранить хоть видимость влияния на политический курс. Поэтому они приветствовали первые показательные суды, хотя знали, что все обвинения нелепы и признания добыты шантажом и угрозами; они голосовали за вывоз зерна, чтобы финансировать индустриализацию. Бухарин очень редко возмущался открыто – в июне 1928 г., например, когда Сталин объявил, что крестьянство должно входить не в свободные кооперативы, которые имел в виду Бухарин, а в колхозы:

«Коба. Я пишу тебе, а не говорю, так как мне и слишком тяжело говорить и, боюсь, ты не будешь слушать до конца. А письмо ты все же прочтешь. Я считаю внутреннее и внешнее положение страны очень тяжелым… Драться не буду и не хочу» (12).

Бухарин даже объявил свою готовность, после съезда Коминтерна, «уйти куда угодно, без всяких драк, без всякого шума и без всякой борьбы».

Бухарин очень хорошо сознавал, что все его движения и разговоры отслеживало ОПТУ. Он знал, что у Сталина в кабинете установили пятый телефон, по которому он мог прослушивать любой звонок в Кремле от любого члена партии или правительства (13). Сталин уже прочитал Бухарину запись самых доверительных разговоров Зиновьева. Тем не менее 11 июля, когда Каменев прибыл в Москву, Бухарин позвонил ему, чтобы договориться о встрече. Как мог Бухарин представить себе, что Зиновьев и Каменев согласятся на переговоры с ним после нескольких лет непрерывного преследования, когда Бухарин еще был сторонником Сталина? Может быть, Бухарин боялся, что Сталин, расправившись с крестьянством, пригласит Зиновьева и Каменева вновь войти в политбюро и таким образом полностью изолирует Бухарина, Рыкова и Томского. Но одна мысль, что он сможет опередить Сталина и привлечь на свою сторону левую оппозицию, показывает, до какой степени Бухарин растерялся.

Каменев отнесся к предложениям Бухарина скептически, но и с долей доверчивого оптимизма, так как он надеялся на какое-нибудь предложение от Сталина. Чтобы держать Зиновьева в курсе дел, Каменев вкратце записывал содержание разговоров с Бухариным. Удивительно то, что Каменев, знавший Сталина уже двадцать лет, не учел того, что ОГПУ и Сталин неизбежно все узнают. Его поведение так же ошеломляет, как поведение Бухарина: вероятно, возможность, хоть и отдаленная, вернуться к власти сделала обоих слепыми жертвами неумолимой сталинской мстительности.

В 1930 г. ОГПУ арестовало секретаря Каменева и вскоре нашло у одного его родственника протокол разговора с Бухариным. Попытка Бухарина построить мост между правыми и левыми дала Сталину весь нужный ему материал, чтобы поочередно уничтожить и левый, и правый уклоны в партии. Слишком поздно Бухарин осознал все, что говорил о Сталине Троцкий: «Чингисхан, прочитавший Маркса… Сталин знает только одно средство – месть и в то же время всаживает нож в спину» (14). Каменев тоже отлично знал о том, что значила для Сталина месть. Он был свидетелем того, как Сталин рассказывал Дзержинскому, что его идеал счастья – подготовить отмщение и потом лечь спать.

При встрече Бухарин передал Каменеву то, что Сталин ему говорил весной 1928 г., подготавливая повестку дня политбюро: «Мы с тобой – Гималаи, остальные – ничтожества…»Для Бухарина вся проблема свелась к очень простому выбору: «1) Если страна гибнет, мы гибнем. 2) Если страна выкручивается – Сталин вовремя поворачивает, и мы тоже гибнем. Что же делать?» (15) Когда Каменев спросил, кто поддерживает Бухарина, тот назвал не только свою тройку (Рыкова, Томского), но и намекнул, что второй человек в ОГПУ Генрих Ягода и глава иностранной разведки Меер Трилиссер тоже сочувствуют, таким образом обрекая Ягоду и Трилиссера на верную гибель.

Бухарин ясно сказал, что он, Рыков и Томский предпочитают работать под Зиновьевым и Каменевым, а не под Сталиным, но Зиновьев и Каменев поняли, что только сумасшедший может участвовать в таком заговоре: не было надежды даже на то, что Сталин вернется к коллективному руководству начала 1920-х гг., а еще меньше – на то, что он совсем уйдет. Когда Рыков узнал о том, что говорил Бухарин и кому, он кричал на него (свидетельницей была Анна Ларина, будущая жена Бухарина, тогда четырнадцатилетняя девушка): «Баба ты, не политик!» Сталин, как древний бог, сначала лишал свою жертву разума, а потом уничтожал. Уму непостижимо, какими бездарными заговорщиками оказались Каменев и Бухарин, проведшие долгие дореволюционные годы в подполье.

Ягода и Агранов передали Сталину сделанную в ОГПУ полную запись этих гибельных переговоров вместе с размышлениями Каменева. Непосредственно после того, как Сталин изволил заново принять Зиновьева и Каменева в партию, Каменев уже подсчитывал (по данным ОГПУ), что то, чего бухаринцы хотят достичь – снять Сталина с поста генерального секретаря, – имеет не больше 25 % шансов на удачу, и в любом случае правое крыло восторжествует, так как «или бухаринец заменит Сталина, или Сталин, разгромив бухаринцев, сам сделает поворот направо». В конце концов, из всех возможных линий, предложенных Бухариным, только одна имела смысл для Каменева – искать на обоюдно приемлемых условиях союза со Сталиным. Поэтому Каменев начал старательно избегать встреч с Бухариным и нападать на него в печати. Но Сталин не хотел встречаться с Каменевым, и тот боялся, что Сталин пойдет еще дальше и заключит мир с Троцким. В конце своих записей Каменев проницательно высказывал догадку, с кем Сталин будет делить власть – с Молотовым, Ворошиловым, Микояном, Орджоникидзе, Калининым, Кировым.

Мартемьян Рютин, московский большевик, которому в 1932 г. суждено будет почти последним взбунтоваться против Сталина, вспоминал Бухарина в те годы «совершенно деморализованным, в слезах», говорящим: «Теперь я чувствую, что меня буквально говном марали с головы до ног». К концу 1929 г. Бухарин достаточно поправился, чтобы опубликовать статью «Записки экономиста» и осудить коллективизацию как безответственную и оппортунистическую меру. Когда на него напали в политбюро, Бухарин смело назвал Сталина «мелким восточным деспотом». Его лишили всех постов и затем исключили из политбюро. Тогда-то Бухарин сломался. Он то унижался перед Сталиным, то истерически на него нападал, как показывает его письмо к Сталину от 14 октября 1930 г.:

«Коба. Я после разговора по телефону ушел тотчас же со службы в состоянии отчаяния. Не потому, что ты меня «напугал» – ты меня не напугаешь и не запугаешь. А потому, что те чудовищные обвинения, которые ты мне бросил, ясно указывают на существование какой-то дьявольской, гнусной и низкой провокации, которой ты веришь, на которой строишь свою политику и которая до добра не доведет, хотя бы ты и уничтожил меня физически так же успешно, как ты уничтожаешь меня политически. […] Я считаю твои обвинения чудовищной, безумной клеветой, дикой и, в конечном счете, неумной. […] Или то, что я не лижу тебе зада и не пишу тебе статей а 1а Пятаков, – или это делает меня „проповедником террора”? Тогда так и говорите! Боже, что за адово сумасшествие происходит сейчас! И ты, вместо объяснения, истекаешь злобой против человека, который исполнен одной мыслью: чем-нибудь помогать, тащить со всеми телегу, но не превращаться в подхалима, которых много и которые нас губят» (16).

К 1930 г. Сталин парализовал всех противников. В Алма-Ате Троцкий еще вел обширную переписку, – тем легче было ОГПУ следить за всей оппозицией, – но его скоро выдворят из СССР. Бухарин корчился, как червяк на крючке. Через десять лет все оппозиционеры будут уничтожены физически, но политически они были мертвы задолго до того. ОГПУ подсылало своих провокаторов, чтобы поймать их в западню. Когда Бухарин отдыхал на Кавказе (его выгнали из редакции «Правды»), к нему приходил настойчивый молодой человек по фамилии Платонов, притворившийся комсомольцем, возмущенным предательством ОГПУ в отношении к рабочим и Бухарину. Платонов выудил из Бухарина достаточно, чтобы Сталин опорочил его навсегда в глазах ЦК. При помощи той же ловушки ОГПУ «разоблачило» типографщика Троцкого как бывшего белогвардейского офицера.

События 1928 г. показали, сколь стремительно и беспощадно Сталин проводил свою политику. Он на самом деле только репетировал методы, посредством которых можно было избавиться не только от политических соперников, но и от любого разряда людей, составляющих возможную будущую оппозицию. Но у него в запасе был еще один, пока не испытанный прием: сфабрикованный показательный процесс, зрелище, которое Менжинский и его подопечные, в особенности Агранов, репетировали уже почти десять лет.

Первые показательные суды

Притворство его было так спонтанно, будто бы он сам убеждался в правде и искренности того, что он говорил.

Милован Джилас. Разговоры со Сталиным

В 1926 г. Сталин поручил Менжинскому организовать показательный процесс, чтобы воздействовать на общественное мнение в СССР и за границей. Менжинский отложил постановку до 1930 г., но в 1928 г. ОГПУ, руководимое неопытным Ягодой, сфабриковало так называемое «шахтинское дело» – расправу над донбасскими инженерами. Как и реквизиция зерна в том же году, этот показательный суд был неубедительным. Если стране нужно зерно, зачем наводить страх на тех, кто производит его? Если стране нужны инженеры, зачем арестовывать сотни и судить пятьдесят из них? Если нужны иностранные специалисты, чтобы перенять современную технологию, зачем арестовывать тридцать двух немецких инженеров и судить троих из них? Обвиняя других в саботаже, Сталин сам вставлял спицы в колеса.

После каждого нового этапа репрессии следовало показное смягчение: кое-кому в ОГПУ даже выносили выговоры за сверхурочное преследование, а инженеров хвалили, как сословие, которым государство дорожило. Иностранцы, однако, оставались уязвимы. В 1930 г. британские инженеры-электрики из фирмы «Метро-Виккерс» очутились под судом за саботаж и коррупцию. Из-за резонанса таких судов за границей Сталин был вынужден поручиться за безопасность иностранных специалистов, и в 1932 г., когда завершился Днепрострой, американского инженера Хью Линкольна Купера наградили не арестом и сроком, а орденом Трудового Красного Знамени.

Зачем решились на шахтинский суд? Надо было как-то объяснить провал между обещанным благосостоянием и существующей нищетой в стране. Надо было найти виновников, и самой видной мишенью оказались иностранные «вредители». Сталин и так ненавидел иностранных спецов и хотел, чтобы советские граждане избегали контакта с ними. Ему тоже важно было изучить, как показательный процесс повлияет на юристов и на публику; еще важнее было определить, способно ли ОГПУ заставлять обвиняемых послушно заучивать признания и повторять их на открытом суде. Если да, то можно привлекать к суду не только никому не известных инженеров, но и прославленных старых большевиков.

После смерти Ленина советские юристы, включая некоторых знаменитых дореволюционных защитников, начали являть собой хотя бы подобие прежнего чувства собственного достоинства, особенно в тех делах, где ОГПУ было безразлично, какой будет приговор. Сталину нужны были судьи и прокуроры, способные делать его судебные разбирательства убедительными, и в то же время он не хотел поощрять юристов, которые могли бы защищать врагов государства. К счастью для него, Андрей Вышинский и Николай

Крыленко всегда были готовы услужить. Вышинский, проживший три месяца в одной камере со Сталиным, пользовался его исключительным доверием.

В первые революционные годы смертоносное красноречие вознесло Николая Крыленко как самого пригодного из прокуроров: благодаря ему расстреляли Романа Малиновского. В начале 1920-х гг. он организовал процессы над эсерами и буржуазной интеллигенцией. Тем не менее Сталин смотрел на Крыленко с подозрением – у того были слишком разнообразные и блестящие таланты: он был мастер по шахматам и устраивал международные чемпионаты (17). Как и Бухарин, Крыленко был альпинистом, взбирался на памирские пики, один из которых был назван в его честь. Все это предполагало индивидуализм, острый ум и дух соревнования. Несмотря на жестокость и решительность, с которой он подрывал справедливость ради политической выгоды, у Крыленко, как у Бухарина, было личное обаяние, которое делало его опасным и лишним в глазах Сталина (и Вышинского тоже).

По любой гамме одиозности даже среди приближенных Сталина Андрей Януарьевич (иногда «Ягуарович» из-за его известной кошачьей свирепости) Вышинский занимал высшее место. Он был польского происхождения. В частной жизни, как и Молотов, Вышинский был любящий супруг и отец и мог быть добр, даже ласков, если такие проявления не мешали политическим требованиям. В молодости он жил привилегированной роскошной дворянской жизнью, получил образование в одной из лучших в мире юридических систем. Но оказался убежденным циником и садистом, без капли благодарности. Ему ничего не стоило отправить собственного учителя-профессора и множество коллег на расстрел. Он провозгласил свою юридическую теорию: «Признание – королева доказательств». Он жестоко напирал на обвиняемых, невиновность которых не подлежала сомнению, пока они не немели и не признавали себя виновными. У Вышинского оказался такой богатый дар слова, что он мог облекать в блестящую риторику свои обвинения и приговоры; стал непревзойденным организатором в разных сферах – в высшем образовании, в юстиции и в иностранных делах.

В период своей революционной деятельности в Баку Вышинский больше всего любил убивать провокаторов и агентов полиции. Он пятнал свою репутацию – и этим, как человек, уязвимый для шантажа, тем более пригодился Сталину. Он не только был одно время меньшевиком, но и, как прокурор Временного правительства, издал ордер на арест Ленина. После Октябрьского переворота его спасли хлопоты Сталина, который устроил его на организацию продовольствия. Вышинского долго не принимали в большевистскую партию, но к 1925 г., как единственный кандидат, он был «избран» ректором Московского университета.

Первая большая услуга была оказана Вышинским Сталину в 1927 г., когда он организовал похороны скоропостижно скончавшегося невропатолога профессора Бехтерева. Профессора отравили через два дня после того, как он осмотрел Сталина и кому-то сказал: «Я увидел сегодня типичного параноика». (Несколько лет спустя Вышинский приговорил сына Бехтерева к расстрелу, а других членов семьи – к лагерным срокам.) Первым опытом Вышинского перед широкой публикой, однако, был процесс над шахтинцами, и, так как он был не судьей, а прокурором, пришлось объявить суд «особым заседанием». Приговор не зависел от Вышинского – он был заранее определен Сталиным, – но он должен был надзирать за обвиняемыми, репетировать признания и показания перед судом.

Ефим Евдокимов, главный гэпэушник на Северном Кавказе и бывший каторжник, занимался физическим выбиванием признаний из пятидесяти обвиняемых, после чего ему надо было приводить их в приличный вид, чтобы публика поверила в искренность признаний перед открытым судом. Процесс состоялся в мае 1928 г. в мраморном Колонном зале в Москве, хорошее театральное оборудование которого приспособили к показательному действу.

Сталин уже заранее объявил всех обвиняемых шахтинцев виновными в том, что они саботировали меры по развитию советской промышленности в пользу французской разведки:

«Факты говорят, что шахтинское дело есть экономическая контрреволюция, затеянная частью буржуазных спецов, владевших раньше угольной промышленностью.

Факты говорят далее, что эти спецы, будучи организованы в тайную группу, получали деньги на вредительство от бывших хозяев, сидящих теперь в эмиграции, и от контрреволюционных антисоветских капиталистических организаций на Западе» (18).

Никто в ЦК не вступился за обвиняемых. Бухарин, жаждавший вернуться к власти, даже требовал смертной казни для всех.

Суд шел не совсем по плану и довольно криво. Некоторые обвиняемые, особенно немцы, думали, что их могут оправдать, и поэтому не признавали своей вины; другие указывали, что нелепо утверждать, будто бы французская разведка заказывает вредительство, чтобы подготовить завоевание России. Защитники тоже перестарались, особенно Павел Малянтович, во Временном правительстве министр юстиции, то есть бывший шеф Вышинского (за свои старания Малянтович скоро поплатится – Вышинский приговорит его к расстрелу). Шестинедельный процесс был встречен насмешками в иностранной прессе. К тому же Крыленко вел свое прокурорское дело сумбурно, пугаясь (что вызывало только злорадство у завистливого Вышинского) в подробностях инженерской профессии и в вопросах «классового положения» в марксистской юриспруденции. Даже советская публика еще не была подготовлена к тому, чтобы аплодировать таким свидетелям, как двенадцатилетний мальчик, который требовал, чтобы его отца расстреляли. В конце концов Вышинскому пришлось пренебречь инструкциями Сталина: из восемнадцати обвиняемых он освободил семерых, приговорив остальных к расстрелу. Международное общественное мнение повлияло на Сталина, и в итоге расстреляли только пятерых. (В мае следующего года трое обвиняемых, отказавшихся давать показания, были расстреляны Ягодой.) Сталин только жаловался партии, что «шахтинские люди еще сидят у нас во всех ветвях промышленности».

После шахтинского процесса суд объявлялся закрытым, если обвиняемые начинали препираться с прокурором: тогда достоянием публики становилась лишь статья в газетах, что расстреляно столько-то вредителей. Например, было расстреляно сорок восемь работников продовольственной сферы, и читателям «Правды» пришлось поверить, что продукты в магазинах отсутствуют потому, что государственные служащие портят или уничтожают их. Эпидемию сибирской язвы и массовый падеж лошадей приписали бактериологам – им пришлось заплатить своими жизнями за то, что они боролись с эпидемией.

Менжинский без заминки и запинки исполнял требования Сталина отвечать суровыми карательными мерами на все воображаемые иностранные кампании саботажа. На любую экономическую проблему у Сталина был карательный ответ. Когда 19 июля 1930 г. глава Государственного банка Георгий Пятаков объяснил, что можно положить конец нехваткам продуктов и излишней эмиссии денег, снижая ввоз потребительских товаров, увеличивая производство своих товаров и сокращая вывоз сельскохозяйственной продукции, Сталин гневно ответил, что лучше уменьшить объем наличных денег, конфискуя серебро у «спекулянтов». Сталин прибавил с грубостью параноика: «Непременно расстреляйте два-три десятка вредителей из Наркомфина и Госбанка». Пятерых стариков-банкиров приговорили к смерти. Всего один человек, Осип Мандельштам, последний хранитель общественной совести в СССР, поднял свой голос против этого убийства. К удивлению всех, кто узнал об этом, банкиров пощадили, но никто не был настолько вдохновлен храбростью Мандельштама, чтобы подражать ему. Общественное мужество вымерло в Советском Союзе, и таких, как Мандельштам, считали сумасшедшими.

Сталин не колебался. Он уволил главу Государственного банка и написал Менжинскому:

«Не можете ли прислать справку о результатах борьбы (по линии ГПУ) со спекулянтами мелкой монетой (сколько серебра отобрано и за какой срок; какие учреждения более всего замешаны в это дело; роль заграницы и ее агентов; сколько вообще арестовано людей, какие именно люди и т. п.?)».

Менжинский подобострастно ответил:

«Точка зрения у Вас правильная. В этом не может быть сомнения. Но беда в том, что результаты операции по изъятию мелкой серебряной монеты почти плачевны. 280 тысяч рублей. […] Видимо, покусали маленько кассиров и успокоились, как это бывает у нас часто. Нехорошо» (19).

Под бдительным оком Сталина после лета, наполненного арестами, допросами и сочинением сложного сценария, Менжинский состряпал к концу 1930 г. показательный суд в Москве над восемью выдающимися инженерами и физиками. Первая волна арестов накрыла лучших экономистов России, Александра Чаянова (20) и Николая Кондратьева (автора спорной, но до сих пор не опровергнутой теории о зависимости экономических подъемов и спадов от циклов солнечной активности). Кондратьева обвинили в том, что он руководит тайной Трудовой крестьянской партией, связанной с эмигрантским Республиканским демократическим союзом и с меньшевиками, советскими и зарубежными. С самого начала Сталин решился на всеобъемлющую и свирепую расправу: он уже видел возможность компрометировать не только Бухарина, но и верного пса Калинина и предлагал начать с кровопролития среди экономистов: «Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять» (21). В то же время Менжинский и Ягода должны были доказать связь между Кондратьевым и Бухариным, Рыковым и Томским. Менжинскому не удалось их связать, и Сталин выбрал более мягкий курс: «Не думают ли гг. обвиняемые признать свои ошибки и порядочно оплевать себя политически, признав одновременно прочность Сов. власти и правильность метода коллективизации? Было бы недурно».

Из протоколов допросов, которые доставлял ему Ягода, Сталин понял, что Кондратьев не захочет «оплевать себя», и еще раз передумал: «Подождите с делом передачи в суд кондратьевского “дела”. Это не совсем безопасно. В половине октября решим этот вопрос совместно. У меня есть некоторые соображения против». Кондратьева и других обвиняемых приговорили в закрытом суде; их расстреляют через семь лет. А пока Менжинский продолжал «проверять» и «бить морды», как рекомендовал Сталин.

Показания, которые не годились, чтобы осудить Кондратьева, пригодились для следующего дела, показательного процесса над Промпартией в конце 1930 г. В этой полной фабрикации ОГПУ заключило договор с обвиняемыми, главным среди которых был профессор Леонид Рамзин. Рамзин понравился Сталину тем, что его признания вовлекали в дело Калинина, и поэтому Сталин охотно читал протоколы допросов Центральному комитету: Рамзин пел, как канарейка. В награду за откровенность он получил гарантии, что выйдет из процесса не только живым, но и полностью реабилитированным (22). Милосердием к Рамзину можно было убеждать других, более важных обвиняемых признаться в любом, даже самом нелепом преступлении – в обмен на пощаду, жизнь родственников и друзей. Такие обещания довольно редко выполнялись.

Удача Менжинского с Рамзиным только возбудила аппетит Сталина; он постоянно требовал нового компромата на будущее.

Они с Менжинским взаимно подкармливали свою невменяемую мнительность. Письмо Сталина к Менжинскому в октябре 1930 г. показывает, до какой степени Сталин был одержим подробным надзором над работой ОГПУ и непоколебимой верой (может быть, сначала поддельной, а потом переросшей в убеждение), что весь мир замешан в заговорах против него и его политики. Сталин пишет, как будто в самом деле какая-то французско-польско-румынская армия, финансированная братьями Нобель, собиралась напасть на Советский Союз. Вровень с цинизмом Сталина стояло его самовнушение, что фабрикации, созданные ОГПУ физическим или моральным насилием над заключенными, отражают ту или иную действительность:

«Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях – это вопрос об интервенции вообще и особенно – о сроке интервенции. Выходит, что предполагали интервенцию 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. Это тем более важно, что исходит от первоисточника, то есть от группы Рябушинского, Гукасова, Денисова, Нобеля, представляющей самую сильную социально-экономическую группу из всех существующих в СССР и эмиграции группировок, самую сильную как в смысле капитала, так и в смысле связей с французским и английским правительством. Может показаться, что ТКП, или “Промпартия”, или „партия” Милюкова представляют главную силу. Но это не верно. Главная сила – группа Рябушинского – Денисова – Нобеля и т. п., то есть “Торгпром”, ТКП, “Промпартия”, “партия” Милюкова – мальчики на побегушках у “Торгпрома”. […] Отсюда мои предложения:

а) Сделать одним из самых важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, “Промпартии”, и особенно Рамзина вопрос об интервенции и сроке интервенции: 1) почему отложили интервенцию в 1930 г.; б) не потому ли, что Польша еще не готова? 3) может быть потому, что Румыния не готова? 4) может быть потому, что лимитрофы еще не сомкнулись с Польшей?

5) почему отложили интервенцию на 1931 г.? 6) почему “могут” отложить на 1932 г.? и т. д. и т. п. […]

г) Провести сквозь строй гг. Кондратьева, Юровского, Чаянова и т. д., хитро увиливающих от “тенденции к интервенции”, но являющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить их о сроках (Кондратьев, Юровский и Чаянов должны знать об этом так же, как знает об этом Милюков, к которому они ездили на “беседу”).

Если показания Рамзина получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых (Громан, Ларичев, Кондратьев и КО и т. д.), то это будет серьезным успехом ОГПУ, так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной форме достоянием секций КИ и рабочих всех стран, проведем широчайшую кампанию против интервенционистов и добьемся того, что парализуем, подорвем попытки к интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно.

Понятно?

Привет!» (23)

На процессе выдуманной Промпартии Рамзин беззаботно паясничал, помогая спотыкающемуся обвинению продраться сквозь путаницу нелепостей. Он охотно подтверждал, что встретился с капиталистом Рябушинским через два года после того, как тот умер, и что получил инструкции от французского президента Пуанкаре и британского писателя-разведчика Т. Э. Лоуренса (Лоуренса Аравийского). ОГПУ считало, что процесс удался. Из восьми подсудимых пятерых приговорили к расстрелу, но суровый приговор смягчили за то, что они так хорошо выучили свою роль.

Теперь Менжинский и Сталин не останавливались ни перед чем. Следующими жертвами являлись безвредные реликты меньшевистской партии. На самом деле подсудимые или никогда не были, или уже не были меньшевиками, но у них был многолетний опыт подпольной работы, и ОГПУ нелегко было сломить их. Ягоде пришлось грозить им тем, что он арестует больных жен и старых родителей – что он и сделал, даже после того, как обвиняемые уже сдались и подписали шестьдесят томов продиктованных ОГПУ признаний.

Накопленный опыт позволил Менжинскому сразу понять, что из 122 обвиняемых только четырнадцать будут давать надежные показания на открытом суде. Остальные получили приговоры на закрытом заседании. Тем не менее прокурор Крыленко опять споткнулся перед публикой. Согласно одному показанию, меньшевик-эмигрант Рафаил Абрамович заехал в СССР, чтобы инструктировать заговорщиков. Абрамович смог доказать, что все это время он был на Западе, и выиграл иск против двух немецких газет, печатавших советские показания. Даже лояльным большевикам было трудно поверить смехотворным обвинениям; историк Пионтковский записал в дневнике:

«Залит огнями зал, микрофоны, фонографы, судьи, стенографистки. Одно только впечатление – слишком большой срепетированности процесс. При мне допрашивали Рамзина. Его провели через весь зал. Это было сделано вполне правильно. Туча корреспондентов, заполнявшая передние ряды, несколько минут стреляла в него аппаратами, сидя друг на друге. А Рамзин в белом воротничке, в пиджаке, застегнутом на все пуговицы, стоя у микрофона и не дожидаясь вопросов прокурора, обстоятельно и подробно, как заранее приготовленную лекцию, излагал в течение по крайней мере часа – свои показания. Говорил он действительно потрясающие вещи» (24).

Намордники для писателей

Если в конце 1920-х гг. еще не погасла надежда, что кто-нибудь заступится за советского человека, пока террор еще не искоренил совесть и здравый ум, то последними защитниками человеческих прав должна была быть творческая интеллигенция, особенно писатели. Ведь уже сто лет, от Пушкина до Толстого, поэты, романисты, философы поддерживали народ против угнетателей и терпели ради народа тюрьмы и ссылки, нищету и позор. Но в отличие от Льва Толстого или Владимира Соловьева, которые рисковали всем, чтобы мешать государству убивать, такие выдающиеся писатели, как Владимир Маяковский или Михаил Булгаков, держались подальше от края пропасти. Пять лет нэпа дали им какое-то подобие той безопасности, того престижа и благополучия, которыми поэты и прозаики пользовались до революции, но уверенность в себе и чувство достоинства, убитые Гражданской войной, не воскресли. За близких друзей они могли похлопотать; они протестовали, когда ОГПУ изымало у них дневники и рукописи или когда Главлит запрещал публикацию, – но на подвиг они уже не шли.

Никому из писателей, за ярким исключением Осипа Мандельштама, не хватило мужества противостоять Менжинскому или Сталину по какому-либо вопросу, отстаивать свободу совести, не говоря уж о свободе речи или праве на жизнь, свободу и стремление к счастью. Конечно, у поэтов и философов были друзья, супруги, любовницы, дети, которые погибли бы вместе с отважным юродивым. Как говорит словацкий романист Ян Йоханидес, слова «у меня есть жена и дети» – это главная шестерня в машине тирании. Несомненно, Сталин внушал страх и ужас во сто раз сильнее, чем Николай I или Александр III, но можно утверждать, что именно поэтому соучастие в его преступлениях было грехом намного более тяжким, чем потворство царскому гнету XIX века. В результате трусость советской интеллигенции закончилась наказанием не менее жестоким, чем если бы она проявила мужество.

Вслед за инженерами шахт и плотин Сталин собирался раздавить инженеров человеческих душ, интеллигенцию. Сталин самого себя считал творческим интеллигентом и получал наслаждение от творчества писателей, кинематографистов и композиторов. Поэтому он действовал медленно и вкрадчиво. Можно было довольно быстро вырастить новые кадры инженеров; крестьяне легко заменялись тракторами, а политбюро легко было пополнять честолюбивыми молодыми партийными бюрократами. Но, как хорошо знал Сталин, трудно создавать новых писателей, композиторов, художников или актеров: молодые пролетарские писатели, которым старшие творческие интеллигенты преподавали под эгидой Горького и Луначарского, ничего, кроме дряни, не производили.

С 1928 г. Сталин начал серьезно интересоваться всеми искусствами. В Ленинграде и Москве расцветали театры, кино, концертные залы, издательства, но строптивые интеллигенты вели себя как паникующие куры: их покровители – Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев – вдруг оказались безвластными, даже опальными. По мере того как нэп задыхался под наплывом непосильных налогов и гнета, независимые издательства и контакты с русской культурой за границей прерывались, а писателей все больше давили произвол государственных редакционных коллегий и издателей и контроль цензоров Главлита.

В 1927 г. от имени Главлита Лебедев-Полянский написал в ЦК и попросил, чтобы Сталин сам навел порядок. Хитроумный Лебедев-Полянский допускал для избранной публики в ограниченных местах и в определенные сроки кое-какие книги или пьесы, обладающие настоящей художественной ценностью, например «Конармию» Бабеля или «Дни Турбиных» Булгакова. Такая терпимость приводила в ярость вдову и сестру Ленина, двух самых влиятельных ханжей в Наркомпросе. Но, несмотря на терпимость Лебедева-Полянского, цензура начинала душить творчество – теперь она стала еще и ретроспективной. Нежелательные, идеологически подозрительные книги изымали из букинистических лавок и из библиотек. Государственные библиотеки переносили такие книги в недоступные рядовому читателю или ученому спецхраны. Лебедев-Полянский сам жаловался, что ходит «по лезвию» между политическими и литературными критериями. Он знал, что Главлит ненавидят, и цитировал всеми уважаемого прозаика Вересаева:

«Общий стон стоит почти по всему фронту современной русской литературы. Мы не можем быть самими собою, нашу художественную совесть все время насилуют… Если бы сейчас у нас явился Достоевский, такой чуждый современным устремлениям и в то же время такой необходимый в своей испепеляющей огненности, то и ему пришлось бы складывать в свой письменный стол одну за другой рукописи своих романов с запретительными штампами Главлита» (25).

Самые великие поэты – Ахматова, Мандельштам – перестали писать стихи, Пастернак ушел из лирики в повествовательный жанр. Сергей Есенин повесился, оставив прощальное восьмистишие, написанное собственной кровью. Фантастические рассказы Булгакова, высмеивавшие советские попытки преобразовать природу, вызвали у цензуры только гнев и ужас – и это неудивительно, ведь «Роковые яйца» можно толковать как аллегорию марксизма, плохо усвоенного немецкого импорта, опустошающего Россию, а «Собачье сердце» изображает Homo soveticus как порочный гибрид собаки и человека. Иногда та или иная публикация лично задевала Сталина. Так, произведение Пильняка «Повесть непогашенной луны» явно пересказывало судьбу командарма Михаила Фрунзе и намекало, что Сталин, приказавший Фрунзе оперироваться, приговорил того к смерти на операционном столе (26).

Тем не менее в 1928 г. цензура порой принимала либеральные решения. Две булгаковские пьесы разрешили к постановке, учитывая, что они помогали совершенствоваться молодым актерам или давали доходы маленьким театрам. Самое удивительное решение Сталина – это одобрение юбилейного 90-томного издания Л. Н. Толстого. По этому случаю освободили заключенных или сосланных толстовцев, несмотря на то что весь дух толстовства противоречил большевизму. Главный ученик Толстого, Владимир Чертков, которого царь выслал в Англию в 1896 г., беседовал с Дзержинским в 1920 г. и со Сталиным в 1925 г. Он убедил обоих, что толстовство не заключает в себе никакой опасности для государства. Чертков предупредил Сталина, что если советские издательства не напечатают полного собрания Толстого, тогда за это дело возьмутся зарубежные издательства и покроют СССР позором. (Позже толстовцы все-таки пострадали: их общинная обработка земли была несовместима с коллективизацией, но Чертков, а после его смерти в 1936 г. его сын добились для творчества и последователей Толстого неприкосновенности, недоступной другим неортодоксальным верованиям (27).)

Одна группа писателей, Российская ассоциация пролетарских писателей, уже назначила себя тайной полицией литературы: их озадачивал и раздражал либерализм Сталина. РАПП протестовал против постановки пьес Булгакова «Дни Турбиных» и «Бег» за то, что они слишком сочувственно представляли белогвардейцев. Комиссия ЦК, включавшая Крупскую и убийцу белогвардейцев Розалию Землячку, требовала, чтобы вместо Булгакова печатали огромными тиражами писателей-коммунистов.

Сталин назначил себя третейским судьей в литературных спорах. Надев маску терпимости, он объявил пролетарским драматургам, что понятие «левые» и «правые» неприменимы к непартийной и несравненно более широкой сфере художественной литературы, театра и т. д. Сталин утверждал, что ничего не имеет против постановки «Бега», если Булгаков прибавит к своим восьми «снам» еще один-два, показывающие внутренние общественные пружины Гражданской войны. Сталин считал «Дни Турбиных» пьесой «не такой уж плохой», потому что она оставляет впечатление, что если даже Турбины вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, значит, большевики непобедимы (28). Пьесы Булгакова надо было ставить, потому что пролетарских пьес, «годных для постановки, не хватает», и вместо запретов Сталин рекомендовал соревнование.

В речи, обращенной к украинским писателям в феврале 1929 г., Сталин хвалил литературу, написанную на других языках Советского Союза, и даже предсказал, что французский станет всеобщим языком человечества, как только пролетариат завоюет земной шар. И здесь Сталин признался, что нельзя требовать, чтобы литература была непременно коммунистической (29).

Любовь Сталина к театру была деятельной: они с Менжинским учились у театральных режиссеров. ОГПУ развило теории актерской игры и театра Станиславского до предела, о котором сам Станиславский никогда не мечтал. Актеры – жертвы ОГПУ должны будут играть свою роль, как непоколебимо убежденные в своей вине и жаждущие искупления через смертную казнь. Любимыми местами отдыха для Сталина и потому для политбюро стали Большой театр и МХАТ. Артисты этих театров стали почти неприкосновенными и если и попадали на Лубянку, то чаще стукачами, чем арестованными. Самому Станиславскому простили его купеческое прошлое (Станиславские раньше владели крупными бумажно-прядильными фабриками), но не давали ему забыть его, – в Крыму расстреляли его братьев и племянников, а в 1930-е годы еще десяток кровных родственников сгинут в подвалах и лагерях ОПТУ. Вдова Антона Чехова Ольга Книппер тоже получила прощение за свои заграничные турне во время Гражданской войны и за письма 1918 г., проклинающие «взбесившихся убийц-большевиков». Племяннику Чехова Михаилу Ягода разрешил выехать в Германию и потом в США, а его первая жена, Ольга Чехова, стала одной из любимых актрис Гитлера и Геббельса. Сталин запретил любые меры против семьи Чеховых и Книппер, и по крайней мере один племянник Книппер работал на НКВД.

А вот директора и режиссеры других театров, даже самых левых, пострадали. Их губил экспериментализм, не считавшийся с консервативным вкусом Сталина. Всеволод Мейерхольд громко заявлял о своей поддержке советской идеологии, но его модернизм, который Сталин в 1929 г. обозвал кривляньем и вывертами, обрек его на опалу и смерть.

Конечно, русский театр всегда зависел от государственной милости, но советская власть определяла не только субсидии и репертуар, она вершила участь актеров, драматургов и режиссеров. Литературой труднее было руководить, так как она творилась одинокими людьми у себя в кабинете, и ОПТУ приходилось копать глубже. Надо было вербовать писателей, которые более чутко, чем обыкновенные чекисты, обращали бы внимание на подземные течения литературной мысли. Поэты обретали друзей-гэпэушников. О деятельности Есенина докладывал Яков Блюмкин, Маяковским заведовали Яков Агранов – подаривший ему револьвер, которым он застрелился, – и муж его любовницы Осип Брик, на двери которого кто-то написал мелом:

Вы думаете, здесь живет Брик

Исследователь языка?

Нет, здесь живет шпик

И следователь из Че-Ка.

Хорошие чекисты оказывались плохими поэтами, и, наоборот, талантливые поэты оказывались бездарными чекистами. За свою некомпетентность богемный пролетарский поэт Иван Приблудный, друг Есенина, получил вызов из ГПУ: в 1931 г. он должен был покаяться:

«Я формально принял на себя обязательство быть сотрудником ОГПУ еще несколько лет назад, но фактически не работал и не хотел работать, потому что требования, которые я должен был выполнять в качестве такового сотрудника, нарушали планы моей личной жизни и литературного творчества. При вызове меня в ОГПУ 15 мая с.г. я попросил у товарища, вызвавшего меня, разрешения отлучиться в уборную. Получив такое разрешение, я зашел туда и на двери уборной написал следующее: «Ребята, позвоните в Замоскворечье 1-76-44 Наташе, скажите, что меня нет.

[…] Сознаюсь, что этим я нарушил обязательную для меня, как секретного сотрудника ОГПУ, конспирацию» (30).

Советское государство придавало некоторым жанрам литературы особое значение: историки подвергались строгой идеологической проверке. Михаил Покровский, старый большевик и редактор собрания сочинений Ленина, делал все от него зависящее, чтобы были основаны Коммунистическая академия и Институт красной профессуры, и до своей смерти в 1932 г. препятствовал нормальным историческим исследованиям. Он признавал только собственные доктрины, согласно которым даже в Средние века классовая борьба решала все, и отвергал понятие национальной истории. Крупные русские историки потеряли сначала право на публикацию, потом рабочие места и в конце концов личную свободу.

Только одно учреждение, основанное при царской власти, еще не было уничтожено – Академия наук. Академиков становилось все меньше и меньше из-за эмиграции, казней, высылки и голода, но выжило достаточно много людей с международной известностью, чтобы Сталин и ОГПУ не торопились сровнять с землей этот последний оплот независимой мысли. В отличие от правительства, академия осталась в Ленинграде вплоть до 1934 г.; только в 1925 г. она сменила название, став не «российской», а «всесоюзной». До середины 1930-х она выбирала в свои члены выдающихся западных ученых, например лорда Резерфорда и Альберта Эйнштейна. При помощи разных подачек – например, поездок за границу – политбюро пыталось набивать академию собственными людьми, но неблагодарные академики забаллотировали трех коммунистов, так что пришлось голосовать заново.

Даже Бухарин, которого и некоммунисты считали серьезным экономистом, был забаллотирован физиологом Иваном Павловым, на том основании, что «руки Бухарина покрыты кровью». Только после того как Бухарин зашел без приглашения к Павловым, осмотрел павловскую коллекцию бабочек и продемонстрировал свои познания в лепидоптерологии, Павлов передумал, и в академии появился хотя бы один представитель политбюро. Павлов, который был знаменит открытиями в области физиологии психической деятельности, пользовался уникальным политическим иммунитетом. Ленин и Зиновьев в 1920 г. снабжали Павлова всем необходимым, чтобы спасти лаборантов и подопытных животных от голодной смерти. В 1928 г. 83-летний Павлов так мало боялся властей, что открыто провозглашал, что Иисус из Назарета, а не Ленин является самым великим человеком, и говорил Молотову, что советское правительство – «говно». В декабре 1929 г., на праздновании столетия со дня рождения биолога Сеченова, Павлов так начал свою речь:

«О суровый и благородный товарищ! Как бы ты страдал, если бы еще оставался среди нас! Мы живем под господством жестокого принципа: государство, власть – все, личность обывателя – ничто. […] На таком фундаменте, господа, не только нельзя построить культурное государство, но на нем не могло бы держаться долго какое бы то ни было государство» (31).

Многие долго помнили это событие. Павлов попросил всех встать, и, вздрагивая от страха, публика встала. В 1930-х годах, хотя и мирясь кое в чем с советской властью, Павлов был единственным человеком, кроме Сталина, который говорил перед публикой, не думая о последствиях (32). Академики тряслись от страха, когда Павлов выражал свое мнение, ибо знали, что Сталин отомстит не Павлову, а им.

ОПТУ следило за Павловым и его сыном, но не беспокоило их; остальных академиков, сотрудничавших с иностранными специалистами, ОГПУ преследовало, как «шпионов». В академии 15 % академиков и 60 % сотрудников были уволены. К концу 1920-х годов Менжинский готовил показательный суд над 150 известными учеными. ОГПУ объявило, что академия прячет в своих архивах государственные тайны. Аресты начались в октябре 1929 г.; первыми жертвами оказались историки старшего поколения, включая Сергея Платонова, ровесника Павлова. Он признал, что по убеждениям является монархистом (в молодости он преподавал историю наследнику престола, будущему Николаю II, и его братьям) (33).

Опытные чекисты, такие как Агранов и Петерс, допрашивали арестованных и писали сценарий процесса. Они прослушали всех 150 арестованных и выбрали шестнадцать, большей частью историков, для открытого суда. Менжинский интересовался всеми подробностями, даже поправлял немецкую грамматику в показаниях историка Евгения Тарле, который признался, что академики прятали оружие и боеприпасы в Пушкинском Доме в Ленинграде. Менжинский дружил с М. Покровским (они познакомились в парижской ссылке) и рассказывал ему лакомые отрывки из признаний, выжимаемых из академиков. ОГПУ всеми силами помогало Покровскому, «профессору с пикой», подчинять Академию наук своему Институту красной профессуры.

Те академики, которые не присоединялись к обвинениям Платонова, получали камеры, кишевшие тифозными вшами. Им обещали мягкие приговоры в обмен на показания и избиение дубинкой за молчание. Сам Платонов был хил, и было бы неловко, если бы он умер на допросе, учитывая, что международное общественное мнение уже протестовало против его ареста. (В газете «Правда» Максим Горький обвинял иностранных критиков в том, что они молчали об арестах и процессах коммунистов у себя, но поднимали шум по поводу таких монархистов, как Платонов.) Тем не менее Платонову дали комнату с чистым постельным бельем и даже не разлучали с любимой кошкой. Через год он наконец признался, что руководил подпольной военной организацией и получал большие суммы от польского правительства (34). В конце концов и Платонова, и Тарле пощадили – их даже не судили, а просто сослали в Казахстан. Когда Покровский умер и Сталин вернулся к традиционной государственнической историографии, оба историка еще были живы и удостоились реабилитации.

Только в середине 1930-х Академию наук перевели в Москву, где она была под самым носом партии и НКВД. Благодаря этому Сталин заинтересовался вопросами математики, генетики и лингвистики. НКВД навел такой страх на академию, что та безропотно отдавала самых выдающихся ученых на Лубянку и принимала в свои ряды таких негодяев, как Вышинский. Но в начале 1930-х годов Академия наук еще оставалась последним маяком свободы в СССР.

Операции за границей

Менжинский и Сталин создали из ОГПУ организацию, параллельную советскому дипломатическому корпусу, и бывшая ЧК расширила свою деятельность далеко за границы СССР. Заманив Бориса Савинкова в свои сети, ОГПУ построило и другие фиктивные центры сопротивления советской власти, но испытанные эмигранты уже не ловились на приманку. Агент А. Опперпут поехал – возможно, он был подослан – в Финляндию для контактов с Русским общевоинским союзом. Он уверял членов союза в том, что снова вступил в их ряды. Они поверили ему и дали материалы, чтобы взорвать общежитие ГПУ в Москве. Бомба не сработала, и группа Опперпута была уничтожена гэпэушниками под Смоленском. Единственное, что удалось Союзу потом, – это убийство советского дипломата в Варшаве, чекиста в Белоруссии, взрыв в партийном клубе в Ленинграде и граната, подброшенная в приемную Лубянки.

Чем очевиднее эмигранты показывали, что слишком слабы и разъединены, чтобы чем-нибудь грозить Советскому Союзу, тем усерднее ОГПУ подпитывало мнительность Сталина. Подозрения Сталина усилились, когда люди из его окружения начали сбегать за границу: он постановил, что любой советский гражданин, бежавший из СССР, непременно должен быть наказан и любой активный враг в белогвардейской армии за границей должен быть уничтожен. 1 января 1928 г. личный секретарь Сталина Борис Бажанов, скрываясь от преследующих его гэпэушников, перебрался через советско-иранскую границу. Он написал сенсационные воспоминания о своей работе в кабинете Сталина, но каким-то чудом выжил. Через год Георгий Атабеков, резидент ОГПУ в Турции, тоже отрекся от советской власти; он написал книгу о работе ЧК, и сталинским убийцам понадобилось девять лет, чтобы разыскать и убить его.

Сталина раздражала щепетильность дипломатов, особенно Чичерина, постоянно напоминавшего ему, до какой степени нужны финансовые вложения и технологии от капиталистов, и мешавшего ему принимать суровые меры против дезертиров и злоумышленников за границей. В1927 г. Великобритания фактически разорвала дипломатические отношения с СССР из-за советской поддержки всеобщей забастовки, но веймарская Германия до конца 1920-х гг. находилась с СССР в дружбе, основанной на общем чувстве исключения из европейского мира, так что две страны скрыто поддерживали тесные военные связи. Их тайные службы, абвер и ОПТУ, обменивались сведениями. Одно время дружескими были и отношения с Турцией, так как и Турция при Кемале Ататюрке, и СССР при Ленине отражали попытки интервентов расчленить их империи; эти отношения охладились тогда, когда Ататюрк решил избавиться от собственных коммунистов. В Китае уже семь лет советская разведка и военные были замешаны в междоусобице Гоминьдана, коммунистов и местных военных. Из Китая ОПТУ похитило казачьего атамана Бориса Анненкова и одного белого генерала (35). Но успехи ОПТУ в Китае разом оборвались, когда советский резидент Михаил Бородин с разрешения Сталина, пренебрегая советами военных, подстрекнул коммунистов попытаться свергнуть правительство Чан Кайши. Тот истребил всех коммунистов Шанхая, и советское влияние в Китае сошло на нет (Троцкий, конечно, со злорадством заметил: «Я же вам говорил…»). Подпольные меры ОПТУ удавались только в Польше. В 1923 г. Уншлихт с большим удовольствием взорвал варшавскую цитадель, где раньше сидел арестантом: взрыв убил сотню людей и только чудом не сровнял с землей еврейский квартал.

Во Франции проживало больше всего русских эмигрантов и советских беженцев и дезертиров; к тому же Коммунистическая партия Франции была весомой силой. Неудивительно, что именно во Франции ОПТУ сосредоточило свою работу. В феврале 1927 г. французская служба безопасности арестовала больше сотни советских агентов, но не решилась на окончательную чистку, опасаясь за будущее франнузско-советской торговли. Через два года скончались двое осмотрительных лидеров эмиграции, генерал Петр Врангель и великий князь Николай Николаевич; в 1929 г. вождем Русского общевоинского союза стал генерал Александр Кутепов, который любил повторять: «Мы не можем ждать конца большевизма, мы должны уничтожат! – , его». В январе 1930 г. гэпэушники похитили Кутепова и доставили его в деревянном ящике на советский пароход, причаливший недалеко от берега. Кутепов умер в ящике от хлороформа.

Тех в русской диаспоре, кого ОГПУ не убивало, оно развращало: генерал Николай Скоблин, впавший в нищету, поддался на уговоры своей жены, певицы Надежды Плевицкой, которая сама не имела никаких убеждений и принципов, и начал помогать ОГПУ похищать остальных царских генералов; бизнесмен Сергей Третьяков получил концессии в СССР в обмен на то, что передавал беженцев, искавших у него помощи, прямо в руки ОГПУ. Иногда эмигранты без своего ведома работали на ОГПУ: бывший царский посол в Лондоне Николай Саблин посылал другому бывшему послу Николаю Гирсу самую подробную информацию о британской иностранной политике, и ОГПУ сразу получало копии его докладов. Трупы людей, убитых ОГПУ, обнаруживались на границах Франции и Швейцарии, но дипломатические скандалы быстро заглушались: ни одна служба безопасности в мире не могла сравниться с ОГПУ в опыте политических убийств.

В это время Менжинский был больше занят подготовкой показательных процессов, а Генрих Ягода занимался раскулачиванием и превращением концлагерей в колоссальный источник рабов и чернорабочих. Иностранными операциями тогда заведовал Меер Трилиссер, который, как опытный организатор террора во время Гражданской войны, презирал «кабинетную крысу» Ягоду. (Конфликт с Ягодой был ошибкой, особенно учитывая, что Трилиссер, с его очкастой физиономией и хихиканьем, сильно не понравился Сталину, так что его скоро выгнали из ОГПУ.)

Пока Троцкий жил в Алма-Ате, ОГПУ осведомляло Сталина о содержании его обширной переписки с еще не отрекшимися от опального лидера сторонниками. Вскоре Менжинский запретил Троцкому переписку и арестовал его курьера; опальному вождю запретили даже выходить из города охотиться на фазанов. Начиналась кровавая трагедия. Летом 1928 г., преследуемая полицией, отрезанная от отца и от медицинской помощи, младшая дочь Троцкого Нина умерла от чахотки. Сталин уже намеревался выслать Троцкого из СССР, но члены политбюро еще не были готовы так жестко поступить с бывшим вождем. Поэтому Сталин высказался мягче: «Я предлагаю выслать его за границу. Если он образумится, путь назад не будет закрыт».

Но какая страна согласилась бы принять столь одиозного изгнанника? Согласилась только Турция (пока неизвестно почему). 16 декабря 1928 г. гэпэушники сообщили Троцкому, что они поднимают «вопрос о смене адреса для Вас». Через месяц Троцкого везли по России, объезжая крупные узлы и вокзалы, чтобы не было демонстраций. Троцкий протестовал только символически: он называл свое полотенце «Ягода» и носки «Менжинский». Вместе с женой и старшим сыном его доставили в Стамбул, где после неприятного пребывания в советском консульстве он получил на острове Бююкада великолепный кирпичный особняк, в котором раньше жил шеф безопасности султана Абдул-Хамида.

Ошибкой Менжинского и Ягоды оказалось то, что они разрешили Троцкому взять с собой большую часть его архива. Несмотря на кражи и грабежи, которые совершались агентами Сталина, этот архив снабдил Троцкого материалами на десятилетнюю кампанию против Сталина. За те четыре года, которые он провел на острове, Троцкий притягивал к себе не только агентов ОГПУ, но и всех социалистов-еретиков. Один из них был одновременно и тем и другим. Это Яков Блюмкин, которому давно простили убийство немецкого посла и который стал самым экстравагантным агентом ОГПУ. Блюмкин жил в Стамбуле под псевдонимом Султан-заде и под личиной торговца древними еврейскими книгами (он говорил свободно на турецком, персидском и иврите). В первой половине 1920-х гг. Блюмкин работал в секретариате Троцкого, редактируя статьи о Гражданской войне, воспевая военную славу Троцкого. Несмотря на опасность, Блюмкин так привязался к Троцкому, что не только заехал к нему на Бююкаду, но согласился взять с собой в Москву письмо Троцкого, в котором тот советовал своим сторонникам, как продолжать борьбу против Сталина.

Этим героическим жестом Блюмкин превратил себя из волкодава в волка. В Москве один бывший троцкист, друг Блюмкина, доложил обо всем в ОГПУ. Чекисты заставили любовницу Блюмкина заманить его в ловушку. Блюмкин сделал все, что мог, чтобы избежать ареста, – сбрил бороду и похитил машину, – но его поймали, допросили «с пристрастием», по приказу Сталина, который продиктовал Менжинскому приговор. Блюмкин написал красноречивые показания (36), объясняя свою раздвоенность тем, что, хотя сердцем он был троцкистом, умом он целиком принадлежал к партии. Признание Блюмкина в том, что

«вообще во мне совершенно параллельно уживались чисто деловая преданность к тому делу, которое мне было поручено, с моими личными колебаниями между троцкистской оппозицией и партией. Мне кажется, что психологически это вполне допустимо, и это является объективным залогом моей искренности», —

было отчеркнуто Сталиным на полях с его смертоносной пометой «Ха-ха-ха». Покровитель Блюмкина Трилиссер против своей воли был назначен в состав тройки, которая, по настоянию Сталина, Менжинского и Ягоды, приговорила Блюмкина к расстрелу. Блюмкин опять стал историческим лицом – он был первым гэпэушником и первым троцкистом, которого расстрелял Сталин. Гэпэушники и троцкисты сделали надлежащие выводы.

Несмотря на то что архив ускользнул из рук Сталина, высылку Троцкого могли считать успехом. Сторонники его были в отчаянии: максимум, на что советский «троцкист» был способен, – это жаловаться на «эмпирические» (то есть жестокие и неэффективные) методы сталинских подопечных в реализации политики, которую раньше рекомендовал сам Троцкий. Многим троцкистам надоела ссылка в провинции, и, как Зиновьев и Каменев, они хотели подобострастием вернуть себе и власть в партии, и прописку в столице. Эти троцкисты предложили Сталину воссоединить их с партией, при условии, что Сталин не будет применять против них 58-ю статью (антисоветские преступления от агитации до измены родине) Уголовного кодекса. Четыре выдающихся троцкиста объявили «отрыв, идейный и организационный, от троцкизма»: Иван Смирнов, который боролся уже семь лет против Сталина; Ивар Смилга, либеральный латыш; Евгений Преображенский, который вместе с Троцким отказался признать Брест-Литовский договор и дал санкцию на убийство царской семьи; Карл Радек, остряк и циник партии (37).

Сталин не снизошел к кающимся троцкистам. Только секретарь контрольной комиссии ЦК Емельян Ярославский (панегирист Сталина, прозванный «советским попом» за воинствующий атеизм) дал им подписать публичное отречение от уклонов. Но не все троцкисты сдавались. Болгарский коммунист Христиан Раковский, бывший советский посол в Великобритании и во Франции, сосланный теперь в Саратов, утешал себя тем, что имел престиж в Коминтерне, и не переставал требовать демократической дискуссии в партии (38). Требования Раковского нашли поддержку у пятисот «оппозиционеров» в 95 лагерях и тюрьмах. Но к тому времени расстрел Блюмкина уже показал, что Сталин и Ягода расценивали контакты с Троцким как преступление, караемое смертью.

В конце 1929 г. Сталин отметил свое пятидесятилетие (может быть, он сам забыл, что ему уже 51 год) небывалыми торжествами, в которых участвовал каждый подхалимствующий поэт или художник. Сталину уже не надо было делать вид, что он выбирал или посредничал между левыми и правыми. Этот год он назвал годом «великого перелома». В апреле начался первый пятилетний план, осуществляющий именно те проекты, которые Сталин высмеивал, когда их предлагал Троцкий: «Как будто крестьянин, сберегавший несколько копеек на новый плуг, пошел и купил себе патефон»; экономисты теперь знали, чего от них требовали: они смело заявляли, что можно за пять лет удвоить производство угля, стали, электричества, золота. Сталин еще удвоил и без того безрассудно оптимистические цифры и объявил, что надо выполнить пятилетний план в четыре года.

Чтобы выполнить план даже наполовину, надо было искать другие пути. Так как Сталин враждебно относился к иностранцам, как к вредителям, иностранные инвестиции играли незначительную роль, хотя Генри Форд с готовностью предлагал сборочные конвейеры для тракторов и грузовиков. Запасных капиталов было мало. В условиях мировой депрессии цены на русскую нефть и русский лес падали. Надо было еще безжалостнее выбивать зерно из крестьян. На далеком севере России и Сибири оставались необозримые источники угля, золота и драгоценных металлов, но трудно было заманить туда из столиц даже полтора миллиона безработных. Несмотря на человеческие потери Первой мировой и Гражданской войн, в России выжило много тружеников – но их надо было принудить.

Порабощение крестьянства

Но вот, после них вышли из реки семь коров других, худых видом и тощих плотию, и стали подле тех коров, на берегу реки.

И съели коровы худые видом и тощие плотию семь коров хороших видом и тучных. И проснулся фараон.

Бытие 41: 3-4

Хладнокровный циник мог бы заметить, что сталинскую кампанию против крестьянства 1929 г. можно считать запоздалым разрешением проблемы перенаселения Европейской России и ее малоземелья. В XIX в. почти вся Европа высылала своих лишних крестьян в колонии. В XX столетии к услугам Сталина для переселения лишних русских и украинских крестьян остались лишь Сибирь и Казахстан (откуда казахи-скотоводы со своими стадами мигрировали в Китай). Страданий, подобных тем, которые испытали «спецпереселенцы», мало в истории человечества. Процесс можно сравнивать по масштабам и чудовищности только с торговлей африканскими рабами. Британцам, французам, испанцам, португальцам понадобилось двести лет, чтобы перевезти десять миллионов душ в рабство и убить около двух миллионов. Сталин сделал столько же всего в четыре года.

Почти сплошное равнодушие и молчание Америки и Европы, когда они узнали об этом небывало чудовищном деле, наводит на мысль, что и остальной мир, как Ленин, Сталин и Менжинский, считал русское крестьянство низшей расой. Когда Сталин завершал геноцид крестьянства, нацисты начинали преследование евреев. До сих пор нам стыдно за то, что Европа, зная о расовой политике нацистов, ничего не предпринимала. Но по сравнению с безразличием Европы к искоренению русского крестьянства тихий ропот о нацистских жестокостях звучит как вопль. Советская власть старалась не пускать журналистов и дипломатов дальше московских пригородов, но трудно было заставить их не смотреть в окна поездов дальнего следования, да и иностранные специалисты, которые строили электростанции и заводы в провинции, часто пробалтывались. Горсточка европейских журналистов – Николаус Бассехес в Германии, Гарет Джонс и Малькольм Маггеридж из Великобритании – оказались честными свидетелями и печатали правдивые и подробные статьи, но их голоса заглушались беззастенчиво самоуверенными заявлениями о том, что всё в порядке, исходившими от таких «экспертов», как британский профессор сэр Бернард Пэре или американский журналист Уолтер Дюранти. Некоторых журналистов, среди них Дюранти, Ягода уже шантажировал; они передавали сталинскую ложь не только для того, чтобы сохранить доступ к наркомам, но и чтобы их собственная деятельность не была разоблачена.

Во всяком случае, Сталин, партия и ОПТУ не волновались. Им казалось, что порабощение и истребление миллионов русских и украинских крестьян не влияет на репутацию СССР, а отдать десяток иностранных инженеров под суд вредно для советского престижа. Террор усиливался. В январе 1929 г. политбюро поручило Менжинскому и наркому юстиции Николаю Янсону объединиться с Крыленко, чтобы «обеспечить максимальную быстроту осуществления репрессий в отношении кулацких террористов» (39). В мае политбюро издало постановление «Об использовании труда уголовных арестантов», строго секретное, подписанное Сталиным и адресованное Ягоде в ОГПУ и Крыленко в прокуратуру: «Перейти на систему массового использования за плату труда уголовных арестантов, имеющих приговор не менее трех лет, в районе Ухты, Индиго и т. д.» (40). В июле «концлагеря» стали «лагерями исправительного труда»: ГУЛАГ созрел.

В апреле 1930 г. Станислав Мессинг, заместитель Менжинского, польский ветеран тех дивизий, которые подавили Кронштадтское восстание, создал огромную империю ГУЛАГ. Ее номинальным правителем стал Лазарь Коган, помощник начальника Особого отдела ОГПУ; его заместителями были 34-летний Матвей Берман, самый беспощадный в мировой истории эксплуататор рабского труда, и Яков Раппопорт, один из всего двоих пионеров ГУЛАГа, которым удастся пережить Сталина и умереть своей смертью.

Те рабы, которые заполняли лагеря, в большинстве не были уголовными арестантами, а просто людьми, которых ОГПУ классифицировало как «общественно опасные элементы», то есть зажиточные крестьяне, которые могли бы сопротивляться конфискации имущества. Сначала аресты и высылки запрудили систему, и Менжинскому и Ягоде, чтобы искупить свою вину после первых халтурных показательных процессов, пришлось принять сильные меры, чтобы северные шахты получили достаточный запас хотя бы неквалифицированных рабочих. Вся стратегия Ягоды и Сталина состояла в том, чтобы переменить назначение империи ОГПУ с политического на экономическое. Раньше политзаключенные были просто игрушками для опальных садистов из ЧК, а теперь, по мере того как Менжинский сходил в могилу, Ягода принимал главные решения и заменял озверевших администраторов лагерей более услужливыми и эффективными, которые использовали физические силы заключенных не для собственного удовольствия, а для труда, зарабатывающего или экономящего для государства иностранную валюту, – заключенных отправляли на лесоповал, в шахты или на гигантские стройки, как Беломорский канал.

С 1929 г. число арестованных и расстрелянных ОГПУ резко возросло. В 1929 г. 162 726 человек было арестовано за «контрреволюционную деятельность», из них 2109 было расстреляно, 25 тыс. помещено в лагерь и столько же сослано. В 1930 г. арестовали вдвое больше (треть миллиона) и казнили вдесятеро больше (20 тыс.); ГУЛАГ принял в этом году больше 100 тыс. (41). К 1934 г. рабов-рабочих будет уже полмиллиона. Хозяйство лагерей, с его страшной смертностью и неутолимой потребностью в дешевой рабочей силе, само начало диктовать ОГПУ, сколько людей надо арестовать.

Сталинский пятилетний план требовал урбанизации и, в свою очередь, опустошения деревни. После реквизиции зерна в 1928 г. и непомерного увеличения налогов, разоривших всех крестьян, мало кто по своей воле оставался хлеборобом – особенно когда государство продолжало грабить и терроризировать деревню. Великий перелом, объявленный Сталиным в 1929 г., оказался программой полной коллективизации в хлебных районах страны. С 1921 г. проводилась добровольная коллективизация, результатом которой стало объединение (нередко лишь номинально) всего 5 % крестьянства в колхозы.

Зимой 1929/30 г. стычки крестьян с властью разрослись в гражданскую войну: сотни тысяч крестьян, вооруженных вилами и обрезами, выходили навстречу пулеметам гэпэушников. Несмотря на опасения Менжинского, что красноармейцы не смогут открыть огонь по соотечественникам-крестьянам, армейская артиллерия и самолеты обстреливали и бомбили деревни. На Украине большевистские полководцы Иона Якир и Виталий Примаков совершали кровавые карательные набеги. Любое сопротивление, даже демонстрации, где коммунистов били, но оставляли в живых, подавлялось жестоким насилием. Иногда солдаты переходили к крестьянам; по крайней мере один раз пришлось расстрелять летчиков, отказавшихся бомбить восставшие деревни. Были даже случаи, когда бунтовали сами гэпэушники: в марте 1930 г. алтайский уполномоченный ГПУ арестовал восемьдесят девять партийных работников, расстрелял девятерых из них и освободил заключенных кулаков, раздав им ружья (42).

Голос Бухарина, последнего вопиющего в пустыне политбюро, замолк, а западные капиталисты, которых сталинский геноцид нисколько не волновал, беззаботно продавали технику для советской индустриализации. Сталин делал что хотел. По мере того как процесс становился необратимым, он повышал нормы коллективизации и мобилизовал 27 тыс. партийных активистов. Молотов подстрекал Сталина на еще более суровые меры; на него и была возложена главная ответственность за коллективизацию, совместно с Крыленко, Ягодой и Ефимом Евдокимовым (прославившимся зверствами даже в ОГПУ).

Эти люди интересовались только раскулачиванием и классовой борьбой. Хотя всего 2,5 % крестьян официально числились в кулаках, Ягода, Евдокимов и Крыленко установили квоту в 5 % для ограбления, высылки или, во многих случаях, физического уничтожения. Кулаков делили на три категории: «враждебных» отправляли на расстрел или в лагерь; «опасных» высылали на Крайний Север или в Казахстан; «не представляющих угрозы» лишали имущества и выпускали на свободу в местности проживания. Уже к концу января 1930 г. комиссия Молотова отнесла 210 тыс. хозяйств, то есть полтора миллиона людей, к первым двум категориям. Кулаков выгоняли на зимний мороз; соседям запрещали давать им приют или кормить их (в противном случае и соседи раскулачивались). Деньги и сберкнижки конфисковывались вместе со всем имуществом, кроме того, во что люди были одеты или что несли с собой. Потом их сажали на поезда, и тех, кто доезжал живым, отдавали во власть таких шефов ОГПУ, как Леонид Заковский, который даже не построил казарм для спецпоселенцев.

Все документы указывали на полный успех: через месяц Молотов доложил, что 13,5 млн семейств передали землю, скот и инвентарь в колхозы. Поскольку кулаки оставили все имущество, можно было подумать, что бедняки и середняки воспользовались лишней землей и инструментами. Иногда бедным раздавали теплую одежду и обувь, снятую с кулаков: Ягода надеялся такими подарками заслужить любовь колхозников. На деле же во многих случаях происходило форменное разорение сельского хозяйства и уничтожение десятой части населения, а колхозы существовали только на бумаге. Той зимой крестьяне перерезали скот, включая тяглых лошадей, так что «в первый раз наелись мясом», как заметил один красноармеец. Обещанных вместо лошадей тракторов, однако, еще не было, или те постоянно ломались, так что некому и не на чем было пахать.

Судьба тех, кто остался, была суровой – «Освенцим без печей», по позднейшему определению одного крестьянина. Единственным спасением была халатность гэпэушников, благодаря чему ловкие или везучие кулаки могли обмануть смерть. Письмо Ягоды к своим подчиненным Мессингу и Глебу Бокию излагает сталинскую логику:

«Кулак великолепно понимает, что при коллективизации деревни он должен погибнуть, тем ожесточеннее, тем яростнее он будет оказывать сопротивление, что мы и видим сейчас на селе.

От повстанческих заговоров, от контрреволюционных кулацких организаций до поджогов, терактов включительно» (43).

К весне надо было, по словам Ягоды, «сломать кулаку спину». Бокию поручили строительство новых лагерей и освоение необитаемых районов, включая полярные, где можно было просто оставлять раскулаченных без присмотра, чтобы они умирали от голода, холода и эпидемий, никем не видимые и не слышимые.

Нелегко за пару месяцев перевезти миллион крестьян. Составы из вагонов для скота – в каждом поезде перевозилось 2 тыс. человек под конвоем гэпэушников, которые открывали огонь по малейшему поводу, – ползли по перегруженным железным дорогам России и Сибири. Обитатели областных и районных центров замирали от ужаса, видя у вокзалов и станций толпы голодающих и вшивых кулаков и середняков (объявленных подкулачниками за сочувствие кулакам). Городские рабочие принуждали себя ходить по тротуарам, покрытым трупами. ОГПУ принимало меры только тогда, когда еще не раскулаченный район паниковал, когда люди узнавали о том, что вот-вот случится с ними.

Сталин, как всегда, знал подробности всего, что происходило. Ягода почти каждый день собирал для Сталина и Молотова статистику со всей страны о числе арестов, высылок, казней. Наивные комсомольцы в своих письмах описывали леденящие душу зверства в поездах, следовавших в Сибирь и в тундру. Чтобы справиться с повстанцами, ОГПУ привезло в помощь своих курсантов и пограничников. Раскулаченным часто не хватало продовольствия; не было в запасе даже колючей проволоки. Младшие офицеры ОГПУ не питали сочувствия к своим жертвам, но боялись ответственности и поэтому жаловались на Наркомторг, который не посылал продуктов. Даже если бы он получал назначенную норму —1300 калорий, то есть 300 г хлеба, 195 г картофеля, 100 г капусты, 75 г селедки, – кулак не мог бы выжить зимой в нетопленых бараках.

На юге ликвидация кулаков превратилась в простую этническую войну – донские казаки, оставшиеся в живых после Гражданской войны, были объявлены кулаками и убиты своими соседями, украинскими хлеборобами. По всему Северному Кавказу вспыхивали «спонтанные» зверства, разжигаемые ОГПУ: казаков заживо сжигали в кинотеатрах; чеченских пастухов и пасечников расстреливали, как «бандитов». Приехал Фриновский, командир пограничников, чтобы подавить национальные восстания, будто бы поднятые кулаками. Он с удовольствием доложил, что телами повстанцев запружены все горные реки Каспийского бассейна. Кое-какие этнические сообщества не поддавались такому уничтожению. Миллион немцев, заселявших вот уже двести лет левый берег Волги, сплотились вокруг своих священников, и только в 1941 г. сталинской тайной полиции удалось их выдворить. Татары, вдохновленные своими муллами, тоже вначале удачно сопротивлялись попыткам выделить кулаков из их рядов, но в конце концов ОГПУ восторжествовало и жестоко отомстило.

Сильнее всего пострадала Украина, ибо там сопротивление питалось давнишней ненавистью к москалям: Сталину понадобилось два года, чтобы обдумать достаточно жестокие меры. Украинцы боролись больше, чем весь остальной СССР, вместе взятый, и каждый четвертый сосланный кулак был украинцем.

Теперь в Казахстане нашлась целина, очищенная от обитателей, где можно было поселить подопытных колхозников. Как и запад США, эти земли были завоеваны параллельно с истреблением кочевников, которые с незапамятных времен там жили. Казахи – почти два миллиона – исчезли со своим скотом: большая часть умерла от голода, около трети пропавших откочевало, некоторые поселились в Китае, где половина их погибла от голода (44).

Но в отличие от запада США, Казахстан принимал поселенцев без денег, без одежды, без посевного зерна или оборудования, обреченных замерзнуть или умереть голодной смертью.

Информационная плотина, воздвигнутая ОГПУ вокруг страны, какое-то время еще давала утечку сведений. До 1935 г., когда деревенские почтовые отделения перестали принимать письма, адресованные за границу, крестьяне и казаки переписывались с родственниками, разбросанными по всему миру от Уругвая до Китая. Западные люди вообще слишком доверчиво или безразлично относились к протестам русских эмигрантов о судьбе их родственников. Как писал один кубанский казак своим родным:

«Приезжают из-за границы разные делегации, конечно, все коммунисты. Их откармливают, рассказывают. Если те увидят стоящих в очередях людей и спрашивают – в чем дело, «наши» объясняют, что это бедные люди за даровым обедом. А те едут домой и, вероятно, рассказывают про страну советов чудеса» (45).

В том же году терская казачка описывала родственникам в эмиграции, как она живет уже десять лет:

«Вы нас укоряете, что мы не пишем Вам писем, но мы были бы рады с Вами переписываться, да невозможно. Вы, наверно, слышали, что нас выселили в 22-м году… Нас рассеяли по белому свету, кто куда смог, – к ингушам, чеченцам, осетинам, грузинам – так что сейчас мы, родные, не видимся друг с другом…

Вашу семью в 23-м году угнали и 10 декабря ночью за г. Грозным расстреляли всех шестерых, только С. убили прямо на улице. Утром весь Ваш двор растаскивали – дом взорвали, сараи, амбары и ворота отдали чеченцам. […] Когда выселяли, то тогда мы Вам писали, что многие умерли – это порасстреляли.

Нашу станицу разделили на три категории. «Белые» – мужской пол был расстрелян, а женщины и дети рассеяны, где и как могли спасаться. Вторая категория – «красные» – были выселены, но не тронуты. И третья – «коммунисты». Включенным в первую категорию никому ничего не давали, «красным» давали на семью одну подводу, на которую можно было брать все, что желали, а «коммунисты» имели право забрать все движимое имущество. […]

Вы лучше денег не присылайте, а то их получает колхоз, а мы лишь расписываемся. Наши выселенные служат в пехоте и очень мало возвращаются домой – все говорят, что умерли» (46).

Вообще, крестьяне могли писать жалобы только партийным главарям или в газеты, а последние передавали ненапечатанные письма прямо в ОГПУ. Кулакам нечего было терять: например, некий смельчак Капустин, поставив свою подпись и адрес, написал самому Сталину:

«Раскулачивание проходило таким образом: приходят человек 15 ночью и забирают все. Тащили кислые ягоды, соленые огурцы и даже мясо из горшка. С меня сдирали последнюю шубу, которую я не дал, за что и был арестован тут же. […]

Много погибло человеческих душ во время выселения кулаков, при 40 градусах мороза везли семьи на лошадях в Тюмень, в Тобольск. В одном городе Тобольске похоронено около 3 тысяч людей, это совершенно неповинные жертвы, это похоже на то, что когда-то Ирод издавал приказ избить младенцев до 6-месячного возраста. […] Правы т. Бухарин, Рыков, Фрумкин и Томский, они лучше вас знают крестьянский быт и крестьянскую идеологию» (47).

Молотов был доволен кампанией 1929/30 г. Во всех отношениях план был перевыполнен, иногда на 100 %. Арестовано 140 тыс. лиц, вдвое больше, чем ЦК предполагал в начале января; Крайний Север получил тоже вдвое больше – 70 тыс. выселенных на рабский труд в шахтах и лесах. Реквизировали вдвое больше зерна, так что даже беднякам и середнякам нечего было есть и сеять весной. Присвоив себе сбережения кулаков и конфисковав их серебро, партия взяла под контроль денежный оборот в СССР.

Отчет Ягоды о раскулачивании, представленный политбюро 15 марта 1931 г., представлял собой самодовольную компиляцию позорных цифр (48). Партия и полиция чуть не потеряли контроль над ситуацией: в предшествующие несколько лет разошлись тысячи антисоветских листовок и афиш, состоялось 14 тыс. массовых демонстраций и 20 тыс. терактов; зафиксировано 3 тыс. случаев, когда крестьяне поджигали зерно, чтобы не сдавать. Сопротивление достигло максимума в марте 1930 г. В своем докладе Ягода ничего не говорил о зверствах на Северном Кавказе, на Урале и в Сибири, а в перечень 20 тыс. казней не были включены женщины и дети, убитые в восставших деревнях. В 1929 г., вопреки буддийскому непротивленчеству, восстали буряты. Согласно бурятским историкам, в ходе «миротворческих» действий было расстреляно 35 тыс. бурятов. Сколько погибло башкир, татар и казаков, еще не известно. В глухих районах Северной и Восточной России кулаки иногда прибегали к партизанской войне против ОГПУ и колхозов. Согласно осведомителям и спецсводкам ОГПУ, крестьянство было озадачено сменой политического курса. Некоторые громко высказывались в поддержку Бухарина, Рыкова и Томского (и эта поддержка сослужила правым плохую службу); другие призывали к власти Промпартию, выдуманную Сталиным и Менжинским.

Неудивительно, что в 1945 г. Сталин поведал Уинстону Черчиллю, что коллективизация причинила ему больше волнений, чем мировая война. Увидев опасность и защищаясь от надвигающегося хаоса, Сталин свалил вину на подчиненных, будто бы обманывавших его. Точно так же поступали русские цари, которые гасили народное недовольство обвинениями в адрес своих приближенных в том, что те, мол, морочили им голову. Отчаявшееся крестьянство умом не могло понять столь жестокий и принесший им столько страданий замысел: легче было уверовать в Бога, проклявшего падших ангелов. Пока не воскресили «левый» и «правый» уклоны, еще не на кого было свалить вину за перегибы и страдания: не было ни пугал, ни козлов отпущения. Сталин, напечатав 2 марта 1930 г. в «Правде» знаменитую и ошеломляюще лицемерную статью «Головокружение от успехов», укорял своих слишком наивных и ретивых подручных, «забегающих вперед», партийных пришибеевых и дал всем знать, что самое ужасное уже позади: «принцип добровольности является одной из серьезнейших предпосылок здорового колхозного движения».

Вслед за статьей Сталина ЦК издал такое же лицемерное постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении». Крестьяне были так ободрены этими сигналами, что начали повально бежать из колхозов, несмотря на безвозвратную утрату скота и инвентаря и на то, что взамен им давалась самая плохая земля. К лету 1930 г. коллективизация свелась к 20-процентному показателю по всей стране.

Те активисты, которые слепо выполняли указания Сталина, Молотова и Ягоды, не понимали, почему сменилась вся тактика, зачем партия так неблагодарно отреклась от их стараний. Извиняться перед крестьянами было унизительно, но именно таким унижением Сталин любил проверять партийную дисциплину и послушность подчиненных.

На самом деле пути назад не было. Земля уже была поделена (и часто просто заброшена), дома – сожжены, скот забит, семьи рассеяны и домохозяева убиты. Не меньше полумиллиона людей погибло от недоедания в лагерях и спецпоселениях: еще один миллион нищих раскулаченных просил у населения хлеба, давал взятки, чтобы получить документы, искал работы в городах. Сводки ОГПУ подчеркивают безнадежное положение в бараках Астрахани и Вологды, где 20 тыс. раскулаченных умирали от тифа и голода. Десятки тысяч жертв, особенно середняки, сметенные волнами арестов, взывали к правосудию. В результате вмешательства судов несколько тысяч кулаков освободили, и они искали работу на стройках Урала и Европейской России.

ОГПУ докладывало о расстрелах, совершенных после письменного приговора, но огромное число расстрелов осталось незарегистрированным. В начале 1930-х гг. переписи населения не было, и о точной смертности во время первой волны коллективизации можно только догадываться. Предварительные данные указывают на демографическую катастрофу, даже до начала страшного голода 1932–1933 гг. Между 1928 и 1932 гг. рождаемость упала с 45 до 32 на тысячу, а смертность возросла, так что в 1931 г. смертей было на 620 тыс. больше, чем в 1928 г. Сталин в 1929 г. уже создал основу для голода начала 1930-х, самой большой демографической катастрофы среди крестьянства за пятьсот лет: те, кто выжил после коллективизации, были ослаблены физически, экономически и нравственно, фактически обречены на смерть. Лошадей не было, в плуг впрягались женщины; зерна было крайне мало, а когда съели забитый скот, мяса больше не осталось.

Сталин отступил на время, но только чтобы опять перейти в наступление с новыми силами. Уже в сентябре он поручил Микояну ускорить темп вывоза зерна, чтобы «утвердить наше положение на международном рынке». Он поручил своему верному Поскребышеву, заведующему особым сектором ЦК, радушно принять американского инженера Хью Линкольна Купера, который помогал Советам в производстве тракторов в обмен на возраставшие поставки зерна. К началу 1931 г. голодающая страна вывозила больше 5 млн т зерна, чтобы оплатить импорт турбин, конвейеров, оборудования для шахт, не говоря уже о субсидиях для коммунистических партий Европы, Азии и Америки.

Запад, преодолевавший экономическую депрессию частично благодаря советским заказам, оплаченным кровью миллионов крестьян, молчал, и это молчание – позор западной цивилизации. Дипломаты и журналисты, возможно, были согласны со Сталиным и считали русского крестьянина животным; западные бизнесмены жадно добивались контрактов, которые приносила советская индустриализация. Семьдесят лет спустя британский историк Кристофер Хилл говорил об Украине 1933 г. – «Я голода не видел».

Молчание русской интеллигенции, забитой или обольщенной ОГПУ и партией, что ни говори, простительнее. В своих произведениях о Гражданской войне русские писатели писали о зверствах и красных, и белых и скорбели о всех погибших, но эта вторая гражданская война обсуждению в литературе не подлежала. Два-три русских поэта отказались надеть шоры и писали о том, что было известно каждому. Молодой Николай Заболоцкий потеряет и здоровье, и свободу за разоблачение ужасов в своем иронично озаглавленном «Торжестве земледелия». У него протестует не русский крестьянин, а конь:

Люди! Вы напрасно думаете,

Что я мыслить не умею,

Если палкой меня дуете,

Нацепив шлею на шею.

Мужик, меня ногами обхватив,

Скачет, страшно дерясь кнутом,

И я скачу, хоть некрасив,

Хватая воздух жадным ртом.

Кругом природа погибает,

Мир качается, убог,

Цветы, плача, умирают,

Сметены ударом ног (49).

Крестьянство: окончательное решение

19 февраля 1933 г., именно тогда, когда голод становился чудовищным, Сталин объяснил всесоюзному съезду колхозников-удар-ников, что колхозы спасли не меньше 20 млн крестьян от когтей кулаков, нищеты и разорения. Каждое семейство, обещал Сталин, получит по корове, как только кулаки будут уничтожены. Но заключительные слова Сталина: «Это – такое достижение, какого не знал еще мир и какого не достигало еще ни одно другое государство в мире» – звучат более убедительно, как бы к ним ни относиться – с иронией или без нее.

Через десять лет Сталин признался Черчиллю, что коллективизация стоила десяти миллионов жизней. Точнее он не мог бы сказать, так как ОГПУ только в первые месяцы регистрировало число смертей от голода и болезней; письменные данные имелись только по расстрелянным, арестованным или выселенным кулакам, по их смертности, побегам и повторным арестам. Кое-где в Поволжье, особенно там, где ситуация стала катастрофичной, загсы следили за количеством и причинами смертности. Иногда в деревнях и станицах добросовестные должностные лица и некоторые смелые крестьяне пытались регистрировать смерти. Сегодня статистик, пользуясь данными о возрасте и поле людей, которые испытали на себе этот ад, может только приблизительно подытожить потери. Расчет можно основать на разнице между численностью населения, предсказанной в 1926 г., и настоящей численностью по переписи 1937 г.: разница получается в двадцать миллионов. (Те статистики, которые указали в 1937 г. на эту разницу, были расстреляны.) Если мы учтем голод, насилие, смерть от холода и эпидемий, причиненных хаосом в деревне, число непредвиденных смертей с 1930 по 1933 г., которые надо отнести на счет коллективизации, не может быть меньше 7,2 млн и вполне может достичь 10,8 млн.

Крестьяне, которые выжили, были порабощены на два поколения вперед. 27 декабря 1932 г. Советское государство начало выдавать всем гражданам, кроме крестьян, внутренние паспорта: крестьяне уже не имели права выезжать из колхозов. Для них это было возвращением гражданской войны, только без белогвардейцев или зеленых, которые могли бы их защищать.

Города в провинции тоже страдали: беженцы приносили с собой тифозные эпидемии. В 1932 г. миллион человек заболели тифом. Из-за отсутствия продуктов во многих городах продовольственные карточки уже не имели ценности. Рахит, цинга и дизентерия убивали детей: во многих областях больше половины детей умирало в первый год жизни.

Раскулаченные начинали умирать с того момента, когда их обирали и разоряли: в поездах, везших их на север и на восток, более 3 % умерло от болезней и лишений. Несмотря на ежегодный рост числа спецпоселенцев, с 1932 по 1935 г. население этих «трудовых поселений» постоянно сокращалось. Из 1518524 выселенных кулаков в 1932 г. умерло почти 90 тыс. (50). На следующий год положение ухудшилось: 150 тыс., то есть 13 % выселенных, умерло, и каждого четвертого беженца поймали. Только в 1934 г. годовая смертность упала ниже 10 %. Условия в лагерях Ягоды были таковы, что лишь один из трех заключенных имел шанс дожить до конца десятилетнего срока. Не учитывая жертв Большого террора, мы можем сказать, что в 1930-х гг. более 2 млн людей выселили на трудовые поселения в ранее необитаемые земли Крайнего Севера и Сибири. После кулаков пришла очередь жителей пограничных зон и тех горожан, чье пребывание в городах считалось нежелательным. Из этих 2 млн более 400 тыс. погибли, включая 50 тыс. расстрелянных ОГПУ и НКВД; более 600 тыс. бежали на уральские или сибирские стройки или просто канули в неизвестность (каждый третий беженец был пойман). Так что к числу жертв Большого голода мы должны прибавить полмиллиона кулаков, умерших далеко за пределами родных областей.

Сталин получал исчерпывающие доклады от всех наркомов, партийных комиссий и ОГПУ. Все летние месяцы в 1930, 1931 и 1932 гг. он отдыхал на Черноморском побережье, контролируя через курьеров и телеграммы деятельность Кагановича и Молотова. В августе 1933 г. он опять отправился на два месяца на юг, на этот раз проехав по наиболее пораженным голодом районам на поезде, речном пароходе и автомобилях. Сталин увидел заброшенные деревни, а в них – жертв голода и тифа. Ворошилов писал Енукидзе: «Коба, как губка, все впитывал в себя и тут же, поразмыслив, намечал ряд решений» (51).

Члены политбюро получали кипы отчаянных писем протеста: 18 июня 1932 г. двадцатилетний украинский комсомолец Т. П. Ткаченко написал Станиславу Косиору, секретарю ЦК компартии Украины:

«Вы представляете, что сейчас делается на Белоцерковщине, Уманщине, Киевщине и т. д. Огромные площади незасеянной земли… В колхозах, в которых было лошадей 100–150, сейчас только 40–50, да и те падают. Население страшно голодает… Десятки и сотни случаев, когда колхозники, выходя в поле, исчезают, а через несколько дней находят труп и так его без жалости, будто это вполне нормально, зарывают в яму и все, а на следующий день находят труп того, кто зарывал предыдущего, – мрут от голода…»(52)

Такие письма до того потрясли Косиора, что он задержал зерно, которое Москва требовала от его голодной республики. Это погубило его в глазах Сталина, который пока только понизил его статус и назначил заместителем наркома тяжелой промышленности.

Сталин все знал, но был безжалостен. В ноябре 1932 г. он дал Кагановичу подробные инструкции о том, как усилить кампанию – например, «о выселении из районов Кубани в двухдекадный срок двух тысяч кулацко-зажиточных семей, злостно срывающих сев» (53). В декабре Сталин и Молотов приказал Ягоде, Евдокимову, армейскому командиру Яну Гамарнику и Борису Шеболдаеву (секретарю Нижневолжского крайкома) выселить из северокавказской станицы Полтавская,

«…как наиболее контрреволюционной, всех жителей за исключением действительно преданных советской власти и не замешанных в саботаже хлебозаготовок колхозников и единоличников и заселить эту станицу добросовестными колхозниками-красноармейцами, работающими в условиях малоземелья и на неудобных землях в других краях, передав им все земли и озимые посевы, строения, инвентарь и скот выселенных» (54).

Шеболдаев (уроженец Парижа и сын врача) не щадил сил, чтобы выселить казаков, для чего он реквизировал железнодорожные депо. Единственная его жалоба в письме Кагановичу – о том, что умирающие от голода крестьяне нарочно скрывали запасы зерна и злостно морили голодом своих лошадей и коров.

Сталин пошел на кое-какие послабления для крестьян, чтобы они начали сев, но голодавшим зерна не дал. 16 сентября 1932 г. был издан один из самых жестоких советских законов, «закон о пяти колосках». Чтобы раскулаченные не «расшатали» новых устоев, закон карал смертью или тюрьмой любого крестьянина, взявшего для себя даже горсточку зерна или несколько листьев капусты. Капитализм, говорил Сталин, победил феодализм тем, что он сделал частную собственность священной; социализм же возобладает над капитализмом, сделав «неприкосновенной» общественную собственность (55). По этой статье закона к концу 1932 г. 6 тыс. человек были расстреляны, а десятки тысяч – лишены свободы.

По приказу Сталина Менжинский сосредоточился на доставке зерна из голодающих районов. ОГПУ делало все от него зависящее, чтобы доставить зерно в порты или, если не было хранилищ и транспорта, чтобы крестьяне не посягали на зерно, гниющее под дождем. Менжинский играл такую роль в событиях начала 1930-х гг., что его надо считать непосредственно ответственным за вызванную голодом смертность, – на его совести, таким образом, больше смертей, чем у Дзержинского, Ягоды, Ежова или Берия. В отличие от Менжинского Ягода не всегда проявлял стойкость в кровавых делах: он был, видимо, потрясен чудовищными достижениями ОГПУ и Сталина. 26 октября 1931 г. в докладной записке Рудзутаку, тогдашнему наркому РКП (Рабоче-крестьянской инспекции), Ягода отмечал:

«Заболеваемость и смертность спецпереселенцев велика… Месячная смертность равна 1,3 % к населению за месяц в Северном Казахстане и 0,8 % в Нарымском крае. В числе умерших особенно много детей младших групп. Так, в возрасте до 3-х лет умирает в месяц 8-12 % этой группы, а в Магнитогорске – еще более, до 15 % в месяц. Следует отметить, что в основном большая смертность зависит не от эпидемических заболеваний, а от жилищного и бытового неустройства, причем детская смертность повышается в связи с отсутствием необходимого питания» (56).

С Северного Кавказа Менжинский и Ягода получали статистику смертности от голода и эпидемий и статистику каннибализма и употребления в пищу трупов людей. В марте 1933 г. они получили такое донесение:

«…Гражданка Герасименко употребила в пищу труп своей умершей сестры. На допросе Герасименко заявила, что на протяжении месяца она питалась различными отбросами, не имея даже овощей, и что употребление в пищу человеческого трупа было вызвано голодом… Гражданин Дорошенко, оставшись после смерти отца и матери с малолетними сестрами и братьями, питался мясом умерших от голода братьев и сестер… На кладбище обнаружено до 30 трупов, выброшенных за ночь, часть трупов изгрызена собаками. Труп колхозника Резника был перерезан пополам, без ног, там же обнаружено несколько гробов, из которых трупы исчезли.

В 3-й бригаде жена осужденного Сергиенко таскает с кладбища трупы детей и употребляет в пищу. Обыском квартиры и допросом детей Сергиенко установлено, что с кладбища взято несколько трупов для питания. На квартире обнаружен труп девочки с отрезанными ногами и найдено вареное мясо» (57).

Как ни удивительно, подчиненные Менжинского и Ягоды – Георгий Молчанов, организатор террора на Северном Кавказе и в то время глава секретно-политического отдела ОГПУ, и Георгий Люшков, заместитель Молчанова, впоследствии бежавший в Японию, – решили людоедов не наказывать, а вместо того выслать на место катастрофы еду, лекарства и врачей. Украина еще больше страдала от людоедства, и, так как Уголовный кодекс не предусматривал этого преступления, ОГПУ расстреливало людоедов на месте.

В других местностях Молчанов и Люшков обнаружили, что умирали даже трудоспособные колхозники:

«16 марта умер от голода колхозник Тригуб, активист, имеет 175 трудодней. Он неоднократно обращался в правление колхоза за выдачей продовольствия, но помощи не получил. По этой же причине умер конюх Щербина, имеет 185 трудодней, и плотник Вольвач, активист колхоза № 3» (58).

Озверели не только гэпэушники. Крестьяне начали убивать друг друга. Летом 1933 г. офицер ОГПУ докладывал с Северного Кавказа:

«В ст. Малороссийской был пойман на огороде мальчик, который тут же был колхозниками убит. […] В ст. Ивановской Славянского района полевод колхоза с пятью колхозниками, в числе которых было 2 сына кулаков, задержали рабочего рисосовхоза, которого подвергли истязаниям, отрезали левое ухо; заложив пальцы в дверь, переломали суставы, а затем живым сбросили в колодец. Спустя некоторое время вытащили его еле живым, бросив в другой колодец, засыпав землей. В ст. Петровской Славянского района объездчик коммуны им. Сталина, задержав на охраняемом им колхозном массиве неизвестную женщину за кражу колосьев, завел ее в балаган, сделанный из соломы, и, привязав к столбу, сжег вместе с балаганом. Труп сгоревшей зарыл на месте пожара» (59).

Советский интеллигент должен был ослепнуть и оглохнуть, чтобы не знать об этих ужасах: мало кто даже намекал на них, хотя бы устно (60). Осип Мандельштам, свободный от цензуры, так как его перестали печатать, в 1933 г. посвятил голоду короткое стихотворение:

Природа своего не узнает лица,

И тени страшные Украйны и Кубани…

На войлочной земле голодные крестьяне

Калитку стерегут, не трогая кольца (61).

Николай Клюев в своем видении «Погорелыцина» пророчествовал:

Чирикал воробьями день,

Когда, как по грибной дозор,

Малютку кликнули на двор.

За кус говядины с печенкой

Сосед освежевал мальчонка,

И серой солью посолил

Вдоль птичьих ребрышек и жил.

Старуха же с бревна под балкой

Замыла кровушку мочалкой.

Опосле, – как лиса в капкане,

Излилась лаем на чулане.

И страшен был старуший лай,

Похожий то на баю-бай,

То на сорочье стрекотанье.

Ополночь бабкино страданье

Взошло над бедною избой

Васяткиною головой.

Стеклися мужики и бабы:

«Да, те ж вихры и носик рябый!»

И вдруг за гиблую вину

Громада взвыла на луну.

Завыл Парфён, худой Егорка,

Им на обглоданных задворках

Откликнулся матерый волк… (62)

Больше всего Сталин был озабочен тем, чтобы ничего не узнала иностранная пресса. В феврале 1933 г. он гневно вопрошал:

«Молотов, Каганович! Не знаете ли, кто разрешил американским корреспондентам в Москве поехать на Кубань? Они состряпали гнусность о положении на Кубани… Надо положить этому конец и воспретить этим господам разъезжать по СССР. Шпионов и так много в СССР» (63).

Лишь немногие иностранные корреспонденты увидели голод собственными глазами; из них не все верили своим глазам, а западные читатели их корреспонденциям не доверяли: кто же в мирное время уничтожает собственное крестьянство?

Сталин обратил внимание только на одного несогласного, тогда еще молодого Михаила Шолохова. Любые другие увещевания приводили его в ярость, но на смелые заявления Шолохова Сталин отвечал с кажущимся терпением. Шолохов описывал те ужасы, которые сам видел в своей станице Вешенской: разоренных колхозников, у которых отобрали зерно, одежду и даже жилище; выселенцев, выгнанных на мороз; кричащих детей; женщину с грудным ребенком, тщетно молившую о приюте, пока они оба не замерзли. Он рисовал ужасы – как избивали массы крестьян, пытали в ледяных погребах или на раскаленных железных скамьях, запугивали холостыми выстрелами, раздевали женщину догола в открытой степи:

«Помните ли Вы, Иосиф Виссарионович, очерк Короленко “В успокоенной деревне”? Так вот этакое “исчезание” было проделано не над тремя заподозренными в краже у кулака крестьянами, а над десятками тысяч колхозников» (64).

Шолохов намекнул, что если не получит ответа, то использует этот материал в своем следующем романе «Поднятая целина». Сталин поблагодарил Шолохова и послал разобраться на месте Матвея Шкирятова из Рабоче-крестьянской инспекции. Паре гэпэушников-палачей дали по короткому сроку в тюрьме. Сталин написал Шолохову:

«Ваши письма производят несколько однобокое впечатление… надо уметь видеть и другую сторону… уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили “итальянку” (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную армию без хлеба» (65).

Больше всех пострадала от советской коллективизации республика, не входившая в СССР: Монгольская Народная Республика, которой управлял будущий маршал Чойбалсан, русская марионетка, пьяница и психопат, которого ничуть не беспокоило, что ОГПУ перебило все его политбюро. Монголия была не только нейтральной полосой, отделявшей СССР от японской Маньчжурии, – она являлась лабораторией или полигоном, где испытывали кампании Сталина против религии и против кулачества. Буддийские ламы, составлявшие почти треть мужского населения Монголии, были уничтожены; скотоводы лишены своих стад. Весной 1932 г., видя, что геноцид продолжается, монгольский народ восстал, и Сталин на время отступил. Вскоре он назначил новое правительство, объявил вождей повстанцев японскими агентами, но обещал амнистию сдавшимся повстанцам и целые поезда с продуктами. Советские самолеты, перекрашенные в монгольские цвета, покончили с остатками повстанцев.

Таких отчаянных восстаний в России не было, хотя кое-где бунтовали. 10 апреля 1932 г. в городе Вичуга многотысячная толпа подожгла участок милиции и заняла главный штаб партии и ГПУ, причинив тяжелые увечья 15 милиционерам. Для организации расправы в Вичугу ездил сам Каганович. Чтобы помочь ГПУ и милиции, новые МТС (моторно-тракторные станции) превратили в полицейские участки. Вместе с гэпэушниками «чекисты» из МТС арестовывали кулаков, «вредителей» и «диверсантов». Но даже тогда, когда в МТС имелись новые тракторы, которыми колхозники должны были заменить мертвых пахарей и лошадей, у колхоза не было денег на покупку или аренду Сталин писал Кагановичу: «Считаю недопустимым тот факт, что государство тратит сотни миллионов на организацию МТС для обслуживания колхозов, а оно все еще не знает, сколько же платит ему крестьянство за услуги МТС» (66).

На Украине Сталина волновало не исчезновение миллионов подвластных ему людей, а колебания местных вождей, которые роптали на то, что планы хлебозаготовки «нереальны». «На что это похоже? Это не партия, а парламент, карикатура на парламент», – жаловался он Кагановичу (67). Станиславу Реденсу (его свояку) «не по плечу руководить борьбой с контрреволюцией в такой большой и своеобразной республике, как Украина». Сталин будто бы боялся, что Польша объявит войну:

«Имейте в виду, что Пилсудский не дремлет, и его агентура на Украине во много раз сильнее, чем думает Реденс или Косиор. Имейте также в виду, что в Украинской компартии (500 тысяч членов, хе-хе) обретается не мало (да, не мало!) гнилых элементов, сознательных и бессознательных петлюровцев, наконец – прямых агентов Пилсудского».

Сталин приказал Менжинскому убрать Станислава Реденса и послать на Украину самого что ни на есть свирепого гэпэушника, Балицкого, чтобы тот превратил республику в «настоящую крепость».

К 1934 г. основная бойня завершилась; как ни странно, урожай был достаточно хорошим, чтобы прокормить колхозников и горожан. Таким образом Сталин, тайная полиция, партия, армия и городские рабочие выиграли войну против крестьян. Даже те, кто ужасался злодеяниям, пытались сделать вид, что ничего не происходит. Шолохов придумал хеппи-энд для «Поднятой целины». Горький, другие прозаики, кинематографисты по всему Советскому Союзу воспевали деревню, наконец кормящую, как того и требовалось, промышленность и дающую рабочим нужные калории, чтобы построить рай на земле. Почти единственным исключением в этом хоре панегиристов оказался Николай Заболоцкий. Гоголевская ирония его «Торжества земледелия» по крайней мере на четыре года ввела цензора в заблуждение:

Кругом природа погибает,

Мир качается, убог,

Цветы, плача, умирают,

Сметены ударом ног.

Иной, почувствовав ушиб,

Закроет глазки и приляжет,

А на спине моей мужик,

Как страшный бог, руками и ногами машет!

Когда же, в стойло заключен,

Стою, устал и удручен,

Сознанья бледное окно Мне открывается давно.

И вот, от боли раскорячен,

Я слышу: воют небеса.

То зверь трепещет, предназначен

Вращать систему колеса.

Молю, откройте, откройте, друзья,

Ужели все люди над нами князья? (68)

После коллективизации и палачи, и жертвы до такой степени потеряли человеческое подобие, что в СССР, казалось бы, цивилизованное общество перестало существовать. Эта смесь жестокости и пассивности позволила Сталину и его палачам перейти к кампании еще более свирепой и в партии, и среди городского населения.

5. Восхождение яГоды

Досужий механик подсчитал, что если обыкновенную мерзкую блоху увеличить в сотни раз, то получается самый страшный зверь на земле, с которым никто уже не в силах был бы совладать. При современной великой технике гигантскую блоху можно видеть в кинематографе. Но чудовищные гримасы истории создают иногда и в реальном мире подобные преувеличения… Сталин является такой блохой, которую большевистская пропаганда и гипноз страха увеличили до невероятных размеров.

Максим Горький. Дневниковая запись (из вторых уст) (1)

Путь к единоличной диктатуре

Сам царь бессилен против бюрократического корпуса: он может сослать любого своего чиновника в Сибирь, но он не может царствовать без них или против их воли.

Джон Стюарт Милль. О свободе (гл. 5)[11]

Принудительная коллективизация укрепила тиранию Сталина. Теперь он мог не считаться не только с общественным мнением, но и с мнением партии, ЦК и политбюро. С 1930 г. вся власть в СССР сосредоточилась в кремлевском кабинете Сталина, от которого всего в десяти минутах ходьбы находилось его главное исполнительное учреждение – ОГПУ под надзором Менжинского и Ягоды. С полудня до двух часов ночи кабинет Сталина являлся главным нервным узлом страны: этот кабинет тратил ежегодно почти миллион рублей на секретарей, курьеров ОГПУ, зашифрованные телеграммы, рассылающие сталинские решения, и на обильные запасы еды, чая и сигарет (2).

Сталин обосновался в кабинете, где ему лучше работалось после захода солнца. Как паук в центре паутины, он чутко реагировал на всякое шевеление и сразу справлялся с любой угрозой. В Совнаркоме и в Рабоче-крестьянской инспекции работали только люди, поставленные Сталиным. Калинин, номинальный глава государства, оставался последним руководителем, назначенным в ленинское время, но был безвольным рабом Сталина. Тот мог шантажировать Калинина не только сведениями о его промискуитете и репутацией либерала в политике, но и документами, будто бы доказывающими, что он был стукачом царской тайной полиции. Как только Сталин избавился от последнего «правого», Рыкова («Думаем сменить Рыкова, путается в ногах», – писал он Горькому), он назначил Молотова председателем Совнаркома. Все другие ключевые комиссариаты были в руках сталинцев: Орджоникидзе ведал всем хозяйством страны, а Ворошилов, несмотря на презрение, которое вызывал у профессиональных кадров, возглавлял Наркомат обороны (3).

Вся власть в четырех органах – политбюро, секретариате, оргбюро, ЦК – сосредотачивалась в руках самого Сталина. После снятия Бухарина в политбюро остались лишь чахлые пережитки правого уклона, и все решения принимались Молотовым, Ворошиловым, Калининым, всегда и во всем согласными со Сталиным, с поддержкой таких же лояльных кандидатов в члены политбюро, например Андреева, Кагановича и Микояна. Как генеральный секретарь, Сталин определял повестку дня и состав партийных собраний. Сталин, Молотов и Каганович составляли тройку, не терпевшую несогласия. Сталин председательствовал везде, кроме Центральной контрольной комиссии, проводившей чистки членов партии, но и там председателем являлся Орджоникидзе, а секретарем – подхалим Ярославский, так что и ЦКК была сталинским орудием власти.

Сталин выбирал своих подручных по такому же принципу, по какому укротитель львов выбирает своих зверей: «Самый податливый лев – это животное “омега”», как говорит герой в романе Янна Мартела «Жизнь Пи». Вообще Сталин ценил своих лояльных зверей-омега – они подолгу оставались на своих должностях, хотя им приходилось приносить в жертву ГУЛАГу или застенкам Лубянки жен, братьев, друзей. Мало кто понимал, какие могут быть достоинства у такой бездарной и необщительной конторской крысы, как Молотов, которым Сталин так дорожил с 1912 г. Остальные знали Молотова как «каменную задницу» (4). Вне семейного круга Молотов казался совершенно лишенным человеческой теплоты; он горячился, только когда подписывал расстрельные списки. Даже своих самых ценных подчиненных он защищал, исключительно если считал их незаменимыми и видел, что их еще можно отстоять. Сами его инициалы – В. М. – намекали на «высшую меру»: на расстрельных списках одна его подпись приговаривала человека к смерти, даже без слов, которые Молотов любил приписывать: «сволочь!», «заслуживают!». Вплоть до своей смерти в 1986 г. Молотов непоколебимо верил в Сталина и прощал ему все, даже арест любимой жены Полины (5).

Как и Молотов, Лазарь Каганович безропотно отдал своих близких Сталину на растерзание: его брат застрелился, узнав о предстоящем аресте. Каганович заведовал в интересах Сталина организационным и кадровым отделами партии, так что сталинцы получали ключевые назначения, а те, кто не заслуживал полного доверия, уезжали в глушь. Будучи украинским генсеком, Каганович фактически выступал меньшим подобием Сталина, но таким грубым и неуклюжим, что пришлось его отозвать в Москву. Каганович не чувствовал чужого страдания (ремеслом его отца был загон скота на убой) и к беззащитным людям относился жестоко, избивая своего секретаря инвалида Михаила Губермана. При этом Каганович был напористым мастером на все руки, который умел управлять, пока Сталин отдыхал, и ускорить реализацию любого проекта, например постройку московского метро. В отличие от Молотова, у которого было дворянское образование и личное достоинство, Каганович стыдился своей малограмотности и с каждым годом становился все более подобострастным. Вот пример заискивающего тона Кагановича – из письма Сталину от 16 августа 1932 г.:

«Но, т. Сталин, Вы настолько широко и ясно поставили вопрос с точки зрения интересов партии, что никаких серьезных колебаний не может быть. Да и наконец, Вы имеете не только официальное политическое, но и товарищески-моральное право распоряжаться тем, кого вы сформировали как политического деятеля, то есть мной, Вашим учеником» (6).

В своем ближайшем окружении Сталину придется избавиться только от Серго Орджоникидзе. Как земляк, Орджоникидзе оставлял за собой право спорить со Сталиным, даже физически схватываться с ним. Его энергия и самоуверенность, почти феодальная протекция своим людям не могли не привести к тяжелому столкновению со Сталиным, но пока ему еще оставалось несколько лет на то, чтобы жестоко принуждать советских рабочих к воплощению в жизнь хотя бы каких-то фантазий пятилетнего плана.

Только два источника власти еще не находились под личным контролем Сталина – Красная армия и ОГПУ. Ворошилов кое-как справлялся с более одаренными, чем он сам, военными. Существование профессиональной Красной армии было необходимо, чтобы защищать государство от воображаемых иностранных врагов или настоящих бунтующих крестьян, и сталинским приспешникам недоставало компетентности, чтобы контролировать исполнение договоров о сотрудничестве, которые Михаил Тухачевский, Иона Якир и Василий Блюхер заключали с немецкими и китайскими генералами для модернизации и обучения солдат. Только в 1937 г. Сталин почувствовал готовность нанести удар по военным. ОГПУ, как и Красная армия, работало под управлением руководителей, назначенных не Сталиным, даже если они тесно сотрудничали с ним. Менжинский, несмотря на болезни, очень часто посещал кабинет Сталина с 1928 по 1931 г., особенно когда они готовили показательные процессы. При этих обсуждениях стенографы, кажется, не присутствовали, но, судя по последующей переписке, эти встречи походили на консультации сценариста с кинорежиссером, где согласуются фабулы и интерпретации. Исполнители таких сценариев, конечно, были скорее гладиаторами, чем актерами. Как писал Пастернак, Москва превратилась в Рим, который

Взамен турусов и колес

Не читки требует с актера,

А полной гибели всерьез.

Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба (7).

Менжинского и Ягоду Сталин обыкновенно принимал у себя в кабинете по отдельности, так как сферы их деятельности были разными. Менжинскому поручалось все, что касалось текстов и сценариев, – контрразведка, показательные процессы, подрывная работа против левых и правых в партии. Ягоде отводилось все, что касалось цифр и физического насилия, – организация, репрессии, сбор улик, эксплуатация заключенных, разгромы, убийства. Иногда Ягода запирался на целый день со Сталиным без посторонних; иногда приводил с собой своих самых лютых подчиненных – Станислава Мессинга, Глеба Бокия, Ефима Евдокимова, – лично пытавших, казнивших и насиловавших бесчисленных жертв. Сталин без видимого отвращения обсуждал дела с этими полулюдьми. Единственные гэпэушники, которых Сталин не выносил, были те, кто заведовал иностранной разведкой. Меера Трилиссера Сталин принимал редко, а Артура Артузова впервые пригласил в Кремль в 1933 г., когда Гитлер захватил власть, и Сталину пришлось лицом к лицу встретиться с иностранным отделом ОГПУ.

Несмотря на эти многочасовые встречи, Сталин держал Ягоду поодаль. Кровью, браком и дружбой Ягода был давно связан с левыми и правыми кругами, чуждыми, иногда враждебными Сталину. Уже в 1930 г. Сталин обдумывал, кого назначить, когда он сменит Ягоду. Пока сталинские кандидаты, сидя в ЦК, только следили за работой ОГПУ; постепенно они начнут надзирать, потом налагать вето и в конце концов управлять. Тем не менее Сталину на ум не приходило когда-нибудь уменьшить роль ОГПУ, ибо, стоило ему раздавить одного врага, он сразу начинал искать нового.

Сталин смотрел на враждебные элементы точно так же, как гомеопат на лекарство: чем более разбавляешь дозу, тем сильнее лечебный эффект. Сталин не уставал утверждать, что чем ближе победа социализма, тем отчаяннее становится борьба с остатками капитализма и буржуазии. Потому-то он пристально следил за ОГПУ. В августе 1931 г., когда ОГПУ объявило, что оно «есть и остается обнаженным мечом рабочего класса, метко и умело разбившим врага», Сталин приказал Поскребышеву и Кагановичу заменить причастие прошедшего времени причастием настоящего времени – «разящим» (8).

Сталин ползшая информацию, главный источник его власти, не только от Менжинского и Ягоды, но и через собственные, неизвестные другим каналы. Сталинский секретариат перепроверял доклады от партийных органов, наркомов и ОГПУ. Его секретари Иван Товстуха и Александр Поскребышев поэтому стали последней инстанцией, куда обращались граждане в поисках справедливости. Товстуха, хитрый и скрытный человек, который умел вылавливать факты из слухов и доносов, уже десять лет пользовался доверием Сталина. Поскребышев наводил порядок в потоке информации, отсеивая ненужные, редактируя нужные сведения, чтобы Сталин справлялся с лавиной бумаг. Поскребышев был совершенно свободен от моральных принципов; в отличие от Товстухи, он организовывал и прикрывал убийства. Без исключительной бессовестности Поскребышева и Молотова Сталин не мог бы править так абсолютно.

Еще один источник информации представляла собой личная охрана, которую оперативный отдел ОГПУ прикрепил к Сталину. Карл Паукер, парикмахер и гример из Львовского опереточного театра, австрийский дезертир, тринадцать лет состоял главным охранником Сталина. Играя на сталинских попойках роль клоуна, он наедине рассказывал Сталину те сплетни из ОГПУ, о которых Менжинский и Ягода предпочитали умалчивать.

Последним источником информации для Сталина была пресса. В 1930 г. Сталин снял Бухарина с редакции «Правды» и назначил туда одесского еврея Льва Мехлиса, который уже много лет помогал ему в партийном секретариате и, несмотря на свое сионистское прошлое, служил Сталину не хуже Поскребышева. Этот бывший мальчик на побегушках и школьный учитель занимал целый ряд ключевых должностей. Мехлис превратил «Правду» в личный орган Сталина, в обязательное, хотя и скучное, чтение. Как и личный секретариат Сталина, «Правда» притягивала всех граждан, имевших обиды и жалобы, и, как ОГПУ, с трудом справлялась с потоком доносов. Мехлис составлял сводки тех писем, которые «Правда» получала, но не печатала, и его сводки еще лучше, чем доклады Ягоды, вдохновляли Сталина.

К 1931 г. ОГПУ уже не чувствовало себя так независимо и самоуверенно. Сам Менжинский был уже не тот: больные спина, сердце и почки мало-помалу заставляли его снимать с себя обязанности. В его последние годы к физическим страданиям прибавились душевные: смерть любимой сестры Людмилы в 1932 г. сведет его самого в могилу. У Менжинского не было совести – даже до революции он называл крестьянство скотом, а его ницшеанское преклонение перед силой обернулось верой в культ Сталина. Тем не менее, когда он сочинял трагедию, даже самую кровавую, он любил правдоподобие от первого до последнего действия. Пятое действие в стиле Шекспира, где вся сцена завалена трупами, не было в его вкусе. Все, что Менжинский приготовил для Сталина, – сценарий показательных процессов, создание самой могучей в мировой истории разведывательной организации, эксплуатация труда заключенных, применение спецназов ОГПУ там, где не могла действовать Красная армия, и подавление несогласия в партии (то, что больше всего противоречило первоначальной компетенции ЧК), – Ягода будет развивать дальше. Ягоде не хватало самоуверенности и авторитета Менжинского, и Сталину легче будет руководить им.

Размах многолетней работы Менжинского доказывает, насколько Троцкий был неправ, брезгуя им как дилетантом-интеллигентом, попавшим в шайку профессиональных громил. Менжинский, более умный, чем Дзержинский, более образованный, чем любой другой глава тайной полиции, стал главным помощником Сталина в этот решающий период от смерти Ленина до убийства Кирова, когда Сталин пробивал себе дорогу к абсолютной власти.

Воспитание сторожевого пса

К концу 1920-х, по мере того как здоровье Менжинского ухудшалось, Сталину приходилось все чаще советоваться с заместителем Менжинского, Генрихом Ягодой. Тон Сталина по отношению к Ягоде был заметно холоднее, а ответы и доклады Ягоды дышат осторожностью, даже страхом. Сталин не зря недолюбливал Ягоду. Ягоде составлял протекцию его троюродный брат, Яков Свердлов, первый глава Советского государства, а отношения между Свердловым и Сталиным после туруханской ссылки были напряженными. Кроме того, Ягода поддерживал дружеские отношения с такими врагами Сталина, как Бухарин, и, что хуже всего, был упомянут Бухариным как единственный шеф ОГПУ, на поддержку которого оппозиция могла бы надеяться, если она свергнет Сталина. Несмотря на все эти минусы, Ягода был трудолюбивым, неудержимым и на все согласным палачом; к тому же он был в курсе многих тайн. Сталину понадобится пять лет, чтобы найти человека, столь же энергичного и беспощадного, как Ягода, способного служить беспрекословно интересам не только ОГПУ, но и Сталина и преодолеть недоверие профессиональных чекистов к пришельцу из сталинского окружения. Таким человеком окажется Николай Ежов.

Но в первой половине 1930-х гг. Сталин должен был терпеть Ягоду, которому недоставало фанатизма Дзержинского и эрудиции Менжинского. Ягода был уклончивым и своекорыстным: он скромно называл себя «сторожевой пес на цепи». В отличие от предыдущих глав ОГПУ у Ягоды не было творческого таланта, хотя на вечеринках он с чувством, но без толку декламировал стихи. Его частная переписка, покуда он не попал в смертную камеру, была сухой и невыразительной. Он был неловким провинциалом в столице и смотрел и с завистью, и с восторгом на политиков более лощеных, чем он. Но он достаточно хорошо знал Сталина, чтобы бояться будущего. Последние годы Ягоды придают его пасмурной личности почти трагическую ауру, и отвращение к нему иногда переходит в жалость.

Генрих (Енох) Ягода происходил из польских евреев (9). Он родился в 1891 г. в Рыбинске, куда его семья только что переехала неизвестно откуда. В 1892 г. его родители перебрались в Нижний Новгород, далеко от черты оседлости. Гершон, отец Генриха, приходился двоюродным братом Мовше, отцу Якова Свердлова. Гершон Ягода был типографщиком и вместе с Мовшей Свердловым мастерил штампы и печати, которые использовались революционерами для подделки документов. У Генриха было два брата и пять или шесть сестер. Семья жила бедно, но все-таки в Симбирске Генрих окончил шесть классов гимназии – учебу, вероятно, оплачивал его будущий тесть, купец Леонид Авербах. Судя по орфографии и уровню общих знаний, Ягода был посредственным гимназистом.

В типографию Свердлова – Ягоды заходили довольно известные большевики, например Николай Семашко, который станет наркомом здравоохранения у Ленина. Нижний Новгород был родиной уже известного крамольного писателя Горького. В 1904 г. жандармы устроили облаву на типографию и захватили тридцать килограммов шрифтов, запас краски, рукописи листовок и одного мещанина, разносившего свеженапечатанные воззвания. Свердловых и Ягод жандармы оставили в покое, тем самым дав повод для подозрений, что тринадцатилетний Генрих был на самом деле шпиком и стукачом.

Поворотным пунктом в жизни Ягоды, как и в жизни Ленина, было убийство старшего брата: в 1905 г. Михаила Ягоду, случайного зеваку, зарубили казаки на баррикадах в Нижнем. (Второй старший брат, Лев Ягода, был призван в армию Колчака и расстрелян в 1919 г. за восстание в полку.) Как Дзержинский и Менжинский (и, может быть, Ежов и Берия), молодой Ягода был больше всего привязан к сестрам. Создается впечатление, что Генрих был нелюбимым ребенком, тем более после смерти старшего брата, и что единственные ласки, которые он получал или, по крайней мере, на которые отвечал взаимностью, были сестринскими. Его страстная преданность ведущим большевикам и чекистам, столь заметная в начале революции, выдает заискивающее неотвязное подобострастие мальчика, хронически страдавшего от равнодушия родителей.

Старшая сестра Ягоды, Эсфирь, служила в магазине в Петербурге; еще одна старшая сестра, Роза, была уже в девятнадцать лет помощницей фармацевта в Москве и анархисткой. Под протекцией Розы Генрих шесть месяцев трудился подмастерьем-фармацевтом (отсюда его познания в токсикологии) и сам стал анархистом. Нижегородские анархисты работали под руководством полицейского агента, Ивана Алексеевича Чембарисова; поэтому молодого Ягоду считали относительно безвредным, и жандармы и охранка бдительным, но добросердечным оком следили за ним и в Нижнем, и в Москве.

Неоперившегося Ягоду вспоминают как «худощавого, среднего роста, сутуловатого, с длинными черными волосами». Он был нелюдимым и хмурым. Некоторым он напоминал затравленного волчонка. (Взрослого Ягоду, с его неулыбающимся длинным лицом и коротко стриженными усами, чаще сравнивали с пойманной крысой.) Полицейские агенты дали ему кличку «Сыч» или «Одинокий». В описании жандармов Генрих, приехавший к сестре в Москву, выглядит не по-большевистски: «Одет: белая рубашка с длинным белым галстуком, поверх сероватый пиджак, черные брюки, серая большая запонка». Как анархист-фармацевт, Ягода был обязан искать взрывчатку, чтобы ограбить банк в Нижнем, но он так обленился, что полиции было совсем нетрудно арестовать его до 16 мая 1912 г. Ничего предосудительного, кроме фальшивых документов, найдено не было, и полиция даже не связала Ягоду со Свердловым. Ягоду выслали в Симбирск под полицейский надзор.

В 1913 г. Генрих Ягода попал под амнистию, объявленную по случаю трехсотлетия династии Романовых. Он переселился в Петербург и познакомился с Николаем Подвойским, редактором газеты, а после Октябрьского переворота первым наркомом вооруженных сил. И услужливость Ягоды, и его родство со Свердловым произвели на Подвойского впечатление, и он подыскал новому знакомому работу в страховом отделе Путиловского завода. Благодаря Подвойскому, шурину двух будущих чекистов, Кедрова и Артузова, для Ягоды открылся целый новый мир. Еще больше ему повезло с женитьбой: женился он на Иде Авербах, племяннице Свердлова и дочери его покровителя-купца. А брат Иды Леопольд был честолюбивым литературоведом, который впоследствии наведет страх на советских писателей. Ида была умна, но нехороша собой и отказать Ягоде не решилась.

В 1915 г. Генриха призвали в армию. В отличие от брата Льва он дослужился до унтер-офицера, а после ранения его демобилизовали. В начале революции Ягода стал большевиком (позже он объявит себя членом партии с 1907 г.). Ему еще раз повезло: в 1919 г. умирающий Свердлов написал рекомендацию Дзержинскому, и Ягода стал рядовым чекистом. Так как для Дзержинского услужливость и надежность значили больше, чем образование или ум, Ягоду почти сразу сделали кадровым работником. В то же время, опять-таки благодаря Свердлову, он служил в Верховной военной инспекции. Когда возникали споры между Троцким и Сталиным, военная инспекция чаще всего становилась на точку зрения Сталина. Вскоре Ягода редактировал вместе со Сталиным солдатское издание «Правды». Еще до конца Гражданской войны Ягода прочно сблизился со Сталиным и с ЧК.

Как и Сталин, Ягода разъезжал по всем фронтам, наблюдая из тыла за поведением военных на передовой. Сверх того, Ягода нашел себе доходное место в Наркомате внешней торговли, где дружил с жуликом Александром Лурье. И Ягода и Лурье забирали себе все, что плохо лежало, и Лурье возбудил у Ягоды аппетит ко всему иностранному, от дорогих вин и фаллоимитаторов до переводной литературы и европейских шпионов. Ягода потом не раз спасал Лурье от тюрьмы, а Лурье, в свою очередь, помогал Ягоде зарабатывать комиссионные от иностранных концессий, особенно в торговле алмазами. ЧК и Наркомат внешней торговли были тесно связаны, так как ЧК конфисковала ценности, которые наркомат продавал за границу за валюту. Коррумпированность и алчность отличали Ягоду от Дзержинского и Менжинского, но в глазах Сталина они были скорее положительными качествами, чем пороками, – ведь ими можно было шантажировать. Без выдающихся интеллектуальных качеств и убеждений, Ягода вполне подходил сталинскому окружению. Он чутко предугадывал желания хозяина и без устали работал днем и ночью.

Ленин тоже ценил Ягоду, ибо тот неплохо соображал в медицине и умело отыскивал санатории, где вожди могли лечить свои перегруженные сердечные и нервные системы. Связи Ягоды с врачами, которых он иногда заставлял или уговаривал совершать убийства, не только сделали его необходимым Сталину человеком, но и открывали двери для его карьеры.

С окончанием Гражданской войны Ягода стал руководящим чекистом. 6 июля 1921 г. Дзержинский писал Уншлихту: «Вношу предложение: назначить тов. Ягоду заместителем тов. Менжинского (нуждающегося по состоянию здоровья в ограничении часов работы в ВЧК)» (10). Не прошло и трех месяцев, как Ягода установил теплые отношения и с Дзержинским, и с Менжинским, к которым он, возможно, и в самом деле искренне привязался:

«Дорогой Вячеслав Рудольфович! Посылаю с курьером Вам шубу. Думаю, что пригодится. Вообще в республике тихо… О делах, перемещениях я Вам ничего не пишу и писать не буду, – говорят, что это вредно отражается на здоровье…» (11)

Когда Сталин стал генсеком, Ягода догадался, что он неизбежно заменит Ленина. Он начал докладывать прямо Сталину, обходя каналы ГПУ и ловко играя на мнительности Сталина (12). Ягода подлизывался и к любимцам Сталина, например к Ворошилову.

Когда с наступлением мирного времени над ЧК – ГПУ нависли планы сокращения, когда чекистам с опозданием выдавали зарплату и пайки, Ягода заступился, хлопоча о деньгах. Он попросил бухгалтера подтвердить, что финансовое положение ГПУ «катастрофично», и пугал правительство предсказаниями о «массовом дезертирстве» из рядов ГПУ, «случаями деморализации, взяточничества и других грехов». Такой энергичный подход понравился не только Дзержинскому, но и рядовым гэпэушникам. Ягода проявил изобретательность в поиске денежных средств: он арестовывал людей, имевших богатых родственников за границей, например в Латвии, где у русских эмигрантов были минимальные законные права, и вымогал выкуп у этих родственников (13). Столь же хитроумно Ягода спекулировал на репатриации перемещенных лиц: он обещал белым казакам, проживавшим в нищете в Болгарии и Турции, амнистию, если они вернутся в свои опустошенные станицы. С помощью болгарской тайной полиции Ягода принял казаков-возвращенцев, отобрав из их рядов для расстрела антикоммунистов и возможных шпионов, и убедил Лигу Наций оплатить все расходы. Благодаря Ягоде ОГПУ накопил опыт, который пригодится для еще более беспощадных операций, когда НКВД и «Смерш» займутся репатриацией сотен тысяч казаков в конце Второй мировой войны.

У Ягоды, однако, случались и неудачи. Он разрешил Лопухину, бывшему главе царской полиции, съездить во Францию: Лопухин выехал и, конечно, не вернулся. В 1920-х и 1930-х гг. число перебежчиков приводило Сталина в бешенство, и он обвинял Ягоду в отсутствии бдительности даже тогда, когда перебежчик был совершенным ничтожеством. Хуже того, Сталин замечал, что Ягода будто бы перестраховывался на случай, если Сталина отстранят от власти. Ягоду, естественно, влекло к правой оппозиции, к Бухарину, Рыкову, которые составляли более веселую компанию и, в отличие от пуритански настроенных левых, покровительствовали писателям, музыкантам, артистам, рассказывали о Европе (которую Ягода только по этим рассказам и знал), водились с красивыми женщинами и пили хорошее вино. Ягода обожал, когда литераторы за ним ухаживали. Писатели часто советовались с Ягодой, спрашивая, как вести себя, если они попадут в его когти. Он говорил Бабелю: «Отрицайте все, какие бы обвинения мы ни выдвигали. Говорите “Нет!”, только “Нет!”, отрицайте все, и тогда мы бессильны». Но Ягода боялся возмездия за свой либерализм. Как заметил Иван Гронский, редактор «Известий», «Ягода ужасно боялся Центрального Комитета» (14).

К 1929 г., с одобрения Менжинского, Ягода назначил своих людей во все отделы ОГПУ: в особый отдел – Фриновского, занимавшегося травлей подозрительных членов партии и правительства; в созданный в 1923 г. секретный отдел – Агранова, который следил за интеллигенцией; в оперативный отдел, охраняющий Сталина, – Карла Паукера. Когда умирал Менжинский, ОГПУ опасалось, что Сталин назначит на его место или Кагановича, или Микояна. Ягода, Фриновский, Агранов и Паукер постарались предотвратить назначение нечекиста председателем ОГПУ.

Первый провал Ягоды – это запись разговора Бухарина с Каменевым о союзе против Сталина, разговора, в котором прозвучали слова: «Ягода и Трилиссер наши». Зная, что у Сталина были свои осведомители, гэпэушники сразу пошли к нему с объяснениями. 6 февраля 1932 г. Менжинский, Ягода и Трилиссер написали Сталину:

«В контрреволюционной троцкистской листовке, содержавшей запись июльских разговоров т. Бухарина с т.т. Каменевым и Сокольниковым о смене политбюро, о ревизии партийной линии и пр., имеются два места, посвященные ОГПУ: 1. На вопрос т. Каменева: каковы же наши силы? Бухарин, перечисляя их, якобы сказал: “Ягода и Трилиссер с нами” и дальше 2. “Не говори со мной по телефону – подслушивают. За мной ходит ГПУ, и у тебя стоит ГПУ”.

Оба этих утверждения, которые взаимно исключают друг друга, вздорная клевета или на т. Бухарина, или на нас, независимо от того, говорил или нет что-нибудь т. Бухарин, считаем необходимым эту клевету категорически опровергнуть перед лицом партии…»(15)

После 1929 г. Ягода старался встречаться с Бухариным как можно реже, но доверие Сталина, потеряв однажды, восстановить было невозможно. Ягода почувствовал себя уязвимым. Он делал все, чтобы стать незаменимым. Они с Аграновым так хорошо проникли в ряды интеллигенции, что к 1932 г. партия смогла полностью взять весь мир искусства под свой контроль. С Фриновским Ягода изобретал гигантские проекты для ГУЛАГа, с целью превратить его в незаменимый сектор сталинской индустриализации. Вся эта бешеная деятельность утомляла Ягоду, и он искал забвения в роскоши и разврате; наконец, его настигла безответная любовь к снохе Горького.

Опись движимого имущества Ягоды, изъятого НКВД при его аресте в конце марта 1937 г., как нельзя более красноречиво свидетельствует о деградации его личности:

«1. Денег советских – 22 997 руб. 59 коп., в том числе сберегательная книжка на 6180 руб. 59 коп;

2. Вин разных – 1229 бут., большинство из них заграничные и изготовления – 1897,1900 и 1902 гг.;

3. Коллекция порнографических снимков – 3904 шт.;

4. Порнографических фильмов – 11 шт.;

5. Сигарет заграничных разных, египетских и турецких– 11075 шт.;

6. Табак заграничный – 9 короб.;

7. Пальто мужск. разных, большинство из них заграничных – 21 шт.;

8. Шуб и бекеш на беличьем меху – 4 шт.;

9. Пальто дамских разных заграничных – 9 шт.;

[-]

57. Рубах заграничных “Егер” – 23;

58. Кальсон заграничных “Егер” – 26;

59. Патефонов (заграничных) – 2;

60. Радиол заграничных – 3;

61. Пластинок заграничных – 399 шт.;

[-]

76. Сорочек дамских шелковых, преимущественно заграничных – 68;

77. Кофточек шерстяных вязаных, преимущественно заграничных – 31;

78. Трико дамских шелковых заграничных – 70;

79. Несессеров заграничных в кожаных чемоданах – 6;

80. Игрушек детских заграничных – 101 компл.;

[-]

87. Рыболовных принадлежностей заграничных – 73 пред.;

88. Биноклей полевых – 7;

[-]

92. Револьверов разных– 19;

93. Охотничьих ружей и мелкокалиберных винтовок – 12;

94. Винтовок боевых – 2;

[-]

99. Автомобиль – 1;

[-]

102. Коллекция трубок курительных и мундштуков (слоновой кости, янтарь и др.), большая часть из них порнографических —165;

[-]

105. Резиновый искусственный половой член – 1;

[-]

116. Посуда антикварная разная – 1008 пред.;

[••]

123. Разных заграничных предметов (печи, ледники, пылесосы, лампы) – 71;

[-]

126. Заграничные предметы санитарии и гигиены (лекарства, презервативы) —115;

[-]

127. Рояль, пианино – 3;

[-]

129. К.[онтр-революционная] троцкистская, фашистская литература – 542;

130. Чемоданов заграничных и сундуков – 24» (16).

У Дзержинского и Менжинского были глубокие роковые недостатки, например спесь, но их честность не подлежала сомнению, и им были устроены торжественные государственные похороны. По сравнению с ними Ягода был фигурой мелкой; его самолюбие и крысиная жестокость исходили из врожденного чувства неполноценности, которое и погубило его. Его останки упокоятся не у Кремлевской стены, а в безвестной яме.

Трофейный писатель

Раз ночью оборотень удрал

От жены и детей и пришел

К могиле деревенского учителя

И попросил его: «Пожалуйста, посклоняйте меня!»

Педагог вылез наверх

И встал на гроб из меди и свинца

И поговорил с оборотнем, который

Набожно скрестил лапы перед мертвецом.

Христиан Моргенштерн[12]

Кажется странным, что в 1929 г. Сталин поручил литератору Менжинскому раздавить крестьянство, а провинциальному невеже Генриху Ягоде – подстегнуть интеллигенцию. Но у Сталина была своя логика: у палача и обреченных не должно быть общих интересов, тем меньше симпатий. На самом деле у Ягоды были связи с литературным миром: шурин, Леопольд Авербах, был самым суровым пролетарским критиком; а с самым авторитетным русским писателем-радикалом Максимом Горьким Ягоду связывали почти родственные узы. В 1928 г. он сделал большой шаг вперед, выполнив сталинское задание – уговорить Горького вернуться в СССР с острова Капри, где тот жил уже шесть лет, будто бы поправляя здоровье (17).

Уговорить Горького было легко, так как он сам тосковал по родине и по увядающей славе – в СССР его до сих пор читали, а на Западе интерес к его творчеству уже угасал. Те эпопеи, которые он теперь сочинял о разлагающихся купеческих семьях, наводили только скуку на современного читателя: даже Сталин с трудом дочитал до конца «Дело Артамоновых» (18). Тоска по родине и угроза нищеты волновали Горького, а ОГПУ и Сталина раздражало его пребывание на острове, куда он привлекал всякого рода нежелательных диссидентов. Сталин всегда находил, что на Горького полагаться нельзя: уже в 1917 г. между ними произошло столкновение, и Сталин отмахнулся от протестов Горького («гуси, гогочущие в интеллектуальных болотах»). Однако Сталин нуждался в мудреце, который будет обосновывать его действия, и в скальде, который воспоет его гений. Самых остроумных советских панегиристов, Каменева и Бухарина, Сталин уже заставил молчать, а плохие стихи Демьяна Бедного или скучные пьесы пролетарских писателей были слишком низкопробной лестью. Горький уже воскурил фимиам Ленину и Троцкому и мог бы сделать то же и для Сталина, который отвергал теперь других кандидатов в собственные биографы или агиографы (19). Не без основания Сталин еще рассчитывал, что вслед за Горьким в Москву, как в Мекку, потянутся целые стада левых интеллигентов из Британии, Америки, Франции и Германии.

Сталину, наверное, давно надоело разговаривать о смысле жизни с Ворошиловым, Кагановичем и Молотовым (которых Горький в своем кругу называл сволочами). Образованных собеседников, кроме Кирова, у Сталина не осталось после того, как он поссорился с Демьяном Бедным, не успевшим приспособиться к перемене в сталинских вкусах и написавшим антирусскую сатиру «Слезай с печи». Горький стал необходим Сталину, который начал высказывать в письмах к нему свои суждения о прочитанных пьесах. Их переписка иногда напоминает обмен мнениями между издательским рецензентом и редактором или доклады министра президенту. 24 октября 1930 г. Сталин писал, например: «Дела у нас идут неплохо. Телегу двигаем; конечно, со скрипом, но двигаем вперед. В этом все дело».

И Ягода, и Сталин манили Горького сюжетами для пьес – эксклюзивным тайным материалом о «вредителях» из протоколов ОГПУ, допрашивавшего экономиста Кондратьева и бывших меньшевиков. Горький был в восторге от наказаний, вынесенных обвиняемым, но обещанной пьесы не писал. Горький не оставался в долгу и потешал Сталина разными новинками: Мура Будберг, его тогдашняя любовница, рассказала-де, что самой популярной книгой в Лондоне является трактат о советском пятилетием плане; Бертран Рассел будто бы объявил, что только в СССР ученым разрешают делать опыты над живыми людьми. Горький уговаривал Сталина издать книгу о том, как в СССР пишут и издают законы.

В декабре 1931 г. Горький показал, до какой степени он любил вождя:

«Особенно неистовствуют – словесно – монархисты и террористические их организации. За Вами вообще усиленно охотятся, надо думать, что теперь усилия возрастут. А Вы, дорогой т., как я слышал, да и видел, ведете себя не очень осторожно, ездите, например, по ночам на Никитскую, 6 [квартиру Горького, раньше Рябушинского. —Д.?.]. Я совершенно уверен, что так вести себя Вы не имеете права. Кто встанет на Ваше место, в случае если мерзавцы вышибут Вас из жизни? Не сердитесь, я имею право и беспокоиться, и советовать» (20).

Получив от ОГПУ копию этого письма, политбюро постановило, что Сталин должен прекратить свои прогулки по Москве. Благодаря Горькому Ягода победил: Сталин больше не будет разыгрывать из себя Гаруна аль-Рашида, гулять по московским улицам и заходить незваным гостем к писателям и наркомам. Его контакты вне Кремля были теперь под контролем ОГПУ, и он стал столько же пленником, сколько хозяином своей собственной тайной полиции (21).

Главным достоинством Горького-писателя было любопытство, главным недостатком – тщеславие. Он был обольщен обещаниями, что ему будут все рассказывать, что будут праздновать его юбилеи, что все литературные инициативы, которые он начал с разрешения Ленина, будут возобновлены. Он поверил, что, вернувшись, он воскресит русскую литературу. Первые пять лет, щадя больные легкие, он проводил в России только лето, а зиму – на Капри. Но с 1933 г., когда Гитлер пришел к власти и для советского писателя стало неудобно подолгу жить в фашистской стране (к тому же Сталин боялся, что Горький подвергнется влиянию троцкизма), Горький просиживал безотлучно в золотых клетках или в Москве, или в Крыму. Сталин переименовал его родной город Нижний Новгород в Горький, и чеховский МХАТ стал горьковским, но еще более лестным для самолюбия Горького было учреждение Литературного института имени Горького, который должен был взращивать талантливых писателей.

Без помощи Ягоды Сталин вряд ли смог бы так легко заполучить Горького. Ягода завербовал Петра Крючкова, секретаря Горького, в ОГПУ, и Крючков информировал Ягоду обо всех деталях частной жизни и умонастроений Горького. Передавая через Крючкова различные публикации, Ягода внушал стареющему писателю, что Советский Союз – единственная крепость против фашизма. Ягода привлек к сотрудничеству и Муру Будберг, любовницу Горького, а до этого – Роберта Брюса Локкарта и Герберта Уэллса. Ни одной женщине, попавшей под влияние Горького, не удалось навсегда расстаться с ним. Его первая жена, Екатерина Пешкова, оставшаяся в СССР и руководившая советским Красным Крестом для политических заключенных (обществом, лишенным влияния и даже смысла при Сталине), все еще обожала его. Актриса-большевичка Мария Андреева, гражданская жена Горького, навязанная ему МХАТом, была перевезена Ягодой из берлинской ссылки в гарем на Капри. Самую большую роль, однако, сыграла Будберг: ее еще десятью годами ранее шантажировал Петерс тем, что она сначала вышла замуж за барона, а в 1918 г. завела роман с английским шпионом. Именно она уговорила Горького поехать в СССР; после его смерти, кажется, именно она перевезла туда же его архив.

Горький не только любил Ягоду как земляка, но и относился к нему, как дядя к племяннику. В 1890-х гг. Горький усыновил бунтаря Зиновия, брата Якова Свердлова, а Зиновий приходился Ягоде троюродным братом, а через жену – еще и дядей (22).

ОГПУ одновременно с тайной полицией Муссолини не отрывало глаз от дома на Капри. Не только Мура Будберг и Петр Крючков, но и сын Горького, Максим Пешков, оказался подопечным Ягоды. (Максим однажды признался поэту Ходасевичу, что его связь с ЧК началась с того, что Дзержинский подарил ему конфискованную коллекцию почтовых марок в награду за помощь с арестами.)

Горькому казалось, что, вернувшись в Москву, он обретет покой, но первый приезд в 1928 г. в московскую квартиру, принадлежащую первой жене, был испорчен не только назойливым вниманием Ягоды, но и ревнующими женщинами. В Москве их было еще больше, чем на Капри: Екатерина Пешкова, Мария Андреева, медсестра Липа Черткова (бывшая гардеробщица МХАТа) и жена Максима Тимоша, которая, как казалось многим, больше любила свекра, чем безалаберного мужа. Горький замечал: «Мне никогда не везло с женщинами. Их всегда было много, но разве выходил толк?»

Сталин очень мягко приступил к приручению Горького; вначале от писателя скрывали такие неприятности, как смертные приговоры, вынесенные шахтинцам. Ягода поселил Горького на даче, принадлежавшей Савве Морозову, который в 1900-х гг. финансировал одновременно МХАТ и большевиков. Когда Горький вернулся на Капри, эмигранты подвергли его остракизму за то, что он пожимал Сталину руку. Вначале он старался пользоваться своим двусмысленным положением: с Капри он писал Ягоде, заступаясь за арестованного орнитолога на Урале, за пожилого украинского переводчика и за сибирского эсперантиста. Ягода оказался гораздо более отзывчивым на хлопоты Горького, чем Дзержинский. Когда в мае 1929 г. Горький вернулся в Москву, у Ягоды были более личные причины угождать Горькому: он был по уши влюблен в его сноху Тимошу. (Именно в том году родился Гарик, единственный ребенок Генриха и Иды.)

Под надзором майора ОГПУ из Нижнего Ягода устроил Горькому поездку на Соловецкие острова в лагеря особого назначения. Горький охотно надел шоры и видел только то, что ему показывали. На Соловецких островах он встречался со знаменитыми учеными, умиравшими в лагере, но все, что Горький и Тимоша высказали Ягоде по возвращении, – это восторг по поводу чистых простыней, хорошего питания, ежедневных газет и морального оздоровления заключенных. Благодарность Горького придала Ягоде смелости, и он ответил:

«…Меня пограничники просили послать Вам на отзыв сборник стихотворений. Это их творчество, есть очень неплохие стихи. Если найдете возможным, удовлетворите их просьбу к Вам, которую они пишут в письме. Я лично тоже присоединяю свой голос к ним. Вот все мое условие. А так очень хотел бы Вас повидать. Конечно трудно это. Вы, как будто, мне так кажется, забыли своего “интимного друга”. […]

Тимоша тоже меня огорчает, – совсем-совсем забыла!» (23)

Горький охотно признавался в том, что он двурушник и хитрец; он всегда подыгрывал своим покровителям, будь то богатые купцы или вожди ОГПУ. Он когда-то признался Антону Чехову, что он «нелеп», словно «локомотив без рельсов». И все-таки предисловие к сборнику стихотворений пограничников он отказался написать.

Горький без обиняков сказал Ягоде, что пограничники – графоманы, над которыми критики будут смеяться. О лагерях на Соловецких островах он тоже не будет писать, так как ОГПУ отобрало у него записные книжки, хотя к 1932 г. он уже писал «о небывалом, фантастично удачном опыте перевоспитания общественно опасных людей в условиях свободного общественно полезного труда».

Сталин очень ценил положительное отношение Горького к лагерям и решил, что Горький сгодится в наркомы литературы. Анатолий Луначарский, бывший поэт-символист, относительно либеральный большевик, человек не без принципов, умирал. Над литературным миром сгущались тучи: шурин Ягоды Авербах наводил страх на писателей, нападая в журналах и в письмах к Сталину на любое произведение, не посвященное интересам пролетариата. Авербах был уверен в своей неприкосновенности: не только шурин Ягоды, но и племянник Якова Свердлова, он был женат на Вере Бонч-Бруевич, дочери старого друга Ленина. Авербах не сомневался, что ОГПУ и партия безоговорочно поддерживают его. Но его Ассоциация пролетарских писателей душила творческие порывы, и пролетарии не писали ни пьес, которые Сталин мог бы смотреть с удовольствием, ни романов, которые убедительно изображали бы революционных героев. У литераторов и так было много врагов: кавалерийский командарм Семен Буденный требовал, чтобы Бабель был расстрелян за «Конармию»; Пильняк взбесил Сталина своими намеками в «Повести непогашенной луны» на то, что вождь – убийца; Зощенко раздражал своими карикатурами на Сталина в рассказах, которые тем не менее Сталину нравились, и он иногда читал их вещ «своей дочери. Среди литераторов возникла надежда, что возврат Горького покончит с властью Авербаха над писателями.

Горький открыл для Ягоды доступ к литературному и артистическому миру, и служители культуры могли разговаривать с кадрами ОГПУ. Ягоде нравилось руководить жизнью и мыслями писателей, хотя ему не по силам было беседовать с творческими людьми, как, например, Яков Агранов мог общаться с Маяковским. Тем не менее Ягода не отказал себе в удовольствии выслать Мандельштама на Урал и Николая Клюева в Сибирь. На тех писателях, которые еще не попали в когти ОГПУ, устрашающий «сорочий» взгляд Ягоды все равно рано или поздно останавливался. Леонид Леонов на всю жизнь запомнил один жуткий разговор: «Раз мы с Горьким сидели за столом. Ягода протягивается через стол ко мне, пьяный, лицо залито коньяком, тараща глаза, и буквально каркает: “Слушайте, Леонов, ответьте мне, зачем Вам гегемония в литературе? Ответьте, зачем она вам нужна?” Тогда я увидел в его глазах такую злобу, что я знал, что мне несдобровать, если он меня поймает».

Подчиняя Горького, Сталин торжествовал над творческим миром. Партия теперь развращала уязвимых писателей, обласкивая их и рассеивая их сомнения. Партия сначала требовала незначительных услуг – использовать партийный материал, применять к нему соответствующий подход – и хорошо оплачивала их, так что скоро ее жертвы уже с радостью принимали все, что им навязывали.

Конечно, советские писатели сами виноваты в потере своей чести и совести: даже до революции они подражали революционерам, создавая взаимно враждебные группировки, подвергая остракизму тех, кто не принимал их идеологию. Театральные режиссеры научили Менжинского, Ягоду и Сталина, как ставить показательный процесс. Мейерхольд и его грузинский поклонник Сандро Ахметели обращались с актерами, как партия с рядовыми членами. В 1924 г. Театр Руставели в Тбилиси заставил актеров подписать клятву: «У меня не будет братьев, сестер, родителей, друзей, родственников, кроме как среди членов театра: подчиняюсь беспрекословно, и всегда буду подчиняться решениям корпорации. Пожертвую своими жизнью и будущим воле корпорации». Таким громилам и трусам было легко приспособиться к диктату большевиков.

Советские писатели погубили себя непоправимо, когда в 1932 г. приняли участие в организованном правительством 250-километровом круизе по Беломорскому каналу. Канал строили политзаключенные, раскулаченные и уголовники по инициативе Ягоды, который гордился быстротой и дешевизной строительства. Построив целый канал меньше чем за два года, израсходовав лишь пятую часть бюджета, Ягода показал Сталину, на что ОГПУ способно в интересах народного хозяйства. Строительство унесло жизни, по наиболее вероятным оценкам, 100 тыс. рабочих. Треть миллиона заключенных прокладывали канал через гранит и болота. Арматуры для бетона было мало: ее заменяли хворостом и человеческими костями. И все это напрасно: канал оказался слишком мелким для судов, выходящих в Ледовитый океан; только половину года он был свободен ото льда, а параллельно каналу пролегала железная дорога на Мурманск и Архангельск. Еще до того, как закончили постройку, канал начал осыпаться, и с тех пор его пришлось дважды реконструировать (24).

Ягода верил, что Беломорканал был его личным триумфом. Первый пароход вез его шурина Авербаха вместе с заместителем главы ГУЛАГа Семеном Фириным и Горьким. На следующих пароходах плыл цвет советской интеллигенции. Авербах, Фирин и Горький внесли свою лепту в книгу, прославляющую гуманность и компетентность ОГПУ и перевоспитание трудом уголовников и вредителей. Среди писателей, добровольно или против воли участвовавших в этой поездке, были «советский граф» Алексей Толстой и сатирик Михаил Зощенко. Из критиков участвовали князь Дмитрий Святополк-Мирский, недавно вернувшийся из Англии эмигрант, и раньше независимо мысливший Виктор Шкловский. Судя по живому и резкому стилю книги, Шкловский редактировал многое из того, чего сам не писал в этом панегирике рабскому труду. Писателям-путешественникам были представлены писатели-рабы, будто бы искавшие искупления через принудительный труд, – например, футурист Игорь Терентьев. Вряд ли туристы поверили в это искупление, но старательно притворялись. Все в книге «Сталинский Беломорско-Балтийский канал» – ложь, включая статистику. Например, в книге сказано, что рабочих всего 100 тыс. и что по окончании строительства они были освобождены, на самом же деле их было втрое больше и всего 13 тыс. дожили до освобождения.

Только одну статью в этом сборнике можно читать без омерзения: Михаил Зощенко написал «Историю перековки», биографию тбилисского еврея Абрама Роттенберга. Космополитические приключения Роттенберга довели его до Беломорского канала, но, в отличие от других заключенных, описанных в книге, Роттенберг не жаждет искупления, и Зощенко откровенно пишет, что, по всей вероятности, Роттенберг вернется к прежней жульнической жизни. За исключением Зощенко, все другие писатели не только врали, но и выкрикивали кровожадные лозунги, повторяя вслед за Горьким и Сталиным, что «врага надо добить» (25).

Из иностранных корреспондентов только один, Николаус Бассехес, объективно написал об использовании принудительного труда и таким образом разгневал Сталина, который распек Кагановича и Молотова:

«А мы молчим, как идиоты, и терпим клевету этого щенка капиталистических лавочников. Больше-ви-ки, хе-хе…

Предлагаю:

а) облить грязью эту капиталистическую мразь на страницах “Правды” и “Известий”;

б) спустя некоторое время после этого – изгнать его из СССР» (26).

Правду о Беломорканале высказал всего один русский поэт, Николай Клюев, нищий и отверженный, живший лишь подаяниями от друзей и иностранцев. Его строки уцелели только потому, что он цитировал их, когда НКВД допрашивал его в Сибири:

То беломорский смерть-канал.

Его Акимушка копал,

С Ветлуги Пров да тетка Фёкла.

Великороссия промокла

Под красным ливнем до костей

И слезы скрыла от людей,

От глаз чужих в глухие топи…

Россия! Лучше б в курной саже

Чем крови шлюз и вошьи гати

От Арарата до Поморья (27).

До 1931 г., когда Сталин еще бродил поздно вечером по улицам, они с Молотовым и Ворошиловым иногда, даже несколько раз в неделю, заходили из Кремля на Никитскую к Горькому. Там они сидели за столом, разговаривая до поздней ночи. На эти собрания приходила пестрая группа писателей, и многие из них умилялись скромным добродушием Сталина. Как всегда, с осторожностью опытного заговорщика, Сталин сидел лицом к двери. Он угощал своих слушателей сплетнями из недр партии: «Ленин знал, что умирает. Раз, когда мы были наедине, он попросил меня принести ему цианистый калий. Вы – самый жестокий человек в партии, Вы, говорит, это можете». Сталин уговаривал писателей высказывать, что у них на душе (28). «Только на кладбище будет единство», – говорил он им. Подобно Мао Цзэдуну, придумавшему лозунг «Пусть расцветет тысяча цветов!», Сталин намеревался выполоть сорняки в своем литературном цветнике.

Самые доверчивые писатели расслабились в этой будто бы дружелюбной атмосфере. Один объявил, что нельзя изображать членов политбюро как полубогов. Другой прервал тост, заявляя, что, наверное, Сталину надоедает вся эта хвала. Обоим жить оставалось недолго. Осторожный Корнелий Зелинский записал в своем дневнике:

«Когда Сталин говорит, он играет перламутровым перочинным ножичком, висящим на часовой цепочке под френчем… Чуть что, он тотчас ловит мысль, могущую оспорить или пересечь его мысль… и парирует ее. Он очень чуток к возражениям и вообще странно внимателен ко всему, что говорится вокруг него. Кажется, он не слушает или забыл. Нет… он все поймал на радиостанцию своего мозга, работающую на всех волнах» (29).

Сталин, Молотов и Ворошилов получали удовольствие от компании писателей и не возражали, если они встречали на таких собраниях у Горького Менжинского, Ягоду и других гэпэушников, но очень не любили натыкаться на Бухарина и Каменева, к которым Горький, напротив, благоволил. Горький пытался мирить врагов и даже заставил Сталина поцеловаться с Бухариным. Приблизив лицо к Бухарину, Сталин сказал: «Не укусишь?» – «Тебя укусишь – зубы обломаешь. У тебя ведь губа-то железная» (30).

Горький уговорил Сталина не «добивать» Бухарина и Каменева, а отложить на время расправу над ними. Бухарина назначили редактором правительственных «Известий», а Каменева – главным редактором издательства «Academia». Бухарин превратил «Известия» в газету, которую можно было читать иногда с подлинным интересом, несмотря на строгости сталинской цензуры, а Каменев издавал мемуары и мировую классику так объективно и качественно, как никогда до и после того не делалось в Советском Союзе. Сталину претило отношение Горького к опальным оппозиционерам. Горький разделял позицию Сталина только в отношении Зиновьева, которому он никогда не прощал кровожадного преследования интеллигенции в начале 1920-х. Когда Зиновьева, обвиняемого в «нравственной ответственности» за убийство Сергея Кирова, уже посадили, в ожидании суда ему разрешили просить Горького о заступничестве:

«…Мне, по правде говоря, часто казалось, что я лично не пользовался Вашими симпатиями и раньше. Но ведь Вам пишут многие, можно сказать, все. Причины этого понятны. Так разрешите и мне, сейчас одному из несчастнейших людей во всем мире, обратиться к Вам. […]

Вы – великий художник. Вы – знаток человеческой души, Вы – учитель жизни. […] Вдумайтесь, прошу Вас, на минуточку в то, что означает мне сидеть сейчас в советской тюрьме. […] Понимаю, конечно, что Партия не может меня не наказать очень строго. Но все-таки больше всего боюсь кончить дни в доме умалишенных. […]

Я кончаю это письмо 28 января 1935 г. в ДПЗ, и сегодня же меня, как мне сказано, увозят… Куда – еще не знаю… Помогите! Помогите!» (31)

За Зиновьева Горький не хлопотал, но его заступничество за Каменева и Бухарина уже так раздражало Сталина, что Ягода получил приказ полностью изолировать Горького от сомнительных посетителей, например от сына царского министра, князя Святополк-Мирского, обратившегося в коммунизм, пока он преподавал в Лондонском университете. (Святополк-Мирского арестовали как британского шпиона, и только по просьбе Горького откладывали его отправку в ГУЛАГ) (32). Таким же образом Горький вместе с французским другом, романистом Роменом Ролланом, вмешались, когда за политические протесты задержали франко-русского журналиста Виктора Сержа. Его пришлось освободить и вернуть во Францию.

Хотя Горькому нет прощения за его прославление сталинского террора – «Если враг не сдается, его уничтожают», – надо признать, что он спасал не меньше людей, чем губил. Он выписал через дипломатического курьера китайские снадобья, чтобы вылечить Шолохова от опасной болезни, и в то же время рекомендовал молодого писателя Сталину; он уговорил Сталина выпустить Евгения Замятина, уже опального писателя в СССР, во Францию и приказать МХАТу дать работу Михаилу Булгакову, которому ОГПУ вернуло конфискованные дневники (33). Благодаря Горькому даже Владимира Зазубрина, попавшего в немилость летописца чекистских палачей, вернули из Сибири и восстановили в редакции (все-таки в 1938 г. его расстреляют). Горький просил Сталина не наказывать тех критиков, которые нападали на него за «мягкость», и он настаивал, чтобы печатали всю классику XIX в., даже те книги, которые опровергали коммунистическую идеологию (34).

Сталин уже разработал «социалистический реализм», обязательную идеологию для всех искусств, и в 1932 г. учредил государственный Союз писателей. Горький согласился быть председателем первого съезда в 1934 г., хотя с трибуны он говорил столь же сумбурно, сколь блестяще ораторствовал за кухонным столом. Сам он брезговал теми писателями, которые, как Александр Фадеев или Владимир Ставский, руководили новым Союзом только потому, что их единственным талантом оказалась политическая интрига. Горький дорого продал свое согласие: он требовал у Сталина, чтобы Бухарин играл ведущую роль в прениях съезда.

Написав свою речь, Горький послал Сталину черновик. Сталин отдыхал на Черном море и передал черновик Кагановичу; этот полуграмотный критик отозвался с недоумением:

«…B таком виде доклад не подходит. Прежде всего – сама конструкция и расположение материала – 3/4, если не больше, занято общими историко-философскими рассуждениями, да и то неправильными. В качестве идеала выставляется первобытное общество… Ясно, что такая позиция немарксистская. Советская литература почти не освещена. […] Ввиду серьезности наших изменений и опасности срыва доклада мы (я, Молотов, Ворошилов и т. Жданов) поехали к нему, и после довольно длительной беседы он согласился внести поправки и изменения. Настроение у него, видимо, неважное… Дело, конечно, не в том, что он заговорил о трудностях в этом отношении, а в том, с каким привкусом это говорилось» (35).

По-видимому, на Горького надеяться было нельзя, и съезд пришлось тщательно отрепетировать. В августе 1934 г. Каганович вместе со Ждановым, ответственным за искусство, решили, кому из писателей можно доверить президиум Союза. Из названных тридцати трех мужчин и одной женщины только немногие – сам Горький, Алексей Толстой, Михаил Шолохов и грузинский прозаик Михеил Джавахишвили – могли претендовать на творческий талант; остальные были партийными аппаратчиками. Для пленарной сессии выбрали 59 писателей разных народностей, но среди бурятов, якутов и карельцев ни один не пригодился Жданову Кое-какие настоящие писатели остались – Пастернак, Эренбург, Маршак, Паоло Яшвили, – но большинство участников были или писаками, или громилами, а некоторые, например Демьян Бедный и Зазубрин, принадлежали к обеим категориям.

Самоуправление Союза было только показное. Ягода контролировал тех писателей, которые уже работали на ОГПУ, а за ходом съезда надзирал Андрей Жданов. Когда выступал Бухарин, Жданов и прочие слушали его с напряжением, но не давали сталинистам перебивать его. На всякий случай ОГПУ старалось не давать иностранным делегатам, например Андре Мальро, свободно общаться с советскими писателями. В ходе съезда ОГПУ обнаружило девять экземпляров анонимной листовки, обращенной к иностранным гостям и будто бы сочиненной группой советских писателей:

«Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас…

Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спасению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, вы устраиваете библиотеки сожженных Гитлером книг, – все это хорошо. Но почему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего советского фашизма, проводимого Сталиным…

Мы лично опасаемся, что через год-другой недоучившийся в грузинской семинарии Иосиф Джугашвили (Сталин) не удовлетворится званием мирового философа и потребует по примеру Навохудоносора [sic], чтобы его считали по крайней мере «священным быком». […]

Понимаете ли вы, в какую игру вы играете? Или, может быть, вы так же, как мы, проституируете вашим чувством, совестью, долгом? Но тогда мы вам этого не простим, не простим никогда…» (36).

Авторов этого манифеста так и не нашли, и о манифесте не говорил ни один иностранный делегат (только немногие понимали по-русски). Разведчики ОГПУ составляли для Сталина резюме разговоров участников о съезде, например:

Исаак Бабель:

«Съезд проходит мертво, как царский парад, и этому параду, конечно, никто за границей не верит. Пусть раздувает наша пресса глупые вымыслы о колоссальном воодушевлении делегатов. Ведь имеются еще и корреспонденты иностранных газет, которые по-настоящему осветят эту литературную панихиду. Посмотрите на Горького и Демьяна Бедного. Они ненавидят друг друга, а на съезде сидят рядом, как голубки» (37).

То, что Ягода и Агранов узнали о реакции писателей, мало устраивало их: Мальро воспринял почести, возданные ему, как «грубую попытку подкупить меня»; группа писателей подписала воззвание с просьбой, чтобы Николая Клюева вернули из Сибири; кто-то спародировал пушкинский панегирик Державину:

Наш съезд был радостен и светел,

И день был этот страшно мил —

Старик Бухарин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

Окончательные резолюции, принятые съездом, были продиктованы политбюро: задачей писателей оказалось прославлять руководство и их расправу над классовыми врагами; «руководящие органы» Союза должны увеличивать и качество и количество «высокохудожественных произведений искусства», пронизанных «духом социализма». На съезде никто даже не намекал на два самоубийства, потрясшие русский литературный мир. В декабре 1926 г. повесился Есенин, а Маяковский, упрекавший Есенина – мол, тот нашел слишком легкий выход, – сам застрелился весной 1930 г. Этот выстрел, по словам Пастернака, был «подобен Этне / В предгорье трусов и трусих».

Точно так же, как в свое время винили Николая I в гибели Пушкина и Лермонтова, современники обвиняли ОГПУ в самоубийствах поэтов. Яков Блюмкин развратил Есенина, как Агранов – Маяковского. Оба поэта чувствовали себя отверженными в коммунистическом обществе. Крестьянских поэтов, как Есенина, уже в 1920-х гг. обзывали «кулацкими голосами»; пьеса «Клоп» изображает будущее аскетическое коммунистическое общество, в котором поэты так же нежелательны, как клопы.

В июне 1931 г. Ягода впал в немилость у Сталина, который на время сделал его не первым, а вторым заместителем Менжинского. Теперь поддержка Горького и власть над ним стали необходимы, чтобы Ягода унаследовал удельное княжество ОГПУ после смерти Менжинского. Он прилагал к тому огромные усилия. Он убедил Горького в том, что показательные процессы надо восхвалять. Говорят, что Горький обвинил Ягоду в убийстве, когда узнал, что сорок восемь служащих, которым инкриминировался саботаж продовольствия, расстреляны, но архивные документы показывают, что Горький одобрял и такие репрессии. Горький не читал статей западной прессы, которые обличали ОГПУ в фабрикации. Письма Горького к Ягоде – «Дорогой друг и земляк» – сочатся садизмом, подхалимством и, еще хуже, искренностью:

«Читал показания сукиных детей об организации террора и был крайне поражен. Ведь если б они не были столь подлыми трусами, – они могли бы подстрелить Сталина. Да и Вы, как я слышал, гуляете по улицам весьма беззаботно. Гуляете и катаетесь. Странное отношение к жизни. […]

Очень хотелось ехать в Москву на суд, посмотреть на раздавленных негодяев» (38).

Ягода знал, что Сталин прочитает копии этих писем, и отвечал с пафосом:

«Я, как цепной пес, лежу у ворот республики и перегрызаю горло всем, кто поднимет руку на спокойствие Союза.

Враги как-то сразу вылезли из всех щелей, и фронт борьбы расширился – как никогда. Знаете ли, Алексей Максимович, какая все-таки гордость обуревает, когда знаешь и веришь в силу партии, и какая громадная сила партии, когда она устремляется лавой на какую-либо крепость; прибавьте к этому такое руководство мильонной партией, таким совершенно исключительным вождем, как Сталин.

Правда, есть для чего жить, а главное, есть за что бороться.

Я очень устал, но нервы так напряжены, что не замечаешь усталости. Сейчас, по-моему, кулака добили, а мужичок понял, понял крепко, что если сеять не будет, если работать не будет, умрет, а на контру надежды никакой не осталось.

[…] Я сейчас почти один. Вячеслав Рудольфович болен […]»(39).

Обо всем, что происходило в СССР, пока Горький зимовал на Капри, – облаве на троцкистов, раскулачивании, самоубийстве Надежды Аллилуевой – писатель узнавал из писем Ягоды, изображающего эти трагедии, как если бы это были неизбежные события на какой-то героической войне. Горький сохранял эти письма. Подобно сыну и снохе, Горький увяз в паутине, сотканной Ягодой, но с каждым годом он все больше привязывался к этому пауку, и его письма становятся почти любовными: «Я к Вам очень “привык”, Вы стали для меня “своим”, и я научился ценить Вас. Я очень люблю людей Вашего типа. Их – немного, кстати сказать» (40).

Тимоша стала любовницей Ягоды (Максим не возражал). Ягода смог уверить Сталина, что Горький согласен поселиться в СССР навсегда, перевоспитать писателей в «инженеров душ» и создать международный хор, воспевающий вождя. Но Горький был бунтарем по натуре: он принял сторону Шостаковича, когда Сталин разругал его музыку, как «сумбур», и попросил Сталина пощадить композитора. К тому же в своем дневнике, который Крючков перлюстрировал и передавал в ОГПУ, Горький критиковал если не Сталина, то культ Сталина.

Жизнь в сталинской «золотой клетке» скоро обернется целой серией тяжелых испытаний. 11 мая 1934 г. Максим Пешков умер от воспаления легких после попойки с Крючковым и ночи, проведенной на сырой земле. Позднее в убийстве Максима обвинят Ягоду и кремлевского врача Левина: да и в самом деле, влюбленный Ягода был заинтересован в смерти Максима, и они с доктором Левиным не отговаривали его от пьянства. Горький был безутешен, и Сталин с Ягодой пытались утолить его печаль. Они назвали новейший гигантский советский самолет в его честь – но самолет «Максим Горький» на глазах у всех рухнул на землю, вся команда погибла. Роскошно оборудованный речной пароход, тоже названный его именем, повез разбитого горем писателя по Волге, подальше от знакомых людей. Горький не замечал следов ужасного голода, опустошившего деревню. Путешествие было еще более невыносимым для Ягоды, который забронировал для себя и Тимоши соседние каюты и приказал пробить дверь между ними. После загадочной смерти мужа Тимоша почувствовала отвращение к любовнику, так что Ягода, молчаливый и угрюмый, высадился на первой пристани. Он остался, как и прежде, одержимым любовью к Тимоше и ужасом перед Сталиным, но с этого лета 1934 г. он стал более чем когда-либо похож на крысу в ловушке. Он чуял, что от него потребуют почти невозможного, даже для него: убивать людей, к которым его влекло, – интеллигенцию и профессионалов в партии. Их нельзя было назвать друзьями Ягоды – у Ягоды не было друзей, – но они давали ему отдых от сумрачной жизни палача, давали и развлечения – вино, красивых женщин, поэзию, остроумные разговоры. Всегда чужой на пиру жизни, Ягода мог быть, по крайней мере, зрителем на нем. По мере того как политика Сталина становилась более жестокой и Ягоду науськивали на тех, кто был к нему ближе всего, – на круг Горького, прежние приятели начинали понимать, что он им не защитник, а тюремщик. Ягода уходил в себя, его одолевала вялость и меланхолия, он уже не мог предпринять действий, которые смягчили бы гнев Сталина.

18 июня 1936 г. Горький умер. В 1938 г. Ягода вместе с тремя врачами – Леонидом Левиным (который лечил Дзержинского), Дмитрием Плетневым (всемирно известным кардиологом) и Игнатием Казаковым (шарлатаном и протеже Менжинского) – будут обвинены в том, что они умертвили Горького. Как и Чехов, Горький надорвал себе сердце, качавшее кровь через легкие, разрушенные туберкулезом. 8 июня он был в полусознании, но после огромной дозы камфоры воспрянул и начал страстно обсуждать со Сталиным свои планы на будущее (41). Еще девять дней Горький читал и писал. 17 июня, по словам очевидца, на дачу Горького приехала Мура Будберг в машине Ягоды, и через час его уже не стало.

Обстоятельства смерти Горького до сих пор покрыты мраком неизвестности; в них есть повод для недоумения (42). Во-первых, Левин, врач ОГПУ, ставил диагнозы, подозрительно часто не подтверждавшиеся вскрытием, и был навязан Горькому Сталиным, который даже подослал Левина на шесть недель на Капри. Во-вторых, запись посетителей сталинского кабинета в Кремле на 17 июня никого не упоминает, кроме анонимного стенографа. В-третьих, Сталин тогда уже готовился отдать под суд и приговорить к смерти Каменева и Зиновьева, против чего Горький, без сомнения, громко протестовал бы. В-четвертых, смерть Горького является третьей из четырех подозрительных скоропостижных смертей писателей, надоедавших Сталину (Панаит Истрати, Анри Барбюс, Горький и Эжен Даби) (43). И наконец, Мура Будберг умчалась в Лондон сразу после похорон Горького; как и Тимоша, она всю жизнь наотрез отказывалась рассказывать о кончине Горького.

На похоронах Ягода стоял в почетном карауле; Сталин прощался с телом, склонившись над гробом, а на улице его свояк Реденс управлял толпами.

Зарубежные попутчики и внутренние диссиденты

Общая польза – предлог негодяя, лицемера и подхалима.

Уильям Блейк

Почему советские писатели позволяли пастухам из партии и овчаркам из ОГПУ загонять их, как баранов? Еще десять лет назад некоторые из них проявляли неукротимую храбрость. Еврей Бабель писал о своем опыте в Конной армии, громившей дворян, польских интервентов, белогвардейцев и евреев; но теперь даже он предпочел «жанр молчания».

В 1934 г. массовый протест против сталинских аппаратчиков еще мог бы воздействовать на политбюро; когда выжившие увидели, к чему привела в 1937–1938 гг. их уступчивость, они, должно быть, проклинали себя за то, что послушались Горького и приспешников партии. Они предали не только самих себя, но и крестьянина, за которого боролись русские писатели от Пушкина до Чехова. За редкими исключениями (Заболоцкий, Мандельштам), они отреклись от правды и рукоплескали лжи, оскверняя общество, чью совесть они были обязаны охранять. Конечно, у них были веские причины: путешествие по Беломорканалу показало конформистам, что тот интеллигент, который сохранит свою честь, будет превращен в обреченного раба, копающего рвы в мерзлых болотах. После 1929 г. другого выхода не было: дверь на Запад закрыли, и даже в эмиграции диссидент не был в безопасности. Немецкий писатель, уехавший в Америку, мог безнаказанно ругать Гитлера; советский писатель нигде на свете не чувствовал себя защищенным.

Ничем нельзя извинить наблюдателей с Запада, которые присутствовали на банкетах Союза писателей в 1934 г. Кое-кто, как Мальро, пробовал спорить, но никто не распространял правду о коллективизации, о голоде, об арестах и казнях. Если бы Луи Арагон, Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер, Бертольт Брехт, Джордж

Бернард Шоу и Герберт Уэллс решились не врать, чем бы они рисковали? Они сами предпочитали подлизываться к Сталину и врать безнаказанно. Из левого крыла западных писателей Ягода смог навербовать целый хор, чтобы льстить Сталину.

Для французских писателей, как и для Горького, Ягода отыскивал красивых переводчиц. Во Франции популярность Роллана после цикла романов «Жан-Кристоф» пошла на убыль: Ягода заказал двадцатитомное собрание сочинений Роллана в переводе на русский и нанял для перевода обаятельную Марию Кудашеву. Роллан женился на Кудашевой, но с трудом переносил Ягоду, судя по его дневниковым записям:

«Загадочная личность. Человек, который выглядит, как будто он изыскан и культурен… Но его полицейские функции внушают ужас. Он говорит с вами мягко, когда он называет черное белым и белое черным, и его честные глаза смотрят на вас с удивлением, если вы начинаете сомневаться в его словах».

Роллан был околдован Сталиным: его разговоры с вождем записаны; равно тошнотворны доверчивость одной стороны и цинизм другой.

«Роллан: Почему двенадцатилетние дети теперь подлежат уголовным наказаниям?

Сталин: В наших школах были обнаружены отдельные группы в 10–15 мальчиков и девочек, которые ставили своей целью убивать или развращать наиболее хороших учеников и учениц, ударников и ударниц. Учеников-ударников топили в колодце, наносили им раны, всячески их терроризировали… У нас в Кремле есть женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кое-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерения отравить наших ответственных товарищей. Конечно, мы их арестовали, расстреливать их не собираемся, мы их изолируем» (44).

Анри Барбюс, более благородный, чем Роллан, давно прославился своими романами о Первой мировой войне: в 1928 г. на старости лет он участвовал в съезде друзей СССР в Кёльне. Барбюс три раза беседовал со Сталиным в кремлевском кабинете и написал краткую панегирическую биографию вождя. Но Барбюс в той же мере восхищался Троцким, и поэтому Ягода никого не послал на вокзал встретить его, когда он приехал на съезд советских писателей. Но когда начали праздновать сорокалетие литературной деятельности Горького, Сталин встал и приказал, чтобы из партера театра привели Барбюса, и уступил ему место на сцене.

Поэт-коммунист Луи Арагон женился на Эльзе Триоле, сестре Лили Брик, любовницы Маяковского. Но других французов было труднее поймать в сети – Мальро и Андре Жид в конце концов обманули Сталина.

Роллан, Барбюс и Арагон были подсадными утками, которые заманивали других знаменитых интеллигентов из Европы. Не столь доверчивые светила, как, например, Шоу или Уэллс, задавали Сталину вопросы поострее. Сталин заметил, что общаться с Шоу было сложнее, чем с французами, но тем не менее добился от него нужных слов безрассудного одобрения, более ценного, чем хвала Роллана или Барбюса. Уэллс вошел к Сталину в кабинет, как ему показалось, мудрым человеком: «Этот одинокий, властный мужчина, я думал, может быть адски неприятным, но в любом случае он должен иметь ум, который идет дальше догматизма» – и вышел через три часа ничуть не мудрее (45). Сталин понял, что приглашение известных писателей для взаимной лести – прием намного лучший, чем обыкновенная пропаганда.

В советской ночи лаяли не все собаки. Два крупнейших поэта, Мандельштам и Ахматова, не стали членами Союза. Маяковский, так громко заявивший свою любовь к революции, ошеломил поэтический мир самоубийством в 1930 г. Для некоторых поэтов смерть Маяковского означала освобождение, конец косноязычию. Пастернак и Мандельштам почувствовали себя до такой степени освобожденными от лжи, что снова начали писать стихотворения – «Второе рождение», «Стихи об Армении» были немыслимы, пока Маяковский жил и был символом советской культуры. Только когда надежда на лучшее погасла и заменилась отчаянием, писание для вечности приобрело смысл.

Мандельштам чувствовал, что в темноте советской ночи где-нибудь на какой-то печатной машинке строчатся доносы. ОГПУ давно составляло досье, в которых художники и поэты авангарда (раньше любимцы революции) связывались с белыми офицерами, эмигрантами, бывшими жандармами. Что касается авангарда, то сталинские взгляды на «развращенное искусство» совпадали с гитлеровскими. Украинское ГПУ накопило досье в 3 тыс. томов под названием «Весна»; одной из первых жертв был Игорь Терентьев, который потом копал Беломорканал (46). Сын жандарма и брат эмигранта, Терентьев подлежал расстрелу, но стал свободным рабочим на канале Москва – Волга, и только в 1937 г. попал в расстрельные списки.

1932 г. был, вероятно, последним при жизни Сталина, когда настоящая лирика еще была возможна. В сборнике «Второе рождение» Пастернак укорял сталинизм:

Но лишь сейчас сказать пора,

Величьем дня сравненье разня:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни (47).

В том же году в последний раз при жизни поэта напечатали Мандельштама. Его стихотворение «Ламарк» слишком громко провозгласило конец человеческой свободы:

И от нас природа отступила

Так, как будто мы ей не нужны,

И продольный мозг она вложила,

Словно шпагу, в темные ножны.

И подъемный мост она забыла,

Опоздала опустить для тех,

У кого зеленая могила,

Красное дыханье, гибкий смех… (48)

После 1932 г. поэзию надо было писать «в стол», или, так как ящики столов обыскивались, не писать, а запоминать. Пастернак отвернулся от политики, хотя и общался с виновниками террора. Мандельштам не закрывал глаза на реальность, но избегал встреч с власть имущими. В начале 30-х он навещал Бухарина, но с членами политбюро у Горького не встречался. Для Мандельштама Сталин был зловещим богом, даже alter ego, как Иосиф, проданный братьями.

Но вид сталинских приспешников-гуманоидов был невыносим для поэта. Накануне съезда Союза писателей он пожертвовал своей физической свободой, чтобы сочинить незабываемые строки о них:

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, дарит за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз (49).

Ягоде этот пасквиль, по-видимому, понравился – он его выучил наизусть и даже декламировал Бухарину. Пролетарские же поэты, предававшие свой класс, возмущали Ягоду. Пьяница Павел Васильев только чудом вышел с Лубянки с выговором, написав о Сталине в 1932 г.:

Нарезавши тысячи тысяч петель,

насилием к власти пробрался.

Ну что ж ты наделал, куда ты залез, расскажи мне,

семинарист неразумный!

В уборных вывешивать бы эти скрижали!

Клянемся, о вождь наш, мы путь твой усыплем цветами

И в жопу лавровый венок воткнем (50).

После 1932 г. такая хула слышалась только в частушках рабынь-колхозниц или зэков.

Для советского литератора горькая пилюля бывала подслащена. Писатель, который вел себя, как полагалось, мог иметь квартиру, дачу, печататься большими тиражами; его переводили на языки всех республик Советского Союза, ему давали путевки на Кавказ или Памир. Послушные русские, грузины, украинцы, армяне и казахи жили взаимным переводом. Перевод, как детская литература, через несколько лет стал убежищем талантливого писателя, и читатели выигрывали, когда поэты и прозаики прикрывались иноязычным писателем, чужим языком. «Чужая речь мне будет оболочкой», – писал Мандельштам. Сталин, вообразив себя покровителем прогрессивной культуры, поощрял переводчиков, например с итальянского языка, который более всего нуждался в защите от фашизма Муссолини. Русским переводчикам особенно по душе было переводить Данте, поэта, вовлеченного в междоусобицу гвельфов и гибеллинов и приговоренного к смерти. К тому же Сталин заказал новые переводы своего истинного учителя, Макиавелли. Михаил Лозинский, друг Мандельштама и подопечный Горького, в 1930-е гг. перевел «Ад» и закончил «Рай» по освобождении из ГУЛАГа.

За кулисами ОГПУ, взяв Главлит под свой контроль, закручивало гайки. Цензура стала скрытой (51). Печатали всего в шести экземплярах (один для Сталина) списки «крупных изъятий, задержаний и конфискаций», то есть книг, изъятых ОГПУ из магазинов и библиотек. Любую информацию – о безработице, о вывозе зерна, о самоубийствах, невменяемости, эпидемии, даже прогноз погоды – могли счесть разглашением государственной тайны. Было запрещено упоминать в печати ОГПУ, НКВД, даже телефоны загсов. Прекратили печатание справочников, публиковавшихся ежегодно с 1923 г., с адресами и телефонами всех жителей Москвы и Ленинграда: теперь за такими сведениями приходилось обращаться в справочную, заплатив 15 копеек и назвав себя. Цензоры запретили колхозникам называть коров и свиней Нарком, Правда, Пролетарий, Депутат, Людоед или Жид, и Главлит предлагал новые имена: например, Наркоз вместо Наркома. Цензоры калечили классику, считая эротические стихи Пушкина «порнографией». Народная поэзия тоже была отредактирована: там, где богатырь раньше выбирал левую или правую дорогу, он теперь стоял на перекрестке дорог прямой и проселочной.

Строго наказывались даже случайные погрешности. При Сталине опечатки были объявлены «вылазками классового врага». По всей Европе наборщики забавлялись нечаянными или нарочными опечатками. Известно, как одна русская газета писала, что при коронации Николая II возложили на царскую голову «ворону», а в исправленной редакции – «корову». В советских книгах печатали в конце справку со списком всех опечаток, указывая имя виновника. Писатели и наборщики дорого платили за одну сдвинутую букву, как показывает фильм Тарковского «Зеркало». Вспомним также ляпсус «Крысная армия» в повести «Софья Петровна» Л. Чуковской. Вместо фамилии «Сталин» могло выскочить «Ссалин» или «Сралин», а вместо «Сталинград» – «Сталингад». В провинциальных газетах появлялись крамольные заголовки: «Сталин у избивательной урны»; бывало и так, что непозволительно соединялись два лозунга – рядом с «Мы должны беречь жизнь товарища Сталина и наших вождей» печатали «Уничтожить гадов, чтобы следа не осталось на советской земле». Неадекватно переводили конституцию с русского на языки народов Кавказа и Средней Азии, так что появлялись фразы: «Кто не работает, тот не укусит» (вместо «не ест»).

В начале 1930-х гг. полуграмотная тройка – цензор, пропагандист и гэпэушник – перелистывала все книги в публичных библиотеках и изымала до половины фондов, включая классику. Поэзия, за исключением Пушкина, Некрасова и Демьяна Бедного, была опустошена.

В 1932 г. издательства и торговля книгами, включая букинистов, были поставлены под контроль ЦК. Те антикварные или иностранные книги, которые продавали дипломаты или возвращенцы, были конфискованы. Как только человека объявляли врагом народа, сразу исчезали все его книги, и даже фамилия вырезалась или вычеркивалась чернилами из энциклопедий и справочников. Вскоре в цензуре работало больше людей, чем в литературе. Так как политическая линия часто меняла направление, неожиданно приходилось уничтожать антифашистскую литературу и вычеркивать все упоминания погромов. Политические руководства, например сталинский «Краткий курс», постоянно выходили в новых редакциях, особенно после казней героев революции как шпионов и предателей. Иностранные публикации, от которых зависело технологическое развитие, часто конфисковывались, а переводчики арестовывались по обвинению в шпионаже. Осталось так мало цензоров, способных читать литературу на иностранных языках, что английские, французские и немецкие журналы и книги сжигались на дворе главного почтамта.

Прозаики, которые вкладывали столько сил и времени в писание романов, больше всего страдали от безумия цензоров и раньше всех начали жаловаться на притеснения. Когда в марте 1930 г. Михаил Булгаков написал Сталину жалобу, Ягода подчеркнул некоторые строки – с сочувствием ли, с осуждением ли, трудно сказать:

«Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, – мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода».

Отчаявшийся Евгений Замятин опубликовал свою антиутопию «Мы» за границей и, лишившись всех источников дохода, через год заявил Сталину: «Приговоренный к высшей мере наказания автор настоящего письма – обращается к Вам с просьбой о замене этой меры другою» (то есть высылкой).

От единства к единообразию

В начале 1930-х гг. партия была слишком озабочена чистками своих рядов, чтобы даже думать об обсуждении человеческих жертв коллективизации. Лучше, чтобы обвинили в уничтожении массы людей, чем заподозрили в поддержке Бухарина, Каменева или Троцкого. С весны 1930 до осени 1932 г. партии было ясно, куда ее ведет политика, объявленная Сталиным и одобренная самими же партийцами. Многие боялись последствий сталинской коллективизации и безумно мегаломанских проектов индустриализации и опасались, что будут забастовки, волнения и восстания, которые дадут соседним государствам повод к вторжению. Но какова была альтернатива? Бухарин, Зиновьев и Каменев отреклись от своих «уклонов» и потеряли весь прежний авторитет: единственное, что осталось у них общего, – это застенчивые призывы к «демократии» внутри партии. Появились новые люди, но они были известны только одному региону или в одной сфере хозяйства, бюрократии или партии.

Несомненно, члены партии, особенно старшие поколения, ничем не обязанные Сталину, испытывали недовольство и даже смятение. Но они не смогли осуществить свой внутренний протест. У них не было руководителей, не было и сильных рычагов в механизме власти. Они не предлагали путей к индустриализации без насилия против крестьянства. В конце концов, им не хватало политических принципов, гражданского мужества. Им просто становилось тошно от пролитой крови и страшно за себя, когда они поняли, на что способны политбюро и ОГПУ.

Скептики знали, что надо забаллотировать Сталина, прежде чем менять политический курс. Они хорошо сознавали, что в случае, если такое голосование обернется не в их пользу, они потеряют все и что не больше четверти ЦК, который Сталин набил своими сторонниками, осмелится голосовать против него. Единственным выходом, который десять лет назад предлагали Троцкому и который он же отверг, было вооруженное насилие. В Красной армии были командиры, например Блюхер, которым претила политика Сталина, но остальные, как Тухачевский, совсем не возражали против репрессии крестьянства. После Троцкого уже не осталось политического вождя, который мог бы до такой степени увлечь военных, чтобы решиться на восстание. ОГПУ и партийные комиссары так тщательно следили за действиями и разговорами командиров, что любой заговор сразу был бы подавлен в зародыше. Ссылаясь на доносы преподавателей в Военной академии, ОГПУ предупреждало Сталина, что в армейских высших эшелонах имелись офицеры, включая Тухачевского, тайно сочувствующие «правому уклону», и что такие люди могли бы попытаться арестовать Сталина и захватить власть. 10 сентября 1930 г. Менжинский, как всегда играя на мнительности Сталина, посоветовал вождю (который тогда еще отдыхал на юге) нанести первый удар:

«Арестовывать участников группировки поодиночке – рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая пока агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро и последнее решение представляет известный риск» (52).

Сталин на этот раз не попался на удочку; он в глубине души знал, что заговор сфабрикован ОГПУ, да и не настало еще время, когда можно было без риска для государства обезглавить Красную армию. Он посоветовался только с Молотовым, размышлял целых две недели и лишь после этого написал Орджоникидзе:

«Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии…

Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело» (53).

В хаосе коллективизации нужно было, чтобы ОГПУ работало вместе с Красной армией, а не забирать ее командиров на Лубянку. Остались взаимные подозрения и ропот, но и Сталин, и армейская верхушка пока выжидали.

С 1930 по 1932 г. было предпринято всего две серьезные попытки найти способ избавиться от Сталина. Обе попытки исходили из ортодоксального сталинистского центра партии и очень быстро были раскрыты и пресечены, и Сталин, по-видимому, не был потрясен. Первую попытку сделали Сергей Сырцов и Бесо Ломинадзе. Сырцов был экономистом, кандидатом в члены ЦК, секретарем Сибирского крайкома ВКП(б). Он был известен как образцовый сталинист, истреблявший казаков в Гражданской войне и реквизировавший зерно вместе со Сталиным в Сибири. Красавец Ломинадзе был другом Орджоникидзе, но в 1924 г. его сняли со всех постов в грузинском руководстве за национализм и мягкое отношение к некоммунистам. Сталин относился к нему хорошо и отыскал для него работу в Международном молодежном движении, а в 1930 г. даже разрешил ему вернуться на Кавказ.

Сырцова возмутил «великий перелом». Как профессиональный экономист, он начал с осени 1930 г. протестовать против предложений ОГПУ заставлять заключенных, отбывающих короткие сроки, работать на стройке. Он критиковал низкое качество производства, растрату природных ресурсов, лживую статистику, бюрократию (под последним словом троцкисты подразумевали «сталинизм»). Другие экономисты, особенно сибирские, вторили Сырцову. Ломинадзе пошел еще дальше: на Кавказе, где сельское хозяйство значило фруктовые сады в долинах и стада овец в горах, коллективизация не имела смысла. Ломинадзе написал «Обращение от Закавказского парткома», назвал коллективизацию «грабежом» и свалил вину на самого Сталина.

Осенью 1930 г., пока Сталин отдыхал, Ломинадзе вызвали в Москву для объяснений. Там он объединился с Сырцовым в союз «марксистов-ленинцев» (который Сталин переименовал «левой-правой» фракцией). Они решили на декабрьском пленуме ЦК удалить Сталина из ЦК и Центральной контрольной комиссии.

Политбюро сразу запретило Сырцову публиковать свои мнения и отвергло его требование, чтобы Сталина вызвали в Москву для личного руководства выходом из экономического кризиса. Лев Мехлис, редактор «Правды», узнав о плане Сырцова и Ломинадзе «убрать» Сталина, решил, что глагол «убрать» – синоним «убить», и донес Сталину. Как только Сталин получил этот донос, Сырцова и Ломинадзе допросила комиссия, куда входили Орджоникидзе (как председатель) и кровожадная Розалия Землячка. Несчастных несогласных заставили признаться, что они действовали против партии. К концу года их исключили из партии. Сталин воспользовался этим случаем, чтобы заменить последнего влиятельного «правого», Рыкова, своим вечно послушным роботом, Молотовым. Сырцов и Ломинадзе поняли, что ОГПУ, по всей вероятности, давно уже внедрило своих агентов в состав их группы.

Сначала казалось, что Сырцов и Ломинадзе уже понесли наказание. Орджоникидзе очень любил Ломинадзе и отыскал ему теплое место в Магнитогорске, где он прожил еще семь лет, несмотря на рискованные высказывания, например: «Сталин на костях Кирова мостит дорогу к власти» (54).

В 1937 г. Сталин разлюбил своего друга Орджоникидзе – причем не в последнюю очередь потому, что тот защищал Ломинадзе. На февральско-мартовском пленуме Сталин объявил:

«Товарищ Серго получил одно очень нехорошее, неприятное и непартийное письмо от Ломинадзе. Он зашел ко мне и говорит: “Я хочу тебе прочесть письмо Ломинадзе”. – “О чем там говорится?” – “Нехорошее”. – “Дай мне, я в Политбюро доложу, ЦК должен знать, какие работники есть”. – “Не могу”. – “Почему?” —

“Я ему дал слово”. – “Как ты мог ему дать слово, ты – председатель ЦКК. […]” Чисто дворянское отношение к делу…»(55)

Хотя Орджоникидзе дал Ломинадзе убежище далеко от Москвы, Сталин не прощал непокорного грузина, чьей статности и красоте он, как говорили, завидовал. Вечером 29 мая 1934 г. Сталин вызвал Ломинадзе к себе вместе с Орджоникидзе и распек его:

«Часа два заставил ждать в приемной. Когда я вошел, он сидел за большим зеленым столом, в его торце и что-то писал. Не взглянул, не поднял головы. Я обозлился. Как можно так обращаться с человеком, унижать его? Я стоял у порога и думал о том, что сейчас повернусь и уйду от него навсегда. Не успел. Он поднял голову, сделал неопределенный жест: проходи, мол, чего стоишь. Я подошел, поздоровался. Он не ответил на приветствие даже кивком головы. Усмехнулся, жестко, высокомерно произнес: “С чем пришел, умник? Говори!” […] Он швырнул в меня черной курительной трубкой, выругался по-грузински… С того дня я ждал кары…»(56)

Как многие грузины, которые должны были ждать кары от Сталина, Ломинадзе опередил вождя. В 1936 г. его шофер рассказывал:

«…Мы выехали на Верхнеуральский большак… оба в тулупах, чувствовали себя в тепле и уюте. И вдруг я услышал резкий, похожий на выстрел пугача хлопок. Прозвучал справа, по ходу машины, оттуда, где переднее колесо. Остановился, повернул голову в сторону товарища Ломинадзе и сказал с досадой: “Лопнула камера!”

А он: “Нет, это не камера лопнула, а я пульнул себе в грудь…”»(57)

Похоронили Ломинадзе в Магнитогорске, но памятник скоро сровняли с землей, и всех подчиненных покойного арестовали.

В 1932 г. Сталину был брошен второй вызов. Мартемьян Рютин, выходец из сибирской глуши, в молодости работавший на кондитерской фабрике и в молочной лавке, а теперь секретарь Краснопресненского райкома партии в Москве, осмелился протестовать против диктатуры вождя. Как и Сырцов, Рютин раньше был лояльным сталинистом, в 1927 г. заявил Зиновьеву и Каменеву, что оппозиция будет выброшена «в мусорную яму истории». Но, как и Сырцов, Рютин был потрясен сталинскими мероприятиями против крестьянства в Сибири (58).

В июне 1932 г. в Москве ходили по рукам два подпольных документа, будто бы сочиненные Рютиным как членом группы «Союз марксистов-ленинцев». Эти документы получили название «Платформа Рютина». Первый документ, 167-страничный, был озаглавлен «Сталин и кризис пролетарской диктатуры». Вряд ли Рютин был единственным автором: судя по стилистике и идеологии документа, и правые, и левые мыслители внесли лепту в этот текст. Второй, более краткий, документ «Ко всем членам ВКП(б)» развивал доклад, прочитанный Рютиным. Этот манифест требовал «ликвидации диктатуры Сталина и его клики», новых выборов в партийные органы, срочного съезда партии и выборов в Советы, назначения новых судей, «решительной» чистки ОГПУ и замедления темпа индустриализации. Сталин, по словам Рютина, превратил партийных руководителей

«в банду беспринципных изолгавшихся и трусливых политиканов, а себя в неограниченного и несменяемого диктатора…

Ни один самый смелый и гениальный провокатор для гибели пролетарской диктатуры, для дискредитации ленинизма не мог бы придумать ничего лучшего, чем руководство Сталина и его клики» (59).

«Платформа Рютина» распространялась все шире и шире: ОГПУ обнаружило копии среди академиков и членов партии на Украине, в Белоруссии, даже в Польше. Надежда Аллилуева сама прочитала этот манифест, передаваемый из рук в руки в Промышленной академии, где она училась. Подозрение Сталина, что она прочитала крамольные призывы и ничего ему не сказала, может быть, было одной из причин, по которой их брак распался.

Менжинский и Ягода довольно нерешительно относились к Рютину и его программе, которую ОГПУ показало Сталину только в сентябре 1932 г. Лишь потом последовала волна арестов и чистка, охватившая полмиллиона членов партии. Свирепые следователи ОГПУ, Молчанов и Балицкий, допросили Рютина, который сразу отрекся от «Платформы». Его дочь, приносившая ему в тюрьму смену белья, догадалась по кровавым пятнам на белье, что его пытали. На квартире Рютина ОГПУ «нашло» бумаги, компрометирующие Зиновьева, Каменева и Бухарина (60).

11 октября 1932 г. Менжинский, Ягода и Балицкий вместе с прокурором из ОГПУ приговорили Рютина к смерти. Тогда смертные приговоры над членами партии еще подлежали утверждению политбюро. Говорят, что на политбюро только Сталин голосовал за расстрел, а Киров, Куйбышев и Орджоникидзе – за десять лет одиночного заключения (Молотов и Ворошилов воздержались). Рютина посадили.

Узнав о судьбе Сырцова, Ломинадзе и Рютина, другие потенциальные оппозиционеры оробели и замолчали. К концу 1932 г. Сталин мог быть уверен, что, какие бы ни творились ужасы в деревне, его власть над страной была непоколебима. Теперь он жил безмятежной жизнью в Кремле и на своих дачах, перемещаясь между резиденциями в пуленепробиваемых автомобилях под охраной, вооруженной пулеметами. Он больше не ходил к интеллигентам и больше не приглашал их к откровенным беседам. Уже незачем было очаровывать или уговаривать людей. Оказалось, что наводить страх и наносить удары – гораздо эффективнее.

9 ноября 1932 г. порвалась последняя связь Сталина с нормальной жизнью: его жену нашли мертвой (они спали в отдельных комнатах их кремлевской квартиры) в луже крови, рядом лежал пистолет, подаренный ей братом. Накануне ее смерти на вечеринке Сталин напился – или притворился пьяным – и бросал в нее хлебные шарики, окурки и апельсиновые корки, крича: «Эй, ты, пей!» Она рассердилась и ушла (61). Бухарин, Молотов, Буденный и Хрущев каждый по-своему объясняли ее самоубийство: у Сталина была другая женщина; он запугал ее угрозами; она была, как все Аллилуевы, неврастеничкой; она пришла в ужас, узнав, как живут простые советские люди, и хотела наказать мужа за преступления против народа.

Переписка Сталина с женой в 1930 и 1931 гг., когда Сталин отдыхал без нее на юге, свидетельствует о взаимной привязанности, которая у нее смешивалась со страхом и обидой, а у него – с гневным нетерпением. Она часто ревновала:

«О тебе я слышала от молодой интересной женщины, что ты выглядишь великолепно, она тебя видела у Калинина на обеде, что замечательно был веселый и тормошил всех, смущенных твоей персоной. Очень рада» (62).

Она хлопотала за тех, с кем, по ее мнению, несправедливо обращались. Она намекала на тяжелую жизнь населения:

«…Настроение в отношении питания среднее и у слушателей и у педагогов, всех одолевают “хвостики” и целый ряд чисто организационных неналаженностей в этих делах и, главным образом, в вопросах самого элементарного обмундирования. Цены в магазинах очень высокие, большое затоваривание из-за того.

Не сердись, что так подробно, но так хотелось бы, чтобы эти недочеты выпали из жизни людей…»(63)

Но возражения Надежды не шли далеко; она одобряла жесткие меры Сталина, например снесение храма Христа Спасителя. Он ей отвечал иногда резкой насмешкой: «Ты что-то в последнее время начинаешь меня хвалить. Что это значит? Хорошо или плохо?», но бывало и так, что заканчивал письмо нежным лепетом: «Целую очень ного, кепко ного». То, что разрушило отношения и заставило

Аллилуеву предпочесть смерть жизни со Сталиным, случилось летом 1932 г., а в этот год переписка супругов прервалась. Может быть, Надежда поняла, до какой степени Сталин несет ответственность за ужасы в деревне, может быть, она согласилась с рютинской программой?

Сталин запретил производить вскрытие, будто бы заметив: «Все равно скажут, что это я ее убил». Свидетельство о смерти, подписанное Владимиром Розановым, одним из ленинских врачей, уже десять лет лечившим Сталина, скупо сообщает: «Совершила самоубийство выстрелом в сердце». Доктор Борис Збарский, мумифицировавший в свое время труп Ленина, готовил тело Надежды Аллилуевой для церемонии прощания, а за год до своей смерти рассказал одному другу, что в ее виске была еще одна рана, которую пришлось маскировать (64). Рассказы о поведении Сталина после ее смерти противоречат друг другу: то ли он присутствовал на похоронах, то ли нет; то ли он целовал ее тело в гробу, то ли сердито оттолкнул гроб от себя. Над кругом людей, близких к Сталину, смерть Аллилуевой сгустила атмосферу: уже одна мысль, что он мог убить или уморить жену, как раньше он довел сына Якова до попытки самоубийства, наводила на его друзей и знакомых такой же страх, как на его врагов.

Сталин, несмотря на актерское мастерство, не скрывал обиды. Для него любое самоубийство – друга ли, врага – являлось предательством. Он жаловался Буденному (еще одному мужу, погубившему свою жену): «Какая нормальная мать оставит детей на сиротство? Я же не мог уделять им внимание. И меня обездолила. Я, конечно, был плохим мужем, мне некогда было водить ее в кино» (65).

Не горе, а озлобление и мстительность овладели Сталиным. Те, кто нашел тело Аллилуевой, очень скоро очутились в лагерях или в подвалах ОГПУ, и туда же последовали ее родственники и друзья, а также, за исключением Никиты Хрущева, ее однокурсники.

Каганович вспоминал, что знал в Сталине пять или шесть личностей и что в период с 1932 до 1940 г. в нем проявлялась еще одна, очень мрачная, личина (66). Сталин боялся, что его убьют. Уже Рютин предлагал «убрать» его. Через год у сочинского побережья кто-то открыл с берега огонь по его катеру – то ли пограничников не предупредили, что катер выплывет из советских территориальных вод, то ли местный босс, чекист Лаврентий Берия, хотел доказать, как уже пыталось раньше ОГПУ, что Сталин нуждается в особой защите от покушений. После смерти Надежды Сталин очень часто обвинял тех, кого он решил убить, в том, что они пытались убить его.

1934 год многим советским гражданам и иностранным наблюдателям казался поворотным годом, отступлением от ужасов, обещанием лучшего будущего. (Его даже назвали сталинским «неонэпом».) Советскую публику уже не заставляли демонизировать британцев и французов, потому что настоящий дьявол, Адольф Гитлер, пришел к власти в Германии. Из-за границы проникали не только хорошие новости, но и доброжелательные туристы. Урожай был на удивление хорошим: колхозы, в которых уже кое-где работали трактора, доставляли в города больше зерна и мяса (в деревне численность населения так сократилась, что и в самом деле завелось лишнее зерно). Террор пошел на убыль. В 1934 г. ОГПУ расстреляло всего 2 тыс. человек за контрреволюционную деятельность (в 1930-м – 20 тыс., в 1931-м – 10 тыс.). В 1933 г., правда, больше, чем когда-либо, – 139 тыс. «контрреволюционеров» – было отправлено в ГУЛАГ, а умерло в лагерях в том же году 62 тыс. человек. Но эти ужасы были скрыты от горожан. На своем съезде в сентябре 1934 г. советские писатели предполагали, что Сталин уже добил противников и каким-то чудом избежал крушения своих рискованных экономических начинаний. Поэтому многим казалось, что можно дышать свободно.

Что касается Ягоды, его дни были сочтены задолго до смерти Горького. 29 октября 1932 г. Менжинский в последний раз навестил Сталина в Кремле. (Еще год он будет кое-как работать у себя на даче.) Записки Сталина Менжинскому доказывают, что к Ягоде у него не было доверия:

«Т. Менжинский! Прошу держать в секрете содержание нашей беседы о делах в ОГПУ (пока что!). Я имею в виду коллегию ОГПУ (включая и Ягоду), члены которой не должны знать пока что содержание беседы. Что касается секретарей ЦК, с ними можно говорить совершенно свободно. Привет! И. Сталин!» (67)

Но дни Мнежинского тоже были сочтены. Уже в сентябре 1929 г. врачи настояли, чтобы он работал не более четырех дней в неделю и не более пяти часов в день (68). В 1932 г. он уже просил освободить его от работы. Летом 1933 г. в Кисловодском санатории он наблюдал только за самим собой. Его записные книжки кончаются так:

«И вот подкрадывается болезнь, и без твоего согласия. Ты человек больной, только думай о себе, о своем здоровье пекись, и только.

Никаких занятий. Только лежи 24 часа в сутки, то с пузырем на груди, то с грелкой, то ванна, то массаж.

Смерть, вот она. Ты день лежишь в гамаке, а она сидит напротив.

А все движется, и какое наслаждение следить, как жизнь идет!

Заставили жить, психологией заниматься» (69).

10 мая 1934 г., еще не получив ответа на свою последнюю просьбу освободить его от должности председателя ОГПУ, в возрасте 59 лет Менжинский умер от заболеваний сердца и почек, и о его семье государство позаботилось (70). Через три года Ягоду обвинили в том, что он отравил Менжинского (и других) ртутью, и племянник Менжинского, Михаил Розанов, до сих пор утверждает, что он помнит запах ртути в смертоносных обоях, которыми Ягода приказал обклеить квартиру Менжинского.

Ягода помог организовать похороны Менжинского. Сталин долго колебался, зондируя других кандидатов на руководство ОГПУ, прежде чем назначить Ягоду наследником Менжинского. В августе ОГПУ было преобразовано, и Ягода стал наркомом гигантского НКВД, который управлял всеми органами безопасности и общественного порядка в стране.

Ягода мог бы почувствовать себя закрепившимся в высшем эшелоне правительства и партии, если бы он не знал, что за ним следит бдительное око нового сталинского приспешника и фаворита, главы отдела кадров ЦК, Николая Ежова.

6. Расправа со старой гвардией

Чем они невиннее, тем больше заслуживают смерти.

Бертольт Брехт

Убийство Сергея Кирова

Эх, огурчики, помидорчики,

Сталин Кирова убил в коридорчике.

Частушка 1934 г.

1 декабря 1934 г. в 16:30 в Ленинграде раздался выстрел. В течение следующих четырех лет его рикошет убьет не только Генриха Ягоду, но и большую часть партийной верхушки, комиссаров, судей, прокуроров, командиров армии, директоров заводов, не говоря уже о миллионе рядовых граждан. Леонид Николаев, исключенный из ленинградской парторганизации, выстрелом в голову застрелил Сергея Кирова. Киров был не только секретарем ленинградского парткома и Центрального комитета, членом политбюро, но и любимцем Сталина. В первый и в последний раз в истории Советского Союза убили члена политбюро. Через пятнадцать минут врачи поняли, что реанимация бесполезна, и позвонили Сталину. Николаев попытался застрелить и себя, но дал промах: после двух часов истерики он крикнул: «Я отомстил!»

Звонок застал Сталина, когда он находился с Молотовым, Кагановичем и Андреем Ждановым у себя в кабинете: Жданова он сразу назначил на место Кирова. Затем Сталин вызвал телохранителя Карла Паукера, Ягоду и около десятка членов политбюро и секретариата – он даже пригласил Бухарина, тогда редактора «Известий». Сталин заказал литерный поезд, чтобы вечером ехать в Ленинград, и сразу засел за сочинение черновика нового закона против «террористов». Калинин, как глава государства, и Авель Енукидзе, как секретарь Президиума ЦИК СССР, своими подписями превратили проект Сталина в действующий закон:

«1) Следовательским отделам предписывается ускорить дело обвиняемых в подготовке или проведении террористических актов.

2) Судебным органам предписывается не задерживать исполнения смертных приговоров, касающихся преступлений этой категории, в порядке рассмотрения возможности помилования, так как Президиум ЦИК СССР считает получение прошений подобного рода неприемлемым.

3) Органам Комиссариата внутренних дел предписывается приводить в исполнение смертные приговоры преступникам упомянутой категории немедленно после вынесения этих приговоров» (1).

Когда Сталин вернулся из Ленинграда, этот закон уточнили:

«1) Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней.

2) Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде.

3) Дела слушать без участия сторон.

4) Кассационного обжалования, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5) Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора» (2).

На основании этого беспощадного изменения Уголовно-процессуального кодекса Сталин смог отправить сотни тысяч людей на тот свет, пока в 1939 г. он не разрешил Вышинскому внести законы, более соответствующие нормальной юриспруденции.

Широко распространено убеждение, что Сталин написал этот закон и заказал литерный поезд до убийства Кирова, то есть что он заказал убийство. Реестр сталинского кабинета, однако, показывает, что Калинин и Енукидзе подписали закон не раньше шести и не позже восьми часов вечера, и железнодорожные архивы свидетельствуют, что поезд заказали после убийства (3). С 1956 до 1990 г. разные комиссии, не говоря уж о показаниях свидетелей и тщательном изучении архивов, не смогли доказать виновность Сталина, и, как часто бывает, приходится поверить самому простому объяснению, а именно что Леонид Николаев был невменяемым, обидчивым убийцей, без сообщников, которому, к несчастью, случайно удалось застать Кирова без охраны.

Уже не раз, еще в 1920-х гг., Сталин доказывал, что способен заказать убийство человека, которого он сам незадолго до убийства обнимал, но наводить страх на свое окружение он начал только после 1934 г. Почему он вдруг должен возненавидеть Кирова, которого назначил на место Зиновьева в Ленинграде и который всю свою взрослую жизнь шел за Сталиным и рукоплескал его политике? Из очень немногих делегатов XVII съезда партии весной 1934 г., переживших Сталина, кое-кто утверждал, что недовольные делегаты тайком собирались – раз на квартире Орджоникидзе, тогда самого близкого человека в окружении Сталина, – и договаривались баллотировать Кирова, а не Сталина на пост генсека. Когда голосовали, кажется, всего три голоса оказались против Сталина. Говорят, что Сталин сжег несколько сотен избирательных бюллетеней; также говорят, что Киров рассказал Сталину о заговоре и потом впал в отчаяние, говоря, что его «голова на плахе», что «Сталин никогда не простит» ему. Но такие слухи исходят от таких источников, как невестка Кирова, София, которые не были близки к нему, и противоречат известным фактам. Правда, что были два-три голоса против Сталина и что было гораздо меньше бюллетеней, чем избирателей, – может быть, голосовали не все.

Никто не видел сожженного бюллетеня, и трудно поверить, что Киров согласился бы на предложение заговорщиков. Киров не любил политики на высоком уровне; хотя был талантливым оратором, любил прямые человеческие контакты с партийными работниками и фабричными рабочими в Ленинграде, как раньше и на Кавказе. Своих идей у него не было. 28 ноября они со Сталиным виделись в последний раз, – Сталин после театра провожал его на Ленинградском вокзале. Кировы уже годами дружили со Сталиным и Аллилуевой. После самоубийства Надежды Киров и Орджоникидзе проводили целые сутки наедине со Сталиным, утешая его. Когда они отдыхали летом на Кавказе, Киров со Сталиным купались в лечебных грязях Мацесты: Сталин раздевался догола только перед двумя мужчинами, Кировым и телохранителем Власиком. Киров, Власик и Сталин вместе играли в кегли (партнером Сталину брали человека из кухни). Единственное, за что Сталин мог упрекать Кирова, – это его дореволюционное прошлое, когда он работал ловким свободомыслящим журналистом в либеральной владикавказской газете. Но, как и Вышинский, Киров понравился Сталину тем, что ему было что скрывать.

Леонид Николаев уже до убийства привлекал внимание ленинградских властей своим странным поведением. Еще в октябре его задержали в партийном здании, где он вел себя подозрительно; оказалось, что нес оружие, но, так как у него было разрешение на спортивное оружие и Смольный институт не считался зданием с режимом повышенной безопасности, его освободили. По дневнику Николаева легко убедиться, что он был одержимым, озлобленным человеком с чрезмерным самомнением. Сбив пешехода своим велосипедом, он был уволен с работы политинструктора и отказался заняться физическим трудом. Он жил, ненавидя себя, на зарплату жены и все больше убеждался, что он – непризнанный гений. Неуклюжие афоризмы и зловещие претензии заполняют страницы его дневника, например: «Людей много, но разницы в них мало» или «Я хочу умереть с такой же радостью, как и родился» (4). На последних страницах находятся уже подробные записи времени, адресов, расстояний, точек ведения огня, необходимых для убийства Кирова: «…после же первого выстрела сделать побег на машину а) разбить стекло и палить; б) открыть дверцу… В Смольном: при первой встрече овладеть духом и решительно… Мой тернистый путь… письмо на имя ЦК. Отсутствие перспектив, 8 месяцев безработицы… Момент и раскаяние. Исторические акты. Мы и они» (5).

Разве Ягода и Сталин использовали бы такого сумбурного и непредсказуемого психопата, как Леонид Николаев, когда к их услугам были профессиональные убийцы? К тому же, как заметил американский историк Адам Утам, к чему было Сталину избавляться от Кирова путем выстрела на улице и таким образом внушать людям мысль, что любому гражданину можно убрать партийного вождя. Когда Сталин хотел уничтожить соперника, того или клеймили предателем и арестовывали, судили и расстреливали, или докладывали о его болезни, отравлении или гибели в автокатастрофе.

Сталинский литерный поезд мчался всю ночь без остановок; вдоль семисоткилометровой дороги стояли тысячи охранников из НКВД. Утром вместе с представителем каждой ветви власти (6) – Ворошиловым, Молотовым, Ждановым, Ягодой, Ежовым, Хрущевым, Паукером, Вышинским и Косаревым – Сталин вышел из поезда. Его встречал глава ленинградского НКВД и друг Кирова, Филипп Медведь. Сталин ударил его по лицу и обозвал мудаком.

Вместе с Вышинским Ягода начал расследовать убийство. Сталин решил лично допрашивать Николаева и Михаила Борисова, телохранителя Кирова. (Киров всегда настаивал, что лучше ходить пешком по улицам Ленинграда, и очень не любил, когда телохранители ходили близко; поэтому Борисов отстал в тот момент, когда Киров неожиданно пошел назад в Смольный.) Сталин приказал НКВД привезти Борисова к нему, но все их автомобили были уже на улице, и к услугам был только один грузовик со сломанными рессорами. Борисов сидел в открытой задней части грузовика, и, когда грузовик круто свернул, уличный фонарь размозжил ему голову (7).

Никто не записывал, что именно Николаев и Сталин говорили друг другу. Молотов, который на тысяче страниц продиктованных «воспоминаний» говорил очень мало даже полуправды, описывает Николаева: «замухрышистого вида, чем-то был, видимо, обозлен… обиженный такой. И его использовали зиновьевцы» (8). Поведение Николаева перед судом иногда приводят как доказательство, что убийство было заказано Сталиным. По словам конвойного, когда огласили приговор, Николаев воскликнул: «Жестоко!» и «Меня обманули!». Если так было, то, наверное, потому, что Сталин не держал своего слова – очень часто НКВД и сам Сталин обещали обвиняемым жизнь и жизнь их семьям – если они дадут нужные НКВД показания. С каждым последующим процессом, когда обвиняемые обвиняли себя, но все-таки получали вместе с родственниками смертный приговор, такие обещания становились неубедительными, но в декабре 1934 г. такой договор мог показаться Николаеву выгодным. Можно предполагать, что Николаев обвинил Зиновьева и Каменева в обмен на обещание, что его не расстреляют, и таким образом дал Сталину весь нужный материал, чтобы окончательно расправиться с остатками левой оппозиции.

Вслед за судом над Николаевым последовали другие аресты и процессы. Ягода объявил, что Николаев является агентом эмигрантов, и расстрелял больше сотни так называемых белогвардейцев, которых НКВД уже давно посадил, – о приведении в исполнение приговоров было объявлено в газетах до конца года. Ясно, что Ягода не верил в существование заговора, особенно со стороны Зиновьева. Он довольно вяло расследовал дело. Ежов передал ему по телефону, что Сталин требует обвинения Зиновьева и Каменева, и, поскольку Ягода все медлил с нужными показаниями, Сталин сам позвонил (как в 1937 г. Ежов рассказывал Центральному комитету) и крикнул Ягоде: «Смотрите, морду набьем». Понадобилось еще три недели допросов, пока Николаева не заставили признаться, что он связан через немецкое консульство с Троцким и, поскольку его жена Мильда Драуле была латышка, с латышской разведкой. Потом произошли массовые аресты зиновьевцев, еще верных старому ленинградскому партийному аппарату. Все-таки Сталин не был удовлетворен теми слабыми связями, которые Ягода смог выявить между Николаевым и Зиновьевым.

Дело в том, что Сталин уже летом этого года был потрясен покушением еще одного одинокого психопата, намного старше рангом, чем Николаев, на большевистское руководство. 5 августа под Москвой начальник штаба артиллерийского дивизиона, Артем Нахаев, призвал отряд курсантов, которых он учил, захватить оружие из караульного помещения и пойти на Кремль. Он говорил:

«Государство порабощает рабочих и крестьян. Нет свободы слова, страной правят семиты. Товарищи рабочие, где ваши фабрики, которые вам обещало старое руководство; товарищи крестьяне, где ваши земли, которые вам обещали. Долой старое руководство, да здравствует новая революция!» (9)

Курсанты замерли в ужасе. Нахаев попытался отравиться, но его сразу арестовали. Сталин приказал Ягоде «уничтожить» Нахаева и потом сфабриковать заговор. Через Кагановича Сталин в бешенстве подстегивал Ягоду:

«Дело Нахаева – сволочное дело. Он, конечно (конечно!), не одинок. Надо его прижать к стенке, заставить сказать – сообщить всю правду и потом наказать по всей строгости. Он, должно быть, агент польско-немецкий (или японский). Чекисты становятся смешными, когда дискуссируют с ним об его «политических взглядах» (это называется допрос!!). У продажной шкуры не бывает политвзглядов – иначе он не был бы агентом посторонней силы» (10).

За несколько дней до убийства Кирова Нахаева расстреляли как агента бывшего царского генерала, работающего на эстонское консульство в Москве (11).

4 декабря Сталин вернулся с телом Кирова в Москву. У выставленного для прощания гроба Сталин был, видимо, сильно расстроен: было слышно, что он говорил «Спи спокойно, дорогой друг, мы за тебя отомстим». Это отмщение породило целое цунами массового психоза, который захлестнул все население СССР на следующие четыре года.

Сегодняшние неосталинисты выдвигают тезис, что все жестокие и убийственные дела Сталина до 1934 г. были в конечном итоге необходимы и целесообразны. СССР должен был стать сильной индустриальной державой, чтобы внешние враги не смели вторгаться на его территорию; после Великой депрессии в западных странах СССР не смог бы только вывозом сырья оплатить технику для индустриализации; единственным ценным товаром являлось зерно, а без коллективизации крестьянство не производило достаточно на вывоз. Доказательством этого тезиса является победа Сталина над фашистской Германией и над Японией. Так что человечество должно благодарить Сталина за его зоркий пророческий глаз, ибо, если бы Адольф Гитлер и адмирал Исороку Ямамото пожали друг другу руки где-нибудь на Урале в 1942 г., фашизм поработил бы целый мир на несколько поколений и породил бы холокост и геноцид еще худший, чем сталинский террор.

Но такой тезис неоснователен. До 1937 г. никто не думал всерьез о нападении на СССР, кроме самого Сталина в его параноидальных фантазиях. К тому же, когда падала ценность природных ресурсов в застойные 1930-е гг., такие мирные, бескровные проекты, как «Новый курс» Рузвельта, с большим успехом превращали непродуктивных сельских рабочих в строителей электростанций и заводов, так что насильственная коллективизация и раскулачивание экономически ничем не оправдываются. Конечно, из злых дел могут вытекать хорошие последствия, и наоборот, но надо быть удивительно наивным оптимистом, чтобы приписать сталинской погоне за тотальной властью и его уничтожению миллионов жизней какие-то гуманитарные причины.

После 1934 г. события в СССР противоречат не только нравственности, но и всякой логике. За исключением Вячеслава Молотова, до смертного одра утверждавшего, что они со Сталиным истребили пятую колонну, которая предала бы СССР нацистам, никто не смог придумать разумного объяснения сталинской мести после убийства Кирова. Это убийство было поводом для уничтожения всех большевиков, когда-нибудь несогласных со Сталиным или способных заменить его. Если бы Кирова не убили, можно не без основания утверждать, предлогом для террора стало бы любое другое событие.

События 1929–1934 гг. не вызывали громких протестов, так как в СССР фактически не было гражданского общества. От церкви остались лишь немногие напуганные священники. От юристов – только красноречивые ораторы. Когда-то уважаемые, медики стали рабами администрации кремлевской больницы. Творческая интеллигенция жила в ссылке, в тюрьмах, была парализована страхом или подкуплена квартирами и машинами. Тем не менее абсолютное всеобъемлющее молчание, которое наступило в декабре 1934 г., озадачивает историков, так как с этого момента сами палачи должны были понимать, что они тоже подлежат истреблению. Гэпэушникам, партийным кадрам и, больше всех, армейским командирам уже приходило в голову, что они осуждены, по мере того как Сталин нарушал одно табу за другим. Сталин теперь настаивал на смерти политических диссидентов, настоящих или воображаемых. Что могли бы терять диссиденты, если бы они взбунтовались? Что удержало Ягоду, Тухачевского или Орджоникидзе от предупредительных ударов? Кажется, никто из них и не думал о том, как нейтрализовать Сталина.

Вернувшись в Кремль, Сталин карандашом наметил схему, согласно которой противников распределят по центрам, «Ленинградскому» и «Московскому», объединившимся, чтобы подготовить убийство Кирова. На этот раз Сталин вызвал к себе в кабинет не менее тридцати трех человек, среди них Ивана Акулова (главного прокурора), его заместителя Крыленко и всегда находчивого профессора Андрея Вышинского. Еще один месяц ушел на фабрикацию этих двух «центров» и на составление обвинений предполагаемым членам центров.

Удаление Зиновьева и Каменева

Работы этого публициста XVI века сыграли, таким образом, выдающуюся роль в той великой работе обнажения подлинной природы власти в классовом обществе, которая была доведена до конца лишь в наше время, в работах Маркса и Энгельса, Ленина и Сталина. И в этом его право на внимание современного читателя.

Лев Каменев. Предисловие к первому тому собрания сочинений Макиавелли

В начале 1934 г. Зиновьев и Каменев смирились с тем, что их сделали поденщиками-писателями, и надеялись только, что партия вернет им потерянное доверие, как только Сталин сменит гнев и подозрение на милость и доверие. В журнале «Большевик» Зиновьев занялся комментарием к Марксу и Энгельсу, но бдительное и мстительное око Сталина сразу испортило дело – 5 августа Сталин написал:

«Не можем оставлять “Большевик” в руках таких олухов, которых т. Зиновьев всегда может околпачивать. Надо выяснить виновников и удалить их из редакции.

Лучше всего будет убрать т. Зиновьева» (12).

С Каменевым Сталин обращался более тонко. Так как их знакомство началось с того, что Каменев подарил Сталину книгу Макиавелли «Князь» (в других переводах на русский – «Государь»), последний подарок Сталина Каменеву – разрешение написать предисловие к первому тому нового издания сочинений Макиавелли. Предисловие Каменева показывает, что автор слишком поздно вник в то, что они со Сталиным унаследовали от Чезаре Борджиа, Лоренцо де Медичи и Никколо Макиавелли:

«Макиавелли сделал из своего трактата поразительный по остроте и выразительности каталог правил, которыми должен руководиться современный ему правитель, чтобы завоевать власть, удержать ее и победоносно противостоять всем покушениям на него. Это далеко еще не социология власти, но зато из-за этой рецептуры великолепно выступают зоологические черты борьбы за власть…

Безнравственность, преступность, жестокость книги Макиавелли о „Князе” исчерпывается тем, что он в ней решился… высказать то, что есть» (13).

Когда Зиновьева и Каменева обвинили в убийстве Кирова, новое издание Макиавелли было приостановлено, а том с предисловием Каменева был сдан в макулатуру.

Прошло, однако, несколько недель, пока не арестовали несчастных «левых». Сначала Сталин и Ягода уволили ведущих опозорившихся ленинградских энкавэдэшников и заменили их москвичами. Яков Агранов, самый опытный фальсификатор заговоров, руководил всеми допросами; ему помогал молодой и талантливый прокурор, Лев Шейнин, который пользовался своим следовательским материалом для литературы и хорошо зарабатывал рассказами в стиле Шерлока Холмса. Агранов и Шейнин сломали всех тех, кто, к несчастью, когда-нибудь дружил или встречался с Николаевым. К ним скоро присоединился человек еще более чудовищный, чем Агранов, – Николай Ежов, хотя работал не в НКВД, а в Центральном комитете, сам приступил к допросам некоторых обвиняемых.

Сталин лично сочинил обвинение против Николаева и его предполагаемых сообщников. Вышинский добавил последние штрихи и поздравил Сталина с профессиональным текстом. Без обиняков было сказано, что обвиняемые хотели отомстить Кирову за то, что он подавил зиновьевцев. К обвиняемым применялся задним числом суровый декрет 1 декабря. Суд начался в 14:4028 декабря, и приговор был оглашен следующим утром. За три дня до открытия суда Василий Ульрих, уже известный как беспощадный судья, связался со Сталиным, чтобы узнать, каков будет приговор. Тем не менее в течение процесса Ульрих так волновался, когда Николаев настаивал, что он действовал в одиночку, что два раза звонил Сталину. Гражданская жена Ульриха и другие судьи говорят, что Ульрих хотел возвратить дело на доследование, но Сталин был неумолим: «Никаких доследований, кончайте процесс. Всем должна быть одна мера – расстрел». Это сообщение потушило последнюю искру законности у Ульриха. Он больше никогда не колебался.

Всех четырнадцать расстреляли немедленно. Когда жертв выводили в подвал, у камер стояли Агранов и Вышинский. Палач, который расстрелял Николаева, рассказал своим коллегам: «Я поднял Николаева за штаны и заплакал – так мне было жалко Кирова». Последним расстреляли Котолынова, которого арестовали сразу после Николаева. Агранов и Вышинский задали ему вопрос: «Вас сейчас расстреляют, скажите все-таки правду, кто и как организовал убийство Кирова?» – на что Котолынов ответил: «Весь этот процесс – чепуха. Людей расстреляли. Сейчас расстреляют и меня. Но все мы, за исключением Николаева, ни в чем не повинны» (14).

Эти казни оказались только первой волной. В марте расстреляли жену, невестку и шурина Николаева. Партийным рабочим в Ленинграде приказали составить список всех бывших сторонников Зиновьева; на самом деле легче было составить список тех, кто никогда не поддерживал Зиновьева (15). За следующие два месяца ленинградскую парторганизацию очистили от всех, кто когда-нибудь работал для Зиновьева: 663 человека сослали в Сибирь, еще 325 – в другие города Европейской России. Почти все большевики, участвовавшие во фракциях, даже до смерти Ленина, были исключены из партии, и сотни «демократических централистов» и профсоюзников очутились в глуши, а фактически в накопителях для расстрельных подвалов. После ленинградских НКВД и партии настала очередь еще не задержанных бывших дворян, чиновников, купцов и буржуев: в начале 1935 г. несколько поездов с ними увезли на восток.

Сталин неторопливо подступал к своей настоящей цели. Сначала он даже разрешил Каменеву участвовать в почетном карауле на похоронах Кирова. Чтобы не давать НКВД компромата, Каменев и Зиновьев уже год старались не встречаться, после того как партия вернула им билеты, и Сталин их принял у себя в кабинете – впервые за четыре года, и в последний раз. Благодаря Горькому Каменев погрузился в литературные труды; Зиновьев же считал журнализм ниже своего достоинства и тосковал по политической власти.

Уже на XVII съезде партии в феврале 1934 г. и правая, и левая оппозиции упали в ноги Сталину. Бухарин провозгласил его «могущественным глашатаем не только экономического, но и технического и научного прогресса на нашей планете… славным фельдмаршалом пролетарских сил» и просил прощения за то, что защищал крестьянство, проклиная свою ошибку, называя ее «одной из острейших, граничащих с преступлением, парфянских стрел» (16). На этом «съезде победителей» Каменев тоже ползал на брюхе: «…мы, естественно, в этой фракционной борьбе направили самое ядовитое жало, все оружие, которое у нас тогда было, против того, кто более всего нас бил, кто проницательнее всего указывал ту преступную дорогу, на которую мы встали, против товарища Сталина». Но всех превзошел Зиновьев, назвавший доклад Сталина «шедевром, вошедшим в сокровищницу мирового коммунизма в тот самый момент, когда он был здесь произнесен» (17).

10 декабря 1934 г., когда НКВД обыскивал квартиру Зиновьева, тот писал Сталину: «Ни в чем, ни в чем, ни в чем я не виноват перед партией, перед ЦК и перед Вами лично… Умоляю Вас поверить этому честному слову. Потрясен до глубины души» (18). Еще месяц НКВД собирал улики против Зиновьева и Каменева. Наконец, когда с пристрастием допросили одного их бывшего сторонника, их арестовали еще раз и отдали под суд. Этот первый процесс над «левой оппозицией», даже по нормам Ягоды, был пасквилем на судопроизводство. Каменеву в начале суда обещали, что, повторив свои признания, он сохранит себе жизнь. Ульрих приговорил его к пяти годам, а Зиновьева к десяти. Но в тюрьме допросы усилились, и Ягода предъявил новые обвинения, которые обрекли их на смерть. Тем временем 77 человек, якобы члены «зиновьевской ленинградской группы», получили сроки в тюрьмах и ссылках, а еще двенадцать тысяч членов «классов эксплуататоров» были выселены из Ленинграда.

Пока Сталин расправлялся с левой оппозицией, он устроил чистку у себя в Кремле, где еще работали кое-какие родственники Каменева. Люди Ягоды ходили по коридорам, арестовывая уборщиц, библиотекарш, секретарш и сторожей, будто бы готовивших покушение на Сталина. Жертвой этой операции пал один из самых доверенных людей в окружении Сталина, Авель Енукидзе, который подружился со Сталиным еще в Баку. Для сталинских детей Енукидзе был фактически дядей. Его погубили не сразу. Сначала исключили из партии за «разврат» и назначили директором курортов на Кавказе; потом понизили, переведя на дорожный транспорт в Харькове. Через два года арестовали. Из допросов несчастных кремлевских уборщиц и библиотекарш стало ясно, что Енукидзе с ними сплетничал о том, как Сталин довел Надежду Аллилуеву до самоубийства и что Енукидзе развратничал с ними (в протоколах это называлось «приглашал на фокстрот») (19). Хуже всего, НКВД перлюстрировал анонимное письмо, посланное на имя Хрущева, в котором автор цитирует мнение Енукидзе, что надо заменить одиозную фигуру «повара» (Сталина) несимпатичным, но сносным «стариком» (Калининым) (20). В 1935 г. Енукидзе был единственным пострадавшим «правистом».

Правые, кроме Енукидзе, еще не пугали Сталина, а левые, которые были ближе к Троцкому (несмотря на то что Троцкий в ссылке ничем не угрожал) и политика коллективизации и индустриализации, проведенная Сталиным, была выдумана именно ими, внушали ему опасения. Поэтому он решил первым делом избавиться от левых.

Были у Сталина и другие причины нанести удары по врагу, побежденному восемь лет назад. В феврале 1935 г., когда он чистил Кремль, Ягода арестовал Михаила Презента, секретаря журнала «Советская стройка». Презент вообще – мелочь, но все-таки дружил с Енукидзе. Презента не расстреляли, но лишили инсулина, так что через три месяца он умер в тюрьме. Он оставил дневник, который оказался настоящей бомбой и который Ягода передал Сталину на рассмотрение (21). Читая дневник, Сталин так сердился, что не только марал карандашом свои возражения, но вырывал целые страницы. Оказалось, что Презент знал Горького, Демьяна Бедного и многих троцкистов и записывал их сплетни с 1928 г. Презент цитировал мнения, что у Троцкого «огромные дарования» и что «эта нынешняя лающая свора раньше подавала ему калоши и счищала пыль с костюма». Презент записал и некоторые саркастические выпады против Сталина – например, как Демьян Бедный издевался над его манерой раздирать сальным пальцем страницы неразрезанной книги. Из дневника Презента Сталин, должно быть, заключал, что полуреабилитрованные «левые» до сих пор убеждены в своей политической значимости. И нгутки Радека, записанные Презентом, были неуместны: «Троцкий решил покончить жизнь самоубийством и прислал Сталину письмо, что вызывает его на социалистическое соревнование».

Трагедия смерти Кирова и фарс дневника Презента оказались спектаклями, ставить которые было не по силам Ягоде-режиссеру. Его промахи и отсутствие бдительности явно вызывали сомнение, может ли он вообще вести дальше сталинское дело (22). Относительно гуманное отношение к ленинградским энкавэдэшникам и к Зиновьеву и Каменеву выглядело как потворство их преступлениям. Среди более молодых сталинистов в НКВД, не останавливавшихся ни перед чем, Ягода уже казался белой вороной. У Ягоды еще оставались какие-то предрассудки, например, что разногласия между членами политбюро налаживаются без кровопролития. А молодые энкавэдэшники были детьми Гражданской войны, без отца-матери, кроме Сталина и партии, без идеологии, кроме сталинской воли. Они не трепетали перед именами Бухарина и Каменева, и им не казалось немыслимым и нелепым, что соратники Ленина оказались шпионами и вредителями.

Для дальнейших репрессий Сталин укрепил законодательство. Уже в 1932 г. кража горсточки зерна приравнивалась к измене, а в 1934 г. Уголовный кодекс мог отправить изменника в мир иной за сутки. Теперь «изменниками родины» оказались те, кто уезжал без разрешения или не возвращался, а их родственников, сожителей и подопечных наказывали ссылкой. Вернулись ОСО (особые совещания), но, в отличие от времен Александра III, когда эти тройки ссылали революционеров, сталинские ОСО их расстреливали. ОСО составлялось из энкавэдэшника, прокурора и партийного работника. С помощью ОСО можно было обрабатывать сотни тысяч арестованных в год, как скот на бойне.

Советские юристы не возражали. Крыленко согласился со Сталиным, что настали чрезвычайно опасные времена, когда классовый враг ожесточился. Только главный прокурор, Иван Акулов, которого Сталин в 1931 г. считал таким железным, что даже думал назначить его на место Ягоды, отнекивался. Акулов, который руководил первым процессом над Зиновьевым и Каменевым, отказался требовать смертной казни. Через несколько месяцев его перевели на менее кровожадную должность (23).

Ульрих, как и другие сталинские судьи, всегда выносил те приговоры, которые предписывал Кремль. Очень редко, да и то только чтобы смущать Ягоду, политбюро вмешивалось и отменяло приговор. В сентябре 1934 г. создали комиссию, призванную «освободить невинно пострадавших… очистить ОГПУ от носителей специфических „следственных приемов” [то есть пытки] и наказать последних, невзирая на лица» (24). До 1933 г. единичные юристы были достаточно отважны, чтобы защищать человека, обвиняемого ОГПУ, – например, Николай Борисович Полынов, редактор дореволюционного журнала «Юрист», которому иногда даже удавалось добиться оправдания и который сам умер своей смертью. Но после 1934 г. и такие исключительные юристы сошли со сцены.

Осталась всего одна традиционная черта русской юриспруденции: красноречие. В XIX веке выдающиеся адвокаты, Кони и Плевако, так увлекались собственным ораторством, что издавали свои речи. Но Кони и Плевако защищали, а Вышинский и Крыленко использовали свой риторический дар только как обвинители. Вышинский боролся с Крыленко на страницах журналов, и с 1935 г. они нападали друг на друга. Выиграл Вышинский, передав Сталину заметку Крыленко, что юридические решения не должны учитывать речей Сталина. Крыленко был, конечно, не святой, но он издавал в журнале «Советское правосудие» статьи под рубрикой «Черные доски», где разоблачались ошибки правосудия или отклонения от правил Наркомюста, и «Красные доски», хвалящие юридически или политически правильные приговоры.

Из всех коллег Вышинского и Крыленко только одна – Фаина Нюрина – принимала всерьез принципы правосудия. Она хлопотала за независимость следствия от обвинения, в традициях царской системы. Некоторое время ей удавалось выжить благодаря наивной энергии и статусу единственный женщины-прокурора, но в 1937 г. она надоела Вышинскому, и через год ее расстреляли. Из шести судей в кассационном суде расстреляли пятерых и одного сослали в ГУЛАГ. Советское правосудие выродилось.

Уроки Гитлера

Западные историки часто соблазняются параллелями между Сталиным и Гитлером, как диктаторами-психопатами. На самом деле Сталин так же отличается от Гитлера, как оба они – от нормального человека. Они похожи друг на друга только своим стремлением завладеть земным шаром, нетерпением к любому противоречию, отсутствием совести или привязанностей. Во всех других отношениях они непохожи. Гитлер для своих целей оставил общественную, юридическую и экономическую структуру Германии насколько возможно нетронутой; он развил идеологию, антисемитизм, которая была по душе почти всем немецким сословиям, не говоря о христианских церквях и тех европейских державах, которые Германия завоюет. Главным орудием Гитлера были риторика и вооруженная сила. Сталин, развивая ленинскую политику и тем самым разрушая общественную, юридическую и экономическую структуру России, сделал из революционного социализма пустое обрамление собственного фашизма – по сути, он был настолько же коммунистом, насколько папа Борджиа был христианином. Сталин выражался не пламенной риторикой, а шаблонами, жестами и молчанием, и, за исключением решительных двух лет во время Второй мировой войны, ни один диктатор так не держал в узде вооруженные силы, как Сталин. Можно сравнивать гитлеризм с онкологией: тело продолжает работать нормально, пока рак его не выест; сталинизм более похож наличнику осы-паразита, изнутри пожирающую общественное тело и превращающую его в часть себя.

Несмотря на различия и взаимную враждебность в течение целых десяти лет, с 1932 по 1941 г., Сталина и Гитлера связывали общие интересы. В 1920-е гг. Германия и СССР, исключенные Версальским договором из европейского содружества, договаривались между собой, и не только в вопросах дипломатии и торговли. Когда Гитлер пришел к власти со свирепой антикоммунистической программой, Сталину пришлось искать новых союзников. Некоторое время Гитлер исполнял роль полезного пугала. С 1932 по 1939 г. СССР и Коминтерн, под руководством сталинистов Куусинена и Белы Куна, уверяли весь мир, что гитлеровская Германия представляла такую опасность, что все прогрессивные люди во всех странах должны закрывать глаза на недостатки советской действительности, ибо СССР теперь стал единственным защитником мира, евреев и рабочих. Такая политика зеркально схожа с политикой Гитлера, который изображал большевиков всемирными дьяволами и, вместе с евреями, источником всех зол.

Этот антагонизм, однако, скрывал взаимное уважение. Правда, вначале Гитлер казался Сталину, как и западным политикам, просто податливым фигляром. Сталин думал, что сможет влиять на Гитлера, и поэтому он и Коминтерн запрещали немецким коммунистам объединяться с социал-демократами, чтобы помешать Гитлеру выиграть выборы. Таким образом, Гитлер пришел к власти с помощью Сталина, точно так же как Сталин, преследуя все другие левые партии, потом поможет генералу Франко одержать победу в Испании.

Первые шаги Гитлера, казалось, были подражанием Сталину: он создал систему концлагерей, запретил гомосексуализм и «дегенеративное» искусство. Сталин отменил ленинскую сексуальную терпимость, рассмотрев доклад Ягоды 19 декабря 1933 г.:

«Ликвидируя за последнее время объединения педерастов в Москве и Ленинграде, ОГПУ установило существование салонов и притонов, где устраивались оргии. Педерасты занимались вербовкой и развращением совершенно здоровой молодежи, красноармейцев, краснофлотцев и отдельных вузовцев» (25).

Гитлер произвел сильное впечатление на Сталина, когда летом 1933 г. поджег Рейхстаг, в котором потом обвинил коммунистов. Гитлер подражал показательным процессам Менжинского, хотя еще не успел подчинить себе немецких судей настолько, чтобы эта фабрикация удалась (обвиняемого Димитрова оправдали и выслали в СССР). Сталин прислал двух советских журналистов наблюдателями на гитлеровский суд (26). Нарком иностранных дел Литвинов ехал через Берлин и объявил, что не откажется от беседы с Гитлером, если тот пожелает, и что «мы готовы сделать все необходимое для восстановления прежних отношений» (27).

Когда 30 июня 1934 г. Гитлер устроил «ночь длинных ножей», убив вождя штурмовиков Эрнста Рема и сотни его сторонников и тем самым избавившись от своего собственного левого уклона, Сталин, как говорят, воскликнул: «Умница, вот как надо справляться с оппозицией, вырезать одним ударом!» Предсказания Сталина были вполне хладнокровны, он говорил: «События в Германии отнюдь не свидетельствуют о близком крахе нацизма. Наоборот, они должны привести к консолидации режима и укреплению власти самого Гитлера» (28). Без сомнения, Сталин сделал подобные выводы о консолидации и своего режима.

На нюрнбергских съездах летом 1935 г. Геббельс и Розенберг ругали Советский Союз, но Сталин не разрешал Кагановичу и Молотову отвечать в том же тоне:

«Мой совет – не делать в нашей печати истерического шума и не поддаваться вообще истерике наших газетчиков. Нюрнберг есть ответ на конгресс КИ. Гитлеровцы не могут не ругаться, если иметь в виду, что конгресс КИ облил их помоями и смешал с грязью. Пусть критикует их “Правда” принципиально и политически, но без площадной брани» (29).

В антисоветской речи Гитлера Сталин не видел «оснований для протеста».

Принципиальное же различие между национал-социализмом Гитлера и ленинистским социализмом Сталина сводится к заявлению Гитлера: «Мой социализм – это не классовая борьба, а порядок». Социализм Сталина, однако, сближался с социализмом Гитлера тем, что и он становился национальным. После 1933 г. Сталин перестал бранить русский шовинизм и начал намекать, что по своей политике и культуре русский народ стоит выше, как старший брат, по отношению к другим народам СССР и к другим славянам, точно так как немцы считали себя высшей расой среди арийцев. Правда, антисемитизм Сталина был сдержан и непостоянен, но Гитлер и Сталин отличались главным образом темпераментом.

Поняв, что Гитлер останется у власти, Сталин стал добиваться смягчения отношений с Францией и Англией, но прекращение экономических связей с Германией было не в интересах СССР. Кое-кто в окружении Гитлера, например Геринг, был того же мнения насчет немецких интересов. У обеих стран остались некоторые общие политические цели, в особенности уничтожение Польши, которая и для Гитлера, и для Сталина являлась самозванкой и отчужденной от них территорией. И СССР, и Германия чувствовали себя обиженными Версальским и Генуэзским договорами, которые лишили бывшие немецкую и русскую империи огромных территорий и международных прав. Их до сих пор объединял Раппальский договор против Англии и Франции. Сталин рассчитывал, что Германия, когда ей удастся вооружиться, разожжет войну, которая разрушит Западную Европу и приведет к мировой пролетарской революции. Поэтому громкая враждебность Гитлера к большевикам, как заявил в 1935 г. Тухачевский, казалась лишь «удобной ширмой для прикрытия реваншистских планов на западе (Бельгия, Франция) и на юге (Познань, Чехословакия, аншлюс)» (30).

Гитлер, однако, был постоянен в своем антибольшевизме, хотя некоторые его министры верили, что Сталин уничтожал самых ненавистных лиц в своем окружении, в особенности евреев. Карл Радек, из всех большевиков самый уважаемый в Германии, где он провел много лет в ссылке или в тайных переговорах с правительством и с революционными силами, довольно глубокомысленно шутил, когда объявил, что разница между Моисеем и Сталиным в том, что Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин выводит евреев из политбюро. На самом деле Сталин выводил евреев и из НКВД, и из Наркомата иностранных дел, и вскоре в его окружении осталось всего два еврея – Лев Мехлис, который прятался в тени, и Каганович, который, как с облегчением заметил Йоахим фон Риббентроп, «в своей личности не имеет ничего еврейского». Тот факт, что Сталин еще энергичнее репрессировал советских немцев, совсем не волновал Геббельса и Риббентропа.

К концу 1920-х гг. главным стержнем немецко-советского союза было военное сотрудничество. Версальский договор запрещал Германии модернизировать вооруженные силы, так что немцы приобрели в Советском Союзе не только гавань для флота, но и три полигона: в Липецке они испытывали самолеты, в Казани – танки, а в Томке (Саратовская область) – химическое оружие.

Сотрудничество налаживалось с трудом. Первые советские агенты днем вели переговоры с правительством о покупке кораблей для флота, а ночью подстрекали гамбургских рабочих устроить «красный октябрь» 1923 г. против того же правительства. К 1926 г., однако, профессиональная тайная полиция взяла дело в свои руки. Иосиф (Юзеф) Уншлихт, заместитель Дзержинского, поехал в Германию и установил хорошие отношения с адмиралом Канарисом, будущим главой абвера, контрразведки Гитлера. Когда настало время, абвер и НКВД поняли, что могут без заминок работать вместе.

Русские и немецкие генералы часто обменивались визитами. Под руководством Тухачевского Красная армия совместно с немцами развивала тактику танкового блицкрига (31). В обмен на полигоны и базы для немцев Россия получала доступ к технике, чтобы производить высококачественную сталь, танки, самолеты. На немецких полигонах в Казани и Липецке проходили подготовку советские военные; немцы также обещали поставить в СССР авиационное оборудование. Сталина раздражало низкое качество советских самолетов – аварии и катастрофы случались очень часто (только с 5 по 20 июня 1932 г. разбилось 11 самолетов и погибло 30 человек), и советские самолеты считались такими опасными, что всем партийным кадрам, кроме летчиков, было запрещено летать, и сам Сталин отказывался летать до 1943 г., когда оказалось, что другого безопасного способа добраться до Тегерана не было. Сталин даже делал вид, что озабочен человеческими потерями, когда 24 июня 1932 г. писал Ворошилову:

«Самое тревожное – аварии и гибель наших летчиков. Гибель самолетов не так страшна (черт с ними!), как гибель живых людей, летчиков. Живые люди – самое ценное и самое важное во всем нашем деле, особенно в авиации» (32).

Тем не менее Сталин не колебался, отправляя на расстрел любого летчика, жалующегося на то, что он должен летать в «летучих гробах».

Помощь, какую предлагала Германия, Франция дать не могла. Правда, после прихода к власти Гитлера советский импорт из Германии упал на 90 % – в 1932 г. Сталин обменял советское зерно на сталь, но уже в 1934 г. Советский Союз тратил 64 млн марок на военную технику и оборудование (33). Осенью 1934 г. советский торговый представитель в Берлине пользовался разрешением нацистов посещать все фабрики и заводы, доставляющие материалы в Советский Союз (34). Через год Гитлер на самом деле прекратил немецкое участие на полигонах в Липецке и Томске, но под предлогом не идеологии, а экономии средств. Во всяком случае, к 1936 г. Сталин ввозил уже вдвое больше немецкой техники (35).

С 1934 по 1937 г. Сталин пользовался услугами тайного личного эмиссара, Давида Канделаки, с которым он познакомился за тридцать лет до того у Сванидзе. Канделаки получил образование в Германии и был якобы главой советской торговой миссии в Германии и Скандинавии. Но он не отвечал ни перед наркомом иностранных дел, ни перед НКВД, и его компетенция не ограничивалась торговлей (36).

Два нациста смотрели на восток. Кузен Геринга, Герберт, хотел сотрудничать с Советским Союзом против Франции и Англии. Ялмар Шахт, министр финансов, предлагал Сталину кредит в 500 млн миллионов марок в обмен на нефть для немецких военных. «Передайте от меня т. Канделаки привет, – писал Сталин Кагановичу 8 сентября 1935 г., именно тогда, когда Германия и Советский Союз провозглашали всему миру свою взаимную ненависть, – и скажите, чтобы он настаивал на получении от немцев всего, что нужно нам по военному делу и красителям».

Насколько Сталин верил в долгое мирное сосуществование с Гитлером, трудно сказать; с большим энтузиазмом он провоцировал соперничество между Германией и Францией за поддержку Советского Союза. Шифром 2 сентября 1935 г. он объяснял Молотову и Кагановичу свою двурушническую (и с западной точки зрения ошибочную) политику:

«Старой антанты нет уже больше. Вместо нее складываются две антанты: антанта Италии и Франции, с одной стороны, и антанта Англии и Германии, с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Нам вовсе невыгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую, нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой» (37).

Сталин относился к социал-демократии или троцкизму гораздо хуже, чем к фашизму. В сентябре 1933 г. они с Муссолини подкрепили свой договор о ненападении новыми статьями о нейтралитете и дружбе, и в 1936 г. итальянская официальная пресса с восторгом встретила расстрел Зиновьева и Каменева как доказательство того, что Сталин принял политические взгляды, совместимые с философией Муссолини.

К 1937 г. Сталин до того убедился в силе Гитлера и слабости Франции и Англии, что поручил Канделаки подготовить проект договора о ненападении между Германией и Советским Союзом. Канделаки наградили орденом Ленина, но он был расстрелян за год до подписания этого договора.

Женщины и дети

Судьба Зиновьева и Каменева и тайна, окружающая смерть Кирова, убедили всех в ЦК и в политбюро, что разногласия во мнениях могут кончиться только смертью. Осталась, однако, одна группа (правда, плохо представленная в высшем эшелоне), которая еще рисковала высказываться: женщины. В борьбе против власти царя женщины играли видную роль – не одними словами, но и револьверами и бомбами. В государстве еще тлели последние искры рыцарства, и оно пока не карало заслуженных женщин так строго, как мужчин-революционеров. Голос протестующих женщин был слабее, но до середины 1930-х гг. в СССР он еще раздавался.

Сталин удалял женщин из руководящих органов с такой же решительностью, с какой удалял евреев. Троцкистки разделяли судьбы троцкистов, и жены настоящих или воображаемых противников Сталина подвергались наказаниям не намного меньшим, чем их супруги, если вовремя не отрекались от них или не разводились с ними. Тем не менее из приговоренных к концлагерям или к расстрелу за контрреволюционные преступления 95 % были мужчины.

Три заслуженные женщины еще пользовались долей былого влияния. Самой влиятельной была Надежда Крупская, которая даже в середине 1930-х годов оставалась заместителем наркома просвещения и заседала в разных партийных комиссиях. Сталин возненавидел ее уже в 1922 г., когда обругал ее за то, что, несмотря на предписания врачей, она записывала под диктовку больного Ленина мысли и статьи. Она потом умоляла Зиновьева и Каменева защитить ее от грубого вмешательства в ее частную жизнь, от недостойной брани и угроз. С тех пор Сталин отказывал Крупской в любой просьбе – например, не мумифицировать тело Ленина и не создавать культа его имени: «Если вы хотите почтить имя Ленина, то стройте ясли, детские сады, дома, школы и так далее», – говорила она.

Сначала Крупская тяготела к Зиновьеву и Каменеву, которых она считала по образованию и философии самыми верными ленинцами в политбюро. Когда их исключили из партии, Крупская, как и сестра Ленина Мария Ульянова, приняла взгляды Бухарина, тем более после начала коллективизации, когда Крупская заявила, что Ленин имел в виду не колхозы, а кооперативы как новую форму крестьянского землевладения. Крупская, дочь армейского офицера и гувернантки, была от рождения недалекой ханжой, и по сравнению с ней в вопросах культуры и образования Сталин являлся либералом широких взглядов, но она не могла смириться с репрессиями против ленинцев. Крупская протестовала против сталинской фальсификации истории, а он ругал ее за положительное отношение к Троцкому. Сталин распорядился, чтобы к ней не пускали иностранных гостей, и даже грозил, что объявит послушную Елену Стасову истинной вдовой Ленина, если Крупская не замолчит. Тот факт, что Крупская «пользовалась одним нужником с Ильичом», не давал ей никаких прав говорить «сущую чепуху». «А чем, собственно, отличается товарищ Крупская от всякого другого ответственного товарища?» – спрашивал Сталин, критикуя ее речь на XIV съезде партии.

Голос Крупской звучал тем слабее, чем грубее становились сталинские ругательства. 19 марта 1935 г., в первый и последний раз, ее вызвали в кабинет Сталина, где она сидела целых два часа. Агранов и Николай Ежов пришли на два часа раньше. Судя по сборищу энкавэдэшников и наркомов в этот день, обсуждали предстоящие кары против Зиновьева и Каменева, их «нравственную ответственность» за смерть Кирова. Крупская безмолвствовала, когда Зиновьева и Каменева судили в третий раз и расстреляли. После этого она поддакивала смертоубийственным планам Сталина и чувствовала себя, вероятно, слишком уязвимой, чтобы хоть как-то высказаться. Когда в 1937 г. Крупская заседала в комиссии, решавшей судьбу ее друга Бухарина, она голосовала за самое суровое предложение: исключить из партии, арестовать и расстрелять.

Крупская все это время получала сотни писем от жертв – часто от детей – сталинских репрессий: люди еще верили, что она может заставить Сталина исправить несправедливость. На самом деле она протестовала только против проявлений русского шовинизма, например, критиковала обязательное преподавание русского языка среди нацменов в ущерб их родным языкам (38).

Младшая сестра Ленина Мария Ульянова была еще более бесцеремонно лишена всех привилегий (хотя она ни на что не претендовала). Ульянова всегда дружила с Бухариным, в личном и в политическом плане. Когда в 1929 г. Бухарин порвал со Сталиным, она потеряла работу как секретарь «Правды». В 1937 г. она умерла в одиночестве и фактически в ссылке. Еще одну видную даму – Екатерину Пешкову, законную жену Горького, – Сталин обезвредил без тюрьмы и без расстрела. Вплоть до 1939 г. Пешкова руководила Политическим Красным Крестом, которому в 1920-х годах каким-то образом удавалось смягчать условия заключения в тюрьмах ОГПУ для некоторых политических заключенных. Пока Ягода был наркомом НКВД, единственно потому, что он был влюблен в сноху Пешковых, Политический Красный Крест даже добился освобождения кое-кого из заключенных (или смягчения ссылки для них и их родственников), но после падения Ягоды все, что Пешкова могла предлагать пострадавшим, были слова осторожного соболезнования.

Только одной женщине – и то самой необычной и непредсказуемой из всех, Александре Коллонтай, – Сталин выделил настоящую политическую роль. Она была дочерью одного царского генерала и женой другого; в 1898 г. покинула мужа и ребенка, чтобы стать феминисткой, большевичкой и проповедницей свободной любви. Будучи талантливой писательницей и исключительной красавицей, даже когда ей было за пятьдесят, она очаровала Сталина, несмотря на то что была на шесть лет старше его, как она очаровывала бесчисленных мужчин и женщин. При ней Сталин, кажется, забывал, что он благоволил только к скромным, молчаливым и целомудренным женщинам.

Троцкий не выносил Коллонтай, и, может быть, за одно это Сталин ее любил. С самого начала революции Коллонтай завела роман с Павлом Дыбенко, украинским моряком, на семнадцать лет моложе ее: Дыбенко тогда только что стал наркомфлотом. Моряки не слушались приказов Троцкого, если Дыбенко их не подтверждал. Троцкий отдал Дыбенко под военный суд. Коллонтай, которая стала наркомом государственного призрения, умоляла прокурора Крыленко освободить Дыбенко, и Крыленко со злорадством требовал, чтоб Коллонтай отреклась от своих принципов и вышла замуж за Дыбенко. Любовные письма Коллонтай ходили по рукам в ЧК, и в Петрограде об этой паре ходило немало скабрезных стихов, например:

В бардак Россия превратилась,

Гудит оркестр большевиков,

И сволочь разная танцует

Канкан совдепский без портков.

Гостей встречает бандер Ленин.

Полны бокалы через край,

И, видя кровь в них, истерично

Визжит блядюга Коллонтай (39).

Политбюро пришлось послать Коллонтай подальше, пока скандал не утих. Сталин назначил ее полуофициальным эмиссаром в Швеции и Норвегии (последняя страна была вынуждена признать Советский Союз, чтобы продать накопившиеся тонны селедки). Как образцовый социалист, Коллонтай очаровала скандинавских буржуев: она оказалась самым эффективным из советских послов, хотя шведы в конце концов выгнали ее за политический и нравственный разврат (она уже давно рассталась с Дыбенко). Благодаря Коллонтай СССР мог тоннами закупать норвежскую сельдь, и признательная рыболовная промышленность больше не давала прессе в Осло обзывать Коллонтай шлюхой.

В 1925 г., однако, «Правда» начала критиковать разлагающее влияние Коллонтай. Она была участницей подготовки первого большевистского Семейного кодекса, признающего право женщины на аборт и на развод по требованию. К 1925 г. радикальная семейная политика партии заменилась сталинским консерватизмом. Тем не менее Коллонтай обратилась к Сталину за защитой и заявила о своей лояльности «генеральной», то есть сталинской, линии партии. «Правда» замолкла. Дневник Коллонтай, несмотря на тщательное большевистское редактирование, доказывает, что она в самом деле была подлинным сталинистом, следовала за каждым политическим поворотом, хотя иногда признавалась в том, что ей недоставало внутрипартийной демократии (40). Воспоминания ее любовников и любовниц и те страницы дневника, которые она небрежно редактировала, свидетельствуют, что ее любовь к Сталину, как и к Дыбенко, была вдохновлена их грубой и самоуверенно-повелительной манерой. Сталину, рассказывала она одной любовнице, не хватало культуры и красноречия Троцкого, но у него она находила два достоинства: «адское терпение» и глубокое понимание человеческой души. Своего босса Молотова, с 1939 по 1941 г. наркома иностранных дел, она описывала как «воплощение серости, тупости и сервильности», но она тем не менее предпочитала окружение Сталина интеллигентам около Зиновьева или Бухарина. Коллонтай порвала с такими остряками, как Радек, которые вызывали неодобрение у Сталина, ив 1923 г. она с острым предчувствием попросила Сталина больше не связывать ее имя с Дыбенко.

Сталину нравилось шантажировать Коллонтай: он ей показал письмо, которое ему написал Дзержинский. Письмо передавало жалобы полуграмотного крестьянина на оргии, которые происходили в сибирской коммуне имени Коллонтай. Чтобы переждать, пока скандал утихнет, Коллонтай поехала послом на год в Мексику и оттуда вернулась в Скандинавию. Из Осло Коллонтай послала Сталину свою фотографию и соболезновала по поводу смерти Кирова и, два месяца спустя, Куйбышева:

«Дорогой, глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович.

В день, когда из жизни вырвано два таких Вам близких человека, я невольно лично и тепло думала о Вас и о Ваших переживаниях. Много лет тому назад Вы так отзывчиво и просто мне помогли в очень, очень тяжелую минуту моей жизни. Этого я никогда не забуду» (41).

К 1935 г. Коллонтай доверили очень много разных заданий, среди них расследование «уклонов» в Норвежской коммунистической партии. Когда Троцкий просил убежища в Норвегии, Коллонтай уговорила Сталина, что было бы «слишком шумно» убить его в Норвегии; она предложила выход – прекратить покупку сельди, пока норвежцы не выдворят Троцкого в страну, где НКВД мог бы действовать против этого врага свободно (42).

Если Коллонтай страдала от горя по расстрелянным товарищам, то это обыкновенно скрывала. «Казнь… Это всегда, неизменно моя печаль и мука», – записала она в дневнике (43). Она даже недоумевала, не параноик ли Сталин. Инструкции, которые она получала в Осло, часто заставляли норвежскую публику издеваться над ней, например, когда она должна была просить норвежское правительство не допускать спектаклей, где танцевала балерина-эмигрантка Анна Павлова. Со временем норвежское общество стало бойкотировать ее, и Сталин перевел ее в посольство в Стокгольме, откуда только что сбежали военный атташе и первый секретарь. И здесь Коллонтай попала в трудное положение, так как шведы отказались передать перебежчиков советской власти. Она рассказала Сталину о своих неудачах, пользуясь только приемлемыми для него предлогами: «Главной причиной невозвращенства я считаю наличие в партии оппозиции и усиление провокационной работы враждебных нам зарубежных сил». В то время как других советских послов вызывали в Москву на арест и расстрел, Коллонтай выжила: Сталин в ней нуждался, ведь Коллонтай удалось смягчить возмущение в Скандинавии советской агрессией против Финляндии в 1939 г.

Вообще, ни один советский посол не пользовался таким доверием и авторитетом у Сталина, как Коллонтай. Например, когда она жаловалась, что ОГЛУ, арестовав шведского инженера Россела, подрывает ее работу в Стокгольме, Сталин сразу позвонил Менжинскому, чтобы Россела освободили и через сутки выдворили. В Москве Сталин пригласил Коллонтай ужинать вместе с бывшим мужем Дыбенко. Сталин подливал чете вина и заставлял Дыбенко (которого в 1938 г. он все-таки расстреляет) петь украинские песни. После ужина Сталин вдруг сказал: «Скажи-ка, Дыбенко, почему ты разошелся с Коллонтай? Очень большую глупость ты сделал, Дыбенко».

Если женщин Сталин вообще лишал власти, детям он давал неслыханные полномочия. Его развращение миллионов молодых людей, может быть, является злом еще большим, чем преждевременные смерти миллионов ни в чем не повинных взрослых.

Когда все идеологическое сопротивление было подавлено, инстинктивные семейные ценности, которые всегда мешали русским тиранам, еще давали о себе знать. В Средние века по принципу круговой поруки не только самого преступника, но и супругов, родителей, детей, даже соседей заставляли отвечать за преступления. Ленин и Троцкий восстановили круговую поруку, чтобы бывшие царские офицеры не смели изменять Красной армии. Сталин пошел еще дальше, применяя ее к перебежчикам и невозвращенцам, к любому изменнику родины. Супругам приходилось разводиться, если один из них объявлялся контрреволюционером, а другой хотел избежать суровой кары. В результате такого идиотизма семейная нравственность разложилась донельзя, когда в 1936 г. Георгий Пятаков, заместитель наркома тяжелой промышленности, находясь сам под следствием, умолял Николая Ежова разрешить ему самому расстрелять свою уже осужденную жену.

Детей заставляли переносить свою любовь с семьи на Сталина, и те, кто доносил на родителей, считались героями. Так как Ленин уничтожил бойскаутов, Сталин в 1931 г. создал организацию пионеров, чтобы объединить детей отдельно от семьи.

В провинции пионеров не любили, и, чтобы распространить эту организацию, понадобилось создать миф о героическом мальчике. Миф сочинили в ходе террора. В 1932 г. в поселке Герасимова на Урале, где тогда еще не было пионерского отряда, ОГПУ сфабриковало дело пионера-мученика, Павлика Морозова, будто бы боровшегося против кулаков, прятавших зерно от народа, и убитого собственными дядей и дедом за свои советские принципы. После смерти Павлика Морозова пионеры стали массовым движением, и по всему Советскому Союзу пионеры требовали «расстрела кулакам-убийцам!».

Максим Горький был в восторге от мученика:

«Героический поступок пионера Павла Морозова… получил бы очень широкое социально-воспитательное значение в глазах пионеров. Многие из них, наверное, поняли бы, что если «кровный» родственник является врагом народа, так он уже не родственник, а просто – враг, и нет больше никаких причин щадить его» (44).

В течение последующих пятидесяти лет каждому советскому ребенку будут внушать идеи морозовской легенды.

Истину о Павлике Морозове раскрыл Юрий Дружников, мужественно и исчерпывающе исследовавший весь материал с 1950-х по 1980-е гг., когда многие свидетели еще были в живых (45). Отец Павлика, Трофим Морозов, был одно время председателем сельсовета и старался удовлетворять и власти, требующие зерна, и односельчан, боящихся голода. Герасимовку окружали лагеря для выселенных из Южной России кулаков, которые давали взятки в обмен на поддельные документы, при помощи которых они могли бы бежать. (Тем временем богатых крестьян из Герасимовки выселили в сибирскую тундру.) В ноябре 1931 г. Павлик донес в ОГПУ на отца за то, что тот помогал кулакам. Трофима отправили в лагеря на десять лет.

Павлик ничего не выигрывал доносом, так как по приговору над Трофимом собственность всей семьи была конфискована, но тем не менее Павлик начал доносить на любого односельчанина, прятавшего зерно, продававшего картошку или выражавшего неудовольствие. Жители села прекратили всякое общение с ним, а 4 сентября 1932 г. тело Павлика и младшего брата Феди нашли в лесу среди клюквы.

Власти отреагировали сразу: мальчиков похоронили без вскрытия. Восьмидесятилетних деда и бабушку, двоюродного брата и одного дядю заточили, и через три месяца устроили открытый суд в сельском доме, привезя туда на автобусах из районного центра журналистов и надежную публику. Защитник махнул рукой на своих клиентов; обвиняемые ничего не признавали, кроме общей вины; прокурор ругал кулаков. После приговора всех четверых вывели к яме, раздели и расстреляли. В то же время, кажется, в лагере расстреляли Трофима Морозова, после того как он выкопал себе могилу в мерзлой тундре.

По всей вероятности, Павлика и Федю Морозовых убил штыком и обухом гэпэушник, Спиридон Карташев (46). Несомненно, приказ инсценировать такое убийство был дан самим Ягодой и, может быть, Сталиным, так как фабрикация была слишком сложным делом для местного начальства. Советские цензоры относились к этому сюжету очень щепетильно: когда Сергей Эйзенштейн снял фильм о ребенке-мученике с тургеневским названием «Бежин луг», Сталина разгневала библейская тематика, изображавшая Павлика Исааком, а Трофима – Авраамом: фильм был почти целиком уничтожен, и с тех пор Сталин запретил к выходу любой сценарий, не просмотренный им самим.

За Павликом Морозовым, по подсчету Дружникова, последовали не меньше 57 других детей-доносчиков. НКВД не справлялся с потоком доносов – некоторые доносчики просились в санатории в награду за утомительную работу. Дети доносили на взрослых, взрослые на детей. Детские обиды иногда принимались всерьез. Например, 5 июля 1935 г. маленькая Нюра Дмитриева из Вольска прислала Сталину письмо в десять страниц, со списком «всех детей, которые меня дразнят, бьют или издеваются надо мной». Нюра также доносила на свою учительницу, задававшую слишком много домашних заданий. Сталин выслал целую комиссию в Вольск, чтобы наказать виновных и привезти девочку в Москву в спецшколу (47).

Свиньи в гостиной, павлины на параде

В СССР уже выросло целое поколение детей, не знавших жизни до революции. Образование в школах даже не намекало (если не считать влияния крошечной доли русской классики, еще дозволенной благодаря Надежде Крупской) на какую-либо нравственность и совесть, кроме сталинской Коммунистической партии. Они вырастали с убеждением, у многих фанатическим, что все иностранцы – шпионы, что дети буржуазии, зажиточные крестьяне и священники – ренегаты, все арестованные виновны и что НКВД и суды непогрешимы.

Это новое поколение уже заполняло ряды НКВД. Чекисты времен Гражданской войны переводились в бюрократию и в промышленность, не расставаясь с убеждением, что беспощадная репрессия является самым лучшим средством администрации. Кое-кто, в надежде сохранить человеческие черты, ушел в академические или литературные профессии. Бывших чекистов заменяли сироты Гражданской войны, партийные работники, которых вербовали или которых просто влекло в организацию, где их авторитет не подвергается сомнению. Эти новые ряды были большей частью русские. Там было гораздо меньше евреев и почти ни одного латыша или поляка; к тому же резко упал уровень грамотности. Энкавэдэшники не интересовались идеями Троцкого или Бухарина и, конечно, не могли сочувствовать им. Они понимали свою роль карательного орудия в руках Ягоды и Сталина. Когда у власти окажется Николай Ежов, они легко приспособятся к роли слепого орудия сумасшедшего убийцы. Уже в 1935 г., однако, НКВД никогда не ставил под сомнение самого нелепого обвинения или указа сверху.

К середине 1935 г., за исключением немногих чеченских абреков, население СССР было целиком под властью НКВД. Сам Ягода сдался требованиям Ежова, нового любимца Сталина, и стряпал материал для показательных процессов тех оппозиционеров, кто еще оставался в живых и даже на свободе. Ежов начал писать для Сталина брошюру под названием «От фракционализма до открытой контрреволюции», в которой он должен был доказать, что Троцкий превратил идеологических врагов Каменева и Зиновьева в террористов и что Ягода показал непростительное, может быть, злостное отсутствие бдительности (48).

Иностранному наблюдателю могло показаться, что жизнь в СССР улучшается. Лазарь Каганович заасфальтировал Москву и построил первые линии метро. Ягода выселил из города 12 тыс. профессиональных попрошаек, и, вместо того чтобы вернуть их в свои деревни, где попрошайничество считалось приличной профессией, НКВД отправил их в Казахстан. Советское хозяйство делало успехи благодаря ГУЛАГу, который вывозил лес, уголь, цветные и драгоценные металлы из ранее недоступных краев. В лагерях трудились в 1935 г. 750 тыс. человек (для сравнения: в 1934 г. – 500 тыс.). Но ГУЛАГ лучше берег рабочую силу: ежегодная смертность снизилась с 15 процентов в 1933 г. до четырех в 1935 г. Выселенные кулаки, избежавшие лагерей, трудились на стройках или в колхозах в Сибири и Казахстане. Они тоже стали жить дольше: ежегодная смертность кулаков сильно понизилась в сравнении с 13 процентами в 1933 г.

За вклад в торжество рабского труда Ягоду и НКВД наградили новым обмундированием. 10 ноября 1935 г. Ягода стал «генеральным» (до тех пор только Сталин пользовался таким чином) комиссаром государственной безопасности, на равной ноге с армейским маршалом. Он сшил себе китель, осыпанный золотыми звездами, и синие брюки с малиновой полоской; рядовые энкавэдэшники одевались на параде чуть менее пестро. По выражению английского писателя Уильяма Коббетта, они действительно стали «свиньями в гостиной, павлинами на параде», хотя «тайной полицией» их называть уже нельзя.

Ягода должен был знать, что такие знаки милости предвещали падение. Сталин ни на минуту не забывал, что Ягоду как потенциального сторонника в случае государственного переворота назвал Бухарин. К тому же Ягода часто обманывал доверие: обещанной рабочей силы на канал Москва – Волга и московское метро он не доставил, так что пришлось раскошелиться на вольнонаемных. Оказалось, что экономические возможности ГУЛАГа ограничены.

В октябре 1935 г. курьезный случай старого армейского командира Гая Гай-Бжишкяна вывел Сталина из терпения. Гай в пьяном виде говорил собутыльнику: «Надо убрать Сталина». На него донесли, приговорили к пяти годам тюрьмы. Конвойные в поезде пустили его в туалет, где он разбил окошко и выскочил в поле. Ягоде пришлось признаться Сталину, что Гай сбежал. Только через двое суток его поймали. Сталин свирепствовал:

«Оказывается, для того, чтобы поймать одного сопляка, НКВД мобилизовал 900 командиров пограничной школы, всех сотрудников НКВД, членов партии, комсомольцев, колхозников и создал кольцо, должно быть, из нескольких тысяч человек радиусом в 100 километров. Спрашивается, кому нужна чека и для чего она вообще существует, если она вынуждена каждый раз и при всяком пустяковом случае прибегать к помощи комсомола, колхозников и вообще всего населения? Далее, понимает ли НКВД, какой неблагоприятный для правительства шум создают подобные мобилизации? […]

Я думаю, что чекистская часть НКВД болеет серьезной болезнью. Пора заняться нам ее лечением» (49).

Ягода получил от пойманного Гая письмо раскаяния:

«Ничто мне не жаль, ни семью, ни малолетнюю дочь, ни инвалида – престарелого отца, мне жаль до жгучей боли имя старого боевого командира Красной армии “Гая”…

Тов. Ягода, мне очень больно об этом говорить. […]

Умоляю еще раз партию простить меня и дать возможность своей кровью искупить вину. В камере темно, да и слезы мешают писать» (50).

С вовсе не типичной для него жалостью к заключенному Ягода приказал кремлевским врачам обследовать Гая, у которого оказалось воспаление легких. 7 ноября 1935 г. Сталина уведомил Агранов (не Ягода), что Гай умер. На самом деле он был жив, и Сталин, несомненно, узнал, что Ягода его обманул, ибо Гая расстреляли через два года.

Сталин, как обычно, делал вид, что прощает неудачи Ягоды, повысив его рангом. В то же время Сталин передавал важные поручения в другие руки. Люди Ягоды вызывали Зиновьева и Каменева из тюрьмы на дополнительные допросы, но Сталин, Каганович и Ежов пересматривали все материалы, редактировали признания и диктовали вопросы, которые нужно задавать. Предстоящий показательный суд был подготовлен Сталиным куда более тщательно, чем процессы шахтинцев или вредителей, которые они с Менжинским сочиняли в начале 1930-х годов.

Ничто не отклоняло Сталина от его намерения физически «добить» тех, кого он политически уже стер в пыль. Каменев, получив десять вместо пяти лет тюрьмы, стоически терпел и уговаривал следователей только не убивать и его семью. Зиновьев из своей камеры осыпал политбюро мольбами и жалобами. Он умолял Сталина издать воспоминания, которые он писал в тюрьме, и помочь его «академически одаренному» сыну-марксисту. От заносчивого Гриши ничего не осталось:

«В моей душе горит одно желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это… Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, взгляните ж в мою душу, неужели же Вы не видите, что я не враг Вам больше, что я Ваш душой и телом, что я понял все, что я готов сделать все, чтобы заслужить прощение, снисхождение?» (51)

Сталин уже решил, что представит Зиновьева и Каменева агентами Троцкого, пытавшимися насилием свергнуть советское руководство. Он докажет заграничным социалистам, что Троцкий – террорист и сотрудник гестапо. В июле 1936 г. Ягода и Вышинский получили от Сталина зеленый свет: Зиновьева и Каменева снова отдадут под суд на основании того, что они получили слишком мягкий приговор, скрыв свою настоящую вину. Ягода арестовал Пикеля, бывшего секретаря Зиновьева, и Дрейцера, давнишнего союзника Троцкого. Лишенные сна на допросах, они сдались и подписали нужные показания. По сравнению с приемами ведения допроса во время ежовщины, у Ягоды не применяли физических пыток, но Зиновьева держали в перетопленных камерах, где он мучился от заболевания печени и от астмы. Зиновьев полностью сломался – может быть, он тешился уверениями, что Сталин «не прольет крови старых большевиков» (52). Каменев же отказался от всякой надежды.

Каганович и Ежов так добросовестно надзирали за работой Ягоды, фабрикующего и затем разрушающего фантастический «московский центр Троцкого – Зиновьева», что Сталин еще мог позволить себе провести весь август и сентябрь 1936 г. на Кавказе. Как Ежов и Сталин, так и Каганович загипнотизировали сами себя и поверили в эти неуклюже сочиненные заговоры. 6 июля 1936 г. Каганович объявил Сталину:

«Прочитал я показания мерзавцев Дрейцера и Пикеля. Хотя и раньше было ясно, но они со всеми подробностями раскрывают истинное бандитское лицо убийц и провокаторов – Троцкого, Зиновьева, Каменева и Смирнова. Теперь абсолютно ясно, что главным вдохновителем этой шайки является эта продажная стерва Троцкий. Пора бы его объявить “вне закона”, а остальных подлецов, сидящих у нас, расстрелять» (53).

Других обвиняемых, которые еще не хотели признаться, Яков Агранов обработал жестоко. Смирнов, ветеран Гражданской войны в Сибири и сторонник Зиновьева и Троцкого, в 1927 г. открыто призывал к снятию Сталина: теперь он объявил голодовку. Армянин Вагаршал Тер-Ваганян пошел еще дальше, вскрыв вены и написав Сталину своей кровью: «клевещут, клевещут подло, мерзко, бесстыдно, их клевета шита белыми нитками. […] Против этой очевидной лжи я бессилен». Агранов не дал ни Смирнову, ни Тер-Ваганяну умереть. Вдобавок он выжал из других обвиняемых показания, что они сотрудничали с гестапо. Обвинялись также четыре немецких еврея, коммунисты Лурье, Ольберг, Берман-Юрин и Фритц-Давид, которые нашли убежище от Гитлера в СССР и которым и в голову не приходило, что Сталин убьет гораздо больше немецких коммунистов, чем Гитлер.

К августу 1936 г. Каганович смог уверить Сталина, что он, прокурор Вышинский и судья Ульрих до совершенства отрепетировали процесс и что представление будет проходить с 19-го по 22-е: Каменев и Зиновьев будут выступать седьмым и восьмым из шестнадцати жалких кающихся грешников. Роль гестапо будут «выявлять в полном объеме. Если обвиняемые будут называть Пятакова и других, не препятствовать». В первый же день Зиновьев признался, что заранее знал все об убийстве Кирова, а Смирнов – что получил инструкции от Троцкого. На второй день, к радости Ежова и Кагановича, спектакль шел еще глаже. Все обвиняемые пели одну и ту же песню, и Зиновьев держался «более подавленно». Единственный минус был в том, что Каменев держался «более вызывающе. Пытается рисоваться». Зато признания этих жертв обрекут на арест всех остальных врагов Сталина: Рыкова, Томского, Бухарина справа; Радека, Сокольникова, Пятакова и Серебрякова слева.

Клевета на всех несталинистов дошла до такой мерзости, что в последний день суда Михаил Томский, отдыхающий на даче, застрелился, как предсказал Борис Бажанов, бывший секретарь Сталина. В длинном предсмертном письме Томский просил Сталина:

«…Вот моя последняя просьба – не верь наглой клевете Зиновьева, никогда ни в какие блоки я с ним не входил, никаких заговоров против партии я не делал…

Теперь я кончаю это письмо, прочитав постановление суда о привлечении меня к следствию…

Я чувствую, что этого я не перенесу, я слишком устал от подобных встрясок, я не могу перенести, когда меня ставят на одну доску с фашистами…

Прошу прощения у партии за старые ошибки, прошу не верить Зиновьеву и Каменеву. […]

P.S. Вспомни наш разговор в 1928 г. ночью. Не принимай всерьез того, что я тогда сболтнул, – я глубоко в этом раскаивался всегда. Но переубедить тебя не мог, ибо ведь ты бы мне не поверил. Если ты захочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 года, – спроси мою жену лично, только тогда она их назовет» (54).

Вдова Томского отказалась разговаривать с секретно-политическим отделом НКВД, и Сталину пришлось подослать к ней Ежова вместе с предсмертной запиской. Она намекнула Ежову, что сам Ягода «играл очень активную роль в руководящей тройке правых, регулярно поставлял им материалы о положении в ЦК» (55).

Уже успели приготовить для Томского нишу в Кремлевской стене и сняли маску. Но Сталин, в отличие от Гитлера, не одобрял самоубийств опозоренных товарищей и приказал похоронить Томского в саду, откуда потом НКВД выкопал тело. Тем не менее через два года остальные «правые» могли только завидовать судьбе Томского.

Предсмертное письмо, по мнению Ежова, погубило Ягоду. Хотя в докладе, написанном им для Сталина, он делал вид, что не верит «клевете» Томских, он проклинал НКВД:

«Вскрылось так много недостатков, которые, по-моему, терпеть дальше никак нельзя. Я от этого воздерживался до тех пор, пока основной упор был на разоблачении троцкистов и зиновьевцев. Сейчас, мне кажется, надо приступить и к кое-каким выводам из всего этого дела для перестройки работы самого Наркомвнудела.

Это тем более необходимо, что в среде руководящей верхушки чекистов все больше и больше зреют настроения самодовольства, успокоенности и бахвальства. Вместо того чтобы сделать выводы из троцкистского дела и покритиковать свои собственные недостатки, исправить их, люди мечтают теперь только об орденах за раскрытое дело. Трудно даже поверить, что люди не поняли, что в конечном счете это не заслуги ЧК, что через 5 лет после организации крупного заговора, о котором знали сотни людей, ЧК докопался до истины…

Стрелять придется довольно внушительное количество. Лично я думаю, что на это надо пойти и раз навсегда покончить с этой мразью» (56).

Всех обвиняемых приговорили к расстрелу. Большею частью они объявили, что меньшего не ожидали. Даже Каменев в конце концов вел себя жалко: «практическое руководство по организации этого террористического акта [убийства Кирова. – Д. Р.] осуществлял не я, а Зиновьев». Вышинский превзошел самого себя в витиеватости обвинения: «…B мрачном подполье Троцкий, Зиновьев и Каменев бросают подлый призыв: убрать, убить! Начинает работать подпольная машина, оттачиваются ножи, заряжаются револьверы, снаряжаются бомбы…» (57) Над раскаивающимся в своих фиктивных (но не в реальных же) преступлениях Зиновьевым издевался Вышинский: «…Злодей, убийца оплакивает жертву!» Ни одного вещественного доказательства не было, и сами признания легко было дискредитировать. Например, обвиняемый Гольдман показывал, что в 1932 г. он встретил старшего сына Троцкого в копенгагенском отеле «Бристоль»; но Лев Львович в это время сдавал экзамены в Берлине, а в 1917 г. гостиницу сровняли с землей.

Ульрих в течение двадцати четырех часов зачитывал приговор, который Сталин в Сочи отредактировал, объясняя Кагановичу:

«…нуждается в стилистической отшлифовке. Второе, нужно упомянуть в приговоре в отдельном абзаце, что Троцкий и Седов [сын Троцкого Лев. – Д.?.] подлежат привлечению к суду или находятся под судом или что-либо другое в этом роде. Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих. […] Надо бы вычеркнуть заключительные слова: “приговор окончательный и обжалованию не подлежит”. Эти слова лишние и производят плохое впечатление. Допускать обжалование не следует, но писать об этом в приговоре не умно» (58).

На следующее утро все обвиняемые, кроме одного, попросили обжалование, в чем было сразу отказано. Через несколько часов всех расстреляли. Каменев и Смирнов шли в подвал со стоическим спокойствием, а Зиновьев хватался за сапоги палачей, так что его унесли на носилках. Николай Ежов присутствовал, вынул пули из трупов и тщательно обернул эти сувениры в бумажки с именами жертв. Позже последние минуты Зиновьева были представлены сталинским телохранителем Карлом Паукером, пока Сталин ужинал: Паукер требовал, чтобы вызвали Сталина, и кричал «Услышь, о Израиль!». Но вскоре и Сталину надоело смотреть на этот спектакль (59).

Писатели в СССР пикнуть не смели: Эренбург, Шолохов и Алексей Толстой громко требовали смерти своим бывшим покровителям, которые, как они знали, не были виновны, по крайней мере в тех преступлениях, в которых их обвиняли. Очень немногие, как Пастернак, не поддавались давлению со всех сторон – партии, профсоюза, семьи – подписать требования о расстреле. Конечно, легче понять трусость Оренбурга или Шолохова, чем бесчестье западных интеллигентов и наблюдателей, из которых некоторые присутствовали на процессе рейхстага и любовались бесстрашным отпором, с которым болгарский коммунист Димитров отвечал на обвинение. Эти простофили или жулики выражали мнение, что пасквиль правосудия, состряпанный Вышинским и Ульрихом, не мог быть целиком фальсификацией, что советское правосудие еще не зависело от прихотей Сталина.

Каганович писал Сталину уже на второй день суда, что все телеграммы иностранных корреспондентов подчеркивали, как показания дискредитировали «правое крыло». Самому осведомленному иностранному комментатору, Троцкому, заткнули рот: норвежский министр юстиции, Трюгве Ли, получил письмо от Сталина, называющее Троцкого главным организатором терроризма в СССР и требующее его выдворения; норвежцы, опасаясь, что опять не смогут продавать селедку, взяли и интернировали Троцкого (до тех пор уникальный случай в Норвегии) и держали его в полной изоляции. Ему даже не разрешали подавать иск на те европейские газеты, которые повторяли клевету Вышинского.

В 1936 г. западные радикалы не хотели раздражать Сталина. Гитлер вторгся в Рейнскую область; генерал Франко восстал против Испанской республики; Япония заняла Маньчжурию – а СССР прислал делегацию на европейский Съезд мира. Демократы решили, что в интересах борьбы против фашизма надо было надевать намордники на тех, кто критиковал сталинские расстрелы. Историки, юристы и дипломаты уверяли европейскую публику, что процесс был с юридической точки зрения непогрешим. Писатели Бернард Шоу и Теодор Драйзер ручались за добросовестность Сталина. А Бертольт Брехт со своим обыкновенным непостижимым цинизмом сказал одному другу, озабоченному судьбой Зиновьева и Каменева: «Чем они невиннее, тем больше заслуживают смерти» (60). Каменев и Зиновьев знали, что натворил Сталин и что он еще будет творить; если они не были виновны в замысле его убийства, они согрешили тем, что воздержались от тираномахии, от поступка, который, кажется, даже святой Фома Аквинский простил бы: «Бог смотрит одобрительно на физическое истребление зверя, если этим народ освобождается». Наверное, Брехт имел что-то другое в виду, но если тираномахия может стать нравственным императивом, то в 1936 г. пощадить жизнь Сталина – это преступление, заслуживающее смертной казни.

Падение Ягоды

У каждого такого вожака бывает обыкновенно фаворит, имеющий чрезвычайное с ним сходство, обязанность которого заключается в том, что он лижет ноги и задницу своего господина и поставляет самок в его логовище; в благодарность за это его время от времени награждают куском ослиного мяса. Этого фаворита ненавидит все стадо, а потому для безопасности он всегда держится возле своего господина. Обыкновенно он остается у власти до тех пор, пока не найдется еще худшего; и едва только он получает отставку, как все еху этой области, молодые и старые, самцы и самки, во главе с его преемником, плотно обступают его и обдают с головы до ног своими испражнениями.

Джонатан Свифт. Путешествия Гулливера[13]

Несмотря на смертные приговоры, воздействие суда над зиновьевцами на общественное мнение не удовлетворяло Сталина. Весь сентябрь он жаловался Кагановичу и Молотову, что «Правда» плохо комментирует дело. О себе он уже говорит в третьем лице:

«Она все свела к личному моменту, к тому, что есть люди злые, желающие захватить власть, и люди добрые, стоящие у власти…

Надо было сказать в статьях, что борьба против Сталина, Ворошилова, Молотова, Жданова, Косиора и других есть борьба против Советов, борьба против коллективизации, против индустриализации, борьба, стало быть, за восстановление капитализма в городах и деревнях СССР. Ибо Сталин и другие руководители не есть изолированные люди, – а олицетворение всех побед социализма в СССР… олицетворение усилий рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции за разгром капитализма и торжество социализма» (61).

К концу письма религиозный стиль усиливается:

«Надо было наконец сказать, что падение этих мерзавцев до положения белогвардейцев и фашистов логически вытекает из их грехопадения, как оппозиционеров, в прошлом».

До суда членов семей осужденных обещали щадить, но не прошло и недели, как увезли на Лубянку жену Каменева (она же сестра Троцкого). И то, что снилось в кошмарах «правым», начало осуществляться: Пятакова, подручного Орджоникидзе в Наркомате тяжелой промышленности, Сталин перевел на работу на Урал, теперь ставший предбанником Лубянки. Бухарину и Рыкову сказали, что следствие пока не нашло законного основания, чтобы привлечь их к уголовной ответственности, – что они правильно поняли как намек, что скоро такое основание найдется. Почти сразу после расстрелов Каганович доказывал Сталину, что Бухарин и Рыков, даже если они не находились в прямой связи с блоком Троцкого-Зиновьева, могли быть осведомлены о делах троцкистов за последние четыре года и что он не сомневался в существовании правой «организации». К тому же Каганович объявил, что, очищая железные дороги от троцкистов (он был наркомом транспорта), он раскрывал и «правых» вредителей.

Прежде чем травить Бухарина, Сталин должен был передать НКВД в более надежные руки. 25 сентября 1936 г. он набросился на Генриха Ягоду. В телеграмме, написанной рукой Андрея Жданова и пересланной каналом, недоступным НКВД, Сталин написал всему политбюро:

«Первое. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал [sic] в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей Наркомвнудела. Замом Ежова в Наркомвнудела можно оставить Агранова.

Второе. Считаем необходимым и срочным делом снять Рыкова по Наркомсвязи и назначить на пост Наркомсвязи Ягоду. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно. […]

Четвертое. Что касается Щомиссии] Партийного] Контроля], то Ежова можно оставить по совместительству председателем КПК с тем, чтоб он девять десятых своего времени отдавал Наркомвнуделу. […]

Пятое. Ежов согласен с нашими предложениями» (62).

Политбюро, казалось, было вне себя от радости. Каганович, который после казни Зиновьева отдыхал на юге от бессонных ночей, сразу написал Орджоникидзе:

«Главная наша последняя новость – это назначение Ежова.

Это замечательно мудрое решение нашего Родителя [так он называл Сталина. – Д.?.] назрело и встретило прекрасное отношение в партии и стране… У Ежова наверняка дела пойдут хорошо» (63).

Удар был хорошо подготовлен. Сначала Ежов вызвал Агранова, уже колеблющегося в своей верности Ягоде, к себе на дачу, на конспиративное собеседование. Агранов потом рассказал, как по инициативе Сталина Ежов предложил ему самому принять меры по раскрытию еще не раскрытой террористической банды и личной роли Троцкого (64).

Параллельно с телеграммой в политбюро Сталин послал Ягоде записку. Ягода был слишком хитрой крысой, чтобы не унюхать яда в этом сыре:

«Наркомсвязь дело очень важное. Этот Наркомат оборонный.

Я не сомневаюсь, что Вы сумеете этот Наркомат поставить на ноги. Очень прошу Вас согласиться на работу Наркомсвязи. Без хорошего Наркомата связи мы чувствуем себя как без рук. Нельзя оставлять Наркомсвязь в нынешнем ее положении. Ее надо срочно поставить на ноги» (65).

На короткое время Ягода оставил за собой ранг генкомиссара госбезопасности, пока Кагановичу не пришло в голову, что НКВД не поймет, что Ягода уже списан, и не примет Ежова как начальника. Но в середине октября Сталин уже готовился вернуться в Москву, и Каганович смог его обрадовать:

«У т. Ежова дела идут хорошо. Взялся он крепко и энергично за выкорчевывание контрреволюционных бандитов, допросы ведет замечательно и политически грамотно. Но, видимо, часть аппарата, несмотря на то, что сейчас притихла, будет ему нелояльна. Взять, например, такой вопрос, который, оказывается, имеет у них большое значение, это вопрос о звании. Ведутся разговоры, что генеральным комиссаром остается все же Ягода, что де Ежову этого звания не дадут и т. д. […] Не считаете ли, т. Сталин, необходимым этот вопрос поставить?» (66)

Низвержение Ягоды было мучительно медленным. В 1934 г. он встречался со Сталиным почти еженедельно, когда тот работал в Кремле, и эти встречи в среднем длились два часа. В 1935 г. и в первой половине 1936 г. Сталин принимал его только раз в две недели, обыкновенно всего на час. Зато в 1934 г. Ежов так же часто, как Ягода, но не столь подолгу беседовал со Сталиным, и в течение следующих двух лет Ежов встречался со Сталиным все чаще и чаще, и они иногда запирались в кремлевском кабинете на три часа. 11 июля 1936 г. Ягода в последний раз посетил Сталина в Кремле.

Ягода легкомысленно относился к своему новому назначению. Весь октябрь и ноябрь он был в отпуске, будто бы по причине болезни. Когда он наконец начал появляться в Наркомсвязи, он приходил поздно и сидел без дела за столом, катая шарики из хлеба или складывая бумажные самолеты. Тем временем в НКВД Ежов уже арестовывал подчиненных Ягоды, тех, кому он доверял, и тех, с кем он ссорился. К новому году в НКВД из приближенных Ягоды остался только Агранов и тот ненадолго.

В январе 1937 г. Ягоду лишили звания генкомиссара; вечером 2 марта вызвали на пленарное заседание ЦК, чтобы привлечь к ответственности за плохую работу НКВД – он должен был раскрыть заговоры уже в 1931 г. и тем спасти жизнь Кирова; он не обращал внимания на указания Сталина; в отделах НКВД недовербовали агентов. Ежов кричал на Ягоду, а вновь пришедший в ЦК Лаврентий Берия поднял его на смех, говоря, что ОГПУ у Ягоды стало «камвольным трестом» (67). Ягода отчаянно валил вину на своих заместителей, обзывая Молчанова предателем, и извинялся тем, что работа над Беломорским каналом отвлекла его от агентурных задач. Сталинские шакалы чуяли кровь и остервенели; начал нападать сам Сталин вместе с шурином, Реденсом.

На следующее утро Ягода, кроме нескольких слов отрицания, должен был молчать, пока бывшие соратники обливали его грязью. Агранов обвинял его во всем, потом Заковский, латышский еврей, начальник Ленинградского управления НКВД после смерти Кирова, и единственный гэпэушник, назначенный Менжинским, но достаточно бессердечный, чтоб быть приемлемым и для Ежова, огрызался на Ягоду. Ефим Евдокимов, одно время глава ГПУ на Северном Кавказе, с которым Ягода поссорился, был избран Сталиным, чтобы резюмировать, как партия оценила выступления Ягоды:

«Гнилая, непартийная речь. […] Знаем мы, что ты не ягненок.

[…] Я Ягоду, слава Богу, хорошо знаю. Именно он, Ягода, культивировал специфический подбор людей… Я спрашиваю, вот вы, Ягода, были тогда моим начальником, какая помощь с вашей стороны была оказана? […] Брось трепаться, ты никакой помощи в работе не оказал… А вы, товарищ Ягода, с Рыковым тогда, что называется, в одной постели спали, и его влияние на вас сказывалось. […]

Надо привлечь Ягоду к ответственности. И надо крепко подумать о возможности его пребывания в составе ЦК» (68).

Единственными защитниками, и то слабыми, Ягоды оказались Литвинов, нарком иностранных дел, одобрявший контрразведку ОГПУ, и Вышинский, признававший «объективную информацию», выбитую Ягодой из иностранных вредителей. Второй день страстей Ягоды закончился речью Ежова, утверждающего, что без угрозы Сталина «морду набьем!» Ягода не ловил бы убийц Кирова. Заседание кончилось осуждением халтурности НКВД. Это был ужасный день в жизни Ягоды, но настанут дни и похуже.

28 марта 1937 г. дачу Ягоды обыскал Фриновский, теперь заместитель Ежова. Самого Ягоду забрали на следующий день в московской квартире. Его повезли на Лубянку, и квартиру обыскивали целую неделю пять офицеров. Общество могло не обращать внимания на этот арест. (Через два дня политбюро санкционировало его исключение из партии и арест.) В галереях не было портретов Ягоды, на улицах не было памятников – даже фотографий было относительно мало: в этом Ягода был верным учеником товарища Менжинского. Осталась одна публикация для макулатуры, «Беломорско-Балтийский канал», и пришлось переименовать три объекта – железнодорожный мост на Дальнем Востоке, школу для пограничников и одну коммуну. Когда выдворили Троцкого и арестовали Зиновьева, приходилось искать для десятков городов новые названия, изымать миллионы книг из библиотек, ретушировать бесчисленные картины и фотографии. Ягода же утонул почти без пузырей.

На допросе Ягода сразу признался, что сочувствует Бухарину и Рыкову и что политика Сталина расстраивает его. Он даже сознался, что присвоил миллионы рублей у НКВД, чтобы меблировать дачи своих друзей. Но прошел целый месяц, а Ягода все еще не признавался в шпионаже и контрреволюции; следователи даже не нашли драгоценных камней, якобы украденных им. Некоторых его высказываний, однако, было достаточно, чтобы Сталин их подчеркивал в протоколе допроса:

«На самом деле большевиком, в его действительном понимании, я никогда не был… Но собственного мировоззрения у меня не было, не было и собственной программы. Преобладали во мне начала карьеристические… С правыми я был организационно связан… правые рисовались мне как реальная сила…» (69)

Ежов жаловался Сталину на упорство Ягоды, и Сталин предложил, чтобы за допросы взялся Евдокимов как член ЦК, уже отвыкший от следствия, но известный своей физической силой. Евдокимов уселся напротив Ягоды (который выглядел довольно жалко, в спадавших штанах без ремня и пуговиц, с руками в наручниках за спиной), выпил рюмку водки, засучил рукава, показывая обезьяньи бицепсы, и принялся колошматить бывшего шефа по голове.

Дальнейшие показания Ягоды смешивают правду с вымыслом (70). Он уже не видел смысла в сопротивлении Евдокимову и признался, что хотел свергнуть руководство с помощью кремлевской охраны и военных командиров, этим снабжая Сталина и Ежова нужным материалом против Красной армии. Он говорил, что отравил, с помощью доктора Левина из НКВД, фактически всех знакомых и друзей, умерших в течение последних четырех лет: Менжинского, Горького, Максима Пешкова, Куйбышева. Он даже сознался, что отравил кабинет Ежова ртутными испарениями. Странно было то, что, несмотря на обещание сохранить ему жизнь, он не хотел признаваться ни в шпионаже, ни в убийстве Кирова. Как он остроумно заметит на суде, «если бы я был шпионом, то уверяю вас, что десятки стран вынуждены были бы распустить свои разведки».

Очень часто показания Ягоды звучат правдиво. Он называл себя скептиком «в маске, но без программы», сторонником Сталина, а не Троцкого из расчета, а не убеждения. Пока Ягоду мучили допросами, ставили целый ряд расстрельных процессов – второй группы зиновьевцев, старших офицеров Красной армии, – и арестовывали Бухарина и его сторонников. Из всех этих новых следствий НКВД выжимал еще больше материала (большею частью фальшивого), дискредитирующего Ягоду Но Ягода благородно осуждал сначала себя и потом уж только тех, кого арестовали и обрекли: о тех, кто еще на свободе, он старался не говорить.

Самые обидные показания против Ягоды содержало длинное письмо его собственного шурина, Леопольда Авербаха, к Ежову (17 мая):

«Именно Ягода прямо толкал нас на максимальное втягивание в эту борьбу против А.М. Горького, на непартийные попытки прикрыться его именем. […]

Несколько раз Ягода говорил о неизменно плохом отношении к нему К. Е. Ворошилова, и говорил он это в тоне явной ненависти.

[…] Не раз, в частых беседах у А.М. Горького, чувствовалось, что Ягода не разбирается в том, о чем идет речь. […] Горький нужен был Ягоде, как возможное орудие в политической игре…

Я пишу Вам это заявление, обязанный до конца и всесторонне раскрыть гнуснейшее лицо Ягоды и все известное мне в его вражеской деятельности, обязанный сделать все от меня зависящее, чтобы партия могла полностью и целиком выжечь эту гангрену, очистить советский воздух от этой мрази и вони» (71).

Этим мерзким доносом Авербах отсрочил свой расстрел на год. На несколько месяцев Ягоду оставили в одиночестве в камере. В декабре НКВД возобновил натиск, чтобы выбить из него признание, что он участвовал в отравлении Максима Пешкова и самого Горького. Исповедь Ягоды была двусмысленной – он говорил, что не мешал Крючкову поить Пешкова, возить его по дорогам в открытой машине, класть его спать на скамьи, мокрые от росы, что потом вызвал доктора Левина, лечившего Максима опасными лекарствами. Он признался, что врачи под его надзором ускорили кончину Менжинского и что он сам ускорил смерть Горького (возвращенного раньше времени из Крыма) и Куйбышева (которому Ягода якобы дал командировку в Среднюю Азию). При очной ставке с Ягодой несчастные врачи признали свою вину, но не помнили, каким именно образом они умерщвляли больных. Они сказали, что Ягода убил бы их, если бы они ослушались его (72).

Больше Ягоду не допрашивали. В начале 1938 г. к Ягоде в камеру подсадили Владимира Киршона, союзника Авербаха. Киршон, стукач не менее талантливый, чем драматург, передавал все, что говорил ему Ягода, майору Александру Журбенко, эфемерной звезде среди следователей Ежова. Кажется, с Киршоном Ягода говорил так искренне, как никогда в жизни. Он хотел только знать, что случилось с женой Идой, с сыном Генрихом, с возлюбленной Тимошей. Он ждал смерти. Он отрицал, что отравил Горького и сына Горького, не только потому, что был невиновен, а потому, что такое признание причинит Тимоше горе. Как осужденный умереть, он отказался бы от своих признаний, если бы это не «сыграло на руку контрреволюции». Если бы разрешили ему свидание с Идой, он смог бы перенести суд, но мечтал о том, чтобы умереть до суда, и чувствовал себя психически больным. Он постоянно плакал, задыхался (73). Со слов одного тюремного смотрителя передают, что Ягода даже вспомнил о своих иудейских корнях. Он восклицал: «Есть Бог! От Сталина я заслуживаю только благодарность, но я нарушал заповедь Бога десять тысяч раз, и это мое наказание».

Вечером 8 марта 1938 г. Ягода встал со скамьи подсудимых на последнем из сталинских показательных процессов. Как заметил Троцкий, если бы Геббельс признался, что он агент папы римского, то удивил бы мир меньше, чем Ягода, обвиняемый как агент Троцкого. Только Бухарин и Ягода иногда смели намекать публике, что весь процесс – фабрикация. Ягода отказался рассказывать, кроме как на закрытом заседании, о своем участии в смерти Пешкова. Что касалось смерти Кирова, он утверждал, что принципиально был против терроризма. От всех предложенных Вышинским версий событий Ягода отбивался, говоря: «Так не было, но все равно», «Разрешите на этот вопрос не отвечать» или: «Они утрированы, но это не имеет значения». По словам Ягоды, он в первый раз видел на скамье подсудимых доктора Казакова, будто бы отравившего Менжинского по его приказу. Показания доктора Левина и Крючкова Ягода отверг, как «сплошную ложь». Вышинский не слишком давил на Ягоду, человека, который знал цену обещаниям Сталина и которому уже нечего было терять. Ягода указывал Вышинскому, что тот может давить на него, но не слишком.

Утром следующего дня суд объявил перерыв для короткого закрытого заседания, на котором Ягода отказался входить в подробности смерти Пешкова. Потом Ягода выглядел, как будто его избили, и он якобы читал дальнейшие показания по бумаге, как и через три дня свое последнее слово, безнадежную мольбу о жизни, хоть заключенным рабочим на одном из своих каналов. В конце концов Ягода безоговорочно признался во всем, кроме убийства Пешкова и шпионства. 13 марта его приговорили к расстрелу. 15 марта его расстреляли в Лубянской тюрьме. (Другие обвиняемые были расстреляны в тот же день на «Коммунарке» в Южном Подмосковье.)

Сестра Лили была сослана в Астрахань, потом задержана и в конце концов расстреляна. Любимая сестра Розалия получила восемь лет тюрьмы: потом прибавили два года, и она умерла в лагере в 1948 г. Всего одна сестра, Тайса, выжила: в 1966 г. она тщетно просила, чтобы Ягоду посмертно реабилитировали. 2 апреля 2015 г. Верховный суд опять отказал Ягоде в реабилитации.

26 июня 1937 г. отец Ягоды написал прямо Сталину:

«Многие счастливые годы нашей жизни в период революции омрачены сейчас тягчайшим преступлением перед партией и страной единственного оставшегося в живых сына – Г. Г. Ягоды. […]

Вместо того чтобы оправдать доверие, он стал врагом народа, за что должен понести заслуженную кару. […]

Сейчас мне 78 лет. Я наполовину ослеп и нетрудоспособен.

Своих детей я старался воспитать в духе преданности партии и революции. Какими же словами возможно передать всю тяжесть постигшего меня и мою 73-летнюю жену удара, вызванного преступлениями последнего сына? […]

Мы считаем необходимым Вам сказать, что он в личной жизни в течение десяти лет был очень далек от своих родителей, и мы ни в малейшей мере не можем ему не только сочувствовать, но и нести за него ответственность, тем более что ко всем его делам никакого отношения не имели.

Мы, старики, просим Вас, чтобы нам, находящимся в таких тяжелых моральных и материальных условиях, оставшимся без всяких средств к существованию (ибо не получаем пенсию), была бы обеспечена возможность спокойно дожить нашу, теперь уже недолгую жизнь в нашей счастливой Советской стране. Мы просим оградить нас, больных стариков, от разных притеснений со стороны домоуправления и Ростокинского райсовета, которые уже начали занимать нашу квартиру и подготовляют, очевидно, другие стеснения по отношению к нам. А сегодня, 26 июня вечером, когда мы только что готовились написать это письмо, нам объявлено о нашей высылке из Москвы в 5-дневный срок, вместе с несколькими дочерьми. Подобная мера репрессий в отношении нас кажется нам незаслуженной, и мы взываем к Вашей справедливости, зная Вашу глубокую мудрость и человечность» (74).

Немедленно после написания отречения от сына родители Ягоды были арестованы. В лагере отец умер через неделю, мать ненадолго пережила его. Тимоша Пешкова прожила еще пятьдесят лет, до глубокой старости. Из родни Ягоды, кроме сестры Тайсы, выжил только маленький Генрих: в детском доме две работницы сжалились над ним, дали ему фамилию матери. Он провел в ГУЛАГе всего пять лет, а его сын Станислав ведет сегодня совершенно нормальную жизнь.

Тотальная власть

После убийства Кирова до ареста Ягоды Сталин работал с маниакальной энергией, но и с холодным целеустремленным расчетом. Все, что он предпринимал, создавало для Советского государства то, что наблюдатели потом считали почти мистическим источником государственной силы: тотальную власть. Сталин истреблял, сначала политически, а затем физически, любого политика, который выявлял способность независимо действовать или просто мыслить. Сталин воздвиг пирамидальную структуру власти: наверху – самого себя, потом политбюро, под ним – НКВД и партийных бюрократов. Он установил абсолютный контроль над всеми комиссариатами, от иностранных дел до культуры и легкой промышленности. Он так распределил группы населения, что не было никакой социальной базы для восстания или разногласия: крестьянство было раздавлено, интеллигенция – подкуплена или напугана, рабочие – прикреплены к месту работы. Только армия еще управляла собой и то недолго. Сталин оттолкнул женщин от власти: только горсточка женщин заседала в ЦК для видимости равенства, но он разоружил всех валькирий революции. Запретив аборт и гомосексуализм, введя новые, более строгие правила развода, Сталин и в частную жизнь граждан внес свой порядок. Он мог быть уверен, что новое поколение не расшатает монолит, так как дети и подростки были организованы комсомолом, строго контролирующим их деятельность и идеологию от отрочества до взрослого возраста. Вместо якобы отмененной классовой системы, появилась аналогичная кастовая. Партия уже воспроизводила себя – таких сенсационных неравных браков, как Дыбенко с Коллонтай, уже не было: партия, НКВД и интеллигенция скрещивались – например, внучка Горького Марфа Пешкова вышла замуж за сына Берия Серго, а дочь Хрущева Юлия – за Виктора Гонтаря, директора Киевской оперы.

Правда, некоторые настоящие научные гении, несмотря на приток новых шарлатанов, внесли свой вклад в советскую науку и философию, но и в этой сфере Сталин заморозил свободное мышление. Генетика и современная физика были объявлены ересью. Музыка, которую нельзя насвистывать, поэзия, которая не поддается резюме, картины и кино немонументальные или не представляющие мир, каким он должен быть, – всё подлежало запрету. Страна начала выглядеть одинаково: та же одежда, те же дома, тот же транспорт. Сталин будто бы создал неизменный мир, где однообразие быта прерывалось только безвкусными пестрыми парадами и мундирами партийной и военной элит. Все казалось увековеченным, и Сталин, будто в поисках бессмертия, начал принимать почти нелепые меры против возможного покушения. Кроме вторжения чужих сил – а тут Сталин полагался на собственную хитрость, – ничто не могло бы сотрясти фундамента того мира, который в 1935–1937 гг. он, как ему казалось, упрочил собственными руками.

7. Кровавая ежовщина

Раз на польской границе появился верблюд и попросил политического убежища. «В СССР истребляют всех кроликов», – сказал верблюд. «Но ты – верблюд», – ответил пограничник. «А вы попробуйте доказать, что не кролик».

Рождение большого террора

Да исправится молитва моя,

Яко кадило пред Тобою,

Воздеяние руку моею,

Жертва вечерняя.

Услыши мя, Господи!

Молитва, которую иногда пели Сталин, Ворошилов и Молотов в 1930-х гг. Псалом № 140:2

Обрекая последних членов старой большевистской гвардии на смерть, Сталин в то же время готовил для всех обывателей страны собственное лекарство от мятежного или свободного мышления. Суть этого лечения – Большой террор, который бушевал по всей стране с весны 1937 г. до осени 1938 г. и результатом которого были 750 тыс. расстрелов и полтора миллиона приговоров к медленной лагерной смерти. Спрашивается, какие мозги могли выдумать, а потом осуществить такое массовое убийство? Еще более непостижимо, как грамотное городское население могло покорно сдаваться власти террора и даже активно, усердно содействовать террору, принося ему в жертву соседей, коллег, семью.

Сам Сталин к середине 1930-х гг. представлял собой выродившегося психопата, который чем больше врагов истребляет, тем более намечает на истребление: серия убийств растет не в арифметической, а в геометрической прогрессии. Тогда же началось роковое сотрудничество: в игру вошел Николай Ежов, выдвинутый, чтобы привести террор в исполнение, и через полтора года снятый, когда опустошение было произведено. В психике Ежова надо разбираться отдельно, ибо по своей маниакальности он – явление особое. Что касается сборища полулюдей из политбюро, которые переживут Сталина – Кагановича, Молотова, Маленкова, Микояна, Хрущева, – они убивали не потому, что ими руководило сильное внутреннее стремление, а потому, что, как верные псы, полностью отдали совесть, волю и ум своему хозяину.

Бойню Большого террора отличает от предыдущих самоубий-ственность: главные орудия террора, четырехмиллионная Коммунистическая партия и гигантский НКВД, оказались его наиболее уязвимыми жертвами.

Что касается среднего обывателя Советского Союза в это время, не надо упускать из виду, что двадцать лет революционного социализма и десять лет сталинской власти окончательно разбили все звенья, связывающие одного человека с другим. Гитлеру приходилось договариваться с протестантской и католической церквями, и даже кое в чем идти им на уступки (например, прекратить умерщвление калек и душевнобольных); он должен был удовлетворять – надо сказать, что без заметного труда, – остаткам нравственных препятствий, выдвинутых военными, крупными капиталистами, юристами, врачами и профессорами. Только в вихре тотальной войны, пытаясь скрывать от гражданского населения масштаб своих преступлений, Гитлер смог приступить к программе массового истребления целых рас и народов.

Сталин мог обходиться без компромиссов. Православная церковь была раздавлена. У Красной армии уже не было нравственного кодекса – она давно привыкла уничтожать невооруженных горожан и крестьян. Русская интеллигенция была в эмиграции, в тюрьме, подвергалась шантажу или брала подачки от власти. Вне партии фактически уже не существовало какой-либо общественной этики. Население просто терпело кризис за кризисом, надеясь, что в конце концов наступят покой и стабильность. В 1917–1918 гг. оно покорно приняло большевистский государственный переворот, в 1926 г. так же смиренно отнеслось к отмене коллективного руководства и в 1929 г. – к порабощению крестьянства. В 1937–1938 гг. исчезнет каждый десятый взрослый горожанин: те, кто остался, должны были уповать на то, что Сталин и партия скоро свершат свои дела и оставшееся население, как спасенные души в кальвинистском раю, обо всем позабудут и заживут в вечном блаженстве.

У обывателя, конечно, были веские причины сотрудничать с угнетателями. Если не охотишься вместе с гончими, то оказываешься зайцем, на которого гончих натравливают. К тому же те, кто исчезал, освобождали рабочие места, квартиры, мебель и т. д.

Террор был орудием не совсем слепым: он был направлен на мужчин старше тридцати и моложе пятидесяти, на кадры и профессионалов. Точно так же как война против кулаков, городской террор натравливал молодых, обездоленных и необразованных против старших и преуспевших, у которых были богатства и ремесло. Тем, кто губил других, будь он анонимным клеветником или офицером НКВД, руководили личные моменты – месть, зависть, корысть.

Сталин лучше всего понимал самое низкое в человеке и сообразно мотивировал подручных и население. Назначив Николая Ежова, он приобрел идеальный инструмент. Без сомнения, если бы Ежов отказался от этого назначения, Сталин воспользовался бы услугами Кагановича, Молотова или даже таких новичков, как Андреев или Жданов. Но они не смогли бы довести террор до такого невероятного масштаба, как это сделали исключительно ревностное усердие Ежова и та взаимная поддержка, которую какое-то время Сталин и Ежов оказывали друг другу О Ежове сегодня известно несколько больше, и биографический экскурс здесь не помешает.

Как ежик оброс иглами

Лучше всех покоряется приемам укротителя тот лев, который стоит на низшей социальной ступени в прайде, то есть является зверем-омегой.

Янн Мартел. Жизнь Пи[14]

В партийных документах повторяется информация, что Николай Ежов родился в Петербурге 1 мая (по новому стилю) 1895 г., что в 1906 г. его приняли подмастерьем-слесарем на Путиловский завод и в 1913 г. призвали в армию (1). Ежов раз написал, что он прошел всего два года начальной школы и сам обучился грамоте. В 1920-х гг. он так много читал, что его прозвали Колька-книжник. По скромным нормам сталинского политбюро он мог слыть образованным.

После ареста в 1939 г. Ежов давал показания, из которых выходит, что отец был музыкантом в военном духовом оркестре в Литве и потом стал хозяином петербургской чайной с дурной репутацией. В ответах на партийные анкеты Ежов заявлял, что знает польский и литовский языки, и его сестра Евдокия Бабулина-Ежова, только раз в жизни высказавшаяся о своем брате, вспоминала, что они проводили каникулы в Сувалкской губернии, в местности, которую позднее разделила литовско-польская граница. Мать Ежова была литовкой и работала горничной.

На самом деле Ежов родился близ Мариамполя, где он учился, вероятно, три года, а отец уже служил в местной полиции, откуда был уволен за пьянство (слабость всех Ежовых). Чайную отец открыл не в Петербурге, а в пригороде Мариамполя (единственный Иван Ежов в списке жителей Петербурга за 1895 г. был хозяином кабака). Чайная скоро прогорела, и Ежов-отец стал маляром. Тем временем сестра Ежова вышла замуж за солдата Бабулина, и они втроем уехали в Петербург, где Ежов-сын работал нянькой маленького племянника и подмастерьем в портняжной мастерской шурина. Около 1913 г. Ежов вернулся на родину – может быть, из-за легочного заболевания. В 1915 г. он вступил добровольцем в армию, откуда его комиссовали через три месяца, по-видимому из-за легкого ранения (2).

Выдумав для себя целиком русское и пролетарское происхождение, Ежов сделал правильный шаг для будущей карьеры. После Ягоды русские граждане тешились мыслью, что наконец, после власти поляков и евреев, придет в НКВД настоящий русский человек и уймет фанатизм и беспощадность, типичные для инородцев ЧК и ГПУ.

Почти все, кто вспоминает молодого Николая Ежова, особенно в 1920-х гг., говорят о дружелюбном, сочувственном парне. Даже вдовы Бухарина и Орджоникидзе настаивали, что палач их мужей был хорошим человеком, попавшим под вредное влияние, ставшим беспомощной марионеткой в руках гениального и сатанинского балаганщика. «Не винишь веревку, на которой тебя вешают», – говорил один свидетель. Но через десять лет юный Ежов превратился в неузнаваемого alter ego; как доктор Джекил и мистер Хайд, он стал алкоголиком, который был подвержен внезапным приступам насилия против тех, с кем он выпивал, ненасытным сексуальным хищником, активным и пассивным бисексуалом, соблазняя любую женщину или девочку, на которую мог положить глаз, без всякого чувства привязанности или угрызения совести.

О юности Ежова мы знаем еще меньше, чем о юности Ягоды или Менжинского. Их приучили к массовому убийству Гражданская война и революционный террор, но Ежова нельзя обвинить в кровавых делах до 1936 г., когда Сталин назначил его главой механизма, который истребит сотни тысяч людей. Может быть, короткая служба в царской армии произвела глубокое впечатление на Ежова, и даже тогда, когда он заведовал круглосуточным террором, он любил, с прекрасной, прочувствованной интонацией, петь старую песню о смертельно раненном солдате:

Черный ворон, что ж ты вьешься

Да над моею головой?

Ты добычи не добьешься,

Черный ворон, я не твой.

Что ж ты когти да распускаешь

Да над моею головой…

Как Ягода, так и Ежов были обязаны своей блестящей карьерой бюрократическому таланту; революционные его заслуги были скромны. Рассказы о том, что на Путиловском заводе и потом в оружейной мастерской он занимался агитацией среди рабочих, – выдумки. Когда революция дошла до Витебска, где жило столько же поляков и евреев, сколько русских, Ежов вдруг из комиссованного солдата превратился в красногвардейца и коммуниста (3) и, кажется, помог своим знанием польского языка и врожденным актерством разоружить большой отряд поляков, которые ехали в Петроград сражаться с большевиками.

После 1919 г., когда Ежов начал служить в Красной армии, факты можно проверить. Почти карлик – ростом он был полтора метра – и негодный для фронта, Ежов отправился в Саратов в школу радиотелеграфии и там стал секретарем гарнизонной коммунистической ячейки. Он зачесывал наверх густые каштановые волосы и надевал сапоги с высокими каблуками, чтобы казаться выше.

Когда белые подступали к Саратову, Ежов со своей школой отступил в Казань. Несмотря на выговор, который он получил за то, что разрешал дезертирам поступать в школу, Ежова продвинули, и в 1921 г. он стал заведующим агитпропом в Казани. Здесь, в соответствии с принципом ленинской национальной политики, Ежов должен был примирять национальные устремления татар с про-московской ориентацией местных русских.

Что делал Ежов во второй половине 1921 г., неизвестно. Может быть, в октябре вместе с Маленковым участвовал в подавлении восстания басмачей в Бухаре – этим объясняется близость Ежова с Маленковым десять лет спустя. Известно, что Ежов постоянно болел: всю жизнь его мучили кашель и лихорадки, и он время от времени лечился от туберкулеза. В Казани Ежов женился на Антонине Титовой, которая, как и сестра и приемная дочь Ежова, каким-то чудом пережила его. Никто не помнит, чтобы она когда-нибудь говорила о своем муже. Дочь деревенского портного, Антонина обучалась естественным наукам в Казанском университете, когда революция прервала все занятия. Потом она работала секретаршей. Николай Ежов, несмотря на маленький рост, был мускулистым и энергичным парнем и ей, очевидно, понравился. Целых восемь лет они казались нормальной, даже счастливой четой.

Казанский партком написал рекомендацию в Москву, откуда Ежова отправили в Йошкар-Олу (тогда Краснококшайск), где половину населения составляли марийцы, и обязанностью Ежова было снимать этническое напряжение. Когда он приехал в марте 1922 г., в местной парторганизации марийцы уже заняли все руководящие должности, на что лучше образованные русские сильно досадовали. Местный партийный начальник Петров, мариец, с презрением прозвал Ежова «Изи Миклай» (маленький Коля). Ежов нанес типичный для него ответный удар: он создал собственный аппарат из проверенных людей, чтобы перехватить у Петрова власть, написал донос в Москву на «идеологический беспорядок» партийной организации, изобличил Петрова в обмане и подделке и пригласил из Москвы целую комиссию, чтобы расправиться с марийцами. Ежов пошел еще дальше: он назначил свою жену Антонину главой партийной организации и обвинил Петрова в «марийском национализме»: Петрова надо было обуздать, и Ежов прилагал нужные документы.

Конфликт кончился вничью – и Петрова, и Ежова Москва отправила в бессрочный отпуск (4). Но Ежов выиграл тем, что произвел положительное впечатление в Москве, в особенности на Кагановича. (С Кагановичем Ежов уже столкнулся в Витебске, когда Каганович, будоража железнодорожников, к своему удивлению, узнал, что похожий на мальчика Ежов был комиссаром вокзала.)

В 1923 г. целый комитет вождей – Калинин, Рыков, Каганович, Куйбышев и Андреев – решил, что Ежова можно послать еще в один этнически сложный регион, в Семипалатинск, который тогда был ключевым городом в огромной Автономной Киргизской ССР (от старого названия казахов – «киргизы»; с 1925 г. – Автономная Казахская ССР). Ежову не минуло еще и тридцати, когда он стал фактически главой партии в области, опустошенной голодающими тюркскими кочевниками, бандитами и дезертирами. Он так хорошо навел порядок, что его перевели в Оренбург, тогдашнюю столицу Автономной КССР. К 1926 г. он был уже солидным партийным чиновником и делегатом XIV съезда партии. Умным и опытным людям Ежов нравился. Казахстанский археолог и писатель Юрий Домбровский, который прошел не один лагерь, писал о нем:

«Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, талантливый человек. Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах. Повторяю: это общий отзыв.

Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения «кровавого режима» (5).

Другой свидетель из Казахстана, тоже побывавший в ГУЛАГе, вспоминает, как Ежов «с чувством пел народные песни».

В конце 1925 г., на партийном съезде в Москве, Ежов остановился в гостинице вместе с Иваном Михайловичем Москвиным. Москвин был с Зиновьевым на ножах, и поэтому изо всей ленинградской администрации Сталин доверял одному ему и выдвинул его, так что Москвин заведовал отделом партии по организации и распределению кадров. Москвин должен был отыскивать хороших администраторов; видя в Ежове земляка-петербуржца, полюбил его. Ежов тоже нуждался в Москвине, потому что искал работу в Москве, где в 1926 г. начала обучаться Антонина. В феврале 1927 г. Ежов поступил в отдел трудолюбивого Москвина, которого он удивлял тем, что каждое дело заканчивал до срока и никогда не уставал от бюрократической канители. Через семь месяцев Ежов стал заместителем Москвина и фактически приемным сыном Москвиных. София Москвина прозвала его «воробышком», но лучше она бы его прозвала «кукушонком», ибо через десять лет Ежов расстреляет Ивана Москвина как масона, а Софию неизвестно за что. Зять Москвина, Лев Разгон, вспоминает Ежова в 1927 г.:

«Ежов совсем не был похож на вурдалака. Он был маленьким, худеньким человеком, всегда одетым в мятый дешевый костюм и синюю сатиновую косоворотку. Сидел за столом, тихий, немногословный, слегка застенчивый, мало пил, не влезал в разговор, а только вслушивался, слегка наклонив голову» (6).

То, что Москвин рассказывал Разгону о Ежове, было сказано пророчески-проницательно:

«Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным – он все сделает. У Ежова есть только один, правда существенный, недостаток: он не умеет останавливаться».

Ценил Ежова не только Москвин. Секретарь (русский еврей) партии в Татарстане просил прислать Ежова как крутого руководителя, который угомонит татар. Каганович выбрал Ежова организатором в кампании коллективизации 1929 г., когда 25 тыс. партийцев мобилизовали, чтобы запугивать крестьянство. В качестве заместителя наркома сельского хозяйства Ежов оказался самым страшным начальником. Антонина теперь занималась исследованием культуры свеклы, и супруги встречались все реже и реже. У переутомленного работой Ежова уже наблюдались признаки нервного расстройства, он искал утешения у других женщин. В 1930 г. в Сухуме Осип и Надежда Мандельштам, отдыхавшие по милости Нестора Лакобы в правительственном особняке на Черном море, наблюдали чету Ежовых. (Ежов подписал ордер на последний, роковой арест Мандельштама, поэтому его вдове трудно было поверить, что «этот скромный и довольно приятный мужчина», который возил их в город на своем автомобиле и танцевал, несмотря на хромоту, стал зачинщиком сталинского террора.) В Сухуме Мандельштамы услышали весть о самоубийстве Маяковского (событие, разбудившее лирическое вдохновение Мандельштама). Несмотря на новости, русские партийцы танцевали дальше, а грузинские гости замечали, что они, если бы умер их национальный поэт, перестали бы ликовать. Надежда Мандельштам передала это замечание Ежову, который сразу прекратил вечеринку (7). Ежов играл с Лакобой в бильярд, танцевал, пел (с абсолютным слухом и тонким чувством), разрешал жене катать абхазских детей на их автомобиле, сам вызвался увезти с собой в Московский зоопарк медвежонка, подаренного Лакобой. Антонина отдыхала в шезлонге, пока Ежов срезал розы для более отзывчивых дам.

В предыдущем году в санатории в Сочи Ежов встретил такую женщину, от которой любой мужчина, работающий в аппарате Сталина, должен был бы спасаться как от чумы. Евгения Хаютина-Фейнберг была не просто еврейкой уже со вторым мужем: ее второй муж, Александр Гладун, московский редактор, до 1920 г. жил в Америке, ив 1927 г. они с женой работали в советском полпредстве в Лондоне. Евгения умела только печатать на машинке, но у нее были литературные связи, которые, кажется, завораживали Колю-книжника. Одно время она была – и еще раз будет – любовницей Исаака Бабеля. Сам Гладун потом давал показания, что Ежов был по уши влюблен в Евгению и не хотел выходить из ее комнаты, что Евгения объяснила ему, что Ежов – восходящая звезда и что ей лучше быть связанной с ним, чем с мужем. Ежовы и Гладуны развелись, и в 1931 г. Ежов женился на Евгении. Развод спас жизнь Антонины, которая умерла в возрасте 91 года, но Гладун все-таки погиб. Евгения стала редактором журнала «СССР на стройке», и в Москве чета нашла себе квартиру на Страстном бульваре.

В ноябре 1930 г. Ежова назначили на пост Москвина. Впервые ему приходилось сидеть вдвоем со Сталиным в Кремле. Осенью 1932 г. состоялось шесть таких встреч, а в 1933 г. Ежов садился со Сталиным за один стол раз в две недели. Сталин приказал Ежову «специально заняться укреплением и усилением личного состава районных аппаратов ОГПУ», чтобы загнать крестьян назад в колхозы (8). Чем больше Сталин ругал старых большевиков за заносчивость и самомнение и чем чаще обходился без их услуг, тем усерднее он выдвигал молодых подчиненных, отсутствие революционных заслуг и квалификации которых компенсировалось тем, что они были многим обязаны Сталину. К этому времени объем ответственной работы у Ежова был огромен. Он заведовал комиссией, очищавшей партию от сомнительных членов, проверявшей документы и архивы, исключившей полмиллиона членов – то есть каждого восьмого человека. В оргбюро у Ежова было много обязанностей – он надзирал за ОГПУ и тяжелой промышленностью и распределял кадры на партийные посты.

К началу 1930-х гг. Сталин выражал поистине отцовскую, нежную заботу о своем молодом протеже. Ежова он прозвал Ежевичкой, а Лаврентий Берия, который всегда по мере сил подпевал Сталину, прозвал его Ежиком. В августе 1934 г. здоровье Ежова расстроилось. Сталин его отправил сначала в Берлин, а потом в Австрию (куда лучшие немецкие врачи убегали от Гитлера). Австрийские врачи диагностировали желудочное заболевание, и Сталин приказал послать телеграмму: «Воздержаться без острой необходимости от оперирования Ежова» (9). Сталин сам телеграфировал в советское посольство в Берлин:

«Очень прошу Вас обратить внимание на Ежова: он серьезно болен, недооценивает серьезности своего положения. Оказывайте ему помощь и окружите его заботой. Имейте в виду, что человек он хороший и работник ценнейший. Буду благодарен, если регулярно будете сообщать в ЦК о ходе лечения» (10).

Но симптомы болезни Ежова обострились, и в 1935 г. Сталин написал ему: «Вам надо поскорее уходить в отпуск – в один из курортов СССР или заграницу, как хотите, или как скажут врачи. Как можно скорее в отпуск, если не хотите, чтобы я поднял большой шум». В результате политбюро выделило Ежову с Евгенией отпуск на два месяца и 3 тыс. рублей, чтобы лечиться за границей. Ежова лечил доктор Карл фон Ноорден, лечивший не одного члена политбюро. Никто в окружении Сталина, даже Молотов или Жданов, не говоря уж о законных сыновьях Сталина, не вызывал у Сталина столько личных волнений, как Ежов.

Когда 10 мая 1934 г. умер Менжинский и Ягода унаследовал всю власть над ОГПУ, Сталин счел необходимым подчинить своим собственным людям ОГПУ и НКВД. Каганович и Ежов старательно находили недостатки во всем, что предпринимал Ягода, и – что еще хуже – во всех случаях, когда Ягода решал ничего не предпринимать. Пренебрегая Ягодой, Ежов обсуждал дела НКВД с его подчиненными, Аграновым и Евдокимовым, и с убийственным презрением докладывал политбюро о состоянии дел в НКВД. Уничтожающие доклады Ежова погубили Ягоду, и благодаря своим стараниям Ежов мог ручаться, что через несколько месяцев он будет не просто надзирать над НКВД, но полностью завладеет им и получит задание подвергнуть его такой чистке, какой до тех пор не подвергалось ни одно советское учреждение.

Чистка рядов

Белый хлеб икрой намазан густо,

Слезы кипяточка горячей.

Палачам бывает тоже грустно.

Пожалейте, люди, палачей!

Очень плохо палачам по ночам,

Если снятся палачи палачам,

И как в жизни, но еще половчей,

Бьют по рылу палачи палачей.

Александр Галич. Плясовая (11)

Как ни странно, выбор наследника Ягоды не сразу пал на Ежова, и Сталин сначала размышлял о человеке совершенно другого характера – о Несторе Лакобе, у которого руки были почти чисты от крови и которого народ подлинно любил. Как-то летом в начале 30-х годов Сталин, Берия, Лакоба с женами и с детьми играли вместе около вилл и на пляжах Сухума или в пастушьих хижинах на берегу озера Рица. Сталин полностью доверял Лакобе и, не задумываясь, охотился с ним на кабанов. Лакоба был первоклассным стрелком, который любил эпатировать гостей, одним выстрелом сбивая яйцо с головы своего повара. Сталин любил шутить: «Я Коба, а ты – Лакоба». Лакоба присылал Сталину сотни лимонов и обсадил мандаринами сталинскую дачу. Надежда Аллилуева подарила Сарии, жене Лакобы, уже традиционный среди высших эшелонов ОГПУ подарок, золоченый пистолет.

Сталин чаще и дольше разговаривал с Лакобой, чем с любым другим коллегой (12). В конце 1920-х гг. Сталин решил не применять коллективизации к Абхазии и критиковал тех, кто «не учитывает специфических особенностей абхазского уклада, сбиваясь иногда на политику механического перенесения русских образцов социалистического строительства на абхазскую почву», но в то же время деликатно уговаривал Лакобу признавать хоть на словах советскую иерархию:

«Ошибка товарища Лакобы состоит в том, что он а) несмотря на свой старый большевистский опыт, сбивается иногда в своей работе на политику опоры на все слои абхазского населения (это не большевистская политика) и б) находит возможным иногда не подчиняться решению обкома (это – тоже не большевистская политика) […] Я думаю, что т. Лакоба может и должен освободиться от этих ошибок» (13).

Хотя Абхазия не была той идиллической Аркадией, какой ее изображает Фазиль Искандер в романе «Сандро из Чегема», тем не менее Лакоба хитро правил страной, учитывая и требования сталинизма, и древние языческие абхазские обычаи.

Те родственники Лакобы, которые смогли выжить, несмотря на месть Берия, говорят, что Сталин просил Лакобу стать наркомом внутренних дел, но Лакоба отказался. Зачем Сталин это сделал? Лакоба, как Серго Орджоникидзе, был близким другом, насколько у Сталина могли быть близкие друзья, и, будучи кавказским человеком, Лакоба был и речью и мышлением понятен Сталину. Но уму непостижимо, чтобы Лакоба превратил НКВД в такую бойню, какую Сталин хотел из него сделать. Так или иначе, поведение Сталина осенью 1936 г., когда Лакоба его увидел в последний раз, незадолго до назначения Ежова, было сурово: в самом деле «в аду нет фурии страшнее» отвергнутого Сталина.

Дамоклов меч давно висел над Лакобой, и, не люби его Сталин, его бы сняли уже в 1920-е годы. В 1924 г. он принял (по просьбе Сталина и Дзержинского) Троцкого. Троцкий, хороший стрелок и охотник, очень понравился Лакобе, и еще несколько лет Лакоба и Сария писали Льву Давидовичу дружелюбные письма. Между Лакобой, уведшим Абхазию из состава грузинского государства, и Лаврентием Берия, жаждавшим вернуть Абхазию в состав Грузии, бушевали настоящие кавказские страсти (14). Подхалимство Берия сменилось гневом, когда сводный брат Лакобы, Михаил, приставил к голове Берия револьвер – за то, что тот матерился в присутствии женщин (15).

20 ноября 1936 г. Лакоба вместе с Орджоникидзе пошел к Сталину в Кремль с папкой компромата. Лакоба хотел еще раз доказать Сталину, что Берия, уже не раз заподозренный в двурушничестве, был в 1920 г. настоящим, не двойным, агентом азербайджанских националистов. Доверие Сталина к Лакобе уже испарилось; Лакобе трудно было понять, что он уже не мог считать себя свободным на Кавказе от власти Берия. 20 декабря Берия вызвал Лакобу в Тбилиси, и жена Берия пригласила абхазского вождя к себе на обед. Лакоба пошел с тяжелым сердцем; недавно у него в сухумском особняке нашли девушку, будто бы застреленную из его револьвера, и следствие, устроенное Берия, намекало, что девушка – бывшая любовница Лакобы. За обедом подали форель. Через два часа, на глазах у всех в Тбилисской опере, Лакобу схватили судороги, и он вскоре скончался (16). Тело, без внутренних органов, вернули в Сухум на похороны, на которых Берия с женой шли за гробом, и Лакобу торжественно похоронили в ботаническом саду.

Врачи, вскрывшие тело Лакобы, были арестованы. Через месяц могилу Лакобы сровняли с землей и труп выкопали. Лакобу объявили врагом народа; вдову обвинили в том, что она собиралась убить Сталина из револьвера, подаренного ей Аллилуевой. Ее пытали два года, пока она не умерла. Мать Лакобы палач Берия, Ражден Гангия, избил до смерти дубинкой. Берия перебил почти весь род, а детей держал в тюрьме, пока они не достигли расстрельного возраста. В Москве сына Рауфа пытал известный энкавэдэшник лейтенант Хват; потом Ульрих его приговорил к смерти, и в 1941 г. его расстреляли. Выжили один шурин и две племянницы. Вместе с Лакобой погибла почти вся абхазская интеллигенция; грузины и мингрелы заняли полупустые поселки Южной Абхазии. Страшная месть Берия была разрешена Сталиным без подписи Ежова, и после убийства Лакобы Сталин девять лет не ездил на Кавказ.

Осенью 1936 г. Ежов должен был сначала закончить те дела, которые оставил недоделанными Ягода. Надо было подготовить два показательных процесса, чтобы избавить государство сначала от левых, а потом от правых, скомпрометированных показаниями Зиновьева и Каменева. Чтобы НКВД работал соответственно с планами Ежова, его надо было очистить. Сами палачи стояли в первых рядах тех, кого казнят. Раньше каждый новый вождь тайной полиции осторожно садился в свое кресло, никого не сменяя, тем более не истребляя. Даже когда Ягода занял место Менжинского и поссорился с теми, кому не нравилась его унтер-пришибеевская грубость, ОГПУ – НКВД оставался цельной, сплоченной организацией. Чтобы снять группу нерусских чекистов – Станислава Мессинга, Меера Трилиссера, – которых Сталин или недолюбливал, или намечал на другую работу, Сталину пришлось вмешаться лично (17). Очень немногие, например Яков Агранов и Ефим Евдокимов, принципиально возражали против стиля правления Ягоды: они не любили сфабрикованных дел начала 1930-х гг. не потому, что любили правду и ненавидели ложь, а потому, что требовали более убедительных методов фальсификации.

Ежов опустошил НКВД, как вскоре опустошит партию, армию, интеллигенцию и советские города. Сначала он снял с постов самых выдающихся чекистов, не всегда сразу расстреливая их, но иногда на время отправляя их в глушь. Как только Ежов занял свое место, видный чекист секретно-политического отдела И. В. Штейн покончил с собой. Сразу после ареста Ягоды схватили Глеба Бокия, который так жестоко терроризировал Петроград и Туркестан. Георгий Молчанов, которого Ягода назначил главой секретно-политического отдела ОГПУ, был арестован за месяц до ареста Ягоды: он был расстрелян «в особом порядке», то есть без формального допроса, без суда и без приговора, после того как его избили коллеги Николай Николаев-Журид, латыш Анс Залпетер и вологодский палач Сергей Жупахин (все трое сами будут расстреляны через год). Красавца Молчанова пытали так мучительно, что, надо полагать, смерть стала для него избавлением. Всеволод Балицкий, которого Сталин одно время считал возможным наследником Ягоды, был расстрелян как польский шпион.

Ни тонкий ум, ни соседство со Сталиным по даче в Зубалове, ни добровольная помощь в свержении Ягоды не спасли Якова Агранова. Зря он помогал Ежову в течение первых месяцев работы и репетировал с Радеком и Пятаковым показания на предстоящем суде: его три раза переводили с одного поста на другой и наконец, в июле 1937 г., арестовали. Ефим Евдокимов, который по инициативе Сталина допрашивал Ягоду, тоже получил неожиданную награду: в мае 1938 г. его перевели в Наркомат водного транспорта, который уже приобретал репу тацию смертной камеры чекистов. В конце концов Лаврентий Берия истребит Ефима Евдокимова вместе со всеми чекистами, которые благодаря Берия начали свою карьеру на Северном Кавказе. Матвей Погребинский, начальник Управления НКВД по Горьковскому краю (Нижний Новгород), застрелился, когда узнал об аресте Ягоды; через несколько дней заместитель главы контрразведки у Ягоды, И. И. Черток, выбросился из окна и разбился насмерть. Даже один из любимцев Ежова, комиссар государственной безопасности третьего ранга Владимир Курский, который получил пост Георгия Молчанова, покончил с собой в июле 1937 г.: он впал в отчаяние, когда получил приказ допросить и убить Зинаиду Гликину, брошенную любовницу

Ежова. Последний аристократ в НКВД, барон Пиллар фон Пильхау, был арестован как польский шпион. Из ста десяти высокопоставленных чекистов, подчиненных Ягоде, Ежов арестовал девяносто, расстреляв большую часть. Еще 2273 чекиста были арестованы и, по расчету Ежова, 11 тыс. были уволены.

Чистка НКВД прежде всего убрала нерусских. Евреи и те, у кого были связи с Германией и с лимитрофными государствами (Польшей, Румынией, Балтийскими странами), от которых коммунисты не могли ждать защиты или заступничества, были обречены. НКВД дорого поплатился за былой космополитизм. В бытность Ягоды руководителем были расстреляны всего два видных чекиста – Яков Блюмкин и его друг Рабинович, но многие нерусские чекисты задумывались над будущим и уходили в другие сферы. Уходили напрасно – везде, в экономической или культурной сфере, отыскивали знаменитых латышей, таких как Петерс, и поляков – Мессинга и Уншлихта (18), и они погружались вслед за бывшими коллегами в забвение.

Рядовых энкавэдэшников, если им везло, просто увольняли или переводили: арест и расстрел были вообще участью высших кадров. Всю службу безопасности охватила паника. Новый НКВД – и Берия закончит то, что начал Ежов, – выглядит совершенно другим. 1 октября 1936 г. из 110 кадровых офицеров только 42 были русские, украинцы или белорусы; 43 объявили себя евреями, и было 9 латышей, 5 поляков и два немца. К сентябрю 1938 г., когда уже заходила звезда Ежова, было 150 кадровых офицеров, но из них большая часть – 98 – были русские; уже не было латышей, был всего один поляк, а евреев было только 32. Через год Берия повысил число русских до 122 и сократил число евреев до шести. Единственными неславянами оказались двенадцать грузин, которых Берия привез в Москву (19).

Ежов русифицировал НКВД, потому что Сталин явно воскресил русский шовинизм в советской политике. Заграничные операции НКВД, сильно пострадавшие, когда Сталин, в угоду Гитлеру, прикрыл сеть советских шпионов в Германии, полностью провалились после того, как переводчики балтийского, немецкого или еврейского происхождения были уволены или расстреляны. Ежов избавился от Абрама Слуцкого, руководителя иностранного отдела НКВД, посредством смертельной инъекции, так как арест мог бы встревожить подчиненных Слуцкого, и они перебежали бы к врагу. Потом Ежов арестовал Артура Артузова, полушвейцарца, полуэстонца, соседа Ягоды и самого лучшего контрразведчика в СССР.

К тому же Ежов устроил в НКВД классовую уравниловку. У Ягоды было больше белоручек, а под Ежовым больше людей из рабочих и крестьян. Для Ягоды работали бывшие дворяне, буржуи, даже один поп-расстрига и один балтийский барон; Ежов всех перестрелял. Уровень образования кадров НКВД соответственно падал. 35–40 % чекистов окончили лишь начальную школу (Берия улучшит положение, введя двухлетние курсы грамоты и арифметики), но тем не менее Ежов сократил пропорции кадров с высшим образованием с 15 до 10 % (Берия, наоборот, будет вербовать интеллигентов, так что к 1939 г. у трети кадров НКВД будут университетские дипломы).

Из-за чисток молодые офицеры начали быстро подниматься по службе, а новых людей призывали из комсомола и детских домов. С 1937 по 1939 г. средний возраст старшего энкавэдэшника упал с 42 до 35 лет. Преимущество молодых над старыми, славян над неславянами, крестьян над образованными горожанами отражало сталинское пристрастие к людям без прошлого и без сторонних привязанностей.

Те немногие, кто оставался на посту в НКВД, несмотря на громкие смены руководства, были коварными везунчиками, умеющими прятаться в глуши и как можно реже давать знать о себе в центре. Примером служит Дмитрий Орлов, который надзирал над выселенными кулаками в степях Северного Казахстана и оттуда не выезжал. Некоторые энкавэдэшники сразу поняли, что вызов в Москву, якобы на новое назначение или чтобы получить награду, на самом деле означал смертный приговор. Удивительно только, что очень немногие из них прилагали усилия, чтобы избежать такой судьбы. Кое-кто просто кончал с собой после звонка от Ежова, например Василий Каруцкий, начальник Управления НКВД по Западной, Смоленской, Московской области, или (в конце ежовщины) Даниил Литвин, которого поздравили с тем, что он расстрелял почти 50 тыс. ленинградцев в 1938 г. Бежали единицы, например Генрих Люшков, который в густом тумане перешел маньчжурскую границу, будто бы на свидание с агентом, а потом работал на японцев, пока они не избавились от него в 1945 г. Комиссар украинского НКВД Александр Успенский инсценировал собственное самоубийство, получил новые документы и пять месяцев метался по всей Европейской России, ночуя у бывших любовниц или друзей, пока его не поймали в камере хранения на какой-то станции на Урале.

Чаще всего энкавэдэшники, как их хозяин Ежов, алкоголем и садизмом глушили в себе страх за собственную жизнь. Они ненавидели тех невинных, которые не хотели ни в чем признаться, ибо тот следователь, который не мог добиться признаний, часто сам шел за своим заключенным в подвал. Никто уже не звал Ежова «ежевичкой»; о нем отзывались не иначе как о «ежовых рукавицах».

В 1937 г. Сталин разрешил применение физических пыток, и ужасам Лубянки с энтузиазмом подражали во всех провинциальных центрах (20). По архивам, например, новосибирского НКВД можно представить себе, до какой степени невиданные и ужасные жестокости обесчеловечивали людей (21). Ежов сам хвалил Новосибирск как второй самый эффективный город (после Москвы) с точки зрения выявления шпионов, вредителей и враждебных обществу элементов из населения. В Новосибирске были иностранные консульства, к тому же туда сослали троцкистов и кулаков – легко было выполнить и перевыполнить норму арестов. В апреле 1937 г. Ежов отправил туда подопечного Ягоды, Льва Миронова, чтобы арестовать как можно больше врагов в гарнизонах и железнодорожных депо области. Через два месяца замучившегося Миронова арестовали и в августе 1937 г. заменили Карлом Карлсоном, латышом, бывшим заместителем наркома внутренних дел УССР и фактически заместителем Ежова. К январю 1938 г. и Карлсона арестовали; его заменили опытным человеком, Григорием Горбачом, который почти до конца года держался за место, наводя террор на коллег, отыскивая врагов не только среди населения, но и в недрах местного НКВД (22). Горбача заменили майором Иваном Мальцевым, самым безумным из всех и обреченным на смерть в ГУЛАГе.

В Новосибирске энкавэдэшники были повязаны кровью: все офицеры участвовали в массовых казнях, называемых «свадьбами». Офицер Константин Пастаногов донес на своего дядю, но не решался его расстрелять: он выжил только потому, что Лев Миронов неожиданно сжалился над ним. Особые и секретно-политические отделы новосибирского НКВД из-за внутренних чисток лишились половины работников. Ряды пополняли рекрутами, для которых составление протокола было гораздо труднее, чем избиение жертвы, которая должна была подписать этот протокол. Ежову пришлось выслать на помощь экстренным порядком пятьдесят курсантов из московской школы НКВД.

Пределы истребления

Что наделали маленькие поросята,

Чтобы их резали год за годом, только чтобы

Содержать в роскоши этих лис?

Знает ли священный Дракон

В девяти кругах своего пруда,

Что лисы грабят его и пожирают его поросят,

Или не знает.

Бертольт Брехт. В подражание По Чю-И[15]

Весной 1937 г. террор распространился с партийного руководства на городское население. Ежов назначил лимит арестов, казней (категория 1 – всего 73 тыс.) и тюремные сроки (категория 2 – без малого 200 тыс.) на каждую область (23). Эту операцию рассчитывали провести за четыре месяца, начиная с 5 августа и расходуя 75 млн рублей (главным образом на оплату железнодорожного тарифа). Место и дата расстрела не подлежали разглашению.

Прошло четыре месяца, и террор только набирал силу. Через полтора года первоначальные лимиты превысили вдевятеро. Главе смоленского НКВД Ежов советовал, что лучше сделать слишком много, чем недостаточно. Новосибирск почти сразу превысил свою норму в 5 тыс. человек: к 4 октября местный НКВД арестовал 25 тыс. и приговорил больше половины к расстрелу. Так как японское и немецкое консульства существовали в Новосибирске до конца 1938 г., тысячи людей были заклеймены шпионами. НКВД помогала милиция, которая перестала задерживать воров и хулиганов и начала охотиться на врагов народа. Любого человека, зашедшего в участок милиции по невинному делу, арестовывали; милиция приезжала в колхозы и забрала несколько процентов колхозников как вредителей – за 1937 г. новосибирская милиция таким образом погубила 7000 человек.

Был один очаг сопротивления: прокурор, М.М. Ишов, арестовал самых ретивых палачей, среди них Мальцева, и освободил их жертв. Вскоре самого Ишова арестовали, вместе с братом и коллегами, и тяжело избили, хотя каким-то чудом он выжил и в конце концов был реабилитирован. В конце 1938 г., когда подпись Ежова уже ничего не значила и Москва высылала всем областным НКВД выговоры за незаконные излишества, Мальцев не смог остановиться. Берия убрал самых необузданных новосибирских энкавэдэшников, но весь край остался во власти их подчиненных, пьяных психопатов, которые били своих жен, падали в горные шахты, воровали частную и государственную собственность и годились только для сумасшедшего дома.

В Южной России и на Кавказе, даже до того, как Сталин разрешил применение пыток, НКВД проявлял такой садизм, что Новосибирск казался бы раем, и живые завидовали мертвым: после кавказского допроса очень немногие были в физическом состоянии, приемлемом даже для ГУЛАГа.

Только одной-единственной мерой Ежов снискал себе подлинную популярность. Он отменил советскую политику в отношении уголовников, которых считали братьями рабочего класса, способными перевоспитаться. В апреле 1937 г. Ежов предложил и Сталин одобрил новую меру: арестовать и выселить или казнить рецидивистов и профессиональных уголовников. К июлю арестовали около 40 тыс. уголовников (и довольно многих кулаков-беженцев): расстреляли каждого пятого. Ночные улицы Москвы и Ленинграда были еще не совсем безопасными, но теперь, когда бандитов наказывали почти так же сурово, как рассказчиков антисоветских анекдотов, население начало чувствовать себя более защищенным.

Тех, кого он щадил от пули, Ежов отправлял в ГУЛАГ, который расширил до масштабов ада. Когда сняли Ягоду, в ГУЛАГе работали около 800 тыс. рабов (и сотни тысяч других переселенцев трудились в условиях, мало отличающихся от рабства). К 1936 г. ежегодная смертность в ГУЛАГе упала на 20 тыс., и в этом, последнем ягодинском году казнили всего 1118 человек (24). Пользуясь определениями Анны Ахматовой, была «травоядная» эра; теперь же наступила эра плотоядная.

Единственное, что мешало Ежову расширить ГУЛАГ до бесконечности, – это суровый климат, огромные просторы советской Арктики и проблемы транспорта, охраны и эксплуатации рабского труда в таких условиях. Чистки в рядах НКВД лишили Ежова лучших управленцев в ГУЛАГе. В декабре 1938 г. больше миллиона людей работало в ГУЛАГе и почти миллион сидел в тюрьмах или исправительных колониях. В этом году смертность в перенаселенном, хаотичном ГУЛАГе, с неопытной и запуганной администрацией, взлетела до 90 тыс., то есть на 10 %. Даже при такой смертности лагеря не справлялись с лавиной массовых арестов. Те, кого держали в битком набитых камерах, часто умирали от тифа, дизентерии, жары, голода или пыток, до того как их переслали в лагерь или к палачу в подвал.

Поэтому Сталин и Ежов решили, что число «врагов», подлежащих не принудительному труду, а расстрелу, надо повысить от 0,5 до 47 %. В 1937 и 1938 гг., по статистике НКВД, были осуждены за контрреволюцию 1444923 человека, из которых были расстреляны 681692. Таким образом, приток в ГУЛАГ замедлили, но обрабатывать столько заключенных оказалось почти невозможно. Надо было все быстрее и быстрее выбивать из арестантов признания, обрекающие других людей и дающие еще больше работы для НКВД. Даже бумаги не хватало, чтобы записывать приговоры и расстрельные справки.

Нетрудно было казнить много и быстро – опытный палач в Тбилиси или Ленинграде сам без помощников расстреливал за одну ночь 200 человек, – но избавляться от трупов было труднее – бульдозеров было мало, и около городов подходящих мест для захоронений недоставало. Иногда жертв возили туда, где офицеры НКВД жили на дачах: там они копали собственные могилы, на которых потом энкавэдэшники сажали сосны и строили домики. После конца 1937 г. НКВД перестал посылать трупы в больничные морги, которые раньше жгли или хоронили всех мертвых без различия. Смертность в Ленинграде, благодаря НКВД, стала втрое выше, и морги не справлялись. НКВД занял одиннадцать гектаров в Парголове, близко от тогдашней финской границы, и там было зарыто 46 771 тело.

Благодаря стараниям некоторых самоотверженных людей нам полностью «возвратили» имена жертв; составлены мартирологи для Ленинграда, некоторых русских областных городов и районов Москвы. «Ленинградский мартиролог», например, дает полные сведения о тех 47 тыс. мужчин и женщин, которых НКВД отправил на смерть за полтора года (25). Ни один из арестов не был результатом какого-нибудь следствия, и среди жертв минимальным было число уголовников. Вначале Ежов задал Ленинграду с июля по октябрь 1937 г. норму 4 тыс. на расстрел и 10 тыс. в ГУЛАГ. По инструкциям Ежова, надо было забирать всех кулаков, уголовников, немцев, поляков и репатриантов из Маньчжурии (после японской оккупации) и посылать два раза в неделю список арестов; Ежов предупреждал своих офицеров, что если норма не будет выполнена, то сделают надлежащие выводы и заберут самих офицеров НКВД.

Известные категории населения подлежали аресту прежде всего. Во-первых, 95 % расстрелянных – мужского пола. Во-вторых, нерусские составляли всего 18 % населения Ленинграда, но 37 % жертв. Поляки, финны, эстонцы и латыши выделялись: в СССР к концу 1937 г. численность поляков упала наполовину по сравнению с предыдущим годом. Почти все советские поляки – их было 144 тыс. – были арестованы, и три четверти были расстреляны.

Ирония состоит в том, что главным палачом Ленинграда с убийства Кирова до марта 1938 г. был латышский еврей, Заковский, урожденный Штубис. Другой нерусский чекист, Александр Радзивиловский, который начал свою карьеру в 1921 г. в Крыму, повторил инструкции Ежова насчет нерусских, когда бериевцы допрашивали его в 1939 г.

«Я спросил Ежова, как практически реализовать его директиву о раскрытии антисоветского подполья латышей, он мне ответил, что стесняться отсутствием конкретных материалов нечего, а следует наметить несколько латышей из членов ВКП(б) и выбить из них необходимые показания: “С этой публикой не церемоньтесь, их дела будут рассматриваться альбомным порядком. Надо доказать, что латыши, поляки и др., состоящие в ВКП(б), шпионы и диверсанты”. […] Фриновский рекомендовал мне, в тех случаях, если не удастся получить показания от арестованных, приговаривать их к расстрелу даже на основе косвенных свидетельских показаний или просто непроверенных агентурных материалов» (26).

Третья уязвимая категория – квалифицированные профессионалы. Чернорабочие и крестьяне составляли от 24 до 28 % арестованных – меньше, чем их было в составе населения, но квалифицированные профессионалы составляли 12 % – гораздо больше, чем их было в составе населения. Поэтому такие чистки, как ленинградская, ударили главным образом по врачам, ветеринарам, агрономам, инженерам, не говоря уже о священниках или людях, уже не раз обвинявшихся в контрреволюции. Из рабочих особенно страдали железнодорожники, благодаря бдительности Кагановича. Из нацменьшинств СССР некоторые фактически исчезли из-за ежовщины, но бунтовали против НКВД только группы горных чеченцев и ингушей.

Единственным относительно счастливым народом во время террора оказались немцы. Политбюро, опасаясь, что Гитлер примет ответные меры и начнет казнить своих коммунистов, приняло решение заменить расстрел десятилетним тюремным сроком (27).

Жить в одном здании или быть в родстве с арестованным оказывалось достаточным, чтобы человека забрали. Энкавэдэшники просматривали в домовом комитете списки жильцов и арестовывали за шпионаж всех с необычными фамилиями. Стало опасно жить в комфортабельной квартире или обзаводиться хорошей мебелью.

Приговоры жертвам выносила или тройка, или совместная комиссия из прокуратуры и НКВД; некоторые получали квазиюри-дический приговор от Военной коллегии Верховного суда. Почти всех обвиняли по статье 58 (контрреволюция) советского Уголовного кодекса, и большей частью по пунктам 10 (пропаганда или агитация) и 11 (организационная деятельность), которые требовали минимальных улик – случайное замечание или игра с друзьями в карты могли кончиться расстрелом.

В Москве и в Московской области, где жило много правительственных чиновников, квалифицированных профессионалов и иностранцев, погибло втрое больше, чем в Ленинграде (хотя в Москве было всего вдвое больше населения). Палачи сбивались с ног. Правда, в 1937 г., даже раньше Гитлера, НКВД производил опытные убийства, загрузив голых, связанных осужденных в закрытые машины (надпись на фургоне читалась «Хлеб»), закачав в кузов выхлопные газы, пока все не умирали, но эти опыты производились главным образом на Урале.

Общество «Мемориал» уже идентифицировало 21 тыс. трупов, захороненных на военном полигоне Бутово. Среди них были сотни местных крестьян, почти все монахи и священники Троице-Сергиевой лавры, кто остался в живых после предыдущих чисток, рабы-рабочие из Дмитлага, которые строили канал Москва —

Волга, и тысячи заключенных из разных московских тюрем. Очень много специалистов, казалось бы, необходимых советскому хозяйству, например профессор радиоэлектроники Леопольд Эйхенвальд, учились и занимались наукой за границей: таких обрекали за «шпионский образ жизни и антисоветскую агитацию». Никакой благодарности за бывшие услуги не было: дряхлый царский генерал и шеф жандармерии Джунковский, который обучал ЧК и ГПУ всему, что он знал о контрразведке и о борьбе с подрывными элементами, был расстрелян. Любой контакт с Европой был смертелен. Наркомат иностранных дел потерял десять дипломатических курьеров, брошенных в бутовские ямы. Сорок восемь австрийских беженцев от Гитлера были расстреляны как немецкие шпионы. Бутовские палачи были специалистами по искусству: больше сотни художников, иконописцев, скульпторов и архитекторов – весь цвет московского авангарда 1920-х годов – погибли в декабре 1937 и январе 1938 г.

Расстреливая мужчин и женщин, палачи вычеркивали фамилии из бесконечных машинописных списков, на которых стояли подписи тройки НКВД или членов политбюро (для тех семи процентов осужденных, которые раньше что-то значили в партии или в государстве). К спискам были прикреплены фотографии замученных и избитых людей, снятых почти сразу после ареста: у НКВД был, наверное, самый большой (в десять миллионов снимков) фотоархив в мире. Ордер на расстрел состоял из единственной инструкции: «При исполнении приговора обязательно сверить человека с фотографией».

С 8 августа 1937 по 19 сентября 1938 г. Бутово превратилось в бойню. Приток трупов достиг максимума (3165) в сентябре 1937 г. и в марте 1938 г. (2335). За одну ночь расстреливали до 474 человек. Маленькая команда палачей – М.И. Семенов, И. Д. Берг и П.П. Овчинников – расстреляла большую часть из 21 тыс. жертв. В НКВД такие люди вообще оставались в низших чинах (и, конечно, почти никогда не привлекались к ответственности – их наказанием были беспробудные запои). В провинции расстрелы производились еще более зверским образом: в лесах около Куйбышева, например, народ натыкался на тела расстрелянных.

Когда Ежов в начале 1939 г. наконец исчез, неоплаканный, даже не упомянутый в прессе, публика предполагала, что сам Сталин взял обратно в свои руки временно отпущенные вожжи и остановил чистки, о размерах которых он якобы и не подозревал. Теперь, однако, не подлежит сомнению, что Сталин был в курсе каждого поступка Ежова, заранее и во всех подробностях. Ежов с азартом просил разрешения очищать еще новые сферы промышленности или новые категории личностей; но и сам Сталин подстегивал Ежова – например, указывая на бакинских нефтяников как на группу, где должно быть много вредителей и шпионов (28). Каждый раз, когда осуждали старших партийцев или ключевых специалистов, политбюро заранее получало список, и Сталин, Каганович, Молотов или Ворошилов прибавляли свои замечания и подписи (очень редко смягчая приговор или вычеркивая человека из списка). Один или больше из этой четверки просматривали расстрельные списки на 40 тыс. человек. Раз за один день они утвердили 3 тыс. смертных приговоров. Сталин чаще других членов политбюро смягчал приговор; Молотов, по причинам, которые он потом не мог вспомнить, наоборот. У всех примечания были ругательные: «заслуживает», «проститутка», «сволочь». Начальник Управления кадров ЦК, Георгий Маленков, ломал голову в поисках новых кадров, и Сталин приказывал каждому новому наркому назначать по два заместителя, по всей вероятности, чтобы легче было заменить арестованного наркома. Только изредка, по причинам, нам неизвестным, Сталин притормаживал, требуя, чтобы некоторые аресты одобрил партийный секретарь или прокурор. (На самом деле только на одну неделю, с 1 декабря 1937 г., Сталин заставил Ежова согласиться на отпуск за городом.)

Ежов, как заметил Москвин, не знал, что такое тормоза в машине. Он умел только давать газу. Вначале Сталин полностью поддержал увеличение вдевятеро лимитов с 200 тыс. арестов и 73 тыс. казней, и молодые подопечные Сталина – Маленков, Хрущев и Андреев – ни на миллиметр не отклонялись от этой восходящей линии – они играли видную роль в тех тройках, которые посылали десятки тысяч на смерть. Сталин сделал Ежова членом политбюро и виделся с ним почти каждый день. В 1937 и 1938 гг. они провели вместе в кремлевском кабинете Сталина 840 часов. Только Молотов проводил с хозяином еще больше времени.

Сталин не отпускал Ежова от себя и, видно, так увлекся массовым убийством, что в 1937 и 1938 гг. впервые за двенадцать лет не уезжал из Москвы на юг отдыхать на два-три месяца. После террора наступит война, и до октября 1945 г. Сталин отдыхать не будет.

Последние показательные процессы

Свобода личности заключается главным образом в защите от вопросов. Самая страшная тирания – та, которая позволяет себе ставить перед людьми самые страшные вопросы.

Элиас Канетти. Массы и власть[16]

Шоковые волны показательных процессов, с помощью которых Сталин истребил последних старых большевиков, смели во всех областях и крупных центрах СССР два, даже три слоя управленцев: десятки тысяч лояльных сталинистов пожирала та чудовищная система, которую они сами создавали и воспевали. Последние показательные суды являлись эпицентром волн, но глубже всего страдала периферия, обыватели и рабочие без всяких политических интересов.

В этих двух последних процессах, которые сотрут с лица земли последние следы оппозиции, Ежов играл вторую скрипку. Он умел бить заключенного, пока тот не станет готовым подписывать любой документ, но сочинять сценарии, которые иностранные журналисты могли слушать с доверием, было Ежову не под силу. Поэтому Сталин договаривался прямо с Андреем Вышинским о том, что прокурор и обвиняемые будут говорить в зале суда. Сталин доверял Ежову, как и Кагановичу, на пленарных заседаниях лаять на членов ЦК, и лейтенанты Ежова будут мучить обвиняемых, пока они зубрили наизусть показания, написанные Вышинским.

Несмотря на лишение сна и другие пытки, целый месяц ушел на то, чтобы сломать обвиняемых «Параллельного антисоветского троцкистского центра», которых судили с 23 по 30 января 1937 г. Карл Радек, единственный подсудимый, которого Сталин хоть в малейшей степени уважал, согласился признать себя виновным только при условии, что сам напишет свои показания. Желание Радека блеснуть перед судом было сильнее, чем надежда как-нибудь выжить. По словам Сталина, Радек говорил: «Вы можете расстрелять или нет, это ваше дело, но я бы хотел, чтобы моя честь не была посрамлена». В отличие от Радека другие подсудимые уже сдались на суде бывших троцкистов в Сибири. Пятаков готов был не просто осудить собственную жену как изменницу, но и своей рукой перестрелять всех осужденных. (Сталин вежливо отклонил предложение Пятакова, объясняя ему, что в СССР палачи должны оставаться анонимными.)

Несмотря на обильную – в 400 страниц – документацию, этот второй показательный суд был еще более халтурно сфабрикован, чем суд над Каменевым и Зиновьевым. Пятакова обвиняли в том, что он летал в Осло, хотя норвежское правительство объявило, что никаких иностранных самолетов за это время не прибывало. Сами преступления были еще неправдоподобнее, чем «убийства», в которых обвиняли Зиновьева и Каменева. Вышинский с пафосом привел случай стрелочницы, искалеченной крушением поезда, организованным Троцким. Все обвиняемые, кроме четырех, были расстреляны, но и оставшиеся в живых очень скоро умерли в лагерях. До начала суда Радек прочитал Вышинскому свои показания. «И это все? – негодовал Вышинский. – Не годится. Переделать, все переделать. Потрудитесь признать то и то, признаться в том-то и в том-то, осудить то-то и то-то и т. п… Вы же журналист!» (29) Радек открыто дразнил Вышинского нелепостью обвинений. Он подтверждал, что никто его не пытал, но прибавил: «Если здесь ставился вопрос, мучили ли нас за время следствия, то я должен сказать, что не меня мучили, а я мучил следователей, заставляя их делать ненужную работу». Несмотря на свое озорство, Радек получил относительно мягкий приговор (тем не менее в 1939 г. его убили в лагере). Радек написал жене письмо, которое НКВД понял по-своему, а она – по-своему:

«Я признал, что я был членом центра, принимал участие в его террористской деятельности… Незачем тебе говорить, что такие признания не могли у меня быть вырваны ни средствами насилия, ни обещаниями…» (30)

Вышинского наградили дачей Леонида Серебрякова, бывшего наркома сухопутного транспорта, которого он только что проводил на расстрел.

Западная реакция на этот второй процесс была заглушена широко распространенным мнением, что теперь не подобает свободолюбивым интеллигентам критиковать Советский Союз, последнюю опору Испанской республики во время гражданской войны. Британские депутаты и журналисты уверяли публику, что обвиняемые признались, потому что доказательства прокурора были неоспоримы. Японские и немецкие журналисты кричали, что процесс – явная и возмутительная фабрикация, но никто в Великобритании или в США им не верил, так как они были фашисты. Любые неправдоподобности в признаниях, замеченных западными наблюдателями, – объяснял немецкий романист Лион Фейхтвангер, – вытекали из ошибок переводчиков.

Спрашивается, почему подсудимые на открытом суде не отрекались от своих губительных признаний? Конвоиры не могли избивать их тут же, и они не могли верить сталинским обещаниям щадить родственников, так как уже знали об истреблении всей родни и Зиновьева, и Каменева. Неужели они так слепо верили, что партийный долг требует, чтобы человек признался в преступлениях, которых не совершал? По-видимому, их не одурманивали. Протоколы допросов до сих пор засекречены, и очень вероятно, что тоже сфабрикованы. Или их пытали и угрожали чем-то, нам неизвестным, или у них была мотивировка, которая для нас совершенно непостижима. Одним страхом не объяснишь поведение подсудимых на этом процессе.

Третий и последний великий показательный суд 1930-х гг., когда избавились от Бухарина, Рыкова, Ягоды, трех кремлевских врачей и других, потребовал целого года на подготовку. Неизвестно, почему она так затянулась: из-за неспособности Ежова сплетать все нити в одну веревку, из-за несговорчивости Ягоды, или – вероятнее всего – из-за садизма Сталина. Сталин уже десять лет играл с Бухариным, как кот с мышью, и тот еще в 1936 г. оставался в редакторском кресле «Известий», когда сама газета уже разоблачала его. Бухарину Сталин даже позволил (с разрешения Гитлера) съездить в Германию за архивом немецкой социал-демократической партии и встретиться с историком-эмигрантом Николаевским. Мышь добровольно вернулась к коту в когти. И до самого смертного конца Бухарин был последним человеком (кроме семьи), с которым Сталин был на «ты». (Даже Берия, которому Сталин тыкал, не смел даже по-грузински «тыкать» в ответ.) Письма Бухарина к Сталину 1936 и 1937 гг. звучат, как псалмы Давида к Иегове, и в этом, может быть, ключ к мученическому комплексу всех обвиняемых:

«Если бы ты знал по-настоящему мою теперешнюю «душу»! […]

Но мне хочется сделать еще что-нибудь хорошее. И тут я прямо должен тебе сказать: у меня одна надежда на тебя» (31).

В Германии Бухарин разговорился с Борисом Николаевским (шурином Рыкова): казалось, что он уже примирился с судьбой. Но письма к Сталину становятся еще более елейными, и Бухарин все уверял Сталина, до чего тот нужен стране и миру, как он ему дорог. В августе Сталин еще раз отпустил Бухарина, в этот раз путешествовать по Памиру. Осенью, однако, Сталин захлопнул ловушку: Радека арестовали, и Бухарин написал отчаянное письмо, защищающее человека, «готового отдать последнюю каплю крови за нашу страну». Чем чаще подсудимые упоминали фамилию Бухарина, тем отчаяннее он умолял Сталина:

«Я горячо прошу тебя разрешить мне к тебе приехать… Большей трагедии, когда тебя, ни в чем не повинного ни на йоту, окружает враждебное недоверие, – нельзя иметь.

Я измучил весь свой мозг. Только ты можешь меня вылечить.

Я и так видел твою руку в некоторых событиях. […]

Я не о сожалении прошу, не о каком-нибудь прощении, ибо ни в чем не виновен. Но такая атмосфера, что только сверхавторитет (только ты) до конца может взять на себя смелость спасти невинного человека, попавшего из-за тактики врагов в исключительное положение. […] Допроси меня, выверни всю шкуру […]»(32)

Когда Сталин милостиво приказал Бухарину не уходить из редакции «Известий», тот сочинил «в одну из бессонных ночей» и послал вождю «Поэму о Сталине в семи песнях». Написанная белыми (и беспомощными) стихами, поэма начинается со смерти гения Ленина и описывает великую клятву Сталина, его огненный путь, и борьбу, и победу. Пятая песня называется «Вождь»:

Вот он стоит, в шинели серой, вождь

Бесчисленных творящих миллионов,

Что вышли из низин глубоких,

Из тьмы времен, из плесени подвалов…

Все, все проходит чрез него. И властно

Могучую он силу придает

Разбегу новой жизни триумфальной (33).

Поэма заканчивается примирением народов и трубными гласами, после чего Сталин ведет свои армии на сражение с фашизмом: «И мудро смотрит вдаль, пытливым взором глядя / На полчища врагов, Великий Сталин».

Когда Сталин натравил на Бухарина «Правду», тот еще громче провозглашал свою неповинность «словом, делом и мыслью». Как только он узнал, что Зиновьева и Каменева расстреляли, Бухарин опозорился, заявив Вышинскому: «Я страшно рад, что собаки расстреляны». Затем у него в кремлевской квартире появились три чекиста: они ушли, после того как Бухарин позвонил Сталину. Смерть Серго Орджоникидзе в феврале 1937 г. лишила Бухарина последнего друга в политбюро. 20 февраля он признался Сталину:

«Я… был против тебя озлоблен (это правда): твоей объективной политической правды я не понимал… […]

Смерть Серго, которая меня потрясла до глубины души (я ревел часы навзрыд, я любил этого человека очень и очень, как действительно родного), эта смерть вскрыла до конца весь ужас моего положения… […] Ведь я уже не я. Я даже не могу плакать над телом старого товарища. Наоборот, его смерть для кое-кого послужит предлогом для моего обесчещения. […]

Я знаю, что ты подозрителен и часто бываешь очень мудр в своей подозрительности. […] Но мне-то каково? Ведь я живой человек, замуравленный заживо и оплеванный со всех сторон. […] Повторяю к тебе просьбу о том, чтоб меня не теребили и оставили “дожить” здесь» (34).

Февральско-мартовский пленум ЦК 1937 г., несомненно, представляет собой одно из самых чудовищных собраний в истории человечества (35). Из 1200 делегатов через два года останется в живых всего одна треть, но тем не менее все бешено требовали усиления террора против мнимых врагов. Бухарин и Рыков приходили прямо из НКВД, как из огня в полымя, с очных ставок с бывшими товарищами, доносившими на них и избитыми следователями. Пока толпа безумно ревела и Сталин, Молотов, Каганович и Ворошилов от имени политбюро дразнили жертв и подыгрывали толпе, Бухарин тщетно умолял о пощаде:

«Товарищи, я очень прошу вас не перебивать, потому что мне очень трудно, просто физически тяжело, говорить… я четыре дня ничего не ел, я вам сказал, написал, почему я в отчаянии за нее [голодовку] схватился, написал узкому кругу, потому что с такими обвинениями… жить для меня невозможно» (36).

На это, среди потока издевательства, Сталин спросил: «А нам легко?» Бухарин не посмел оспорить Сталина, утверждавшего, что до сих пор все обвиняемые признавались по своей собственной воле; над Бухариным просто смеялись, когда он объяснял, что все в признаниях подсудимых «троцкистов» было верно, кроме того, что осуждало его самого. Во время этой охоты на ведьм Сталин вмешивался не меньше ста раз, больше, чем кто-нибудь. Иногда он делал вид, что смягчается:

«Ты не должен и не имеешь права клеветать на себя. […] Ты должен войти в наше положение. Троцкий со своими учениками Зиновьевым и Каменевым когда-то работали с Лениным, а теперь эти люди договорились до соглашения с Гитлером».

Бухарин заявил, что он душевно болен, на что Сталин махнул рукой: «Извинить и простить. Вот, вот!»

Рыков же пытался защищаться более бойко, даже хваля НКВД за тщательное следствие его дела, но, когда он замолвил слово за Бухарина, Сталин возразил: «Он не сказал правды и здесь, Бухарин».

Последнее слово осталось за Ежовым, который обвинил Бухарина в том, что он скрыл от НКВД папку, набитую антисоветскими заявлениями, и обещал арестовать его: «Я думаю, что пленум предоставит возможность Бухарину и Рыкову на деле убедиться в объективности следствия и посмотреть, как следствие ведется». Назначили комиссию из 35 человек (включая двух главных жертв), которая и разработала формальности этого ареста. Ежов предложил расстрел, меньшинство комиссии голосовало за десять лет тюрьмы. Сталин надел маску беспристрастности и предложил комиссии передать дело в НКВД: все прекрасно поняли, что этим он дал инструкцию уничтожить Бухарина и Рыкова – единственных членов комиссии, которые воздержались от голосования при этом предложении.

Сталин и Ежов добродушно отвели Бухарину камеру, где ему разрешалось целый год курить и писать в ожидании суда, перед которым он предстанет в марте 1938 г. вместе с двадцатью другими (37).

Даже воображение Вышинского с трудом справилось с этим процессом. Он должен был в одном сценарии связать Генриха Ягоду, правую оппозицию Бухарина, трех кремлевских врачей, трех бывших троцкистов и секретарей Горького и Куйбышева, и фабула должна была начинаться с 1917 г. и проходить через целый ряд умышленных убийств, саботаж, специально подстроенный голод, измену родине и терроризм в пользу разведывательных служб почти всех государств Европы и Азии. На такой процесс надо было пускать только публику, подготовленную так же хорошо, как и подсудимые.

Как Ягода, так и Бухарин признали себя виновными вообще, но подвергали сомнению каждую подробность обвинения. Как Ягода, так и Бухарин отвергали всякую попытку Вышинского очернить их как иностранных шпионов. Тем не менее Бухарин закончил свои испытания крайним самоунижением: единственная причина, говорил он, почему его можно не расстрелять, – это что «бывший Бухарин уже умер, его не существует на земле». После такого признания любой объективный наблюдатель на процессе должен был заключить, что, кроме маленького круга, сплотившегося около Сталина, вся ленинская партия в 1917 г. почему-то симулировала большевистскую революцию в угоду мировому капитализму.

Бухарин наконец – не без гениального ясновидения – убедил себя, что были веские причины, почему он должен умереть: у Сталина

«…имеется какая-то большая и смелая политическая идея генеральной чистки а) в связи с предвоенным временем, b) в связи с переходом к демократии. Эта чистка захватывает а) виновных, b) подозрительных и с) потенциально подозрительных. Без меня здесь не могли обойтись. Одних обезвреживают так-то, других – по-другому, третьих – по-третьему. […]…большие планы, большие идеи и большие интересы перекрывают все, и было бы мелочным ставить вопрос о своей собственной персоне наряду с всемирно-историческими задачами, лежащими прежде всего на твоих плечах» (38).

Тем не менее Бухарин надеялся на милосердие: в случае вынесения смертного приговора заменить расстрел смертельной дозой морфия, или, еще лучше, послать его в северные лагеря, чтобы он там строил музеи и университеты, или в Америку, где он будет вести смертельную борьбу против Троцкого.

Накануне расстрела Бухарин написал карандашом Сталину: «Коба, зачем тебе нужна моя смерть?» Эту записку Сталин не отдавал в архив, а спрятал навсегда под газетой в ящик на даче. 15 марта 1938 г. мучения Бухарина кончились. Тех подсудимых, кого не расстреляли вместе с ним, расстреляли в орловской тюрьме в 1941 г.

Через пять дней после ареста Бухарина за него заступился Ромен Роллан, убеждая Сталина, что «ум порядка бухаринского ума является некоторым богатством для его страны, его можно бы и нужно бы сохранить для советской науки и мысли». Роллан взывал к памяти Горького; он предупреждал Сталина о том, что французы, даже якобинцы, сожалели, что казнили великого химика Лавуазье (39). Сталин даже не ответил. Расстреляв Бухарина, вместо ответа, он приказал экранизировать суд: фильм «Приговор суда – приговор народа» показывал Вышинского в роли взбешенного обвинителя.

Были другие обреченные большевики, которые, несмотря на пытки, не хотели – или из-за пыток уже не могли – давать показаний: Авеля Енукидзе и Яна Рудзутака, например, расстреляли после закрытого заседания. В других городах уже давно приговорили всех, кто внушал Сталину подозрение. Берия уже истребил Буду Мдивани, Мамию Орахелашвили и большую часть старых грузинских большевиков.

В этот третий раз оказалось труднее обмануть западных наблюдателей, за ярким исключением американского посла, Джозефа Дэвиса, который доложил своему правительству о «доказательстве, не подлежащем разумному сомнению, что приговоры – правильны». Такой друг Советского Союза, как Ромен Роллан, был потрясен – ему уже ясно видно было, что Сталин разрушает единство левых антифашистов не только этим процессом, но и междоусобными убийствами, свершаемыми НКВД в Испании. Сталин до того разочаровал французских и английских сторонников, что не оставил себе другого выхода, кроме как договориться для безопасности СССР с Гитлером. Официальная газета Муссолини, «Народ Италии», недоумевала: неужели Сталин стал скрытым фашистом? Сам итальянский вождь потирал руки от удовольствия: «никто не истреблял столько коммунистов, как Сталин».

Обезоруживая армию

В ту пору промежду начальства два главных правила в руководстве приняты были.

Первое правило: чем больше начальник вреда делает, тем больше Отечеству пользы принесет. Науки упразднит – польза, город спалит – польза, население напугает – еще того больше пользы. […] А второе правило: как можно больше мерзавцев в распоряжении иметь… […]

Тогда он [начальник] собрал «мерзавцев» и сказал им:

– Пишите, мерзавцы, доносы!

[…] Пишут доносы, вредные проекты сочиняют, ходатайствуют об оздоровлении… И все это, полуграмотное и вонючее, в кабинет к ретивому начальнику ползет. […]

Снова он собрал «мерзавцев» и говорит им:

– Сказывайте, мерзавцы, в чем, по вашему мнению, настоящий вред состоит?

И ответили ему мерзавцы единогласно:

– […] Чтобы нас, мерзавцев, содержали в холе и в неженье, прочих всех в кандалах. Чтобы нами, мерзавцами, сделанный вред за пользу считался, прочими всеми если бы и польза была принесена, то таковая за вред бы считалась. Чтобы об нас, об мерзавцах, никто слова сказать не смел, а мы, еврейцы, о ком задумаем, что хотим, то и лаем!

М. Салтыков-Щедрин. Сказка о ретивом начальнике (подчеркнуто Сталиным в собственном экземпляре около 1951 г.) (40)

Сталин производил отбор не только всех подозрительных субъектов в советском народе; на пленуме февраля – марта 1937 г. он заставил ЦК принять решение начать кампанию еще более сумасшедшую, которая грозила советскому хозяйству полным крахом. Сталинская логика гласила, что в каждом наркомате должны находиться вражеские гнезда. Нарком здравоохранения Григорий Каминский и Серго Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности, усомнились: они были уверены, что у них в наркомате все чисто. Отказы стоили им жизни: Каминского арестовали (и потом расстреляли), а 18 февраля 1937 г. Орджоникидзе, последний, кто еще говорил со Сталиным как с равным, или застрелился, или был застрелен человеком, подосланным Сталиным (41).

Вначале и Ворошилов, нарком по военным и морским делам, колебался, когда услышал тезисы Сталина и Ежова. Ворошилов говорил, что армия берет только самых лучших сыновей народа, но быстро передумал и объявил пленуму содержание признания арестованного секретаря комкора Примакова: «И пишет так, что даже ваши закаленные сердца должны будут… дрогнуть» (42). Нескольких командиров уже арестовали. На пленуме 42 офицера-делегата говорили против собственных командиров в поддержку Ворошилова – такие речи не спасли 34 из них от расстрела. Ворошилову придется председательствовать над убийством почти всех главных героев Красной армии, что не помешает ему сохранить их подарки, подушки, сшитые их женами.

Как упреждающий удар, нельзя отрицать, обезглавливание Красной армии великолепно удалось. Армия, состоящая из младших офицеров, не могла бы организовать государственного переворота, и расправа со старшими офицерами Красной армии не возбуждала среди интеллигенции и народа такой паники, или даже сострадания, как раскулачивание или террор против горожан. Как Зиновьев и Каменев, Тухачевский и остальные обреченные маршалы и комкоры, участвовавшие в Гражданской войне, стояли по пояс в крови. В ударе, нанесенном Сталиным главной основе его власти, скрывался некий параноидальный смысл. Вне НКВД армия оставалась последней силой, которая могла бы хоть теоретически свергнуть Сталина, и ею все еще командовали офицеры из царской армии. Хуже того, самые блестящие военачальники были назначены Троцким и открыто презирали военные достижения (скорее промахи) Сталина и Ворошилова. Два офицера даже опубликовали откровенные истории кампании 1920 г. против поляков, где Сталин доказал свою полную некомпетентность. К тому же уже пятнадцать лет советские офицеры сотрудничали с немецкой армией в вопросах тактики и техники, а возможно, и идеологии. Сталин особенно подозревал маршала Тухачевского, обаятельного человека, которым так любовались за границей, что немецкая и эмигрантская пресса указывала на него как на нового Бонапарта, который покончит с революционной политикой СССР.

Тухачевского впервые арестовали в 1923 г.; в 1930 г., вместе с другими командирами, он вызвал своим независимым мышлением недоверие Менжинского. В результате этих опасений Сталин разослал самых подозрительных офицеров по всем странам

Европы военными атташе, но при ежовщине они своим пребыванием за границей якобы превращались в агентов иностранной разведки. Уже семьдесят лет задается вопрос: существовал ли в самом деле военный заговор против Сталина? Престарелый Молотов не переставал утверждать, что Тухачевский участвовал в заговоре, а перебежчик из НКВД, Александр Орлов, был уверен, что Тухачевский собрал компромат на Сталина, как на агента охранки. Несомненно, что мысль о перевороте не могла не приходить Тухачевскому в голову, но так же несомненно, что он моментально отгонял такие мысли, ибо вездесущий НКВД и всезнающая партия, политические комиссары которых следили за каждым движением командиров и которые сами стерегли Кремль, мешали даже разговорам о перевороте, не говоря уж о подготовке к нему.

Поразительна вопиющая неблагодарность Сталина к блестящим вождям Красной армии, без которых он мог бы в 1919 г. оказаться на белогвардейской виселице. Некоторые историки приписывают действия Сталина немецкой провокации. Советские агенты в 1930-х годах передавали разговоры немецких офицеров о том, что готовится военный заговор против Сталина. «Правда» в начале 1937 г. получала и передавала Сталину, но не печатала информацию, что Альфред Розенберг встречался с антисемитски настроенными советскими офицерами. Есть мнение, что гестапо и абвер вместе состряпали документы, доказывающие, что штаб Тухачевского финансируют немцы, и передавали эти документы в НКВД через Бенеша, чехословацкого министра иностранных дел (43).

11 июня 1937 г. восемь выдающихся командиров – Михаил Тухачевский, Иона Якир, Иероним Уборевич, Август Корк, Роберт Эйдеман, Борис Фельдман, Виталий Примаков и Витовт Пут на – предстали перед судом. В записанном Ежовым списке желаний Сталина каждая фамилия отмечена карандашом «а» (ордер на арест) и галочкой (уже арестован). Девятая жертва – Ян Гамарник был болен, но успел застрелиться до прихода офицеров НКВД. С утонченным садизмом Сталин назначил судьями над восьмеркой их товарищей: Екабса Алксниса, Василия Блюхера, Ивана Белова, Семена Буденного, Павла Дыбенко, Николая Каширина и Бориса Шапошникова. До начала суда из подсудимых выбили показания, дискредитирующие их судей. Только двое из этих судей – уже дряхлый командир Конармии Буденный и бездарный Шапошников – избегут судьбы своих подсудимых, остальных расстреляют к концу 1939 г. (44) Все обвиняемые, кроме Бориса Фельдмана, подвергались страшным пыткам, а Фельдман, подписывая сразу все, что от него требовал следователь (45), получил хорошую камеру, яблоки, даже печенье к чаю.

Тухачевский уже несколько месяцев чувствовал, что ему несдобровать. Его поездку в Лондон на коронацию Георга VI отменили из-за возможности «покушения немецких и польских агентов». 13 мая 1937 г. Сталин принял его в Кремле; встреча, на которой также присутствовали Ежов, Молотов, Ворошилов и Каганович, продолжалась сорок пять мину т и, по всем догадкам, была зловещая. Через девять дней его арестовали; не прошло и недели, как, искалеченный дубинками Зиновия Ушакова и Израиля Леп-левского, Тухачевский сознался лично Ежову, что был в заговоре с Троцким. Потом его заставили сочинить их план, как устроить будущую войну, чтобы Германия поразила СССР. Этот «план», вместе со всеми другими показаниями, положили Сталину на стол на редактирование. (Показания Тухачевского были в пятнах крови.) Ушаков затем хвастался, как работал круглосуточно, недосыпая до самого суда, пока не заставил Фельдмана, Тухачевского и Якира обвинить друг друга. 7 июня все подсудимые признались во всех обвинениях, и Сталин, Каганович и Ворошилов вызвали Ежова с Вышинским, чтобы отрепетировать процесс. Уже 9 июня Сталин принимал и отвергал просьбы о помиловании. На самой горячей мольбе, от Якира, политбюро намарало свои замечания: «Подлец и прости тутка. И. Сталин», «Совершенно точное определение, К. Ворошилов», «Мерзавцу, сволочи и бляди – одна кара – смертная казнь, Л. Каганович». Вечером к Сталину зашли Вышинский, Ежов и Лев Мехлис, редактор «Правды».

Насколько мы можем судить – стенограмма процесса сильно отредактирована, – подсудимые не отходили от зазубренного сценария. Судьям было неловко, даже стыдно участвовать в этом процессе, и они, почти извиняясь, просили обвиняемых входить в подробности своих преступлений, но, кроме Фельдмана, ни один из восьмерки толком не мог объяснить, каким образом изменял родине. (Фельдман говорил охотно и очень помогал прокурору в его хромом изложении «фактов».) Как и другие судьи, Буденный посылал отчеты Сталину о поведении подсудимых, а Белов сказал Ворошилову, что обвиняемые «не всю правду сказали, многое унесли с собой в могилу». Без двадцати пяти минут полночь Ульрих приговорил всех к смерти. Выслушав приговор, только Фельдман еще надеялся: «Где забота о живом человеке, если нас не помилуют?» Почти сразу командиров вывели одного за другим на расстрел. Их убил комендант и главный палач Лубянки, Василий Блохин, и по пути в подвал Ежов и Вышинский просили каждого давать последние признания.

Все следователи НКВД получили медали. Сталин и Ворошилов затеяли широкую рекламу новой армии, «очищенной от гнилой гангрены до здорового мяса», то есть из которой в течение следующих полутора лет выгнали 34 тыс. офицеров (не считая младших офицеров и рядовых) (46). Смертность можно сравнивать с потерями во время крупных военных действий, с той лишь разницей, что в этом случае список убитых высших рангов равнялся списку убитых рядовых в обычной войне. Чем ниже ранг, тем меньше шансов увольнения, ареста и казни. Из 90 уволенных комкоров выжили всего 6; из 180 дивизионных командиров – 36; капитанов уволили 7403, но арестовали всего 1790, и из арестованных кое-кто попал в ГУЛАГ и в 1941 г. вышел, в большей или меньшей степени искалеченный, чтобы воевать с Гитлером.

Даже после падения Ежова, когда прекращали следствие и арестовывали следователей за фальсификацию, Лаврентий Берия не переставал казнить армейских офицеров. Некоторых, например Блюхера, били еще более зверски, чем при Ежове, – Блюхер умер 9 ноября 1938 г. на допросе, потеряв один глаз, с тромбом в легких и с размозженными печенью и почками. (Берия позвонил Сталину, который приказал сжечь тело.)

Циничный военный историк может утверждать, что казнить генералов и щадить лейтенантов – скорее оживляет, чем парализует армию. Можно даже предположить, что последующие поражения – Финская кампания 1939–1940 гг. и отступление в 1941 г. – компенсировались гениальностью молодой команды 1943 г. Но даже недалекий Ворошилов не мог бы поверить, что хирургия, которой они со Сталиным и Ежовым подвергли Красную армию, оздоровит ее и сделает способной защищать СССР от внешних врагов. Не военная логика, а мстительность и паранойя руководили сталинской чисткой.

С точки зрения военной разведки Японии, Германии, Польши и Прибалтики обезглавливание Красной армии казалось Божьей милостью; советский народ, однако, не громко аплодировал казни героев Гражданской. За несколько лет люди привыкли смотреть на Зиновьева, Троцкого и Бухарина как на отщепенцев, но герои Красной армии оставались официальными героями вплоть до ареста. Трудно было вдруг изменить мнение о Тухачевском, написавшем в 1935 г. об угрозе гитлеровской армии, и осудить его как немецкого шпиона. Интеллигенты, которые искали у культурного и обаятельного Тухачевского покровительства, когда стало уже губительно-опасно ютиться у таких старых большевиков, как Бухарин, не слагали гимнов в честь палачей генералов.

Сталин в этом году оказался щедрым на подарки своим соседям: мало того что он избавил СССР от лучших генералов – он сразу обратил внимание на Коминтерн, бросая иностранных и советских коммунистов на растерзание ежовским волкам, в особенности следователю Александру Ивановичу Лангфангу. Лангфанг обрабатывал иностранцев с особым энтузиазмом: он так избил эстонского коммуниста Яана Аанвельта, что тот умер 11 декабря 1937 г. (Лангфанг получил выговор за то, что «препятствовал своими неуклюжими действиями разоблачению опасного государственного преступника»), Те, кто выжил, – Иосип Броз (Тито), Георги Димитров, Клемент Готвальд, Эрколи (Пальмиро Тольятти), Вильгельм Пик, Отто Куусинен – заработали жизнь тем, что донесли на всех своих соперников. Но и они зависели от прихоти Сталина, так как Александр Лангфанг выбил из своих заключенных показания на всех коминтерновцев, включая Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая (и на членов политбюро Андреева, Жданова и Кагановича). Члены Коминтерна старались доказать, что душой и телом принадлежали Сталину: когда арестовали сына Куусинена и Сталин спрашивал, почему он не заступился, Куусинен-старший ответил: «Без сомнения, были серьезные причины арестовать его». (Сына освободили.) Некоторые коммунисты, такие как Гарри Поллит или Жак Дюкло, находились в относительной безопасности, потому что Великобритания и Франция не отмахивались от своих граждан, даже если те были коммунистами.

Сталин не переставал намекать, что Коминтерн заражен троцкизмом и космополитизмом. На пленуме февраля – марта Осип Пятницкий, бывший секретарь Коминтерна, вместе со своим другом Каминским, наркомздравом, с потрясающим мужеством объявили, что Ежов – «жестокий человек без души». Сталин дал Пятницкому две недели, чтобы отречься от своих слов, и при голосовании, осуждающем Пятницкого, воздержались только Крупская и Литвинов (47). В ноябре 1937 г. на банкете в честь разреженных рядов Коминтерна под руководством опозорившегося Димитрова Сталин провозгласил, что они уничтожат любого врага, даже старого большевика, вместе со всем его родом.

Мученичество поэтов

В 1937 г. все организации, от союзов писателей до колхозов, устроили под надзором местных партийцев и энкавэдэшников собственные миниатюрные февральско-мартовские пленумы. Писатели, композиторы и художники, инженеры, врачи и академики приговаривали друг друга к исключению и аресту. В надежде умиротворить богов политбюро впавшие в панику приносили в жертву самых талантливых.

С писателями НКВД и политбюро уже были на ножах. В. Остроумов, помощник Ежова по литературным делам, собирал доклады о разговорах всех авторов, от Исаака Бабеля до Демьяна Бедного. Бабель, как любовник второй жены Ежова, привлек особое внимание (48). Донесли, что Бабель распространял слухи, что Горького якобы убили по приказу свыше. О Троцком Бабель будто бы говорил: «А возьмите Троцкого. Нельзя себе представить обаяние и силу влияния его на людей, которые с ним сталкиваются» – и называл Каменева «самым блестящим знатоком русского языка и литературы» (49). Пастернак, имевший родственников на Западе, восхваленный Бухариным, делавший комплименты Андре Жиду, тоже был в центре внимания.

В сентябре 1938 г. прямо от Остроумова Сталин узнал, что поэт Михаил Светлов жаловался:

«Что творится? Ведь всех берут, буквально всех. Делается что-то страшное. Аресты приняли гиперболические размеры. Наркомы и заместители наркомов переселились на Лубянку. Но что смешно и трагично – это то, что мы ходим среди этих событий, ровно ничего не понимая. Зачем это, к чему? Чего они так испугались? […] мы лишь жалкие остатки той умершей эпохи…

Это не процесс, а организованные убийства, а чего, впрочем, можно от них ожидать? Коммунистической партии уже нет, она переродилась» (50).

Демьян Бедный еще раз опоздал на политическом повороте: в 1936 г. написал либретто на музыку Бородина для сатирической оперетки «Богатыри», издевавшейся над крещением Руси. Бедный не понимал, что Сталин теперь считал крещение Руси назидательной прелюдией к собственной идеологической работе. Оперетту запретили, и Демьяна исключили из партии за «нравственное разложение». НКВД предупреждал Сталина, что настроение Бедного самоубийственно, ибо он говорил друзьям:

«Зажим и террор в СССР таковы, что невозможна ни литература, ни наука, невозможно никакое свободное исследование. […] Оказывается, я шел с партией, 99,9 процентов которой шпионы и провокаторы. Сталин – ужасный человек и часто руководствуется личными счетами. Все великие вожди всегда создавали вокруг себя блестящие плеяды сподвижников. А кого создал Сталин? Всех истребил, никого нет, все уничтожены. Подобное было только при Иване Грозном. […]

Армия целиком разрушена, доверие и командование подорвано, воевать с такой армией невозможно […] крестьяне ничего не боятся, потому что они считают, что все равно: что в тюрьме, что в колхозе» (51).

Сталин милосердно оставил старого друга в покое, и Бедный медленно умирал от диабета. Сталин набросал записку с тем, чтобы ее прочли Демьяну; 20 июля 1937 г. через Мехлиса он узнал:

«Так как у нас (у советских людей) литературного хлама и так не мало, то едва ли стоит умножать залежи такого рода литературы еще одной басней, так сказать… Я, конечно, понимаю, что я обязан извиниться перед Демьяном-Данте за вынужденную откровенность» (52).

Из самых великих поэтов России к 1938 г. Ежов уже наметил трех для уничтожения – Осипа Мандельштама, Николая Клюева и Николая Заболоцкого. Секретарь Союза писателей, Владимир Ставский, сделал первый шаг, написав Ежову:

«В части писательской среды весьма нервно обсуждался вопрос об Осипе Мандельштаме.

Как известно – за похабные клеветнические стихи и антисоветскую агитацию Осип Мандельштам был года три-четыре тому назад выслан в Воронеж. Срок его высылки окончился. Сейчас он вместе с женой живет под Москвой (за пределами «зоны»).

Но на деле – он часто бывает в Москве у своих друзей, главным образом – литераторов. Его поддерживают, собирают для него деньги, делают из него «страдальца» – гениального поэта, никем не признанного. […] Вопрос об отношении к Мандельштаму группы видных советских писателей. И я обращаюсь к Вам, Николай Иванович, с просьбой помочь.

За последнее время О. Мандельштам написал ряд стихотворений. Но особой ценности они не представляют – и по общему мнению товарищей, которых я просил ознакомиться с ними (в частности, тов. Павленко, отзыв которого прилагаю при сем)» (53).

Петр Павленко, давно сочетавший роли критика и стукача, подтвердил, что Мандельштама можно расходовать – «не поэт, а версификатор, холодный, головной составитель рифмованных произведений» (54). В мае Мандельштама заманили в санаторий Саматиха, где его арестовали и приговорили к десяти годам на Колыме – срок, который даже здоровый мужчина вряд ли переживет. Мандельштам умер в лагере под Владивостоком до конца года.

Сталин редко осведомлялся о судьбе тех, кого НКВД упекал в ГУЛАГ, даже тогда, когда арест заказывал он сам. Люди сразу становились для него лагерной пылью, все равно что мертвецами. Сталин только сначала хищнически заинтересовался Мандельштамом, хотя никто лучше Мандельштама не понимал сути этого второго Иосифа. В 1937 г. Мандельштам представил себе Сталина обесчеловеченным пленником Кремля:

Внутри горы бездействует кумир

В покоях бережных, безбрежных и счастливых,

А с шеи каплет ожерелий жир,

Оберегая сна приливы и отливы. […]

Кость усыпленная завязана узлом,

Очеловечены колени, руки, плечи.

Он улыбается своим тишайшим ртом,

Он мыслит костию и чувствует челом

И вспомнить силится свой облик человечий (55).

Террор сметал как московских, так и ленинградских писателей: в Ленинграде НКВД изобрел заговор, связывающий детских писателей, переводчиков и поэтов с Николаем Тихоновым, поэтом Гражданской войны. Как Павленко в Москве, Николай Лесючевский в Ленинграде был консультантом НКВД по литературным делам. Но заговор пришлось перестроить, когда энкавэдэшники узнали, как Сталин и Тихонов понравились друг другу на пушкинских торжествах того года. Тем не менее аресты продолжались, и следователи свели с ума не одного поэта, например Даниила Хармса, только что написавшего для детей то, что теперь было понятнее взрослым:

Из дома вышел человек

С дубинкой и мешком

И в дальний путь,

И в дальний путь

Отправился пешком.

Он шел всё прямо и вперед

И всё вперед глядел.

Не спал, не пил,

Не пил, не спал,

Не спал, не пил, не ел.

И вот однажды на заре

Вошел он в темный лес.

И с той поры,

И с той поры,

И с той поры исчез.

Среди арестованных поэтов был неприкаянный оригинал, Николай Олейников. Следователь, майор Яков Перельмутер, которого самого расстреляют через два года, сказал поэту: «Я знаю, что вы неповинны, но на вас выпал жребий, и вы должны подписать этот липовый протокол, в противном случае вас будут бить до тех пор, пока вы не подпишете или не умрете» (56). 24 ноября 1937 г. Олейникова расстреляли, как японского шпиона.

По сравнению с Олейниковым или Хармсом Заболоцкому повезло: его арестовали 19 марта и пытали, но с помощью своего фантастического воображения он почти сразу сошел с ума. Психиатрические случаи только раздражали мучителей из НКВД, и они быстро упекли Заболоцкого в ГУЛАГ, где талант чертежника и врожденное обаяние спасли его от непосильного труда. Заболоцкий был единственным великим поэтом, прошедшим ГУЛАГ и передавшим стихами то, что он там испытывал:

Так вот она, страна уныний,

Гиперборейский интернат,

В котором видел древний Плиний

Жерло, простершееся в ад! (57)

Если Ягода ссылал поэта, то этот поэт мог быть уверен, что Ежов его расстреляет. Николай Клюев, после того как на него донес Гронский, редактор «Известий», очутился в сибирской глуши. Многочисленные взывания к Политическому Красному Кресту и к Калинину остались без ответа, несмотря на его отречение от ереси: «Я уважаю и превозношу Великого Вождя мирового пролетариата, товарища Сталина!» Перевезли Клюева ближе к Москве, в Томск, где, несмотря на полупарализованное состояние, НКВД включил его в фиктивный «Союз для спасения России». 24 октября 1937 г., после нескольких мучительных месяцев, Клюева расстреляли вместе с сотнями людей на пустоши около Томска. Когда жертв перезахоронили в 1956 г., в присутствии человека, арестовавшего Клюева, а теперь уже ректора Томского университета, рядом с костями поэта нашли чемодан с рукописями, дотоле считавшимися потерянными стихотворениями и поэмами.

К театральному миру НКВД подходил более осторожно, так как члены политбюро ценили ложи театров как место выходов к народу и свиданий. Большой театр и МХАТ, поставлявшие танцовщиц и певиц для постелей политбюро и стукачей для НКВД, получали только награды и премии (арестовали всего одного директора МХАТа, Боярского). Другие театры тряслись от страха, и Сталин играл на самолюбии режиссеров, натравливая Мейерхольда и Таирова друг на друга. Но из всех ленинградских и московских театров только Театр Мейерхольда был полностью обречен, частично потому, что жена Мейерхольда, Зинаида Райх, позволила себе такой менторский тон в письме к Сталину 29 апреля 1937 г.:

«Я с Вами все время спорю в своей голове, все время доказываю Вашу неправоту порой в искусстве. […]

Вас так бесконечно, бесконечно обманывают, скрывают и врут, что Вы правильно обратились к массам сейчас. Для Вас я сейчас тоже голос массы, и Вы должны выслушать от меня и плохое и хорошее. […]

Задумала я еще на 5-е мая свидание с Вами, если Вы сможете.

[…] Об организации этого свидания сейчас напишу Николаю Ивановичу Ежову» (58).

Два крупных прозаика, Пильняк и Бабель, тоже были обречены на мученичество года через два, хотя из-за террора они уже замолкли. Андрея Платонова не убили, а ввергли в отчаяние, арестовав его больного сына-подростка. Единственным великим прозаиком, который еще творил хоть для письменного стола, был Михаил Булгаков, но он, диктуя последнюю часть романа «Мастер и Маргарита» с манихейским воплощением Сталина-Сатаны, профессором Воландом, который олицетворяет великое космическое зло, охраняющее художника от пошлости врагов, умирал от нефрита.

Только один прозаик, Михаил Шолохов, осмелился в длинном письме к Сталину обличить жуткий произвол ежовщины (59). Или богатырское бесстрашие, или слепое отчаяние заставило Шолохова так рискнуть жизнью, и, может быть, его письма навели Сталина на мысль, что уже пора остановить Большой террор или продолжить его уже без Ежова. Живя как удельный князь, с прислугой, автомобилем и собственными стадами среди тех казаков, из жизни которых он сплетал эпопею «Тихий Дон», Шолохов решил не молчать. Вместе с друзьями он заседал в районном комитете партии и управлял, поскольку можно было, станицей Вешенская. Дописать «Тихий Дон» он не мог, до такой степени его волновали НКВД и областная парторганизация в Ростове-на-Дону, с которыми он вел постоянную борьбу. Его враг был союзник Ежова, Ефим Евдокимов, который обвинил двоюродного брата Шолохова и нескольких знакомых в контрреволюционной деятельности и подверг пыткам. Шолохов добился освобождения одного близкого друга и направил атаку на самого Ежова.

Осенью 1937 г. Сталин вместе с Молотовым и Ежовым два раза приняли Шолохова – они разговаривали по два часа. 16 февраля 1938 г. Шолохов послал Сталину письмо в двадцать страниц. Он обвинил местный НКВД в том, что они хотят уничтожить все большевистское руководство, и настаивал: «Надо покончить с постыдной системой пыток». Он разоблачил фальсификации и роль Евдокимова в местных ужасах. Двоюродного брата Шолохова, директора школы, обвинили в том, что он вырубил 10 тыс. фруктовых деревьев на площади в тридцать соток.

Сталин до такой степени ценил художественную прозу Шолохова, что на это критическое письмо не только не рассердился, но распорядился, чтобы друзей Шолохова освободили. Однако общий страх, охвативший вешенских казаков, уменьшился ненамного.

На письме Шолохова Сталин написал «Проверьте!» и послал на юг Матвея Шкирятова из Контрольной комиссии. Из сотен арестованных в Вешенской Шкирятов освободил всего трех и не счел нужным наказать ни одного энкавэдэшника. Шолохов не унимался, а приехав в Москву, зашел два раза к Сталину, на этот раз опередив Ежова. 31 октября 1938 г. на второй встрече Шолохова сопровождала делегация, составленная из преследовавшихся вешенских партийцев и из ростовского НКВД. Тогда Сталин вызвал и Ежова, которого он допрашивал в присутствии Берия.

В этот раз Шолохов, кажется, пошел на совершенно сумасшедший риск: он заехал к Ежову и потом, как и Бабель, переспал с женой Ежова. (Их занятия любовью в гостинице «Националь» подслушивали бдительные энкавэдэшники и передали запись Ежову) (60). Но к этому времени у Ежова оставалась чисто символическая власть: без подписи Берия он уже не имел права на контрудар. Тем не менее Шолохова, единственного не расстрелянного из любовников Николая и Евгении Ежовых, спасло то, что Сталин лично был заинтересован в его спасении.

Голос Шолохова звучал одиноко. Другие интеллигенты старались не замечать террор, приветствуя мираж счастья, на советском небосклоне. Пользуясь черновиками Бухарина, Сталин уже в 1936 г. провозгласил новую конституцию, обещающую тайну голосования, свободу слова, неприкосновенность личности и переписки. Чтобы стушевать демографическую катастрофу последних лет, все данные переписи населения 1937 г. отдали в макулатуру. О 1930-х годах писали, и еще пишут, воспоминания как о золотом веке. Новая советская элита со своими распределителями, санаториями, особняками и прислугой могла делать вид, если достаточно часто выпивала, что чувствует себя обеспеченной. Точно так же как престарелые немцы до сих пор утверждают, что не знали об участи своих бывших соседей-евреев, и вспоминают только отсутствие безработицы, национальную гордость и общественный порядок, так и престарелый русский человек, иногда балованное дитя сталинского бюрократа, отрицает, что ему тогда было страшно за себя и жалко других. Сегодняшние неосталинисты скажут, что из-за террора страдало всего полтора процента населения и что этой ценой дешево откупились от поражения в наступающей войне.

На самом деле какая советская семья не была затронута и травмирована сталинской тиранией? Цена победы во Второй мировой войне была тем выше, что мораль страны, структура населения и Вооруженных сил были исковерканы террором. В тех дневниках 1930-х гг., которые восторженно говорят о счастье, звучит истеричная фальшь, выдающая скрытые страх и чувство вины.

Цвет советской интеллигенции и их отношение к НКВД сильно напоминают элоев Герберта Уэллса в романе «Машина времени», которые днем резвятся на лугах, а ночью спят, тесно обнявшись от страха, потому что из подземных тоннелей выползают морлоки с обезьяньими чертами лица и бледной, как тесто, кожей, подобные паукам с получеловеческим обликом, которые хватают и пожирают элоев. Тот же Владимир Ставский, который заманил Мандельштама в ловушку НКВД, писал в своем дневнике с умилением о том, как спасал свою кошку, смотрел на зайцев и мышей на снегу, на звездное небо и любовался новыми московскими небоскребами и стройной фигурой Лазаря Кагановича. Но Ставский был глубоко озабочен собственной неспособностью написать хотя бы одну художественно годную строку. И летом 1938 г. на раньше битком набитых семьями хороших коммунистов сочинских пляжах теперь мало кто отдыхал. В тюрьмах, в лагерях и на кладбищах свободных мест уже не было, а научные и правительственные институты переставали функционировать из-за недостатка квалифицированных кадров.

Сталин сам играл большую роль в управлении террором, но тем не менее террор убирал именно тех людей, от которых сталинское государство зависело. Сколько астрофизиков было потеряно, когда произвели аресты в Пулковской обсерватории; Лаборатория низкотемпературной физики в Москве чуть не взорвалась вместе с центром Москвы, когда НКВД забрал ключевых экспертов. Хочется понять, что пришло Сталину на ум, когда он узнал из отчаянного письма одного родственника, что в апреле 1938 г. среди многих тысяч женщин, задержанных НКВД прямо на улице и исчезнувших в лагерях, оказалась его собственная незаконнорожденная дочь, Паша Михайловская (61).

Осенью 1938 г. так же внезапно, как начался полтора года назад, террор остановился. Уже десять месяцев Ежов получал от Сталина не бывшую отцовскую ласку, а противоречивые знаки милости и немилости. В июле 1937 г. Ежова наградили орденом Ленина – он побрил голову именно тогда – ив октябре сделали членом политбюро. Ежов, однако, знал, что Сталин чаще всего выделял новых выдвиженцев перед их уничтожением. 20 декабря 1937 г. Ежов был самым почетным гостем на праздновании двадцатилетия ЧК. Сталин не приехал, а воспевать железных комиссаров прислал Анастаса Микояна. Несмотря на то что Ежова поставили на пьедестал не ниже, чем Дзержинского, что дагестанские и казахские поэты слагали о нем эпосы и что название не одного города меняли на Ежовск, Сталин им пренебрег.

Ежов запил, и из-за запоев в декабре 1937 г. политбюро назначило ему два месяца отпуска. В феврале 1938 г. Ежов еще не протрезвел: он повез своего протеже Успенского в Киев, где тот стал главой украинского НКВД. В Киеве, с помощью более трезвого Никиты Хрущева, Ежов и Успенский, сами без задних ног от водки, произвели свирепую чистку киевского НКВД. Ежов начал арестовывать собственных подручных – кто погиб из-за бывших отношений с Ягодой, кто – как Яков Дейч в Ростове-на-Дону или Петр Булах во Владикавказе – под раньше немыслимым предлогом «излишеств». Такие «излишества» вообще-то разрешали: еще в сентябре 1938 г. Сталин инструктировал местные НКВД расстреливать, не дожидаясь подтверждения центра, то есть Ежова. Последняя неистовая волна убийств, унесшая 105 тыс. людей, расстрелянных по приговорам провинциальных троек, длилась всего два месяца. Вместе с этой волной кончилась и карьера Ежова.

Избавление от ежова

Сын Джорджи сделал свое дело так основательно, что его сочли чересчур исполнительным, чтобы оставить в живых, и в полдень того же дня жизнь его трагически окончилась. Еще один пример грустной участи, которая частенько выпадает на долю собак и прочих философов, пытающихся доходить в своих рассуждениях до логического конца и поступать с неуклонной последовательностью в мире, где все держится главным образом на компромиссах.

Томас Гарди. Вдали от обезумевшей толпы[17]

В апреле 1938 г. Ежов понял, что все кончено, когда его назначили комиссаром водного транспорта, таким же образом, как Ягоду перевели в Наркомат связи. Предыдущего наркома водного транспорта расстреляли всего через месяц после назначения. Ежов довольно вяло углубился в водный транспорт: руководствуясь своим опытом, он арестовал кое-кого из служащих и заменил их своими энкавэдэшниками.

Кроме перегибов в терроре у Ежова были, с точки зрения Сталина, более серьезные промахи. Троцкого он не смог убить. Свое неудовлетворение Сталин выражал намеками, что у слишком общительной и любвеобильной жены Ежова было много связей с троцкистами. Уничтожив почти всех своих лучших агентов и целиком иностранный отдел НКВД, Ежов тем не менее сумел ввести своих людей в круг близких к Троцкому людей и даже украсть часть архива Троцкого. Почти последним компетентным агентом был Сергей Шпигельглас, специалист по ликвидации перебежчиков и эмигрантов: последней акцией Шпигельгласа было умерщвление сына Троцкого, Льва Седова, на больничной койке в Париже, где он поправлялся после операции по удалению аппендикса (62). Но это последнее убийство только встревожило Троцкого и сделало его более осторожным; к тому же Шпигельглас оставил столько кровавых следов, что нанес сильный ущерб франко-советским и швейцарско-советским отношениям.

Сталина могла бы также разгневать неуклюжесть, с которой Ежов вызывал в Москву тех энкавэдэшников, которых он собирался арестовать. Слишком много их перебежало к империалистам. 12 июня 1938 г. Георгий Люшков нашел убежище у японцев, а 14 июля Александр Орлов остался в Америке. Люшков издавал по-японски откровенные рассказы о преступлениях Сталина. Орлов оказался умнее всех: он предложил Ежову и Сталину договор – в обмен на жизнь своих родственников он обещал не раскрывать американцам фамилий всех агентов, которых НКВД завербовал на Западе.

Летом 1938 г. Ворошилов, чуткий к переменам в настроении Сталина, что-то уловил, и начал говорить об НКВД как об учреждении, которое заставляет всех признаваться во всем, виновны они или неповинны. Ответом Ежова на сгущение атмосферы было расстреливать всех подчиненных, способных давать показания против него, включая самых надежных подручных, например Ваковского в Ленинграде и Льва Миронова в Сибири. В то же время Сталин подкапывался под Ежова, арестовывая других видных энкавэдэшников: Фриновского Сталин тоже потопил, сделав его наркомом флота. Как Ягода два года назад, Ежов как будто замер и никаких разумных шагов не предпринимал. Конечно, у него было еще меньше возможностей, чем у Ягоды. Больше не с кем было размышлять о перевороте, больше не было старых большевиков, с которыми можно было объединиться. Его собственный наркомат боялся и ненавидел его, ибо Ежов убивал не только слуг прежнего хозяина, но и тех, кого сам выдвинул. Он очутился в полном одиночестве, кроме группы старых собутыльников, с которыми он мог тешиться мужеложством и запоями. Единственный человек, которого он, кажется, еще любил, – его семилетняя приемная дочь Наталья – вряд ли могла давать советы или утешение.

22 августа Сталин назначил комиссаром госбезопасности Лаврентия Берия, который, как наместник всего Кавказа, был фактически также главой кавказского НКВД. После самоубийств Ломинадзе и Орджоникидзе Сталину больше не с кем было в Москве перемолвиться по-грузински. Берия он разглядел давно и готовил на место Ежова, точно так же, как он готовил Ежова на место Ягоды.

К концу сентября 1938 г. Берия закончил страшную чистку Кавказа и передал то, что осталось от грузинской партии и интеллигенции, в более мягкие руки Кандида Чарквиани, а грузинский НКВД – в жесткие руки Авксентия Рапавы, сына мингрельского сапожника, который раздавил Абхазию после убийства Лакобы. Как только Берия приехал в Москву, он сразу зашел к Ежову. За шесть лет до этого они будто бы подружились в особняке Лакобы, а теперь Берия был готов сначала перехитрить, а потом уничтожить Ежова. Берия привез с собой из Тбилиси полдюжины своих извергов, еще более жестоких, чем люди Ежова. Теперь Ежов без подписи Берия никаких приказов не выдавал. Он укрылся с женой, дочерью и няней у себя на даче и спивался: бороться за власть и жизнь было ему уже не под силу. К началу октября ни одного из доверенных подопечных Ежова не осталось на свободе. 7 ноября на трибуне на Красной площади место Ежова занял Берия. (В этом же месяце побег и инсценированное самоубийство Александра Успенского оказались последним гвоздем, вколоченным в гроб Ежова.)

Сворачивая террор, политбюро и ЦК провозглашали восстановление уравновешенного правления: законопослушные судьи под справедливым надзором Андрея Вышинского будто бы достигли равенства власти с ранее незаконопослушным НКВД. Встречи в Кремле между испуганным Ежовым и лицемерным Вышинским были еще более неловки, чем встречи Ежова с Шолоховым. В результате таких «обсуждений» было составлено постановление Совета народных комиссаров и ЦК 17 ноября 1938 г.: «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». НКВД перестал быть сочетанием прокурора, судьи и палача. Это ханжеское постановление, конечно, полностью никогда не вступило в силу, но в принципе делом НКВД было арестовывать, пытать и казнить, а органы Вышинского вмешивались в этот процесс, занимаясь обвинением и судопроизводством. Местные тройки были лишены права расстреливать своих заключенных. Политбюро отмахнулось от «необоснованных арестов» как от дел «иностранных шпионов и врагов народа».

Ежов и жена были в отчаянии. В мае 1938 г. Евгения заболела психически и редко куда-нибудь выезжала. Ежов ругал ее за романы с Шолоховым и Бабелем, и, не считаясь с собственными сексуальными связями с ее подругами и их дочерьми, со своими подчиненными и их женами, объявил, что разводится. 19 сентября она написала Сталину, умоляя его примирить мужа с ней. Ежов разводиться передумал, но обоих бывших мужей Евгении арестовал: (второго, Александра Гладуна, расстреляли, а первый, Лазарь Хаютин, выжил); ее самую близкую подругу, Зинаиду Гликину, Ежов тоже арестовал (ее расстреляют в том же месяце, как Ежова).

29 октября Ежов положил Евгению в санаторий. Дома она оставила записку: «Колюшенька! Очень прошу тебя, настаиваю проверить всю мою жизнь. Я не могу примириться с мыслью о том, что меня подозревают в двурушничестве, в каких-то не содеянных преступлениях» (63). Она снова написала Сталину: «Товарищ Сталин, дорогой, любимый, да, да, пусть я опорочена, оклеветана, но Вы для меня и дорогой и любимый, как для всех людей, которым Вы верите. Пусть у меня отнимут свободу, жизнь, я все это приму, но вот права любить Вас я не отдам… У меня ощущение живого трупа» (64). Через три недели Евгения покончила с собой, приняв большую дозу люминала, который ей передал Ежов. Самый старый друг Ежова, его давнишний любовник Владимир Константинов, потом давал показания, утверждающие, что Ежов объяснил ее смерть словами: «Я должен был пожертвовать ею, чтобы спасти себя».

На похороны жены Ежов не пошел. Затем он принес в Кремль письмо, в котором просил отставку. Четыре часа Ежов должен был сидеть и слушать упреки Сталина, Молотова и Ворошилова. Когда они его ругали за перегибы, он слепо бичевал себя за то, что слишком мало делал, за отсутствие «большевистской бдительности», за то, что упускал из виду столько шпионов, перебежчиков и самоубийц, что не поддерживал нужного контакта с партией. После ноября 1938 г. Сталин больше не принимал Ежова, хотя еще несколько раз пожимал ему руку перед публикой. К декабрю у Ежова еще остались три места работы: он был секретарем ЦК, председателем Контрольной комиссии и наркомом водного транспорта (в наркомате он появлялся очень редко и то всего часа на два). Он спивался с Владимиром Константиновым.

На Новый год Ежов должен был передать всю Лубянку новому хозяину, но был слишком пьян, чтобы выйти из дома. Он оставил на Лубянке все досье, которые составлял на членов политбюро. Берия собрал эти папки вместе с другими вещественными доказательствами, губительными для Ежова. За книгами в кабинете Ежова нашли шесть бутылок, три с водкой, три из-под водки, и четыре пули, обернутые в бумажку, с надписями «Каменев», «Зиновьев», «Смирнов» (в Смирнова палач выстрелил дважды). У Ежова оказалось больше револьверов, чем у Ягоды, и гораздо меньше книг – всего 115.

За некомпетентность в делах водного транспорта Ежов получил от Молотова формальный выговор. 21 января 1939 г. «Правда» в последний раз напечатала его фотографию, и через восемь дней он в последний раз заседал на политбюро. В марте его не переизбрали даже делегатом на XVIII съезде партии (на этом съезде Ежов оказался одним из 32 членов, еще живых, из 139 членов XVII съезда) и лишили слова. 13 марта он написал записку на имя Сталина: «Очень прошу Вас, поговорите со мной одну минуту. Дайте мне эту возможность» (65). Ответа не было. Когда 10 апреля его арестовали, газеты промолчали. Внимательный читатель понял, что случилось, узнав о назначении новых наркомов морского и речного транспорта. Вместе со своим наркоматом Ежов исчез. Граждане города Ежово-Черкесска проснулись 11 апреля в городе Черкесске.

Ежова увезли в тайную тюрьму Сухановка, которую Булганин и Берия только что перестроили из монастыря, превратив церковь в камеру для расстрелов и алтарь в крематорий. Следователи – подручный Берия Богдан Кобулов вместе с суровым и озлобленным Борисом Родосом (66) – били его беспощадно. Родос уже искалечил других подследственных, и его предостерегали от умерщвления этого хилого чахоточного алкоголика. Ежов, который после побоев от младшего брата Ивана всю жизнь боялся физического насилия над собой, был в истерике. Его обвинили в шпионаже, в заговоре против правительства, в убийстве и – что, может быть, в глазах Сталина было хуже всего – в мужеложстве (67). Ежову дали карандаш, и он написал Берия:

«Лаврентий! Несмотря на всю суровость выводов, которых я заслужил и воспринимаю по партийному долгу, заверяю тебя по совести в том, что преданным партии, т. Сталину остаюсь до конца. Твой Ежов» (68).

Мучительные допросы продолжались все лето: вначале Ежов не препирался, когда ему представляли обвинения в измене и шпионаже. Когда 26 апреля ему предъявили обвинение в шпионаже в пользу Германии, он довольно правдоподобно объяснил, что в 1934 г. по приезде на лечение в венскую клинику доктора Ноордена его застали в объятиях медсестры и шантажом завербовали в германскую разведку. Дальнейшие же показания о планах Ежова захватить власть, убрав Сталина и Молотова, не представляют собой ничего, кроме бреда. С июля его начали допрашивать об интимной жизни и дегенерации. В отличие от грехов Ягоды все это было спрятано от чужих глаз, хотя Берия старался разочаровать Сталина в своей «ежевичке». Ежова заставили написать автобиографию, после чего все его политические грехи показались банальными.

Осенью Ежова передали в руки более тихого следователя, Анатолия Есаулова, который не выпивал до допроса и не бил во время. В результате Ежов начал отказываться от кое-каких обвинений. В январе он был на грани смерти от воспаления легких и заболевания почек: врачи в Лефортове восстановили его и передали военному прокурору Афанасьеву, который будет надзирать над судом и казнью. 1 февраля 1940 г. Ежову вынесли обвинения в пяти расстрельных преступлениях. Он грозился, что откажется от всех показаний, если ему не разрешат поговорить с членом политбюро. У Берия в Сухановке был кабинет, куда привели Ежова. Берия попотчевал Ежова водкой – первой рюмкой за девять месяцев – и обещал, что родственников Ежова не тронут (хотя брата Ивана и двух из трех племянников уже расстреляли). Другие обещания Берия, а именно что полное признание спасет Ежова от смертной казни, были для опытного главы НКВД просто формальной чепухой: он сам часто давал такие гарантии и ни разу слова не держал. К тому же он знал кавказский навык у Берия – искоренить вместе с врагом все его племя.

На следующий день Ежова судил Ульрих (всего год назад принесший Ежову на день рождения букет цветов и бутылку коньяка). Обвинения были чисто политические – о содомии и убийстве жены речи уже не было. По самым достоверным отчетам, Ежов в последний момент с отчаянной храбростью отказался от всех показаний, выбитых из него немилосердным Родосом. Он признался только в небдительности, в том, что, избавляя НКВД от 14 тыс. человек, пропускал многих диверсантов и шпионов. Он доказывал, что не мог бы быть террористом, а то без труда убивал бы членов правительства. А его частная жизнь и пьянство не мешали ему работать как вол. Но Ежов, как Мария Стюарт, несправедливо погибшая за чужие преступления, признался, что за ним были другие грехи, которые заслуживают смерти. Ульрих с исключительным терпением разрешил ему говорить в свое оправдание целых двадцать минут. Последние слова Ежова наводят на мысль, что он все принимал, но ничего не понимал из того, что с ним делали:

«1. Судьба моя очевидна. Жизнь мне, конечно, не сохранят, так как я и сам способствовал этому на предварительном следствии.

Прошу одно – расстреляйте меня спокойно, без мучений.

2. Ни суд, ни ЦК мне не поверят о том [sic], что я не виновен.

Я прошу, если жива моя мать, обеспечить ее старость и воспитать мою дочь.

3. Прошу не репрессировать моих родственников – племянников, так как они совершенно ни в чем не повинны. […]

5. Я прошу передать Сталину, что все то, что случилось со мною, является просто стечением обстоятельств, и не исключена возможность, что и враги приложили свои руки, которых я проглядел.

Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах» (69).

Судьи сделали вид, что совещаются целых полчаса, потом вынесли приговор по всем пунктам. Говорят, что Ежов упал в обморок и потом быстро написал просьбу о помиловании. Ее прочитали по телефону кому-то в Кремле и получили отказ. Почему-то из тринадцати приговоренных троих, включая Ежова, расстреляли не сразу, а через двое суток. Ежова повезли ночью на Лубянку, в подвал, им же устроенный, с цементным полом и бревенчатой стеной, где его ждал Василий Блохин. В то же время Берия дал Сталину расстрельный список из 346 человек, связанных с Ежовым, – среди них шестьдесят энкавэдэшников и пятьдесят родственников или любовниц и любовников.

Из родственников Ежова выжили старуха мать Анна Антоновна, сестра Евдокия и – после пяти лет ГУЛАГа – один племянник. Приемная дочь Наталья, как и сын Ягоды, попала в детский дом, где ей дали другую фамилию. В конце 1950-х гг. она переселилась (как свободная гражданка и учительница музыки) на Колыму. Там она узнала, за что отца репрессировали, и после объявления гласности смело требовала его реабилитации, обосновывая свою просьбу тем, что Ежов был не больше виновен в убийствах, чем другие члены политбюро, которые исполняли сталинские приказы.

8. Восхождение Лаврентия Берия

Почему Берия?

Если Сталин в середине 1938 г. размышлял о стране, где большинство было парализовано террором, а меньшинство – мнительностью и фанатизмом, где проявляли инициативу только в писании доносов, где были вынуждены обходиться без лучших специалистов – офицеров, физиков, переводчиков, инженеров, агрономов, – возможно, он терялся в раздумьях. Был разрушен и личный мир Сталина: жена предпочла жизни с ним смерть; оба сына чувствовали к отцу только страх и отвращение; своих ближайших грузинских друзей, Авеля Енукидзе и Серго Орджоникидзе, он умертвил. Остались услужливые роботы Каганович, Молотов, Ворошилов, Андреев и Жданов, с которыми можно было развлекаться только пением, но не беседами: даже из записок Сталина к Молотову совсем исчезает бывшая нотка товарищеской привязанности.

Выдвинув Ежова, Сталин сместил центр власти и сделал НКВД не просто главной исполнительной силой партии, но и внутренней мощью, способной свергнуть любого хозяина. Поэтому было логично поручить Лаврентию Берия сначала надзирать за Ежовым, а потом сменить его. В личном плане Берия годился идеально, так как Сталин за пятнадцать лет изучил все его недостатки – лживость и похотливость, как и достоинства – умную, гибкую и бессердечную целеустремленность. В отличие от Ежова Берия знал, когда нужно отступать, сдерживаться. Он был не только злопамятным садистом, но и догадливым прагматиком, способным быстро овладеть целой сферой знаний и распутать сложный узел спорных вопросов. В истории СССР Берия оказался вторым после Сталина мастером расстановки кадров. Как станет ясно в конце его карьеры, Берия мог бы приспособиться к другому политическому режиму и стать ведущим политиком в любой стране мира.

На Кавказе Берия проявил себя, как Сталин в миниатюре, убивая и терроризируя, и как гибрид Ежова и Сталина, управляя хозяйством более ловко, чем Каганович, а интеллигенцией – более мастерски, чем Андрей Жданов. Энергия и бессовестность Ежова слились у Берия с тонким умом и изощренностью Менжинского; вдобавок он любил, как ни один другой шеф ЧК – ОГПУ – НКВД, лично принимать участие в побоях и заплечных делах. Он с равным рвением поддерживал атмосферу общего террора и в то же время чинил испорченные террором механизмы в хозяйстве и Вооруженных силах СССР. Единственной помехой выдвижению Берия являлось почти неодолимое отвращение, которое он внушал многим знавшим его на Кавказе большевикам, и только после истребления большей части этих ненавистников Сталин сумел перевести Берия с Кавказа в Москву. После смерти Кирова, Енукидзе и Орджоникидзе в окружении Сталина никто уже не смел брезговать таким кровавым, лживым, честолюбивым и беспринципным коллегой-развратником. Пройдет пятнадцать лет, прежде чем он напугает Кагановича, Молотова и Ворошилова до такой степени, что покажется им страшнее и опаснее, чем Ежов.

Берия на Кавказе

Лаврентий Берия родился 29 марта 1899 г. в поселке Мерхеули, недалеко от Сухуми. Отец и мать, Павле и Марта, мингрельские крестьяне, жили в хижине без четвертой стены и с дырой в крыше над очагом. Как и Сталин, Лаврентий был у них третьим и единственным здоровым ребенком (1). Как и мать Сталина, мать Берия была набожной и волевой женщиной и стремилась сама решить судьбу своего сына; она была по происхождению из дворянской семьи Джакели, феодальных правителей Самцхе (Южной Грузии). На сбережения матери Берия удалось получить образование в городском училище в Сухуми. Он начал учиться на инженера-гидравлика. Когда летом 1917 г. его призвали в армию, Берия работал инженером, потом, в период существования Закавказской республики, переехал в Баку, где опять начал учиться на нефтяника.

О революционной деятельности Берия в Баку до сих пор спорят. В 1919 г. он работал разведчиком для Мусавата, партии азербайджанских националистов, которые сотрудничали с британскими оккупантами и преследовали большевиков. Всю жизнь Берия уверял, по всей видимости не греша против истины, что он участвовал в Мусавате в качестве агента большевиков. Подозрения возникали постоянно, и Берия не раз тщательно проверяли в 1920, 1930 и 1950-е гг. (2). В 1920 г. Михаил Кедров предлагал расстрелять его; в 1926 г. Дзержинский начал следствие; в 1931 г. группа грузинских коммунистов, а в 1936 г. вдова Лакобы посылали в Москву Орджоникидзе компромат на Берия. Каждый раз Берия наносил своим обвинителям жесткий контрудар (3).

К середине 1920 г. Берия вернулся в Грузию, где независимое правительство арестовало его за шпионаж и посадило в Кутаисскую тюрьму. Сергей Киров, тогда посол Советской России в Грузии, тайно подготавливал тбилисскую пятую колонну ко вступлению Красной армии и требовал, чтобы грузины освободили Берия. Берия вернулся в Баку, где новая азербайджанская ЧК его арестовала: только благодаря ее шефу Мир Джафару Багирову Берия быстро освободили. Судьба его, кажется, висела на волоске: из Архангельска приехал сумасшедший палач Михаил Кедров, чтобы навести порядок в развращенном национализмом и коррупцией Баку, и первым делом набросился на Берия и Багирова за панибратство с духовными лицами всех вероисповеданий и за дискриминацию армян и русских в угоду азербайджанцам и грузинам. В этот раз Берия и Багиров были спасены поручившимся за них Микояном.

К октябрю 1922 г., всего полтора года спустя после установления советской власти, Берия уже возглавлял секретно-политический отдел в грузинском ГПУ. Он женился на шестнадцатилетней девушке, Нине Гегечкори, незадолго перед тем арестованной ЧК за участие в антисоветской демонстрации.

В Тбилиси, как в Москве, ЧК была составлена большей частью из представителей некоренного населения – латышей и русских. В этом многоязычном городе очень ценили Берия, который говорил по-русски, по-грузински, по-мингрельски и по-азербайджански (4). В характеристиках Берия, данных начальством, иногда отмечалась его трусость, но отзывы о его усердии были похвальными: Уншлихт, заместитель Дзержинского, так высоко оценил заслуги Берия, что в 1923 г. наградил его браунингом с дарственной надписью. В следующем году Берия оправдал доверие Уншлихта, руководя кровавым подавлением грузинского народного восстания, хотя, по-видимому, он рыцарски предупреждал мятежников о том, что ГПУ все заранее известно.

Это предостережение показывает, что в Берия еще не заглохла человечность: в конце года он даже попытался подать в отставку, попросив правительство отправить его в Бельгию, чтобы заниматься инженерным делом и потом работать в бакинской нефтепромышленности. Но ГПУ в Закавказье уже не могло справиться без Берия. Оставаясь в этой организации, Берия, очевидно, решил сделать блестящую карьеру и сразу взялся за дело, очерняя или высылая на работу в глушь своих соперников. Грузинские чекисты, недолюбливавшие Берия, по доброй воле разъезжались по всему СССР в поисках работы в более приятной компании.

Гибель коллег ускорила восхождение Берия, и вскоре он приобрел репутацию опытного убийцы и фальсификатора. В 1925 г. в результате аварии самолета «Юнкере» под Тбилиси погибли начальники Берия – Соломон Могилевский, председатель Закавказского ГПУ, и любимец Сталина Георгий Атарбеков, кровожадный армавирский чекист. Три экспертные комиссии не смогли определить причину аварии. Берия сам сочинил некролог Могилевскому:

«Я видел потрясающее место гибели наших товарищей. Я видел обезображенные останки того, под чьим руководством на протяжении двух лет я вел работу в ЧК… Не верится, не хочется верить… И я больше не услышу мягкого голоса Соломона Могилевского. […] Помню его особо внимательное отношение ко мне и к работе АзЧК: “На вас мы здесь опираемся”, – говорил он в дружеских беседах со мной» (5).

Берия был опасен своим соперникам и начальникам, но верен своим подчиненным. Потом он изобретал более осторожные методы, чтобы устранить тех, кто ему мешал. В 1926 г. свояк Сталина, Станислав Реденс, стал главой Закавказского ГПУ. Реденс в Одессе и в Крыму во время Гражданской войны вел себя бессердечно, но и безалаберно. В Тбилиси, не зная грузинского, он оказался не начальником, а марионеткой Берия. Первой ошибкой Реденса было то, что вопреки советам Берия он запретил аджарским мусульманкам носить чадру и закрыл батумские медресе. Аджарцы ответили вооруженным бунтом, который Берия усмирил без кровопролития, отменив все запреты Реденса. Политический рейтинг Берия поднялся, а Реденс потерял весь авторитет. В конце концов Берия споил Реденса, которого нашли на улице пьяным и голым; Сталин перевел его на Украину.

К 1931 г. Берия комплектовал ГПУ своими людьми, грузинами и мингрелами. Вначале тбилисская публика, привыкшая к коррумпированным и ленивым вождям, относилась к Берия положительно: он работал аккуратно, не причиняя никому лишних хлопот, и казался непритязательным – пил только вино и одевался скромно; к тому же на фоне троцкистов и воинствующих коммунистов Берия казался либералом. При помощи минимума средств, но максимально используя хитрость, Берия особенно ловко справлялся с политическими кризисами, например с восстанием в Аджарии против коллективизации. Эти таланты Сталин заметил и оценил.

Берия подражал в Тбилиси любому московскому новшеству. Когда Менжинский разгромил Русскую православную церковь, Берия такими же методами атаковал Грузинскую, заточив в тюрьму на девять лет католикоса Амбросия. В 1927 г. Берия «избрал» патриархом Грузинской церкви послушного Христофора и затем запретил своим коллегам преследовать тех священников, которые еще служили. Когда Менжинский и Сталин начали искать вредителей среди инженеров и экономистов, Берия подверг унижениям и арестам закавказских специалистов: бакинских нефтяников он судил за то, что они якобы работали на британское консульство и дореволюционных хозяев – Нобелей. Как в России, так и в Грузии была создана, а потом разгромлена «левая» и «правая» оппозиция. Для Сталина Кавказ являлся микрокосмом СССР, и Берия стал идеальным наместником, подавляющим все центробежные тенденции местных народов. Кое в чем наместничество Берия оказалось мягче, чем можно было ожидать. Коллективизация была введена в Грузии больше на бумаге, чем в действительности, но единственный упрек, который Берия заслужил от Сталина по этому вопросу, был за то, что он недостаточно занимался борьбой с вредными насекомыми в виноградниках. В 1932 г. Берия, в отличие от Косиора, удалось уговорить Кагановича снизить наполовину нормы реквизиции зерна в Грузии, он также выпросил у Кагановича для Тбилиси грузовики и автобусы, намеченные для Москвы.

Сталину Берия подобострастно льстил. Через Нестора Лакобу, у которого Сталин проводил летние сезоны в конце 1920-х и в начале 1930-х годов, Берия сблизился с вождем. Берия подавлял презрение к абхазам и старался любезностью преодолеть отвращение, которое тбилисские гэпэушники внушали абхазам в Сухуме. Типичным фактотумом Берия был Надарая, который потом стал виртуозным палачом в метехской тюрьме в Тбилиси и с улицы забирал девушек для Берия. Первые записки Берия к Лакобе в 1928 г. уже отдают нарочитой доверительностью; часто Берия просит, чтобы Лакоба простил какому-нибудь грузинскому чекисту преступление или грубость; или чтобы Лакоба замолвил слово Сталину за Берия. В 1929 г. Берия отблагодарил Лакобу своим обычным подарком, трофейным револьвером с патронами, и очень любезно подыскал для маленького Рауфа Лакобы хорошее издание Жюля Верна.

В начале 1930-х грузинские вожди, чета Мамия и Мариам Орахелашвили, сильно раздражали Сталина своим потворством бывшим меньшевикам и троцкистам и небрежным отношением к героическим подвигам молодого Сталина на Кавказе (6). Берия же выделялся – как единственный сталинист в Грузии.

Сталинскую оценку подтвердил Менжинский своим поздравлением по случаю десятилетия служебной деятельности Берия в 1931 г.:

«10 лет существования органов ГПУ Грузии записали славную страницу в историю ВЧК – ОГПУ, страницу, полную самоотверженной, героической борьбы с врагами пролетариата…

Вся эта огромная напряженная работа в основном проделана своими национальными кадрами, выращенными, воспитанными и закаленными в огне боевой работы под бессменным руководством товарища Берии, сумевшего с исключительным чутьем всегда отчетливо ориентироваться и в сложнейшей обстановке, политически правильно разрешая поставленные задачи» (7).

Берия окончательно восторжествовал в октябре 1932 г., когда Сталин сделал его главой не только грузинской, но и всей закавказской партии, то есть фактически кавказским наместником. Решающую для назначения характеристику дал Нестор Лакоба, таким образом назначив собственного палача. В июне и июле 1932 г. Серго Орджоникидзе, Лакоба и Сталин обсуждали смену руководства в Грузии. На смену Орахелашвили предлагались два кандидата, Лаврентий Берия и В. И. Полонский, который враждебно относился к «пересаливанию» Берия. В архиве Лакобы сохранилась копия, написанная карандашом, с записью разговора, которую он немедленно переслал Берия:

«Дорогой Лаврентий! Пишу кратко о том, на что, по-моему, необходимо тебе обратить свое внимание. […]

Коба: Создав Бюро ЦК, не следовало его увеличить. Берия хочет получить голоса, что ли? […]

Коба. Когда приедет Берия? (Вопрос этот был мне задан и в начале разговора.)

Я. Он хотел закончить неотложные дела до 27–28 июня, а потом приехать. Может быть, ему раньше следовало бы приехать?

Коба. Это дипломатия?!

Я. Если нужно, Берия приедет теперь же.

Коба (шутя): У нас свобода передвижения, приехать в тот или иной срок не воспрещается. […]

12 июля я застал Кобу, Серго и Ворошилова. Произошел следующий разговор (диалог):

Серго: Что, вышибаете Мамию?

Я: Нет, мы его не вышибаем.

Серго: А кто его вышибает?

Я: Он сам себя вышибает.

Серго: Как это он себя вышибает?

Я: Мамия никого и ничего не организует, никого не призовет к порядку, он хочет, чтобы все делалось само по себе. […]

Коба – обращаясь ко мне, спросил (указывая на Серго): Говорит, что надо Полонского посадить секретарем ЗК Крайкома. Как вы понимаете?

Я: Это было бы грубейшей ошибкой, – и обращаясь к Серго: – Серго, неужели вы серьезно Полонского предлагаете секретарем Заккрайкома?

Коба: Не он (Серго) предлагает это, а такое мнение существует в Москве.

Я: Откуда бы взялось такое мнение, ничего не поймешь?

Коба: А Берия подойдет? В Закавказье?

Я: Единственный человек, который работает по-настоящему, – это Берия. Мы можем быть пристрастны к нему. Это вам виднее. Я могу сказать только одно.

Серго: Берия молодец, работает» (8).

Став первым секретарем Закавказского крайкома, Берия мог, прямо апеллируя к Сталину, действовать независимо от любого члена политбюро или партии. Кроме политических источников власти он располагал и другими: двоюродная сестра его жены, Александра Накашидзе, работала экономкой Сталина в Москве и десять лет передавала Берия сведения обо всем, что случалось без него на кунцевской даче. Лето 1933 г. Берия провел вместе с Лакобой, Сталиным и их детьми. Он сажал осиротевшую Светлану к себе на колени; хвастался преданностью, замахиваясь топором на кусты в саду Лакобы, как будто они – головы сталинских врагов. Был, правда, один опасный эпизод, вполне вероятно, инсценированный Берия, когда пограничники открыли огонь по катеру Сталина, – Берия тогда телом заслонял вождя. Следующие три лета прошли так же счастливо – охота, экскурсии в горы, игра в городки. Насторожили патриархальных абхазов только ухаживания Берия за их женами и дочерьми.

Берия-сатрап

В Тбилиси первым делом Берия решил исправить ошибку Енукидзе, выпустившего историю подпольных типографий Закавказья, где имя Сталина почти не упоминалось, и заказал новую историю большевистского движения на Кавказе. Он не любил читать, тем более писать книги, и поэтому выбрал в «соавторы» ректора университета и председателя Союза писателей, Малакию Торошелидзе, и наркома просвещения, Эдуарда Бедия, которые собирали и фальсифицировали материалы, чтобы представить Сталина в качестве Ленина кавказского большевизма. Передав книгу Сталину на редактирование, Берия приписал себе авторство, и книга стала обязательным чтением во всех вузах Закавказья. Соавторы скоро стали фантомными авторами – фантомными и в прямом, и в переносном смысле.

Применяя методы ежовщины у себя на Кавказе, Берия превзошел и Ежова, и Сталина своими познаниями о местных людях науки и искусства. Партийцев старого закала, кого еще не забрали Ягода и Ежов, сам Берия арестовал в 1936 и 1937 гг. Многие из них считали Сталина другом семьи и писали ему – ответа не было. Когда осенью 1932 г. Сталин в последний раз приехал в Тбилиси повидаться с матерью, Малакия Торошелидзе, Сталин и Берия обнимались и пели песни (9). 16 декабря 1936 г. Сусанна Торошелидзе умоляла Сталина:

«Отец, мать и старший брат арестованы… мне 17 лет… брат исключен…

Вы поймите, дядя Сосо… брат Леван всегда нервный [подчеркнуто Сталиным. —Д.?.]. Дядя Сосо, мы обожаем отца… “дети не отвечают за своих отцов”» (10).

Берия правил Закавказьем до 1936 г., когда этот союз республик опять разделили на три республики, Грузию, Азербайджан и Армению, но его влияние осталось сильным и в Армении (Азербайджан тоже превращался в ад благодаря другу Берия Багирову). Берия обращался с национальными меньшинствами еще более жестоко, чем с грузинами и мингрелами: абхазы и южные осетины подверглись насильственной грузинофикации. В июле 1936 г. Берия лично застрелил Ханджияна, главу армянской партии (11); через пять месяцев он отравил Нестора Лакобу и разгромил абхазов. Пока Ежов и Сталин наполняли политбюро русскими, Берия делал свою партию чисто грузинской.

Еще теснее, чем старые московские большевики, грузинские большевики были связаны с интеллигенцией. Расправившись со старыми большевиками, Берия лично и беспощадно набросился на грузинских писателей, художников, музыкантов и актеров. (В отличие от Сталина Берия композиторов не щадил.) К середине 1938 г. был уничтожен каждый четвертый член Союза писателей Грузии, а остальные потеряли, иногда навсегда, способность творить. Писателей уничтожить было легко, до такой степени они рассорились друг с другом. До прихода Берия Паоло Яшвили и Тициан Табидзе сами составили комиссию, которая подвергала членов союза подобию суда и лишала некоторых права издаваться. Архив союза содержит бесконечные дела о спорах и драках: пьяная реплика или попытка воспользоваться принадлежащим союзу «фордом» приводили к кровной мести, а фактически бериевской чистке. Мало кто предвидел, чем угрожал приход к власти Берия.

Берия скреплял свои связи с грузинской интеллигенцией не на чтениях, выставках или концертах – он заходил в гости к интеллектуалам и участвовал в их ссорах. Он любил без приглашения появляться в театре во время репетиции или приглашать писателей на встречи. Летом 1937 г. он арестовал двенадцать видных писателей и созвал остальных. «У некоторых из вас, – говорил он, – есть необъявленные связи с врагами народа. Пропускаю фамилии». Затем Берия подозвал Тициана Табидзе и сказал ему: «Среди пропущенных фамилий, товарищ Табидзе, была и ваша».

Старые большевики, например Бесо Ломинадзе, учились в одной школе с такими поэтами, как Паоло Яшвили и Тициан Табидзе, основателями группы «Голубые рога», которая хотела сочетать лазурь французских символистов с грузинской жизнерадостностью и примирить оба элемента с большевизмом. Вначале Берия поощрял таких поэтов, назначив Паоло Яшвили членом ЦК Закавказья, Галактиона Табидзе – членом ЦК грузинской партии, и даже ненадежного Тициана Табидзе – членом Тбилисского совета.

Режим Орахелашвили иногда проявлял такую идеологическую строгость, что запрещал классиков грузинской литературы – Руставели как феодала и Чавчавадзе как буржуазного идеалиста. Берия же объявил, что народ будет праздновать годовщины обоих писателей, таким образом одновременно сметая и ханжеский троцкизм, и русский шовинизм.

Несмотря на свое невежество, Берия выказал поистине театральный талант. Он учился у тех режиссеров, которых репрессировал. Он начал с директора Театра Руставели, Сандро Ахметели, ученика Станиславского. Ахметели бежал в Москву, где Ежов по просьбе Берия задержал его и отправил назад в Тбилиси. Берия объявил его британским шпионом, пытал, пока тот не онемел и не был разбит параличом, и расстрелял. 28 июня 1937 г. Берия сделал последний жест, устроив открытый аукцион всей собственности Ахметели не где-нибудь, а в театре.

Следующей добычей оказались «Голубые рога». Их вождь Григол Робакидзе, поклонник Гумилева, имел такой громкий успех в Москве, что Серго Орджоникидзе доверчиво позволил ему с женой и приемной дочерью поехать пожинать лавры в Германию. Но Робакидзе там остался и засел за писание антисоветских романов. Один из них, «Убитая душа», содержит «гороскоп Сталина», проницательный психологический этюд:

«Поглощенный деятельностью, Сталин сидел в Кремле, провод с током, а не властелин: провод революционных сил, существо, но не человеческое. Электрический провод с предупреждением “Опасно доя жизни”. […] Он торчал, наполненный жестоким током, непобедимый, холодная, слепая судьба советской земли и, может быть, всего мира» (12).

Невозвращение Робакидзе оказалось достаточным поводом, чтобы перебить всех друзей писателя.

В 1936 г. грузинские писатели соперничали друг с другом в оказании гостеприимства Андре Жиду, когда он приехал в Тбилиси, Цхалтубо и Сухуми с группой французских коммунистов. Писатели, которые предлагали Жиду обед и не менее щедрые похвалы, автоматически превратились в фашистских агентов, как только Жид опубликовал свою вежливую, но убийственную антисоветскую критику «Возвращение из СССР». Лучший прозаик Грузии, Михеил Джавахишвили, обрек себя на смерть замечанием: «У Андре Жида есть хорошие идеи». Отрекаться было поздно. Паоло Яшвили тщетно доказывал, что гостеприимство по отношению к приезжим знаменитостям – его подхалимская, рецидивистская болезнь, и написал стихи «К предателю Андре Жиду». «Предательский, черномордый пес Троцкого, иди за своим хозяином!» Но грузинские поэты ничем не могли спастись от того ада, который Берия им приготовил в мае 1937 г.

Журнал «Литературная Грузия» стал рупором Берия. Целый выпуск был посвящен речи Берия об успехах грузинских писателей в перестройке своего творчества и личного поведения в соответствии с требованиями Берия и Сталина. Знаком работы над собой было участие в новых соревнованиях или компиляциях. Сначала надо было писать о детстве вождя (не говоря правды, но и не сочиняя лжи): Гиорги Леонидзе сумел написать поэму, которая соблюдала все правила игры. Берия любил систему тендеров, будь то на покрытие улиц Тбилиси асфальтом или на писание восхвалений Сталину Он всегда принимал самый средний результат – без новаторства, но и без дешевого подобострастия. В 1934 г. каждый грузин, способный к стихоплетству, вносил свой вклад в антологию грузинской поэзии о Сталине. В 1935 г. был открыт конкурс на художественную биографию вождя. Почти все писатели, еще остававшиеся в живых в 1939 г., написали прозу или стихи в этом духе.

Берия напоминал грузинским писателям, что издает Руставели в то время, когда Гитлер сжигает Гейне. Он настаивал, что единственный покровитель писателей – он сам. К 1937 г. те произведения, что еще не были присвоены Берия, восхваляли его мудрость. Молодой подхалим Григол Абашидзе написал:

К лаврентию берия

Вы везде, там, где добывают уголь,

На открытых лугах, усердно вспаханных.

Вы ведете вперед, и в нашей земле

Сталинская быль стала явью[18].

15 мая 1937 г. Берия ошеломил интеллигенцию своим докладом на съезде грузинской партии. Надев форму энкавэдэшника, он прочитал список за списком – сколько произведений опубликовано или снято, как если бы это были посаженные или выкорчеванные деревья, или же эксплуатируемые или заброшенные шахты. Жанр за жанром Берия подытоживал достижения и неудачи в поэзии, в прозе, в драматургии и в критике. С особенной ядовитостью Берия обрушился на критиков, будто бы вводивших публику в заблуждение. Почти сразу после этой речи Берия арестовал критика Бенито Буачидзе, который тщетно старался отвлечь внимание НКВД от своего фашистского псевдонима (ошибка футуризма, он рано полюбил Муссолини) и от своих слишком левых рапповских взглядов. Критикуя Буачидзе, Берия позаимствовал все упреки, которыми Буачидзе раньше осыпал недостаточно пролетарских грузинских писателей. Этому первому аресту грузинские поэты рукоплескали. Но за ним последовала целая волна новых.

Берия доверил другому, более мягкому, критику – Давиту Деметрадзе организовать серию заседаний Союза грузинских писателей с мая по октябрь 1937 г., где с семи часов вечера до половины четвертого утра писатели должны были осуждать себя и своих коллег. Только два поэта не ходили на эти заседания – Галактион Табидзе и Иосеб Гришашвили: их читал с удовольствием сам Сталин, и Берия поэтому освободил их от страшного испытания (13).

На очередном собрании писатели должны были сначала, как бы совершая ритуал, превозносить мудрость Берия, а потом признаваться в связях с теми, кого арестовали на предыдущем заседании. Злосчастную жертву выводили в фойе, где ее ждали энкавэдэшники. Голуборожцы или признавали обвинения против себя, или доказывали свою невиновность и виновность других (14). Николо Мицишвили, который в 1920 г. увлек Мандельштама грузинской поэзией и благодаря тому сам заинтересовал русского читателя, был арестован прямо в Доме писателей. В 1934 г. Мицишвили напечатали на первых страницах антологии стихотворений о Сталине, и стихотворение перевел сам Пастернак. Но однажды, напившись, он вдруг откровенно высказал свое мнение о советском руководстве: из всех голуборожцев его расстреляли первым.

Русские поэты были ошеломлены смертью другого поэта, Паоло Яшвили, который дружил с Пастернаком и блестяще переводил Пушкина. Яшвили был таким убежденным большевиком, что в феврале 1921 г. сел на белую лошадь, чтобы встретить Красную армию на окраине Тбилиси. Он был хорошо знаком и с московской, и с парижской красной интеллигенцией и любил общаться со звездами науки, бактериологом Гоги Элиава и с инженером Володей Джикия. Чем больше этих людей арестовывали, тем труднее становилось Яшвили выбраться из когтей Берия. Громче всех он требовал на митингах смерти для Каменева и Зиновьева, но знал, что и сам обречен. На заседании, где его допрашивали сотоварищи по Союзу писателей, он воскликнул:

«Как должен поступать советский писатель, когда он пьет вино в каком-то притоне и какой-нибудь пьяный человек, незнакомец, вдруг встает, говорит неискреннюю речь о тебе, хвалит твои литературные достижения, и ты должен сам встать и перед всеми ответить речью благодарности к человеку, который часто очень подозрителен?» (15)

22 июля, пока коллеги обсуждали исключение поэта, Паоло Яшвили достал припрятанное охотничье ружье и застрелился. Пленарное заседание писателей сразу постановило, что отныне нельзя будет вспоминать о Яшвили иначе как с «безбрежным отвращением» и что каждый должен осудить его «предательскую» деятельность. Тициан Табидзе молча вышел из зала, и ему инкриминировали декадентство и связи с невозвращенцем Робакидзе. Тициан спокойно дожидался ареста, написав за это время свои самые прочувствованные и мудрые стихи:

Еще немало прейдет племен,

Может быть, высохнет Понт Эвксинский,

Но все-таки горло поэта, разрезанное от уха до уха,

Будет жить в атоме стиха[19].

Табидзе медленно пытали, пока он не умер. Когда палачи потребовали, чтобы он назвал своих сообщников, он перечислил всех покойных поэтов Грузии – рассылая плохо образованных энкавэдэшников по всем кладбищам Тбилиси.

На этих заседаниях только один писатель говорил, что хотел. Это был отец будущего президента Грузии романист Константин Гамса-хурдия. Гамсахурдия защищал Тициана Табидзе и требовал, чтобы писатели, работающие в НКВД, молчали. Он передал собранию слова, сказанные ему Орджоникидзе, о том, что «нельзя посылать несогласных интеллигентов в лагеря, потому что такая политика – подражание Гитлеру». Он намекал, что можно и не подражать московскому террору, – грузинам нельзя подрезать деревья грецкого ореха так, как русские подрезают елки. Гамсахурдия был, как и Берия, мингрел, но с совершенно другим прошлым. Он был уполномоченным независимой Грузии в Германии (16) и по возвращении в Грузию был сослан на Соловецкие острова. Когда его освободили, он перевел на грузинский язык дантовский «Ад» и в начале коллективизации написал гротескный роман, «Похищение луны», в котором активист, похожий на Берия, насилует собственную мать и убивает отца. Тем не менее Берия любил Гамсахурдия (он знал, что из всех здравствующих грузинских прозаиков Сталин ценит только Гамсахурдия, хотя он его читал с редакторским карандашом в руке). Берия подарил ему револьвер с серебряной надписью. Однажды Гамсахурдия арестовали за роман с троцкисткой Лидией Гасвиани, главой государственного издательства. Берия лично выпустил его, заметив, что связи с врагами народа разрешаются, если они чисто сексуального характера. Гамсахурдия и Берия связывала странная смесь взаимных увлечений, уважения и ненависти.

В Грузии был еще один прозаик, который по гениальности и популярности не уступал Гамсахурдия, – Михеил Джавахишвили. Но, храбро похвалив Яшвили за мужественное самоубийство, он обрек себя на гибель. 26 июля 1937 г. грузинский Союз писателей постановил: «Михеил Джавахишвили, как враг народа, шпион и диверсант, должен быть исключен из Союза писателей и физически уничтожен». Один храбрый друг Джавахишвили, Геронти Кикодзе, не принимал участия в голосовании и демонстративно вышел из зала. (Его почему-то не арестовали.) Джавахишвили били в присутствии Берия, пока он не подписал признания; и расстреляли 30 сентября. Его имущество разграбили, брата расстреляли, а вдову превратили в затворницу на следующие сорок пять лет.

Берия истребил почти всех видных армянских, абхазских и южноосетинских интеллигентов, но русских он не имел права трогать, если ранее они еще не подвергались аресту. К концу 1937 г. Берия приостановил террор и собрал в оперном театре оставшихся в живых интеллигентов. Он объяснил, что все жертвы – инженеры, режиссеры, поэты – были замешаны в одном огромном заговоре, имевшем целью распространить эпидемию тифа, продать Аджарию туркам и убить Лаврентия Берия.

Как и Ежов, Берия совращал или насиловал женщин, заблаговременно арестовывая мужей, любовников или отцов. В отличие от Ежова он не скрывал своих пороков от публики. На заднем сиденье своего открытого «бьюика», сидя между двумя телохранителями, Сихарулидзе («сыном радости») и Талахадзе («сыном грязи»), Берия медленно патрулировал улицы, заманивая или похищая школьниц. Когда его перевели в Москву, Берия пришлось на какое-то время воздержаться от таких экспедиций, и только после Второй мировой войны вместе с новыми телохранителями, Саркисовым и бывшим палачом Надарая, Берия опять начал охотиться на молодых девушек. Он внушал отвращение партийным товарищам, таким же кровожадным, как и он, похотью, с которой смотрел на их жен, любовниц и дочерей.

Наведение порядка после Ежова

Первые два месяца в Москве Берия осваивался с осторожностью. С середины ноября 1938 г. он уже с большей уверенностью приступил к смене курса. Жертв террора брали теперь не наугад, а – как до 1936 г. – на основании связей с уже арестованными. Те чистки, которые Ежов затеял в армии, НКВД, комсомоле, Наркомате иностранных дел и среди интеллигенции, были или прекращены, или расширены. Расстреляв людей, назначенных Ежовым, Берия осчастливил НКВД, штат которого почувствовал, что новый шеф не только пользуется доверием Сталина, но и вводит кавказскую систему отношений между начальством и рядовыми служащими. За предательство Берия будет наказывать жестоко, но верных он не предаст. После непредсказуемой скорпионьей неблагодарности Ежова Берия показался чекистам принципиальным человеком.

Берия быстро научился своему делу, но вначале часто спрашивал у Сталина советов – в отличие от Ягоды и Ежова, он плохо знал московскую элиту, писателей, журналистов, военных, дипломатов. Начиная с сентября 1938 г., с небольшими перерывами, Сталин и Берия работали в одном кабинете, по крайней мере два раза в неделю, иногда каждый день. Вначале эти встречи продолжались меньше часа, но к весне 1939 г. их длительность увеличилась до двух часов. В 1940 г. Берия иногда запирался со Сталиным с шести часов вечера до пяти утра. Даже после 1949 г., когда Сталину минуло семьдесят и он принимал все меньше людей, проводя с ними все меньше времени, Берия приходил каждую неделю на два часа.

Первым делом Берия было избавление НКВД от последних ежовцев и горсточки людей Ягоды. С сентября 1938 по февраль 1939 г. было арестовано девяносто семь кадровых энкавэдэшников (столько, сколько Ежов арестовал за все свое время). Большую часть расстреляли даже до расстрела Ежова, но кое-кого доили до последней капли, чтобы накопить материал для дальнейших арестов. Такой жертвой оказался свояк Сталина Станислав Реденс, арестованный по ордеру, лично подписанному Берия. Ключевые вакантные места заполнили бериевцы из Тбилиси.

Что касается рядовых чекистов, то Берия за один год повысил их уровень грамотности: он завербовал столько людей с высшим образованием, что они составили 35 % (раньше —10) всего состава НКВД, а людей без среднего образования стало меньше – их доля упала с 42 до 18 %. Славянский шовинизм Ежова был разбавлен переводом кавказцев из Тбилиси (не все были грузинами). Самыми влиятельными из вновь пришедших были Серго Гоглидзе, бывший и при Ежове комиссаром госбезопасности, и заместитель Гоглидзе, Михеил Гвишиани. Берия отправил Гоглидзе в Ленинград, а Гвишиани во Владивосток; над Белоруссией надзирал Лаврентий Цанава (17). Узбекистан тоже получил грузина, точнее мингрела, Алексия Саджая, который за двадцать лет до того под псевдонимом доктора

Калиниченко прославился как самый страшный садист в одесской ЧК. Таким образом, можно сказать, что в 1939 г. большая часть территории СССР оказалась под контролем грузин и мингрелов.

Из подопечных Берия самыми влиятельными были тбилисские армяне, братья Богдан и Амаяк Кобуловы, бакинский грузин Владимир Деканозов и Соломон Милынтейн, виленский еврей, который работал с Берия изначально и был самым страшным из мучителей тбилисской ЧК. Амаяк Кобулов вскоре стал советником в советском посольстве в Берлине, а Деканозова потом назначили советским послом в гитлеровской Германии. Богдан Кобулов, на редкость самоуверенный зверь, стал заместителем Берия (18). Милынтейн выполнял одну из ключевых миссий НКВД – контроль над советскими железными дорогами.

Был среди команды Берия один интеллигент, кавказский русский Всеволод Меркулов, недоучившийся физик из Петербургского университета, выказавший свою твердую волю в подавлении аджарского восстания 1929 г. Самый дикий чекист в команде Берия, тбилисский еврей Леонид Райхман, заведовал учебными заведениями НКВД. У Берия имелся и любимый аристократ, князь Шалва Церетели, храбрый, но очень недалекий сокамерник Берия в кутаисской тюрьме, который одно время был бандитом, а потом служил в грузинской ЧК в качестве профессионального убийцы. Как и у Ягоды, у Берия был не только символический аристократ, но и символический латыш – А. П. Эглитис из Тбилиси. Берия дополнил свою команду двумя военными – Сергеем Кругловым, танковым механиком, а теперь главой отдела кадров, и Иваном Серовым, который научился своему ремеслу, будучи комиссаром украинского НКВД (и потом прославился на весь мир подавлением Венгерского восстания 1956 г.). Берия допустил большую ошибку, назначив двух русских, Круглова и Серова, – в конце концов они его предадут.

Из людей, назначенных Ежовым, Берия сохранил лишь нескольких. Павел Мешик, украинский специалист по госбезопасности, оказался слишком необходимым человеком, и его сделали главным экономистом НКВД; Яков Рапопорт, единственный долгожитель из латышских евреев, не переставал применять рабский труд для строительства каналов; Леонид Баштаков, заведующий дисциплиной в школах ОГПУ и НКВД, отвечал за все тайные убийства, так называемые спецоперации; Лев Влодзимирский, русский, несмотря на польскую фамилию, при Ягоде управлял Северным

Кавказом, у Ежова работал в отделе госбезопасности в Москве, а у Берия возглавил государственную охрану.

У Ежова были некоторые особо даровитые следователи, которых казнить было нельзя. Есаулов, выжавший из Ежова полное признание вины, и Лев Шварцман, полуграмотный палач, выдвинутый Ежовым за эффективное избиение заключенных и сочинение их показаний. Борис Родос, до полусмерти избивший Ежова, также оправдал доверие Берия, который поручил ему уничтожить всех чекистов и партийцев, которые могли или хотели бы бросить тень на бакинское прошлое Берия. Чтобы угодить Берия, Родос пытал и убивал многих кавказцев, включая Бетала Калмыкова, первого секретаря Кабардино-Черкесии, и младших братьев и секретарей Серго Орджоникидзе. Каким-то чудом сам Родос, посвященный во множество тайн из прошлого своего хозяина, уцелел.

Летом 1939 г. партийное руководство Средней Азии вслед за кавказцами познало всю тяжесть руки Родоса. Он работал в тюрьме Лефортово, специально оборудованной для палачей, но сам не использовал для пыток дубинки, наркотические препараты или электрический ток – он просто избивал людей ногами и мочился им в рот. Берия приобрел еще одного садиста, Александра Лангфанга, который начал свою карьеру бетонщиком, а потом стал известным палачом, превращая дипломатов и коминтерновцев в неузнаваемые куски мяса. Но страшнее всех был Шварцман, который особенно любил мучить женщин и потом записывать их признания, с грамматической изящностью, которая удивляла всех, кто знал о его полной необразованности (19).

Как и Ежов, Берия неумолимо разыскивал бывших энкавэдэшников, перешедших на службу в другие ведомства. Вообще, из тех чекистов и коминтерновцев, кого арестовал Ежов, Берия почти никого не щадил. Белу Куна допрашивали еще целый год, пока не расстреляли в конце 1939 г., зато его сожительница Розалия Землячка, любимица Сталина, сохранила свое кресло в Комиссии советского контроля.

Из энкавэдэшников, арестованных Ежовым, Берия сохранил только одного, Андрея Свердлова, сына Якова Свердлова. Мальчиком он воровал у Ягоды сигареты и, как только подрос, стал самым молодым следователем в ОГПУ. Когда Ежов его арестовал, его допросили с удивительной мягкостью и повели к Берия в кабинет. Берия извинился перед Свердловым от имени ЦК и назначил его помощником того следователя, который только что допрашивал его. В 28 лет Свердлов стал специалистом по академикам, поэтам и женам старых большевиков: его особенно боялись за странную смесь интересной умной беседы с жесточайшим физическим насилием. Он зубы и заговаривал, и выбивал.

Из всех чекистов только один осмелился протестовать против назначения Берия. Михаил Кедров, который, поправив свои расшатанные садизмом нервы, стал директором Института нейропсихологии, вместе с сыном Игорем решил еще раз осведомить Сталина о двурушничестве Берия в Баку. В начале 1939 г. Берия арестовал сначала отца, а потом и сына. Но неожиданно для Берия Верховный суд оправдал Михаила Кедрова. Только в октябре 1941 г., когда целый поезд увозил заключенных из Москвы в Саратов, Берия смог без приговора расстрелять Кедрова.

Берия без колебаний уничтожил последний островок гуманности в империи Ежова – лефортовскую больницу, куда временно помещали заключенных, чтобы привести их в нужное состояние для дальнейших пыток. Анна Анатольевна Розенблюм, «лефортовская добрая фея», следовала старинным традициям русских тюремных врачей, например «святого доктора» Федора Петровича Гааза, ставшего образом идеального филантропа и для Герцена, и для Достоевского. В течение двух лет в Лефортове Анна Розенблюм засвидетельствовала сорок девять случаев смерти под пыткой и гораздо большему числу людей восстановила здоровье. Люди, прошедшие Лефортово и ГУЛАГ, помнят ее как последнего порядочного человека в НКВД. 31 января 1939 г. она была арестована по приказу Берия, и вскоре Борис Родос пытал ее. Осужденная как польский шпион, она вернулась в Москву через пятнадцать лет и дала показания против своих палачей.

Казалось, что НКВД удалось реформировать. Правда, офицеры все еще присваивали мебель и квартиры арестованных, но теперь Берия постановил, что «мебель подлежит учету и выдается временно служащим, поселенным в этих квартирах». Арестантов возили по городу уже не в «черных воронах», но менее демонстративно – в фургонах с надписью «Хлеб», «Овощи», таким образом пропагандируя сразу две неправды.

Берия еще хотел придать НКВД ту видимость культуры, которой могла похвастаться Красная армия, и поэтому учредил единственный в мире ансамбль песни и пляски тайной полиции. Первое выступление ансамбля было приурочено к официальному шестидесятилетию Сталина в декабре 1939 г. (20). В1941 г. именно в этом ансамбле нашел себе приют драматург Николай Эрдман, который в 1920-х годах разгневал Сталина своей «антисоветской» пьесой «Самоубийца». Затем в 1933 г. Эрдман был арестован и получил три года ссылки в Сибири за то, что уговорил великого актера Качалова декламировать перед членами политбюро его легкомысленные басни, например:

Однажды ГПУ явилося к Эзопу

И – хвать его за жопу.

Смысл басни сей предельно ясен:

Довольно этих самых басен (21).

Советские граждане начали думать, что Берия вернет в НКВД правосудие и умеренность, когда освобождали сотни, даже тысячи арестованных, а энкавэдэшников арестовывали или увольняли за фальсификацию дел. Освобожденные могли объявлять свою невиновность и разоблачать незаконные пытки, но они не знали, что Сталин в том же году подтвердил в письменной форме свое разрешение НКВД пользоваться «физическими методами воздействия».

Генеральный прокурор Андрей Вышинский с привычной гладкостью сменил систему на бериевский «правовой порядок» (хотя целый год ему понадобилось писать записки Сталину, требуя, чтобы НКВД согласовывал аресты с прокуратурой). Он инсценировал открытые демонстрации законности: группа ветеринаров, осужденных за распространение сибирской язвы среди скота, нашла себе адвоката, Бориса Менынагина, которому удалось добиться их оправдания и ареста прокурора НКВД (22). Сам Вышинский ушел из прокуратуры в правительство, став заместителем председателя Совнаркома, где продолжал выживать своих коллег, бросая их волкам на съедение. Он истреблял любого прокурора, имевшего хоть каплю совести и законности в душе. Фаина Нюрина, находившаяся в опасности уже потому, что была еврейкой, подписала себе смертный приговор в 1937 г., когда процитировала революционерку Олимпу де Гуж: «Женщина имеет право всходить на эшафот, ей должно быть дано право всходить и на трибуну» (23). А после падения Ежова Вышинский спокойно отдал в руки Берия своего беспощадного подчиненного, Григория Рогинского, с помощью которого Вышинский избавился от такого опасного соперника, как Крыленко; Берия передал Рогинского, заклейменного как контрреволюционер, Кобулову и Влодзимирскому на избиение (24). Прокуратура в 1940 г. была поручена Виктору Бочкову, военному без всякого юридического образования, который советовал Ежову и Берия, каких офицеров лучше арестовать. Берия не сомневался, что Бочков будет перегибать палку по требованию НКВД.

В армии было гораздо меньше арестов после заключения под стражу Ежова. В 1939 г. уволили всего 847 офицеров и арестовали только сорок одного. (При Ежове уволили 38 тыс. и без малого 10 тыс. арестовали.) Офицер флота Петр Смирнов-Светловский, арестованный в марте 1939 г., был почти последним обвиняемым заговорщиком в Вооруженных силах. В том же году Берия снова принял в армию 5570 уволенных офицеров (25). Через два года НКВД составил список 18 тыс. военных, еще не умерших в ГУЛАГе, и перевел несколько тысяч прямо из ГУЛАГа на фронт.

Тем не менее при Берия население ГУЛАГа продолжало расти: к началу 1939 г. насчитывалось 1344408 человек, не говоря о 315 584 в лагерях исправительного труда и приблизительно столько же – в тюрьмах. Суды теперь оправдывали кое-кого из обвиняемых в контрреволюции. Гораздо меньше людей расстреливали. В 1939 г. за контрреволюцию расстреляли 2552 (по сравнению с 328618 в 1938 г.), а в 1940 г. еще меньше – всего 1649, если не считать 22 тыс. пленных поляков, убитых в Катыни и других местах, или зэков, уничтоженных охраной в ГУЛАГе. Смертность в лагерях упала – в 1939 г. умерло 50 тыс. человек, вдвое меньше, чем в 1938 г. Говорят о бериевской амнистии, но факты свидетельствуют об обратном. В 1939 г. освободили из ГУЛАГа 223622, то есть меньше, чем в 1938 г. (279966). В 1940 г. освободили больше: приблизительно 300 тыс. Если сравнить эти цифры с притоком новых заключенных – в 1939 г. 749647 и в 1940 г. 1158402, – то становится очевидным, что никаких послаблений на самом деле не было. Бушевал такой же массовый террор, как раньше, только смерть осужденных наступала уже не так быстро и неизбежно.

Сталину нужен был не более гуманный, а более гибкий НКВД. Теперь он все чаще издавал приказы убить кого-либо без ареста и суда. При Ягоде и Ежове такие убийства большею частью происходили за границей, теперь они становились почти нормальным явлением в СССР. В лагерях бывшие работники НКВД уничтожали таких неудобных и болтливых заключенных, как Карл Радек. В Москве подобные убийства свершались прямо-таки мастерски. Одним из первых в июле 1939 г. был убит советский посол в Китае

Иван Бовкун-Луганец. Его решили не арестовывать, чтобы остальные советские дипломаты в Пекине не впали в панику. Берия и Кобулов забронировали целый железнодорожный вагон, чтобы везти Бовкуна-Луганца с женой в Цхалтубо. В том же вагоне ехали три офицера НКВД – двое приближенных Берия, Влодзимирский и Шалва Церетели, а также эстонский еврей Веньямин Гульст. Церетели убил посла, Влодзимирский избил жену, а Гульст задушил ее. На вокзале в Кутаиси тела погрузили в мешки. Глава грузинского НКВД, Авксентий Рапава, повез тела по горным дорогам, где инсценировали аварию. Шофера застрелили, и всех троих похоронили в Тбилиси. По приказу Сталина тела посла и его жены эксгумировали и перезахоронили со всеми почестями.

Тем же летом Сталин решил наказать маршала Григория Кулика за недовольство, высказанное во время чистки Красной армии. Самого маршала надо было хотя бы на время сохранить, так как его опыт артиллериста был необходим в начавшейся вскоре финской войне. В 1940 г. решили убить его жену. Две недели Влодзимирский, Церетели и Гульст стерегли квартиру Кулика, пока жена не вышла одна. Ее допросил Берия, якобы вербуя как агента НКВД, а затем Кобулов отправил ее в Сухановку, где Блохин ее расстрелял. Отчаявшийся Кулик объявил жену в розыск – неизвестно, догадывался ли он о ее судьбе (26). Влодзимирский и Церетели получили награды, Гульста сделали заместителем наркомвнудела в только что захваченной Эстонии. У Сталина, кажется, еще были планы таким же незаметным образом избавиться от Максима Литвинова и Петра Капицы, но он приказал Берия пока не приводить приговор в исполнение. Алексея Каплера, первого любовника своей дочери, Сталин приказал просто избить.

Последние интеллигенты

Первой большой задачей, которую Сталин поручил Берия, был показательный процесс над огромной сетью так называемых шпионов. Десятки интеллигентов и партийцев давали показания, обрекающие чуть ли не всех еще неарестованных писателей, послов и служащих Наркомата иностранных дел. С момента первого ареста до последней казни прошло два года, но сам показательный процесс не состоялся. Сталин раздумал, может быть потому, что был озабочен своим новым договором с Гитлером и разделом Восточной Европы. К тому же многие из обвиняемых или намеченных для арестов могли еще пригодиться.

Козлом отпущения избрали журналиста Михаила Кольцова. Он был практически единственным журналистом в «Правде», который умел писать и интересно, и идеологически корректно. Хотя он выглядел хрупким и хилым, его ловкость и храбрость – он был одним из первых советских летчиков и работал корреспондентом на многих фронтах, от Кронштадта до Барселоны – сделали его известной и популярной фигурой. Кольцов старался не отходить от сталинской линии и не раз помогал энкавэдэшникам убивать «врагов народа» среди своих знакомых, но его проза иногда была по-настоящему сатирической (27). «Испанский дневник», летопись идеализма и цинизма гражданской войны в Испании, был известен по всей Европе. По отношению к этой войне СССР занял номинально нейтральную позицию, поэтому Кольцов воевал под псевдонимом Дон Мигуэль.

Сталин, Ежов и Берия смотрели с недоверием на советских участников испанской гражданской войны. Военные советники, такие как Владимир Антонов-Овсеенко, советский генеральный консул в Барселоне, или журналисты вроде Кольцова легко заражались троцкизмом и другими ересями испанских республиканцев. Агенты НКВД в Испании тратили больше сил на похищение и уничтожение тех вождей республиканцев или командиров Интернациональной бригады, которые уклонялись от сталинизма, чем на борьбу с фашистами генерала Франко. Сталин был уверен, что поражение Испанской республики было вызвано не диверсиями НКВД, а предательством троцкистов.

На Кольцова Сталин уже двадцать лет копил обиду. В 1918 г. Кольцов находился в своем родном Киеве, где под немецкой властью печатал либеральные антибольшевистские статьи. В 1923 г., несмотря на возражения Сталина, Кольцов опубликовал в «Огоньке» (долговечном журнале, который он и основал) фотомонтаж «День в жизни Троцкого». В 1935 г. Кольцов отвечал за организацию Всемирного конгресса писателей в поддержку культуры против фашизма, но не смог заставить участников конференции так же громко хвалить Сталина, как они ругали Гитлера. Хуже того, этот конгресс шантажировал Сталина, требуя, чтобы он прислал не партийных бюрократов (все были одеты в одинаковые костюмы казенного покроя), а настоящих писателей Пастернака и Бабеля (28). Кольцов не порвал ни с Анри Мальро, ни с Андре Жидом, которые, видимо, отстранялись от Сталина, и даже пригласил Жида в СССР. Кольцов поощрял неподконтрольные НКВД встречи Жида с советскими интеллигентами и, когда Жид вернулся во Францию, не смог ни отговорить его от публикации своей книги «Возвращение из СССР», ни оспорить его «клевету».

Когда Кольцов – Дон Мигуэль вернулся из Испании, Сталин принял его с напускным добродушием. 14 мая он вызвал Кольцова на продолжительную беседу с участием Ворошилова и Ежова. Они обсуждали, почему республиканцы терпели неудачу за неудачей. В конце беседы Сталин встревожил Кольцова вопросом, есть ли у него револьвер, и двусмысленным советом воспользоваться таковым, чтобы застрелиться. Кольцов передал своему брату, что прочитал в глазах Сталина осуждение – «слишком прыток». Уже 27 сентября Берия и Кобулов прислали Сталину справку по агентурным и следственным материалам (29). Когда 13 декабря 1938 г. Кольцов был арестован, он узнал, что следователь, который не мог написать двух слов без трех орфографических ошибок, был убежден в существовании заговора всех неарестованных русских прозаиков и поэтов. Арест Кольцова, едва ли не единственного уважаемого во всем мире советского интеллигента, потряс всех.

После ареста Кольцова Сталин вызвал Александра Фадеева, секретаря президиума Союза писателей, чтобы тот стал соучастником расправы (30). Фадеев застал Сталина, читающего две папки с показаниями Кольцова под пыткой. Сталин дал ему прочитать их и сказал: «А теперь вы поверили в его виновность?» Кольцов признался, что его завербовала и французская, и немецкая разведка, вместе со всеми его французскими друзьями и его немецкой подругой Марией Остен. В заговор якобы были вовлечены Бабель, Пастернак, Оренбург и Алексей Толстой.

Шварцман и Райхман, самые хитрые из следователей Берия, допрашивали и пытали Кольцова дальше, и он признался в связях с теми, кто уже был расстрелян или ждал немедленного расстрела. Кольцов дружил с Радеком; он был знаком с заместителем Ягоды Георгием Прокофьевым, жене которого давал работу. Он признался в рабочих и интимных отношениях с женой Ежова. В Испании он, конечно, не мог не знать Вальтера Кривицкого и Александра Орлова, которые перебежали на Запад. Шварцман и Райхман составили для Кольцова список всех живых и свободных, на которых они искали компромат. Он без угрызения совести донес на Владимира Ставского, секретаря Союза писателей, и разоблачил Анри Мальро как шпиона. Но пытки не прекращались, и к маю 1939 г. Кольцов давал показания на людей, которых любил и уважал, Всеволода Мейерхольда, пятерых советских послов – Владимира Потемкина и Якова Сурица (сменившего Потемкина) в Париже, Ивана Майского в Лондоне, Бориса Штейна в Риме, Константина Уманского в Вашингтоне, не говоря уж о Максиме Литвинове. Всех этих «космополитов-интеллигентов» якобы развратила западная разведка.

В поддержку признаний Кольцова Берия арестовал Евгения Гнедина, заведующего отделом печати в Наркомате иностранных дел. Гнедин каким-то чудом в конце жизни смог написать свои воспоминания о том, как Кобулов и Берия пытали его, выбивая показания против Литвинова:

«Кобулов со всей силы ударил меня кулаком в скулу, я качнулся влево и получил от сидевшего рядом лейтенанта удар в левую скулу. Удары следовали быстро один за другим… так боксеры работают с подвешенным кожаным мячом. Берия сидел напротив и со спокойным любопытством наблюдал, ожидая, когда знакомый ему эксперимент даст должные результаты» (31).

К августу у НКВД накопилось достаточно материала, чтобы сделать из Гнедина и Кольцова руководителей всеобъемлющего заговора дипломатов и интеллигентов.

Поздним вечером 1 февраля 1940 г. под председательством Ульриха состоялся суд над Михаилом Кольцовым, который отказался от всех показаний, но был расстрелян той же ночью. Именно тогда вывели на расстрел и Всеволода Мейерхольда, размозжив ему перед этим обе ноги. Как и Кольцов, Мейерхольд перед судом отказался от показаний; зря он писал протесты Молотову:

«Клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам… меня били по лицу размахами с высоты…

Когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били жгутом, и боль была такая, что казалось, что на эти места лили крутой кипяток. Я кричал и плакал от боли» (32).

Через неделю Ульрих приговорил к смерти и Бабеля. Всех троих расстрелял лично Блохин, их останки были сброшены в яму № 1 на Донском кладбище. Ульрих с улыбкой осведомил брата Кольцова, что официальный приговор «десять лет без права переписки» означал, что Кольцов жив и находится в каком-то уральском лагере.

Из осужденных по делу Кольцова многие так и не узнали, что когда-то стояли на краю пропасти. Дипломаты не были расстреляны: Майский остался послом в Лондоне, Литвинова заменили Молотовым в мае 1939 г., так как Риббентроп вряд ли подписал бы договор с евреем, но его пощадили на случай смены союзников.

Отдельно Сталин расправился с Борисом Пильняком, чья «Повесть непогашенной луны» так его взбесила. Последние русские прозаики замолкли: Михаил Булгаков, уже ослепший, умирал, Андрей Платонов был поглощен безысходной депрессией. После убийства Мейерхольда и его жены театральные режиссеры тряслись от страха. В кино Сталин решил лично надзирать над всеми режиссерами, в особенности над Сергеем Эйзенштейном (33).

Несмотря на профессию инженера, Берия был, по крайней мере до начала войны, не менее жесток с инженерами, биологами и физиками, чем с писателями. В Грузии он убил бактериолога мировой известности Гоги Элиаву (из-за любовницы Элиавы) и лучшего инженера Закавказья Володю Джикия. Приехав в Москву, Берия первым делом арестовал Андрея Туполева и Сергея Королева, без гения которых не было бы ни советской авиации, ни ракет. Берия понял, что такие люди – необходимы, и создал для них особые условия. Они работали дальше в тюрьмах-институтах, под гнетом обещаний («Самолет взлетит, ты получишь Сталинскую премию и свободу») и угроз («Самолет упадет, и тебя расстреляют»).

Несмотря на ужасы, свершавшиеся во всех тюрьмах страны, среди интеллигенции оказались мыши, убежденные, что кот ушел. Правда, советская цензура в 1939 г. стала относительно слабой, до такой степени, что можно было подумать, что ее отменили. Печатали похабные письма Александра Чехова брату Антону; набирали в типографии собрание стихотворений Анны Ахматовой. В Грузии молодой Иван Иоселиани напечатал повесть «Теймураз III», с ностальгией воспевавшую последнего грузинского самозванца. По всему СССР журналы печатали материалы, которые раньше обрекли бы и автора, и издателя на ГУЛАГ, – всесоюзный географический журнал напечатал гомосексуальные любовные письма Николая Пржевальского его любимому казаку

Вскоре убедились в фиктивности этих послаблений. Новый любимец Сталина Андрей Жданов советовал Берия, как навести порядок в литературных делах. Иван Луппол, редактор писем Александра Чехова, умер в лагере; собрание стихотворений Анны Ахматовой превратили в макулатуру. Взбесившийся Жданов намарал на докладной в ЦК, цитирующей сотню лучших строк Ахматовой как доказательство «малохудожественное™» ее поэзии:

«Просто позор, когда появляются в свет, с позволения сказать, сборники. Как этот Ахматовский “блуд с молитвой во славу Божию” мог появиться в свет? Кто его продвинул?» (34)

Берия освободил в 1939 г. кое-каких людей науки, например почвоведа Бориса Полынова и тех профессоров, которые раньше занимались западными и южными славянскими языками. Эту группу репрессировали в начале 1930-х гг., потому что их предметы связывали их с буржуазными государствами Центральной Европы и Балкан, и они давали своим студентам читать средневековые религиозные тексты. Невозможно было убедить Андрея Вышинского, тогдашнего ректора Московского университета, что для изучения церковнославянского необходимо читать Евангелие. Однако к 1939 г. Сталин, пренебрегая марксистской идеологией, пересмотрел русскую историю и место России среди ее младших братьев-славян: лингвисты-слависты получили не только свободу, но и кафедры.

То, чего Маркс с Энгельсом в науке XX века не предвидели, сильно расстраивало подручных Сталина. Теория относительности Эйнштейна и квантовая механика Планка, казалось, отрицали материализм, бесконечность времени и пространства и все построения марксизма. Сталин и Жданов, которому Сталин поручал вопросы философии, с трудом мирились с фактом, что без Эйнштейна и Планка современной электроники и атомной энергии не будет. В конце концов, символически обличая буржуазный идеализм, советские физики продолжали усваивать эти буржуазные теории. Тем не менее немецкий физик Ханс Гельман, убежавший от нацистов и опубликовавший в СССР «Квантовую химию», был расстрелян, а его коллеги, Юрий Румер и Николай Фукс, арестованы – первый Ежовым, второй – Берия. Лев Термен, изобретатель телевидения и одного из самых удивительных музыкальных инструментов (терменвокса), был увезен в ГУЛАГ. Три блестящих физика-теоретика, Матвей Бронштейн, Семен Шубин и Александр Витт, погибли в 1938 г. Профессор Иван Башилов, единственный ученый в России, который умел выделять радий из урания, был арестован в 1938 г., чтобы копать ямы около завода, который он сам построил. Когда завод под руководством НКВД уже переставал работать, Башилова вернули, все-таки как заключенного, в его кресло.

В эти годы Берия ничего не делал для того, чтобы спасти советскую атомную программу; наоборот, он ее провалил. Из всех известных ядерных физиков уцелел только Петр Капица. Капица не боялся споров со Сталиным и Молотовым, запретившими ему возвращаться в Кембридж, где он сотрудничал с Резерфордом в лаборатории Кавендиш и где оставил свою семью. Силой своей личности Капица добился того, что советское правительство собрало для него полный дубликат всего того, что было в Кембридже. Более того, Капица спорил с Ежовым, Берия и Меркуловым (который кое-что понимал в физике) и спас своего коллегу Льва Ландау и блестящего математика Николая Лузина.

Медицина и биология страдали намного больше, чем физика. Как профессия, медицина была скомпрометирована не только тогда, когда Дмитрия Плетнева приговорили к 25 годам по обвинению в убийстве Горького и Максима Пешкова, но и когда ученики Плетнева, Виноградов и Меер Вовси, оболгали себя и других, показав, что Плетнев и в самом деле был убийцей. Биология умерла вместе с коллективизацией, когда Сталин, в отчаянной попытке восстановить продуктивность сельского хозяйства после уничтожения кулаков, заинтересовался чудесами и чуть ли не колдовством. Были дурацкие опыты – разводили кроликов, но крестьяне быстро съели всех до последнего; разводили кенгуру, которые русских морозов не вынесли; в Аскания-Нова на Украине зоологи пытались приручать африканских антилоп; на севере впрягали лосей в плуги. Самое сумасшедшее решение проблемы очаровало Сталина: Трофим Лысенко, украинский крестьянин с дипломом садовода, объявил, что открыл тайну, как заставить зерновые приспосабливаться к плохим почвам и климатам. Лысенко бессознательно воскресил теорию эволюции Ламарка, который полагал, что эволюция происходит с изменением поведения, передаваемым следующим поколениям. Если бы космологи объявили, что земля – диск, лежащий на спине гигантской черепахи, – они не были бы большими мракобесами, чем Лысенко. Лысенко и его сторонники напоминают академика из Лагада в романе Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера», который обещает, что

«…все земные плоды будут созревать во всякое время года, по желанию потребителей, причем эти плоды по размерам превзойдут в сто раз те, какие мы имеем теперь… но не перечтешь всех их проектов осчастливить человечество. Жаль только, что ни один из этих проектов еще не доведен до конца, а между тем страна в ожидании будущих благ приведена в запустение, дома в развалинах, и население голодает, или ходит в лохмотьях».

Современная генетика была выброшена за борт и объявлена контрреволюционным еврейским «вейсманизмом-морганизмом». Лысенко наградили докторской степенью, хотя, судя по издевательствам, которые Сталин писал на полях статей Лысенко, сам вождь отлично знал, что тот шарлатан. Тем не менее влияние Лысенко пережило Сталина и завершило разрушение советского сельского хозяйства.

Те немногие биологи, которые смело называли Лысенко шарлатаном, были арестованы как вредители. Мировая звезда генетики Николай Вавилов подготовил для Лысенко образцы хромосом, существование которых Лысенко отрицал, но невежда в микроскоп даже не посмотрел. В июне 1939 г. подопечный Лысенко пожаловался Молотову (сам Лысенко был полуграмотен и только подписывал письма) на провокацию – мол, на международном съезде генетиков в Эдинбурге оставили в честь отсутствующего Вавилова место почетного председателя пустым. Лысенко требовал ареста Вавилова:

«Хору капиталистических шавок от генетики в последнее время начали подпевать и наши отечественные морганисты. Вавилов в ряде публичных выступлений заявляет, что “мы пойдем на костер”, изображая дело так, будто бы в нашей стране возрождены времена Галилея… Вавиловцы и Вавилов в последнее время окончательно распоясались, и нельзя не сделать вывод, что они постараются использовать международный генетический конгресс для укрепления своих позиций и положения. Вавилов в последнее время делает все для того, чтобы изобразить, что в нашей стране происходит гонение на науку. […] Конгресс может стать средством борьбы против поворота нашей советской науки к практике, к нуждам социалистического производства…» (35)

Прочитав это письмо, Берия попросил у Молотова разрешения арестовать Вавилова как главу буржуазной школы формальной генетики.

В августе 1940 г. Вавилова забрали, и он выдержал 1700 часов допросов пресловутого лейтенанта Александра Хвата, прежде чем сознаться в том, что помогал во вредительстве расстрелянному наркому сельского хозяйства Якову Яковлеву. Престарелый научный руководитель Вавилова академик Дмитрий Прянишников ходатайствовал за него перед Берия: ему казалось, что, как руководитель диссертации жены Берия, он сможет изменить ход дела. Тем не менее Вавилова приговорили к смерти, заменив приговор после двух апелляций на двадцать пять лет тюремного заключения. Через два года в Саратовской тюрьме Вавилову предложили научную работу в лаборатории со сносными условиями, но было поздно: истощенный пытками и недоеданием, в январе 1943 г. он умер, по всей видимости от воспаления легких и хронической дистрофии (36). 2 и 3 декабря 1940 г. два сотрудника Вавилова, биологи Николай Кольцов и Николай Иванов, скоропостижно умерли по невыясненной причине. Прянишников умолял Берия по крайней мере спасти то, что осталось от биологии и генетики в СССР. Берия не удостоил его ответом.

Младший брат Николая Вавилова, Сергей, был физиком. В июне 1945 г. Сталин назначил его президентом Академии наук. Сталина забавляли парадоксальные назначения, и он любил распределять по самым престижным постам людей, чьи братья, жены или дети были или расстреляны, или заточены. Дело было не только в садизме, но и в том, что Сталин чувствовал себя защищенным от предательства, когда у него были заложники. Сергей Вавилов даже в 1945 г. не знал о судьбе брата; Сталин в его присутствии позвонил Берия и инсценировал разговор: «Лаврентий, что случилось с нашим Николаем Вавиловым? Что, он умер? Ах, как могли мы потерять такого человека?»

Лысенко был не единственным шарлатаном, взлелеянным Сталиным. В лингвистике Сталину очень понравились работы Николая Марра, сына шотландского искателя приключений, Джеймса Марра, который в старости женился на гурийской крестьянке. Николай Марр проявил исключительные дарования и еще до революции стал профессором, открыв и отредактировав грузинский перевод потерянного греческого комментария к Песни песней. После революции Марр изобрел марксистско-марристскую лингвистику, так называемую яфетическую теорию, которая развилась из идеи единства кавказских языков и дошла до полного сумасбродства: все языки, настаивал Марр, произошли из четырех магических слогов, «сал, бер, йон, рош» и развивались по мере эволюции классового общества. Марр умер в 1934 г. Его бред не исключал некоторых интуитивных догадок насчет природы языка, которые опередили лингвистическую науку его времени, но его посредственные и еще более циничные ученики, как подмастерья колдуна, пытались сделать на марризме карьеру, разоблачая всех сомневающихся порядочных коллег как простофиль, обманутых эмигрантами и иностранной разведкой (37).

Этнические чистки

В 1939 г., как вспоминал Каганович, поведение Сталина вновь изменилось. Он перестал интересоваться массовой «отсортировкой» советских граждан и даже начал перепоручать своим подопечным, особенно Молотову и Берия, не только мелкие дела, но и важные политические решения. Тучи, сгущавшиеся над Европой, Сталин, видимо, считал хорошей погодой для СССР: пусть себе воюют Германия с Англией и Францией до полного взаимного истребления, а СССР без единого выстрела спокойно заберет добычу и расширит свои территории. Судя по густо измаранным карандашом полям книг, Сталин посвящал большую часть своего времени чтению: он жадно читал и комментировал сценарии, исторические романы, научные монографии, грузинскую и русскую литературу, лингвистику. Его вкусы становились все более консервативными, а политика – националистической, отнюдь не социалистической.

Весной 1939 г. Сталин прервал переговоры с Великобританией и Францией и вскоре после того ошеломил мир разделом, произведенным вместе с Гитлером. Из пакта Молотова – Риббентропа вытекали огромные административные и полицейские задачи, когда Сталин, согласно секретным статьям пакта, захватил восточную часть Польши и Балтийские государства. У Берия уже не было досуга, чтобы чистить дальше советскую интеллигенцию и дипломатический корпус. Русские теперь по ночам могли спать спокойнее; а вот поляки, финны и вскоре эстонцы, латыши и литовцы страдали хронической бессонницей. То, чему Ежов подверг советских граждан, стало участью всех новых подданных Советского Союза, не говоря уже о немецких и еврейских беженцах. Людей начали карать не по классовой, а по этнической принадлежности.

Берия на самом деле был не первым чекистом, который занимался этнической чисткой. В 1920 г. около 45 тыс. терских казаков переселили из Притеречья на Украину и север европейской части России. По приказу Сталина Ягода и Ежов уже обращали внимание на этнические группы, которые проживали по обеим сторонам любой советской границы или могли испытывать приверженность к другому государству (38). Между Ленинградом и тогдашней финской границей жили 200 тыс. ингерманландцев. После убийства Кирова их финноязычные школы и газеты, колхозы и сельсоветы закрыли, а весной следующего года Ягода выселил 30 тыс. ингерманландцев на север и в Таджикистан. В Ленинграде исчезли поставлявшиеся ими молочные продукты. Позднее выселили в Казахстан 45 тыс. поляков и немцев из приграничных областей Украины. В 1937 г. Ежов наметил для истребления фактически всех поляков и латышей с советскими паспортами в российских городах. Следующим этапом была отмена любого подобия правосудия: Ежов переселял целые народы из приграничных областей в Казахстан, Сибирь и Среднюю Азию, откуда кочевников выгнали в начале 1930-х гг.

Первым народом, познавшим все ужасы массовой депортации, были дальневосточные корейцы. В начале века их считали ценными иммигрантами; многие обращались в православие и бежали от корейского императора, который обезглавливал христиан. Потом пришли корейцы, бежавшие от японских колонизаторов. В 1917 г. корейцы поддерживали большевиков. Они производили почти весь рис и сою в СССР и принимали коллективизацию более спокойно, чем любой другой народ. Тем не менее уже в 1928 г. обдумывали, куда переселить всех корейцев, чтобы русифицировать приграничные районы около Владивостока. Во время ежовщины корейцы, как и все другие народы, лишились лучших интеллигентов и партийных администраторов, но не переставали добиваться политической автономии. Несмотря на зловещие намеки в газетах, что советские китайцы и корейцы – агенты японской разведки, корейцы не подозревали, какую судьбу им готовит НКВД.

В августе 1937 г. все 180 тыс. корейцев были отправлены эшелонами в Казахстан и Узбекистан (39).

Моральная и физическая выдержка корейцев была такова, что они сумели сплотиться и выжить на новых землях. По сравнению с другими переселенцами им повезло: каждому корейцу разрешали взять с собой тридцать килограммов имущества, и они предпочитали брать семена риса и сои, чтобы в Средней Азии было что сеять. Корейцы редко говорили по-русски, и никто из них не знал казахского, но их хорошо приняло еще не прошедшее чистку казахское и узбекское руководство, нуждавшееся в добросовестных фермерах. Корейцы быстро научились выращивать в новых условиях не только рис, но также хлопок и арбузы. Тем не менее в поездах люди умирали от истощения, и многие погибли от холода в свою первую среднеазиатскую зиму. Через год условия ухудшились: корейский язык был запрещен в школах, осталась всего одна корейская газета; начался процесс принудительной ассимиляции, и корейский язык в СССР практически исчез. Земля, раньше населенная корейскими крестьянами, теперь переданная во власть пограничников из НКВД и русских переселенцев, уже не давала ни риса, ни сои.

Зимой 1937/38 г. настала очередь курдов, в особенности тех, кто жил в Нахичевани на турецко-иранской границе. Курды – народ, уже шестьсот лет не имевший своего государства, преследуемый турками, иранцами, британскими правителями Ирака и французскими правителями Сирии, – думали, что найдут защиту у Советов. Но 48 тыс. курдов из Нахичевани и столько же из Азербайджана и Армении узнали, что через сутки их погрузят на поезда НКВД. В отличие от корейцев они были совсем не подготовлены и ехали в летней одежде в степь, где стояли сорокаградусные морозы. В Казахстане курдов расселили, два-три семейства по поселку, и старшего мужчину из каждой семьи забирал НКВД и, вероятно, расстреливал, так как их больше никто не видел. Только в тюрьмах и лагерях группы курдов могли поддерживать друг друга: сопротивление ста сорока курдов, которые бились кулаками и сапогами против бандитов и воров в бараках, стало сюжетом известной курдской народной баллады (40). Никто точно не знает масштабов курдской катастрофы – курдский язык был запрещен, курдам не разрешали встречаться друг с другом или возвращаться на родину, и сегодняшние курды убеждены, что погибло около 40 % советских курдов.

В феврале 1938 г. арестовали всех (сколько именно, неизвестно) иранцев в СССР, включая бежавших от шаха. Весной того же года, когда вожди строили себе дачи около Сочи и в горах Западного Кавказа, Ежов выселил с этой территории несколько тысяч греков. Кое-кому удалось найти убежище в Греции, но большую часть ждала та же судьба, что и курдов.

Пакт Молотова – Риббентропа обеспечил Советскому Союзу аннексию почти всей – за исключением Финляндии – территории, которую потеряли Николай II и Ленин. СССР приобрел двадцать миллионов новых граждан. Начиная с сентября 1939 г. и вплоть до июня 1941 г., когда Гитлер вторгся в СССР, их делили по двум критериям – этническим и социально-политическим. Восточные территории Польши были населены еврейскими горожанами, украинскими и белорусскими крестьянами и польскими помещиками, интеллигентами и администраторами. Вначале с украинцами и белорусами НКВД обращался мягко – их просто загнали в колхозы. Крестьяне часто радовались освобождению от ига польских помещиков. Пылкие украинские и русинские патриоты из Галиции, однако, ненавидели советскую власть так же, как польскую, и Берия объявил их врагами и бандитами.

В Балтийских странах сначала арестовали всех государственных служащих, владельцев фабрик и земли, членов некоммунистических партий и всякого человека, которым народ гордился. Но после начала войны с Германией окончание программы советизации Прибалтики пришлось отложить до 1944 г.

Сталин никогда не забывал, как в 1920 г. его унизили поляки, так блестяще отбив наступление Красной армии и продемонстрировав всем беспомощность сталинской военной тактики. Теперь, вместе с Гитлером, он в полной мере им отомстил. И Гитлер, и Сталин считали Польшу «ублюдком Версальского договора» и намеревались понизить статус польского народа до нацменьшинства. В отличие от Сталина Гитлер планировал полное уничтожение польских евреев, но его операция «Aktion A-В», призванная превратить польскую интеллигенцию и военных в малозначимый элемент, оказалась по сравнению с политикой Сталина и Берия умеренной. Из Восточной Польши НКВД выселил в три приема 400 тыс. поляков, евреев, украинцев и белорусов на восток (41). Каждый шестой человек умер в первый же год ссылки, но по сравнению с теми поляками, которых бросили в лагеря в западных районах России, этим переселенцам повезло (42).

Катынское убийство

Катынь (и соседние местности), где НКВД уничтожил около 22 тыс. польских офицеров, полицейских и служащих, является, пожалуй, самым известным и бессмысленным из сталинских зверств. Вероятно, Ежов расстрелял еще больше поляков в 1937–1938 гг., но то были советские граждане. Катынская расправа, кроме полного отсутствия человечности, показывает удивительное тупоумие: ведь нельзя было сомневаться в том, что мир неизбежно узнает об этом преступлении и привлечет Советский Союз к ответственности. Даже стерев Польшу с карты мира, как мог Сталин, подобно Гитлеру, поверить, что можно совершить такое без всяких последствий?

Архивные документы доказывают, что решение убить всех польских офицеров принималось постепенно, в течение четырех месяцев после того, как офицеры сдались в плен, – и об этом решении почти сразу же пожалели, узнав, что сами себя лишили хороших военных специалистов в войне против Гитлера (43). Никто не предвидел сдачи в плен тех польских офицеров, которых немцы не поймали и которые не успели пробиться в нейтральную Румынию. Ворошилов передал Берия польских «военнопленных» (ведь СССР Польше войны и не объявлял), так как у НКВД был по крайней мере опыт строительства лагерей для пленных. Красной армии нечем было кормить военнопленных, и Ворошилов хотел освободить неполяков, но против этого возражал Лев Мехлис. Единственные пленные, возвращенные домой, были немецкие солдаты, которых взяли поляки.

Берия устроил восемь лагерей, главным образом на Смоленщине. Начальником лагерей он назначил Петра Сопруненко. Сопруненко уже десять лет служил пулеметчиком, идеальная специальность для исполнения того, что Берия уготовил пленным полякам. Лагеря построили в Козельске, в Оптиной пустыни, в Старобельске в бывшем женском монастыре, в Осташкове на озере Селигер в монастыре Ниловой пустыни и в Путивле в Сафро-ниевском монастыре, до тех пор приюте для больных туберкулезом и сирот. Здесь заключенные голодали и мерзли в разваленных сараях и свинарниках. Умирали в таком количестве, что Мехлис решил освободить тех, кто был с этнической или политической точки зрения относительно приемлемым для советской власти; еще 44 тыс. поляков, выходцы из немецкого сектора Польши, были переданы немцам. Отделили 25 тыс. младших офицеров и рядовых для принудительного труда, строительства шоссейных дорог в горах по линии новых границ и 11 тыс. отправили на рабский труд в шахты Донбасса. Только польские евреи могли считать себя счастливыми: советская власть давала то, в чем Гитлер им отказывал, – шанс выжить.

Вначале к старшим польским офицерам обращались на «вы», хотя у них и отняли наручные часы. По приказу Берия офицеры в звании подполковника и выше получали отдельные нары и хорошее питание. С теми, кого намеревались передать немцам, тоже поступали вежливо. Всем говорили, что их заключение временное. Среди польских офицеров не все были профессиональными военными, так как поляки в отчаянной попытке защитить страну от завоевателей мобилизовали всех – журналистов, врачей, художников, судей и священников. Среди них были и женщины, например Янина Левандовска, знаменитая летчица.

Еще 3 тыс. польских офицеров были интернированы в Литве и переданы НКВД. К декабрю 1939 г. во всех лагерях для поляков НКВД распределил своих стукачей, и их доклады о непокорности поляков сильно раздражали Берия. НКВД отвык от заключенных, хорошо знающих свои права и международное право. Польские офицеры писали письма в Кремль, подчеркивая, что или Польша и СССР были в состоянии войны и, следовательно, их надо считать военнопленными, или не было состояния войны, тогда их арест незаконен. Жены и матери офицеров, жившие в Восточной Польше или выселенные в Казахстан и Сибирь, тоже писали письма, требуя сведений о пропавших мужьях и сыновьях. За Уралом уже жили 135 тыс. польских переселенцев, большей частью женщины и дети, которые на собственную судьбу не жаловались, так как каждой семье разрешали брать с собой в Сибирь до полу-тонны имущества и скарба.

Раздосадованный НКВД начал арестовывать не только недовольных: польский пасечник, который читал офицерам лекции о пчелах, был выслан за контрреволюцию. Лагерная администрация транслировала для заключенных записи речей Молотова, показывала фильмы, присылала агитаторов с лекциями. Конфисковали деньги и карты, выдавали шахматы. В конце концов в каждом лагере открыли по больнице, и смертность начала падать, иногда до нуля. Кое-какие статьи советского закона о правах военнопленных, подобия Женевской конвенции, были соблюдены.

Польские офицеры за эти мелкие уступки благодарности не выражали. В Старобельске группа полковников требовала защиты у Красного Креста и у иностранного посольства, представлявшего польские интересы. Они просили, чтобы об их местопребывании были осведомлены родственники, и, если они считаются арестованными, требовали формального обвинения. Они хотели, чтобы их избавили от фильмов, которые «оскорбляют наши национальные чувства». Они были возмущены тем, что письма приходили и отсылались очень редко. (Польские офицеры в немецком плену имели право получать сколько угодно писем и сами могли писать раз в месяц.) Чем разумнее были просьбы, тем бесчеловечнее была реакция энкавэдэшников. В январе 1940 г. Берия приказал, чтобы в Осташкове сфотографировали всех пленных и сняли отпечатки пальцев: он собирался обвинить всех в «борьбе против международного коммунистического движения». Самых несговорчивых поляков увозили в Москву и Киев на суд. То, что произошло в Осташкове, повторилось через месяц во всех лагерях для поляков. НКВД обдумывал план переслать 140 тыс. поляков на Колыму. Тем не менее в феврале несколько списков имен были переданы международному Красному Кресту.

Не в силах справиться со своими пленными и ожидая еще больше военнопленных после войны с Финляндией, Сопруненко предложил осуществить «разгрузку» поляков. Он рекомендовал освободить старых, больных и убежденных (или умеющих убеждать) коммунистов и казнить пограничников, разведчиков и штабных офицеров. Берия передал эту рекомендацию Меркулову, который хотел облегчить Сопруненко задачу, переведя 22 тыс. гражданских служащих и землевладельцев в городские тюрьмы. Но перевода не последовало, и лагеря остались переполненными.

В начале марта 1940 г. Берия в докладной записке Сталину наконец выразился однозначно:

«Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.

[…] Каждый из них только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти… […]

Предложить НКВД СССР:

1) дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,

2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11000 человек членов различных контрреволюционных шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков – рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания – расстрела» (44).

Решили не ознакомлять жертв ни с обвинением, ни с приговором. Политбюро тут же проголосовало за расстрел, сначала Сталин, потом Ворошилов, Молотов и Микоян. Каганович и Калинин согласились по телефону.

Почему близкое окружение Сталина с таким энтузиазмом решило уничтожить польских офицеров, когда весь мир знал, что они находятся в плену у Советов? По-видимому, ни Сталин, ни Ворошилов так никогда и не оправились от поражения, которое Красная армия потерпела под их командованием: среди пленных офицеров были те, кто воевал против Сталина и Ворошилова в 1920 г. Зимой 1939/40 г. маленькая финская армия с таким успехом громила советские силы, что Сталин и Ворошилов должны были переживать унижение еще острее. Давнишняя взаимная ненависть поляков и русских распаляла злобу политбюро. Русским всегда было досадно, что поляки изображают их варварами, против которых польское рыцарство выступает последним бастионом Европы, но именно в 1940 г. Советы проявили варварство, какого не упомнишь со времен монгольского ига.

Кажется, сам Берия придумал это решение. Сталин в тот период если и отрывался от чтения, то впадал в какую-то депрессию, которую, несомненно, усиливали поражения Красной армии, армии без генералов, в войне с хорошо подготовленными и патриотически настроенными финнами. В кабинете Сталина Берия встречался только с командирами армии, и вряд ли вопрос о польских военнопленных стоял на повестке дня. Получив докладную записку от Берия, Сталин внес одну странную поправку: Берия предлагал, чтобы смертные приговоры подписал он сам с Меркуловым и Баштаковым (главой спецопераций), а Сталин заменил Берия его подчиненным Богданом Кобуловым. Неужели он предвидел, что потом об этой мере пожалеют, и хотел, чтобы не Берия стал козлом отпущения, – или же массовое убийство польских пленных было слишком мелким делом для наркома внутренних дел и главного советчика вождя, когда наступала мировая война?

Итак, не Берия, а Богдан Кобулов председательствовал на совещании дюжины старших энкавэдэшников, проведших целую неделю за организацией убийства 22 тыс. человек. Всех членов семей приговоренных надлежало в один и тот же день, 15 апреля, выселить в Казахстан на десять лет. Пришлось связаться с правительством Гитлера, чтобы вернуть всех поляков из Центральной Польши на территорию, оккупированную немцами. Потом Кобулов, Меркулов и Баштаков приготовили 22 тыс. расстрельных ордеров. Освободили от расстрела 600 человек, которых считали потенциально полезными – некоторых по просьбе и. о. руководителя иностранного отдела НКВД Павла Судоплатова, считавшего, что их военные знания пригодятся Красной армии в случае войны с Германией; к тому же после разгрома Коминтерна не хватало кадров для возможного после войны марионеточного коммунистического правительства Польши. Семьи этих шестисот счастливцев также освободили от репрессивных мер. Таким образом уцелели три польских генерала – Владислав Андерс, Зигмунт Берлинг и Ежи Волковицкий, – которые через год возглавят польскую Армию людову.

Вдобавок оказалось, что среди пленных были пятьдесят известных людей: кое-кого из них выручили западные политики – художника-импрессиониста Юзефа Чапского спас Бенито Муссолини; за Вацлава Комарницкого, будущего министра юстиции в лондонском польском правительстве, замолвил слово сам Гитлер. Польских фашистов, самых яростных ненавистников большевизма, решили не убивать, а передать немцам. Одного пленного, профессора Станислава Свяневича, только в последний момент опознали как ведущего эксперта по немецкой экономике – его сняли с поезда смерти и сохранили жизнь, несмотря на то что он был свидетелем участи своих товарищей.

Соломон Милыптейн, специалист НКВД по транспорту, составил расписание движения поездов и грузовиков, которые везли пленных на места расстрела и захоронения в лесах около Катыни. К марту 1940 г. палачи с Лубянки заканчивали расстрелы ежовцев и интеллигентов из окружения Кольцова: их командировали на Смоленщину, выдав немецкие пистолеты и отличные боеприпасы (45). Сопруненко к тому моменту занимался обменом военнопленными с Финляндией, и составлением окончательных списков занялся Аркадий Герцовский.

В апреле подлежали расстрелу 11 генералов, один адмирал, 77 полковников, 197 подполковников, 541 майор, 1441 капитан, 6061 лейтенант (включая младших офицеров), 18 священников и главный раввин польской армии, вместе с польскими чиновниками и землевладельцами. В список осужденных включался любой поляк, вызвавший подозрение властей, например Людвик Гельбардт, который, умирая от рака желудка в украинской больнице, имел дерзость написать Молотову, прося воссоединить его с обнищавшей семьей. Часть поляков уже догадывалась о том, что их ждет. Некоторые совершали попытки самоубийства, тем более что с марта переписка с родными была прекращена. Когда в марте поезда комплектовали, другие тешились иллюзией, что едут домой, хотя и боялись своей участи под немецкой властью.

Василий Блохин и его люди иногда расстреливали более гуманно, чем было принято. В Твери (тогда Калинине), куда привезли пленных из Осташкова, каждого офицера в отдельности вводили в читальню тюрьмы и проверяли личность, потом надевали наручники и уводили в звуконепроницаемую камеру, где расстреливали в затылок. Трупы волокли через заднюю дверь, грузили в закрытые машины и увозили в Медное, на территорию, выбранную Блохиным и отведенную под дачи энкавэдэшников. В операции участвовало всего пятьдесят палачей, но Блохин в своем особом кожаном фартуке, шлеме и рукавицах взял на себя главную роль. Каждый вечер подсчитывали трупы и телеграфировали цифры Меркулову.

Так же поступали в Харькове, закапывая тела на территории санатория НКВД рядом с дачами энкавэдэшников, где уже лежали тысячи советских расстрелянных граждан.

Пленные, которых казнили в катынском лесу (в 1943 г. немцы эксгумировали там останки 4143 трупов), успели оставить свидетельства о расправе. Один поляк вырезал на деревянном обломке дневник последних дней; другой дневник заканчивается словами: «Отняли мои рубли, ремень, перочинный нож». Здесь жертв ставили перед ямами, с руками, связанными колючей проволокой, иногда с петлей на шее. Из захороненных в Катыни некоторые, в том числе католические священники, были заранее расстреляны в Смоленске в подземном подвале; их тела бросали штабелями в яму.

К середине апреля перестреляли всех. Ничего не подозревающие семьи ехали на восток, где многие умрут от голода и холода. Любой еще живой поляк был причислен к огромной партии в 135 тыс. человек, отправленной на север, чтобы строить железную дорогу для транспортировки угля из Воркуты.

Энкавэдэшник Даниил Чехольский проявлял подобие гуманности, за что его уволили. Он принимал предсмертные письма от обреченных и сам отправлял их родственникам телеграммы: «Ваши мужья уехали. Адреса мы не знаем». Другие участники уходили в запой, хотя Берия наградил всех палачей месячной зарплатой, а организаторов медалями.

«Разгруженные» лагеря теперь принимали пленных из Литвы, Латвии и Эстонии (Сталин до лета 1940 г., когда был заключен мир с Финляндией, медлил с репрессиями в Прибалтике). В результате ежовщины в СССР почти не осталось кадров со знанием эстонского, латышского и литовского языков, а в новых Прибалтийских «республиках» было очень мало своих коммунистов, готовых сотрудничать с советской властью. Советским оккупантам понадобилось много времени, чтобы отобрать националистов, интеллигентов, помещиков на выселение. Их не только выселяли, но и расстреливали. Погибло не менее 60 тыс. эстонцев, латышей и литовцев, и только наступление Гитлера заставило НКВД на время прекратить эти злодеяния. До последнего дня железные дороги России были запружены составами с депортируемыми из Прибалтики. За неделю до начала войны 17 тыс. литовцев и 17 тыс. латышей увезли в Сибирь, Коми, Казахстан; семь эшелонов с проститутками ехали в Узбекистан. Накануне этой депортации Советский Союз отторг от Румынии Бессарабию и Северную Буковину и сразу депортировал оттуда 30 тыс. человек. Еще 20 июня поезда увозили поляков и западных украинцев на восток.

Едва закопали трупы в Катыни, как стало ясно, что случилась политическая катастрофа. В октябре 1940 г. произошла запоздалая перемена в отношении к полякам: подполковника Берлинга отправили в Москву (на этот раз везли в мягком купе), чтобы обсудить с Берия и Меркуловым перспективы формирования польской армии на советской территории. «Хорошо: у вас в лагерях есть замечательные кадры для такой армии», – сказал Берлинг. Меркулов ответил: «Нет, не эти. С ними мы допустили большую ошибку». Берлингу с остальными спасенными офицерами отвели прекрасную дачу под Москвой. Через месяц Берия осторожно осведомил Сталина, что собрал группу из двадцати четырех польских офицеров, антинемецки настроенных, которые будут сотрудничать с советской властью, если получат разрешение от правительства Сикорского в Лондоне. Сталин все еще боялся спровоцировать Гитлера, но Берия не отставал. Уже в августе он нашел уцелевших польских офицеров в Латвии и из тех, кого не отправил в ГУЛАГ, собрал две бригады. К ноябрю Берия осмелился сказать Сталину, что теперь собирает польских офицеров «для борьбы с Германией» (46).

Как только немецкая армия вторглась в СССР, около двух третей польских солдат, отправленных в ГУЛАГ, освободили, чтобы они сражались с нацистами. Большинство из них отказались служить в Красной армии и предпочли поехать через Среднюю Азию, Иран и Египет, чтобы сражаться вместе с британцами в Северной Африке. В 1942 г. около 100 тыс. поляков вместе с семьями покинули СССР через иранскую границу; в Сибири осталось столько же, и их начали снова преследовать. Генерал Сикорский без устали требовал от советских представителей сведений о 22 тыс. пропавших офицеров. Сталин делал вид, что справляется у Берия, и потом передавал, что они были отправлены пешком в Маньчжурию или сидели в лагерях, где ленивое начальство еще не зарегистрировало их. Вышинский утверждал, что их освободили в Польше; потом Сталин объявил генералу Андерсу, что немцы, должно быть, взяли их в плен.

13 апреля 1943 г. немцы начали раскопки в Катыни и пригласили швейцарскую комиссию расследовать место преступления: теперь Сталину пришлось не просто врать, но списать вину на немцев. К вечному своему позору, американцы и британцы потворствовали сталинскому обману и оболгали швейцарцев. Официально было объявлено, что немцы расстреляли поляков и положили в захоронение старые советские газеты, чтобы оклеветать неповинных советских людей. В январе 1944 г., завоевав территорию Катыни, советская власть учредила собственную комиссию, демонстративно исключив из комиссии и НКВД, и членов партии. Два академика, один митрополит, председатель советского Красного Креста и Алексей Толстой сообща обучили местных крестьян искусству лжесвидетельства, поставили целый спектакль и даже засняли его на пленку. Алексей Толстой, интеллект которого не уступал его беспринципности, предупреждал Николая Шверника, председателя Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков:

«Я смотрел кинохронику Катынского дела и нахожу, что в таком виде она не только совершенно не годится для показа, но может даже произвести отрицательный эффект.

Сцена допроса свидетелей озвучена так, что похоже на то, что свидетели повторяют какой-то заученный урок» (47).

В 1946 г. на Нюрнбергском процессе, когда защита Геринга сделала попытку сослаться на Катынь, советское обвинение под руководством Вышинского яростно протестовало. В Минске вешали немецких офицеров, якобы расстрелявших польских военнопленных в Катыни. Ложь не прекращалась до 1988 г.

Столь же вредным для пользы советского дела было циничное и жестокое обращение с двумя видными польскими евреями, взятыми в плен в октябре 1939 г. Хенрык Эрлих и Виктор Альтер руководили Еврейским социалистическим союзом (Бундом), главной силой еврейского антифашистского движения. Эрлиха и Альтера увезли в Москву и обвинили в шпионаже в пользу Польши и в подрывной работе против пакта Молотова – Риббентропа. Люди Берия так медленно обрабатывали свою добычу, что к тому времени, когда Альтера приговорили к смерти, СССР уже воевал с Германией. НКВД два раза менял решение: сначала пленникам дали десятилетний срок, а потом даровали свободу, при условии, что они возглавят советский Еврейский антифашистский комитет (ЕАК). К сентябрю Эрлих и Альтер переехали из Лубянки в гостиницу «Метрополь», где за ними надзирал офицер связи, бериевский поляк. Берия назначил Эрлиха председателем комитета, Альтера – секретарем, а известного всему миру режиссера и актера Соломона Михоэлса – заместителем председателя. Контролировать Эрлиха и Альтера было трудно: они с энтузиазмом налаживали связи с американским, британским и польским послами и хотели создать еврейский легион в составе Красной армии. Хуже того, они начали разыскивать пропавших польских офицеров. 4 декабря 1941 г. Берия поручил Леониду Райхману арестовать их по обвинению в деятельности в пользу Германии. В мае следующего года Эрлих повесился в тюрьме, а Альтер писал на имя Сталина письма, угрожая самоубийством. Весной 1943 г., когда немцы раскопали Катынь и Сталину уже нечего было терять, Молотов наконец ответил на письма Эйнштейна и многих других выдающихся американцев и поручил Литвинову объявить, что и Эрлиха, и Альтера давно расстреляли за измену. На самом деле Берия расстрелял Альтера через три дня после этого объявления. Расстрел и сожжение тела и всех вещей Альтера лично освидетельствовал Огольцов, начальник УНКГБ по Куйбышевской области. Рузвельт и Черчилль заставили своих соотечественников молчать, но доверие и евреев и поляков к Сталину было подорвано.

В 1940 и 1941 гг. казалось, что инстинкт и хитроумие Сталина перестали подсказывать ему нужный курс. Затеяв зимнюю войну с Финляндией силами Красной армии, которую НКВД подверг лоботомии, Сталин утратил ореол никогда не ошибающегося руководителя. Одобрив убийство польских офицеров и двух всемирно известных еврейских активистов, он поступил столь же глупо, сколь и жестоко. К тому же, отмахиваясь от всех сообщений о том, что Гитлер собирается наступать, грозно обличая всех предупреждавших о войне как англо-американских агентов, Сталин допустил колоссальную ошибку. В первых двух просчетах Сталин будто бы охотно и очень нетипично для себя сознавался. Когда он винил Ворошилова в некомпетентном руководстве финской кампанией, Ворошилов не на шу тку рассердился: «Вы убили всех старших офицеров!», разбил тарелку и выбежал из зала. Сталин его не арестовал и не переставал ценить, но лишил Ворошилова Наркомата обороны и поручал ему только такую работу по защите родины, где его посредственность не могла существенно навредить. И за убийство польских офицеров, которых так недоставало спустя год, ни Берия, ни Меркулов, ни Богдан Кобулов не слышали от Сталина упреков.

О чем думал Сталин в 1940 году? Все его враги были уничтожены, внутренними делами заведовал Берия, иностранными – Молотов; ему могло казаться, что наступило тихое кабинетное время, когда он станет философом на троне. Он относился к Гитлеру достаточно серьезно – настолько, что заказал и внимательно прочитал перевод «Mein Kampf». Сталин читал те же книги, что и Гитлер: Клаузевица «О войне», «Воспоминания» Отто фон Бисмарка, но выводы они делали разные. Читая Клаузевица, Сталин мог заключить, что немцы никогда больше не повторят ошибку Наполеона и не будут воевать сразу на два фронта. Правда, и Сталин, и Гитлер были азартными игроками, но Гитлер, как любитель рулетки, ставил все на одну карту, на блицкриг, а Сталин, опытный игрок в покер, перебирал с загадочным выражением лица свои карты и строил предположения о картах противника.

Пока его подопечные занимались управлением страной, Сталин переосмыслял и историю, и самого себя. С тех пор как умер историк-марксист Покровский, Сталин начал снова понимать историю не как борьбу классов, а как деятельность правителей по созиданию и укреплению государства. Уже во второй половине 1930-х гг. школьные учебники содержали положительную оценку русского национализма и расширения Российской империи. В1938 г. Сталин запретил использование латинского алфавита для языков народов СССР; они должны были перейти на кириллицу. Царизм объявили прогрессивной кое в чем силой, создавшей из многих народностей одно государство. Юбилеи русских классиков начали праздновать по всему СССР; щедрые Сталинские премии присуждались композиторам, художникам, режиссерам, писателям, воспевавшим прошлое России как прелюдию к еще более великому будущему. Андрей Жданов заказывал патриотические оперы, фильмы и романы.

Кино становилось для Сталина (и потом для всего политбюро, которому легче было сидеть вместе в темноте) единственным необходимым искусством. Сталин начал прощать даже грешников среди кинематографистов – дал работу Каплеру, которого НКВД избивал за то, что он целовался со Светланой (правда, раздумав, Сталин упек Каплера в лагеря на десять лет). Сергей Эйзенштейн, чуть не попавший в опалу за годы, проведенные за границей, и религиозно окрашенное изображение крестьянства в фильме «Бежин луг», стал фаворитом. Вместе со Львом Шейниным, любимым дознавателем Вышинского, Эйзенштейн предложил сценарий о суде и оправдании еврея Менделя Бейлиса, обвиненного в 1913 г. в Киеве в ритуальном убийстве христианского мальчика. Но прославлять евреев Сталин отказался, так как неотъемлемой частью его русского шовинизма был антисемитизм. Поэтому Эйзенштейну указали, что надо снять фильм не о порядочных русских присяжных, оправдавших еврея, а об Иване Грозном. Сталин воображал, что он такой же суровый, Богом помазанный правитель, который спасет свою страну в войне на двух фронтах. Для

Сталина немцы и японцы в 1941 г. отождествлялись с ливонцами и татарами середины XVI в. Алексей Толстой, как всегда чуткий к прихотям Сталина, написал черновик пьесы об Иване Грозном в трех действиях. Сталин тщательно, переписав целые сцены, отредактировал пьесу Толстого; вместе они слепили Ивана достаточно жестким, без угрызений совести, без жалоб, таким, каким его хотел видеть Сталин.

В 1940 г. Сталин был одержим не только Иваном Грозным, но и великим полководцем Александром Суворовым. Предлагали сценарии фильма, прославляющего героя екатерининских времен, который воевал с равным успехом и против шведов, и против турок. Сталин прочитал сценарии и приказал сделать Суворова более жестким:

В сценарии не раскрыты особенности военной политики и тактики Суворова: 1) правильный учет недостатков противника и умение использовать их до дна, 2) хорошо продуманное и смелое наступление, соединенное с обходным маневром для удара по тылу противника, 3) умение подобрать опытных и смелых командиров и нацелить их на объект удара, 4) умение смело выдвигать отличившихся на большие посты вразрез с требованиями «правил о рангах», мало считаясь с официальным стажем и происхождением выдвигаемых, 5) умение поддерживать в армии суровую, поистине железную дисциплину (48).

В 1940 г. Сталин как военачальник был еще очень далек от суворовского идеала, но все его поведение в последующие годы свидетельствует о внутреннем стремлении освоить суворовские правила, как он их понимал.

Конец Троцкого

В Катыни Берия несомненно оплошал, но в мае 1940 г. он перечеркнул все свои ошибки одной громкой победой: НКВД удалось убить Троцкого. Семь лет, с тех пор как Троцкий покинул остров Бююкада и перебрался во Францию, погоня за ним, единственным врагом, которого Сталин принимал всерьез, казалась гротескным фарсом. Французские власти возмущались тем, что на обочинах шоссе лежали трупы, изрешеченные пулями, и что эмигранты и дипломаты помогали советским агентам. НКВД за это время уничтожил детей Троцкого, его родителей, сестру, невестку и восемь секретарей, не говоря о тысячах сторонников. Когда в январе 1937 г. Троцкий укрылся в Мексике, НКВД оживился, так как своих людей среди мексиканских коммунистов было много, а среди беженцев из Испании в Мексику уже были активные сотрудники НКВД. Тот факт, что политические взгляды Троцкого теперь изменились в сторону примирения со сталинизмом, не уменьшал ненависти вождя. Троцкий озадачивал троцкистов тем, что одобрил раздел Польши, выдвигая теорию, что СССР все-таки есть государство рабочих и что Прибалтика и Восточная Польша могут теперь радоваться, что стали частью рабочей империи.

Берия унаследовал от Ежова несколько еще нерасстрелянных конкистадоров гражданской войны в Испании. Главным специалистом был Наум Эйтингон, который под псевдонимом генерала Котова вел партизанскую кампанию с республиканцами и стал главным агентом НКВД в Испании после того, как на Запад перебежал Александр Орлов (49). Эйтингону помогали Иосиф Григулевич и Павел Судоплатов, тогда новичок в Главном управлении НКВД (Судоплатов станет единственным из бериевцев, который опубликует полный, хотя и лживый, рассказ о своей деятельности). НКВД выделил им 300 тыс. долларов на новую операцию. Они придумали два плана, пользуясь агентами, Троцкому неизвестными. Первый, дилетантский, план придумал Григулевич: мексиканские сталинисты, возглавляемые художником Давидом Сикейросом и пользуясь предательством последнего секретаря Троцкого, Роберта Шелдона Харта, открыли пулеметный огонь по комнате Троцкого и Седовой. Убийцы не потрудились проверить, достигли ли их очереди цели, так что Троцкий с женой уцелели, спрятавшись под кроватью (50).

План Эйтингона был более изощренным. Его агент, Рамон Меркадер, фанатичный сталинист, с крепким телосложением и слабой психикой, уже воевал в Испании. Мать Рамона, Каридад, была еще более фанатична: она уже четвертый год работала на НКВД. Меркадер знал языки и имел множество разных псевдонимов и паспортов: он был и бельгийцем Жаком Моннаром, и канадцем Франком Джексоном. Эйтингон и Судоплатов дали ему поручение ухаживать за помощницей Троцкого, Сильвией Агелофф, не проявлять никакого интереса к Троцкому и троцкизму и вкрасться в дом под видом аполитичного мужа Агелофф. Несмотря на отсутствие у Меркадера рекомендации, политических знаний и личного обаяния, Троцкий из вежливости или из безразличия к собственной безопасности вопросов ему не задавал и не боялся оставаться с ним наедине у себя дома. 20 августа 1940 г. Меркадер пробил Троцкому голову ледорубом. Убийцу арестовали, а Эйтингон с Каридад Меркадер уже ехали в Калифорнию. Любые сомнения насчет ответственности Сталина за убийство Троцкого были – возможно, непреднамеренно – развеяны тем, что еще неизвестный мексиканской полиции факт, что Троцкого убил человек из его же окружения, был торжественно обнародован «Правдой».

Сталин был чрезвычайно доволен этим успехом и лично заверил Наума Эйтингона в том, что «ни один волос не упадет с вашей головы» (51). Сталин сам отредактировал некролог Троцкого в «Правде», собственноручно приписав концовку: «Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона и убийцы на теле» (52). Через три недели Сталин сменил ненависть на великодушие и напомнил ЦК, что в фильмах надо отдавать врагам справедливость:

«Я бы предпочел, чтобы нам давали врагов не как извергов, а как людей, враждебных нашему обществу, но не лишенных некоторых человеческих черт. У самого последнего подлеца есть человеческие черты, он кого-то любит, кого-то уважает, ради кого-то хочет жертвовать. Есть у него какие-то человеческие черты.

[…] Почему Бухарина не изобразить, каким бы он ни был чудовищем, – а у него есть какие-то человеческие черты. Троцкий – враг, но он был (53) способный человек, – бесспорно изобразить его, как врага, имеющего отрицательные черты, но и имеющего хорошие качества, потому что они у него были, бесспорно» (54).

30 января 1941 г. за уничтожение Троцкого Берия был назначен генеральным комиссаром госбезопасности. Казалось, его не волновало, что, когда Ягода и Ежов получили столь же высокий ранг, их дни были уже сочтены.

9. Палачи на войне

«Братья и сестры!»

Когда 22 июня 1941 г. Гитлер напал на СССР, Сталин не изменил своих взглядов на народ. Оправившись от потрясения, нанесенного «коварностью» Гитлера, Сталин воззвал в эфире к народу, в первый и в последний раз, как христианин, к «братьям и сестрам». На самом деле никаких значительных изменений во взглядах ни у Сталина, ни у его подручных не произошло. Бериевско-меркуловский НКВД-НКГБ не переставал расстреливать этих братьев и сестер, включая тех, кого арестовали за антинемецкие высказывания. В защиту страны издавали нелепо жестокие приказы, чтобы солдаты не отступали и не сдавались, даже когда военная логика требовала такой тактики.

Зато, почти в одночасье, изменились воззрения советских народов. Немецкие бомбежки, истребительные отряды СС, сожженная дотла земля и всеобщий голод подавили страх перед партией и НКВД. Некоторые выражали отчаяние: Анна Ахматова во всеуслышание объявила: «Ненавижу Гитлера, ненавижу Сталина, ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведет эту войну, позорную, страшную». Некоторые почувствовали себя возвышенными страданием на справедливой войне. Пастернак в стихотворении «Страшная сказка» предупреждает, что «не сможет позабыться страх, изборождавший лица», но уповает, как очень многие советские граждане, на то, что «настанет новый, лучший век». В романе «Доктор Живаго» человек, отпущенный из

ГУЛАГа в обреченный на верную смерть штрафной батальон, все-таки считает, что «война явилась очистительной бурею, струей свежего воздуха, веянием избавления». Ольга Берггольц была в восторге:

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

где смерть, как тень, тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам (1).

За свободу речи людей все еще осуждали на смерть – приговором ли к расстрелу, отправкой ли в штрафной батальон, – но страх рассеялся.

На самом деле война заставила Сталина пойти на уступки. Он очень скоро понял, что отпором блицкригу не может всецело руководить один человек и что надо дать генералам и полковникам право самим принимать решения. Пришлось смягчить отношение и к православной церкви. Нельзя было обороняться, а уж тем более выиграть войну без помощи ненавистных западных союзников. Наконец, даже Сталин время от времени вынужден был говорить правду, признавая, например, в приказе 28 июля 1942 г. всю безнадежность положения:

«Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток. […] У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба».

Британские и американские офицеры ходили по улицам Москвы и северных портов, даже заводя знакомства с советскими офицерами и романы с советскими женщинами. Уинстон Черчилль подавил ненависть к большевикам и приветствовал Советский Союз, как небом ниспосланного союзника, первый луч надежды для осажденной Великобритании. (Правда, депутатам в Британии Черчилль сказал, что если Гитлер объявит, что завоюет ад, то он, Черчилль, сразу заключит договор с Сатаной.) Теперь немецкие самолеты уже не могли заправляться топливом из Баку, а немецкие войска, стоявшие на подходе к Англии, теперь шли на восток. Когда через шесть месяцев и Америка вступила в войну, Рузвельту не претило обнимать Сталина-союзника, который заставит японцев держать значительную часть своих военных сил на советской границе и этим облегчит задачу американских вооруженных сил. С таким же прагматизмом Сталин скрывал свое презрение к западным государственным деятелям и делал им те минимальные уступки, которые обеспечат СССР огромными партиями кожи, мяса, автомобилей, боеприпасов, колючей проволоки и информации и позволят Красной армии отразить немецкое наступление. Сталин больше не упоминал об англо-американской интервенции 1919 г., а американцы и британцы у себя глушили все разговоры о сталинских преступлениях против человечности.

Палачи Сталина перестали убивать профилактически, так как дело шло не только о народном, но и об их собственном выживании. Какое-то время они с энтузиазмом утоляли гнев Сталина и карали за поражения Красной армии тем, что расстреливали одного несчастного генерала за другим. Но через год как Сталин, так и его подручные поняли, что профессиональные военные, инженеры или администраторы слишком ценны, даже незаменимы (вопреки высказыванию вождя «Незаменимых нет!»), чтобы пускать их в расход. Кровь рядовых солдат и мирных граждан проливали невозбранно, но на войне палачи соблюдали в отношении к профессионалам перемирие.

Берия делится властью

В 1941 г., еще до начала войны, Сталин начал по-новому манипулировать своими подручными. Уменьшилась опасность, что их арестуют и расстреляют, но они уже не могли быть уверены в долговечности своей власти. Сталин начал дробить полномочия, делить крупные наркоматы на более мелкие, произвольно кого-то приближать к себе, кого-то отдалять, возбуждая у своих подчиненных все больше взаимной зависти и мнительности. Можно приписать это новое поведение Сталина тому, что он почувствовал, как умственно и физически устает: ему уже минуло шестьдесят два года, и он начал просчитываться чаще, чем когда-либо.

Победа Красной армии над финнами больше походила на поражение, Гитлер сметал Балканские государства, отрезая СССР от остального мира и угрожая самому существованию государства: все указывало на ошибки вождя. Он никому – даже себе, как он говорил Хрущеву, – не доверял, в каждом телохранителе или подопечном видел возможного убийцу. Еще усерднее, чем прежде, Сталин дублировал каналы информации и избегал вербализировать распоряжения, будь то на бумаге или устно. Безмолвно поднесенный ко рту кулак, поднятие бровей служили такого рода приказами, от которых потом можно было отречься. Для своих приспешников Сталин становился непредсказуемым, и они принимали оборонительные меры. Как и он, они долго колебались, не решаясь, какой избрать курс, и не предпринимали ничего, что нельзя было остановить или отменить. Они все меньше сотрудничали друг с другом, но чаще друг за другом наблюдали. Распался даже давнишний внутренний кружок – Каганович, Ворошилов, Молотов.

Берия был лучше, чем кто-либо, одарен нужными качествами, чтобы справляться с дряхлеющим Сталиным. Но 3 февраля 1941 г. даже Берия был ошеломлен, когда немедленно после того, как Сталин назначил его генеральным комиссаром внутренних дел, вождь разделил эту империю надвое. Берия остался наркомвнуделом, но с довольно ограниченными обязанностями – в его ведение попали ГУЛАГ, пожарные и автоинспекция. Сталин создал отдельный Наркомат государственной безопасности и назначил его главой заместителя Берия Всеволода Меркулова. Берия мог считать решение Сталина предостережением против сосредоточения в своих руках лишней власти, но его положение было совсем не таким зловещим, как положение Ягоды или Ежова, лишившихся своего наркомата. Берия и Меркулов оставались старыми сообщниками и дорожили рабочими и личными отношениями.

Назначив Меркулова, Сталин продемонстрировал новую тактику. Отныне он будет бросать в банку по нескольку скорпионов и смотреть, кто кого съест. Другой бывший подручный Берия, Виктор Абакумов, заменил Меркулова в роли заместителя Берия: его вскоре назначили начальником Главного управления контрразведки Смерш. После войны были подброшены два скорпиона помельче из службы госбезопасности, Рухадзе и Рюмин, чтобы ограничить власть Берия, Меркулова и Абакумова.

Опыт с Ягодой научил Сталина, что единственный способ управлять тайной полицией – поставить туда аутсайдера. Поэтому Сталин вдобавок назначил Льва Мехлиса, бывшего своего секретаря, а затем редактора «Правды», как самостоятельного координатора безопасности. И весь механизм партии и правительства Сталин отдал в капитальный ремонт. Политбюро стало вдруг мертвой буквой, а политические решения начал принимать Совет народных комиссаров. Когда началась война, власть перешла от Совнаркома к Государственному Комитету Обороны. В окружении Сталина главную роль играли не его сверстники, а более молодое поколение – Берия, Жданов, Маленков, Хрущев. (Единственным исключением был Молотов, еще не потерявший доверия у Сталина.) Эти люди отличались и безмерным подобострастием, и еще более беспринципной враждебностью друг к другу, так что Сталин мог быть уверен в том, что они никогда не объединятся против него в заговоре. Кагановича Сталин отдалил от себя: теперь он наводил ужас на нефтяников и шахтеров и изредка пытался расстрелами поднимать мораль военных. Таким же образом Ворошилову поручили такие задачи, где его некомпетентность не могла сильно навредить.

Берия был так энергичен и деятелен, что обойтись без него было нельзя. Сталин шутя называл его «нашим Гиммлером», но он был еще и аналогом Альберта Шпеера, с удивительной изощренностью сохранившего промышленность в военных условиях. Подобно Кагановичу и Мехлису, Берия прибегал к расстрелу как к лучшему способу борьбы с колеблющимися, трусливыми или некомпетентными кадрами, но, в отличие от них, хорошо разбирался в военных и технических вопросах и умел ценить способности подопечных. К тому же Берия при сопротивлении или опасности не терял хладнокровия.

Меркулов, самый грамотный из энкавэдэшников, в течение всей войны руководил иностранной разведкой. Сын офицера и сам бывший подпоручик царской армии, Меркулов преподавал в тифлисской школе для слепых, откуда в сентябре 1921 г. перешел в грузинскую ЧК. Он верно служил Берия до последнего часа. Ему была свойственна осторожность: когда бушевал террор, он потихоньку ушел из НКВД и служил в наркоматах торговли и транспорта. В сентябре 1938 г., когда Берия заманил Меркулова назад в НКВД, тому стало плохо при виде физических пыток. Берия дразнил его «теоретиком».

Меркулов, преодолев человеческую слабость, исправно выполнял долг: он организовал убийства поляков в Катыни, Осташкове и Смоленске и летом 1940 г. поехал анонимно в Ригу для чистки латышской буржуазии. Назначенный комиссаром госбезопасности, Меркулов должен был восстановить иностранную разведку, почти уничтоженную Ежовым, и успокоить горсточку до смерти напуганных разведчиков, которые боялись передавать Сталину неприятные сведения. Но даже после назначения Меркулова лучшим советским шпионам, даже таким, как Рихард Зорге, не верили (2). В Берлине свили себе гнездо двое из приближенных Берия: Амаяк Кобулов, младший брат Богдана, был в сентябре 1939 г. назначен первым секретарем посольства, а Деканозов, все лето 1940 г. терроризировавший Литву, стал с ноября 1940 г. послом. Ни Кобулов, ни Деканозов не владели немецким. Германское Министерство иностранных дел не знало, смеяться или обижаться на то, что Москва прислала такого физического и умственного карлика, как Деканозов, в обмен на графа фон дер Шуленбурга, изысканного немецкого посла в Москве. Амаяк Кобулов был, однако, столь же обаятелен, сколь глуп, и оказался идеальным каналом нацистской дезинформации. 25 мая 1941 г. Меркулов передал Сталину то совершенно секретное сообщение, которое так желал услышать вождь (и которое пришло от Кобулова):

«Война между Советским Союзом и Германией маловероятна… […]

Германские военные силы, собранные на границе, должны показать Советскому Союзу решимость действовать, если Германию к этому принудят. Гитлер рассчитывает, что Сталин станет в связи с этим более сговорчивым и прекратит всякие интриги против Германии, а главное, даст побольше товаров, особенно нефти» (3).

В ноябре 1940 г. Сталин отправил Молотова в Берлин, чтобы договориться об условиях, по которым СССР мог стать союзником Германии, Италии и Японии, но переговоры зашли в тупик, так как Молотов настаивал на том, чтобы Иран и запад Индии вошли в сферу советского влияния. Сталин, может быть, считал, что СССР был вне опасности, поскольку Гитлер был не прочь отдать Советскому Союзу часть Британской империи. Даже тогда, когда весной 1941 г. Гитлер вдруг напал на Югославию, Сталин не выказал признаков тревоги.

Сам Берия только довел до конца разрушение разведки Красной армии, начатое Ежовым: всех в чине полковника или выше он расстрелял. Осталось три-четыре майора, уцелевшие благодаря своим русским фамилиям и полному незнанию иностранных языков. Такая разведка судила о намерениях Гитлера по сплетням, переданным военными атташе Румынии или Болгарии, или по подслушанным пьяным разговорам офицеров СС. Они не сделали никаких выводов даже тогда, когда немецкие дипломаты в Москве начали отправлять домой жен и детей. Советские разведчики грубо ошиблись, подсчитывая численность немецких войск на границе: они доложили, что там стояло 40 % всей армии, а на самом деле уже собралось 62 % всех гитлеровских сил. Генерал-лейтенант Ф. Голиков, которого назначили начальником Главного разведывательного управления РККА, старался не сомневаться в мирном будущем: «Слухи и документы, говорящие о неизбежности весною этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки» (4).

Всеволод Меркулов оказался достаточно умен, чтобы с началом войны заняться воровством у чужой разведки; он поручил Науму Эйтингону поддерживать связи с пятью британскими предателями – Бёрджессом, Маклейном, Филби, Блэнтом и Кернкроссом, – служившими в британской разведке. Так как с помощью польских беженцев британцам удалось раскусить немецкий шифр «Энигма», Филби и другие передавали Меркулову информацию, которую британские власти скрывали от советских союзников, о немецких вооружениях и передвижениях. У СССР были свои шпионы в Германии, но ими фактически пренебрегали и так небрежно с ними работали, что гестапо без труда всех переловило. К несчастью, Сталин был столь высокого мнения о своих аналитических способностях, что требовал «сырую» информацию и не допускал, чтобы профессионалы ее толковали (5).

Меркулов даже в должности наркома госбезопасности занимался творчеством. Он уже издал брошюру «Берия, верный сын партии Ленина – Сталина». Под звучным псевдонимом Всеволод Рокк Меркулов написал и поставил пьесу «Инженер Сергеев». Пьесу смотрели по всему СССР с 1942 по 1944 г. В период немецкого наступления инженер Сергеев должен взорвать электростанцию, которую он сам построил. Немецкие агенты, бывший кулак, белогвардеец и балтийский немец, пытаются помешать ему, но с помощью энкавэдэшника Сергееву удается взорвать станцию и убить не только себя, но и всех врагов.

После Хиросимы, когда Сталин понял, что без своей атомной бомбы СССР не ответить на вызов США, Меркулов достиг апогея карьеры. Образованный физик, он один в Наркомате госбезопасности понимал, какие вопросы надо задавать шпионам в Великобритании и Америке. До 1945 г., однако, Меркулов занимался традиционными задачами образованного энкавэдэшника: докладывал Сталину подслушанные разговоры писателей и кинорежиссеров. Интеллигенты становились во время войны все смелее и откровеннее, поскольку их лелеяли и показывали, что государство и народ ими дорожат. Когда наступит другое время и Сталин с Ждановым загонят интеллигентов назад в клетку, компромат, собранный Меркуловым, весьма пригодится.

Более серьезным противовесом Берия оказался Виктор Абакумов. Не получивший никакого образования, Абакумов держал себя патрицием, не уступая в этом Меркулову, но был жесток, груб и хитер (6). Кроме профессии, Абакумова интересовали только женщины и роскошь. В начале карьеры Абакумова называли «фокстроттером» (7), и в 1934 г. чуть не уволили, когда поймали на том, что он водил своих партнерш с танцев на квартиры ОГПУ не только чтобы заниматься любовью, но и готовить доносы на тех, кого хотел арестовать. На какое-то время его понизили, и он стал конвоиром в ГУЛАГе. Физическая сила Абакумова и его любовь к делу, однако, привлекли внимание Богдана Кобулова, который уговорил Берия назначить Абакумова главой НКВД в Ростове-на-Дону. В феврале 1941 г., когда разделили империю Берия, Сталин выдвинул Абакумова на роль второго человека в НКВД.

Вначале Абакумову поручили пограничников, пожарных и милицию, но, как только вспыхнула война, Сталин назначил Абакумова главой военной контрразведки Смерш, и в этой области он проявил все свои способности. В обход Берия он подчинялся непосредственно Сталину. Весной 1943 г., когда стало ясно, что немецкое наступление захлебнулось, контрразведка стала еще более мощной силой. Абакумов стал фактически заместителем Сталина, наркома обороны и Верховного главнокомандующего. Абакумовского Смерша (от «Смерть шпионам») боялись больше, чем бериевского НКВД. У Смерша было тринадцать отделов (8): он надзирал за армейским штабом и всеми Вооруженными силами; преследовал и казнил дезертиров и членовредителей; заведовал заградительными отрядами, которые пулями останавливали отступающих солдат; управлял полевыми больницами и снабжением; вербовал на освобожденных территориях возможных коллаборационистов; наблюдал за всеми контактами с союзниками или с врагом. Смерш наводил террор на армию и всех, кто жил в зоне боевых действий. Он выжимал из немецких военнопленных все, что мог. Из-за Смерша русские предпочитали отступлению смерть в бою, а немцы охотнее умирали, чем сдавались в плен. Люди Смерша были большей частью такими же агрессивными и невежественными, как Абакумов, и расстреливали и вешали многих верных и способных офицеров и рядовых.

Абакумов занимал здание напротив Лубянки и часто проходил соседними улицами, барственно раздавая нищим старушкам по сторублевке. Как и Берия, он умел снискать доверие своих подчиненных, которые считали его справедливым, даже милосердным. В 1945 г. Сталин включил Абакумова в комиссию по подготовке Нюрнбергского процесса над немецкими военными преступниками. На следующий год Абакумов сменил Меркулова и дальнейшие пять лет занимал пост наркома госбезопасности. Берия уже не соперничал с Абакумовым, так как создание советской атомной бомбы требовало всей его энергии. Несмотря на свободу действий и природную беспощадность, Абакумов в конце концов не оправдает сталинского доверия – и это несмотря на две большие чистки и бесчисленные убийства в интересах Сталина.

Красная армия боялась не только немцев и Смерша: Военная коллегия советского Верховного суда стала ездить по всем фронтам, устраивая полевые суды и вынося смертные приговоры по самым мелким делам (9). Главным судьей был заместитель Ульриха, Иван Матулевич, который вместе со своими подчиненными уже был закален террором 1937–1938 гг.; теперь они писали на бланках из тонкой сигаретной бумаги тысячи смертных приговоров. Стоило солдату просто похвалить конструкцию немецкого самолета или поднять немецкую листовку, чтобы сделать самокрутку, фельдшерице забинтовать раненого немца – Матулевич расстреливал. Солдаты под огнем переносили такой ад, что часто относились к расстрелу с безразличием, даже с облегчением: поэтому 19 апреля 1943 г. Сталин взял пример с немцев и ввел смертную казнь через публичное повешение: «Расстрел отменяется из-за мягкости этого наказания». Повешение привело к зрелищам, отвращавшим даже Матулевича: нищие граждане сдирали с повешенных одежду. Но публичное повешение так понравилось Сталину, что до 1948 г. Смерш продолжал вешать и немцев, и советских пособников даже на центральных площадях Ленинграда.

Льва Мехлиса, самого злобного скорпиона в сталинской коллекции, армия возненавидела еще больше, чем Берия, Абакумова или Матулевича. Сталин познакомился с Мехлисом еще в Гражданскую; Мехлис тогда служил комиссаром и ненавидел бывших царских офицеров так же глубоко, как и Сталин. В Крыму Мехлис помогал Розалии Землячке убивать царских офицеров, сдавшихся в плен (10). Потом Мехлис работал под руководством Сталина сначала в Рабоче-крестьянской инспекции, а потом вместе с Бажановым и Товстухой в секретариате вождя. В 1926 г. Мехлис учился с Ежовым на курсах при Коммунистической академии и в Институте красной профессуры, где на какое-то время стал бухаринцем, а потом донес на своих преподавателей за их правый уклон. Он получил достаточное образование, чтобы его назначили в 1931 г. редактором «Правды», которую он превратил в рупор Сталина. Мехлис получал компромат от Сталина на партийных руководителей, которых тут же громил в газете – прежде чем Ежов успевал их арестовать. Семь лет подряд Мехлис проводил каждый день в редакции, привлекая к сотрудничеству таких популярных писателей, как Михаил Кольцов.

Из новых членов, введенных в ЦК в 1937 г., Мехлис оказался единственным, который пережил ежовщину. В декабре 1937 г., подготавливая чистку Красной армии, Сталин назначил Мехлиса начальником Главного политуправления Красной армии. Мехлис объездил всю Сибирь, отбирая на уничтожение офицеров и комиссаров (11).

Везде, куда ни приезжал Мехлис, случались повальные самоубийства: в 1940 г. больше тысячи красноармейцев покончили с собой «из страха, что [их] привлекут к ответственности». Мехлис докладывал прямо Сталину, минуя Ворошилова. Офицеры ненавидели его разгромы и доносы, хотя и признавали за ним личную храбрость. Как и Ворошилов, Мехлис верил, что пуля его не берет, и заставлял комиссаров агитировать и пропагандировать на фронте, а не в тылу. К лету 1940 г., однако, Сталину показалось, что армия достаточно много претерпела от Мехлиса, и создал для своего подручного новый наркомат – государственного контроля, который должен был так запугать огромную советскую бюрократию (в три раза большую, чем Красная армия), чтобы та хотя бы по видимости стала честнее, эффективнее и бережливее. Вместе с Маленковым Мехлис собрал собственную армию из 4500 инспекторов. Через год, когда война уже разразилась, Мехлис мог задерживать или запрещать любые расходы или планы во всех сорока шести других наркоматах.

Восстанавливая военную разведку, которую он сам помогал разрушить, Мехлис подыскал, большей частью из своего собственного вуза, Института красной профессуры, несколько тысяч человек вроде него самого. Они работали политкомиссарами и вновь вводили старую двойную систему командования, политического и военного, которая так мешала принятию решений в бою. Через два года Сталину и Мехлису пришлось отменить политическую опеку над военными.

Мехлис обучал армейских офицеров, пользуясь печально знаменитым сталинским «Кратким курсом». В этом учебнике Сталин хвалил Мехлиса почти так же часто, как себя. Рядовые обходились без «Краткого курса» и просто зубрили наизусть лозунги, прославляющие Сталина. Во время войны Мехлис работал почти круглосуточно, разъезжая по всем кризисным участкам. Сталин ему ни в чем не отказывал, кроме выдачи оружия необученным «коммунистическим отрядам». За два года Мехлис проехал десятки тысяч километров и убил не меньше советских генералов, чем немцы. Его жестокость стала легендарной. Когда немцы употребляли «человеческие щиты», заставляя женщин, детей или военнопленных идти впереди, Мехлис приказывал Красной армии косить всех пулеметами. НКВД должен был расстреливать всех арестованных в любом городе, который сдавали немцам. Солдат, обругавших офицеров, расстреливали перед строем.

Мехлис был столь же свиреп, сколь нелеп и смешон. Когда он застал немецких военнопленных за картами с изображениями голых женщин, он напечатал одиннадцать миллионов листовок с иллюстрациями этих карт и осыпал ими вражеские позиции: «Как Гитлер развращает свою армию». Мехлис арестовывал офицеров не потому, что они плохо сражались, а потому, что офицер имел в прошлом арест, или до революции учился в гимназии, или был сыном священника. Мехлис приговорил к смерти генерала В. Качалова, уже погибшего в своем танке, за то, что, согласно доносу, он сунул в карман немецкую листовку, перед тем как уехать на фронт (вдову и тещу генерала упекли в ГУЛАГ).

В 1942 г. Мехлис подвергся настоящему испытанию при отчаянной защите Крыма, где двадцать два года назад доказал свой железный характер. С небывалой даже для него лихорадочной энергией он издавал поток боевых приказов, рассылал политко-миссаров, лишал звания офицеров, но все рухнуло. Из катастрофы мая 1942 г., когда вдвое меньшая немецкая армия смела советские войска с полуострова, Мехлис вышел без царапины, но с навсегда испорченной репутацией: он потерял ключевую территорию, 400 танков, 400 самолетов и полмиллиона солдат. Сталин послал ему угрожающую телеграмму:

«Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. […] Если бы вы использовали штурмовую авиацию не на побочные дела, а против танков и живой силы противника, противник не прорвал бы фронта и танки не прошли бы…»(12)

И все-таки Мехлиса, вызванного в Москву, не отдали под суд: Сталин учредил для него партийный отряд военной и политической пропаганды. Тем не менее Мехлис не переставал ездить по всем фронтам, убеждая заградительные отряды расстреливать отступающих солдат; иногда взбешенные командиры его выгоняли. Когда отменили политкомиссаров и красноармейцы уже не паниковали, так как победа над Гитлером казалась неизбежной, Мехлис больше никому не был страшен, и командиры без колебаний опротестовывали его клевету. За такие протесты их могли понизить в ранге, но уже не расстреливали.

Война произвела глубокие сдвиги в советском обществе. Людям приходилось проявлять инициативу, и, когда им это удавалось, они награждались, а не наказывались. Победа над настоящим врагом, а не над каким-нибудь выдуманным троцкизмом внушила военным уверенность в себе. В Красной армии служило фактически четверть взрослого населения; армия становилась более могучей, более надежной, чем партия. Боролись не за партию, а за армию. К тому же немецкие пули закаляли мужчин и женщин и делали их бесстрашными. После победы понадобится очень тяжелая рука, чтобы еще раз загнать население в прежнее услужливое и запуганное состояние. Сталину, Абакумову, Берия и Мехлису придется использовать всю карательную силу, чтобы вернуть освободившееся население в клетку. На очень короткое время после Победы Сталина постигла «собачья болезнь», благодарность: поднимая тост за здоровье русского народа, он вдруг брякнул:

«У нашего правительства было немало ошибок… Какой-нибудь другой народ мог бы сказать: ну вас к черту, вы не оправдали наших надежд, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой.

Это могло случиться, имейте в виду» (13).

Вождь, однако, быстро овладел собой. Как Сталин, так и Мехлис больше нервничали, чем радовались, когда Красная армия вступила в Центральную Европу:

«Не только в истории Советского Союза, но в истории нашего Отечества впервые миллионы побывали за границей. Разное оттуда принесли. Многое из виденного не ясно нашим людям…

А что сказали бы наши люди, побывав в Америке (небоскребы, промышленность)?» (14)

Сталин и Мехлис волновались не зря. Даже в опустошенных войной Германии, Венгрии и Чехословакии вид богатой жизни, о которой русский солдат даже не мечтал, оставлял сильное впечатление. Мехлису предстояла борьба с развращающим действием капитализма на армию. Чтобы вести эту борьбу, в марте 1946 г. Сталин восстановил Мехлиса в Наркомате государственного контроля, где он взялся за хирургию гнилой бюрократии и развращенного офицерства.

Эвакуация, депортация, геноцид

Господи! Вступися за Советы,

Сохрани страну от высших рас,

Потому что все Твои заветы

Нарушает Гитлер чаще нас! (15)

Берия, хотя он всегда трусил перед Сталиным, часто оказывался догадливее своего хозяина. Он внимал тому, что передавали Зорге из Токио и Деканозов из Берлина, но сообщал Сталину только то, что не раздражало вождя. Немецкий посол в Москве, русофил граф фон дер Шуленбург, ясно намекал Деканозову насчет планов Гитлера. Но Сталин отмахивался от всех таких предостережений, и Берия услужливо поддакивал. Еще 21 июня 1941 г., накануне наступления бесчисленных немецких танков и самолетов через Буг, Берия обещал, что «сообщники международных провокаторов будут стерты в лагерную пыль». Он так осмелел, что попросил Сталина отозвать Деканозова из Берлина за то, что тот «бомбардирует» НКВД слухами о предстоящей атаке. Но если судить по изменившемуся обращению Берия и Богдана Кобулова с уцелевшими польскими офицерами во второй половине 1940 г., они очень хорошо сознавали, что приближается катастрофа. Весной 1941 г. генерал Волковицкий попросил разрешения сражаться против немцев в Югославии. Берия выразил сочувствие, но при Сталине вопроса не поднимал, так как Сталин был непоколебимо убежден, что Гитлер на СССР не нападет, пока не сдастся Великобритания.

В июле 1941 г., когда царили паника и отчаяние, Сталин не отпускал Берия от себя: в Государственном Комитете Обороны Берия был вторым человеком, и, так как ГУЛАГ поставлял часть рабочих для оборонной промышленности, за боеприпасы и тяжелую промышленность теперь отвечал Берия. Вторым заданием Берия была ликвидация коллаборационистов и тактика выжженной земли на любой территории, с которой отступала Красная армия, чтобы Гитлер, как Наполеон за сто тридцать лет до него, не находил ни припасов, ни топлива, ни сочувствующего населения.

В октябре 1941 г., как только весь дипломатический корпус был переведен из Москвы в Куйбышев, НКВД, опережая все другие наркоматы, сразу эвакуировался туда же. Из 3000 заключенных в Бутырках расстреляли 138 особо важных, среди которых были Абрам Беленький (телохранитель Ленина и в 1920-х годах близкий соратник Сталина), Бела Кун, Михаил Кедров (чекист и нейропсихолог), несколько генералов, потерявших в первые часы войны свои самолеты, и Иосиф Проскуров, последний шеф военной разведки, который погиб точно так же, как шесть его предшественников. Тех генералов, которые выжили в первые дни войны на Западном фронте, Меркулов арестовал и расстрелял уже в Самаре.

Из орловской тюрьмы, куда помещали узников государственной важности и где чтили память Дзержинского, проведшего там четыре года, вывезли в лес и убили 154 человека. Среди них было много женщин, в том числе сестра Троцкого Ольга Каменева и легендарная эсерка Мария Спиридонова. В Орле также сидели те жертвы показательных процессов, которым обещали сохранить жизнь, например врач Горького Плетнев. Обещание было нарушено. Орловские убийства Берия поручил Богдану Кобулову и Леониду Баштакову, для которых такая расправа после Катыни была рутинной мелочью. Гораздо меньше мы знаем о массовых убийствах, осуществленных по приказу Берия в незадолго до того завоеванной Западной Украине: во Львове, когда Красная армия покидала город, расстреляли, предположительно, сто тысяч заключенных (16). Когда немцы брали города, например Полтаву, так быстро, что заставали советские власти врасплох, НКВД без приказа свыше убивал всех заключенных и неблагонамеренных граждан, чтобы некому было приветствовать немцев. Главным образом, однако, убивали по приказам из Москвы. За восемь дней в ноябре 1941 г. Берия расстрелял 4905 человек.

Небывалые в истории человечества потери 1941 г. – за лето и осень Красная армия потеряла 2 841900 убитыми или взятыми в плен – заставили Берия ограничить число казней и освободить из лагерей и тюрем еще не искалеченных непосильным трудом и дистрофией военных. Из ГУЛАГа двух генералов, Кирилла Мерецкова и Бориса Ванникова, вывезли в санаторий, где привели в человеческий вид, и отправили на фронт. Мерецков, отличившийся своими исключительными боевыми способностями на войне с Финляндией и тем навлекший на себя неприязнь других военных, оказался до такой степени обессилен пытками, что ему разрешали докладывать Сталину сидя. Ванникова, наркома обороны, арестованного за две недели до начала войны, не успели искалечить: он быстрее, чем Мерецков, поправился, а впоследствии помогал Берия создавать советскую атомную бомбу, подгоняя и запугивая физиков.

Только в ноябре 1941 г. Сталин стал доверять информации от Рихарда Зорге о том, что Япония нападать не собирается и что пора перебросить сибирские войска на европейский фронт. Тем не менее Сталин не торопился разгрузить ГУЛАГ, где из двух миллионов арестантов подавляющее большинство составляли мужчины призывного возраста. Пока Красная армия приняла всего три тысячи кулаков-переселенцев; еще в 1941 г. выслали на восток на принудительный труд 200 тыс. крестьян и «общественно опасных». Со временем, однако, из ГУЛАГа брали все больше и больше, так что к 1944 г. из 29 миллионов советских граждан, призванных в вооруженные силы, больше миллиона прибыло из лагерей. Палачи НКВД тем не менее расстреливали и дальше: в 1940 г., если не считать Катыни, за контрреволюцию, согласно официальной статистике, было расстреляно 1649 человек. В 1942 г. расстреляли 23278 человек, и эти цифры не включают тех, кого НКВД или полевые суды казнили на месте «преступления». Даже после катастрофы 1941 г. Сталин иногда расстреливал полковников и генералов, очевидно из-за мину тного раздражения, так как выбор был явно произволен – например, генерал Козлов, потерявший Крым и потом чуть не сдавший весь Кавказ немцам, уцелел сверх всякого вероятия.

В начале войны Берия предпринял самую большую из всех советских депортаций: он переселил полмиллиона советских немцев с левого берега Волги в Казахстан. Поводом к депортации были сообщения, что на Украине немецкие колонисты открывали огонь по отступающим советским солдатам, и 3 августа 1941 г. Сталин послал Берия записку, требуя «громкого» выселения немцев. Есть легенда, что Берия и Молотов сначала испытали благонамеренность волжских немцев, подсылая к ним парашютистов в немецких мундирах и арестовывая все семьи, которые укрывали этих парашютистов (17). Депортация на самом деле была относительно гуманной, по сравнению с депортацией кавказских народов в 1944 г. или даже по сравнению с британской и американской депортацией подданных неприятельских государств (enemy aliens): каждому семейству разрешали брать с собой до тонны имущества и давали квитанции за скот, оставленный в Поволжье (хотя отовариться на эти квитанции было нельзя). В конце концов около 900 тыс. советских немцев очутились в Казахстане и Сибири: еще несколько сотен тысяч работали в трудовых армиях. Как корейцы в 1937 г., так и немцы снискали уважение казахов; смертность у них была низкой, и под их опытными руками земля около Алма-Аты расцвела.

Защита Кавказа (и советских месторождений нефти) была поручена Берия: Сталин послал его туда в августе 1942 г. и еще раз в марте 1943-го, чтобы подтянуть генералов. Сам Сталин жаловался Рузвельту и Черчиллю, что ему часто приходится ездить на фронт; на самом же деле на фронт он съездил всего два раза, так как грохот артиллерии оказывал на его кишечник слабительное действие. Берия не трусил, но мучителю и убийце Блюхера армия не доверяла (18). Зимой 1942/43 г. немцы тщетно боролись за перевалы через Кавказ. Военачальником Берия был, конечно, никудышным: он заменил кавказцев (армян, азербайджанцев, дагестанцев) русскими и отвел войскам НКВД главную роль, тем самым лишая боеприпасов и транспорта регулярную армию, сражавшуюся с гитлеровскими элитными отрядами «Эдельвейс».

Главной заслугой Берия в глазах Сталина было то, что его действия всегда можно было дезавуировать. Поэтому Сталин разрешил ему связаться с болгарским послом и недолговечным прогерманским югославским правительством, чтобы узнать о возможностях заключить мир с Гитлером. Берия также управлял исследованиями в сфере бактериологического оружия и через своих лондонских шпионов с 1942 г. был хорошо осведомлен о возможностях создания атомной бомбы. Берия, однако, превзошел самого себя, организовав спасение советской промышленности от немецкого уничтожения: с помощью ГУЛАГа и трудовых армий (составленных из народностей, которым не доверяли огнестрельного оружия) Урал вскоре производил даже больше стали и электричества, чем все заводы и станции, взорванные армиями на Западном фронте.

Летом 1943 г., когда фабрики, заводы и американские грузовики доставляли все, в чем нуждалась Красная армия, и даже немцам стало видно, что победа будет за Советами, Сталин еще раз отделил от НКВД Наркомат госбезопасности, передав его Меркулову. Статус Берия, однако, не понизился: у него появились новые задачи. Некоторые из народов СССР, как только немцы начали отступать, были заклеймены как предатели. Первым народом, названным в полном составе коллаборационистом, были тюркские пастухи-карачаевцы, будто бы показывавшие немецким патрулям путь на перевалы и даже служившие в немецкой милиции. Действительно, как и другие кавказские народы, карачаевцы поверили слухам, что немцы предлагают им после двадцати лет советского гнета и террора свободу и автономию, и даже после ухода немцев горсточка абреков – их было меньше ста человек – вела партизанскую войну против Советов. Но большая часть карачаевцев с немцами не сотрудничали: наоборот, прятали в горах от немцев русских и еврейских детей. Во время немецкой оккупации полковник Унух Кочкаров, командир красных партизан, был взят в плен. Он сбежал и примкнул к Красной армии, но его расстрелял НКВД, так как Берия и его помощник Иван Серов уже создали миф о «народе-предателе». Разгромом карачаевцев лично руководили Серов и Михаил Суслов, организатор партизанского движения во время оккупации Ставропольского края, член Военного совета Северной группы войск Закавказского фронта. В середине октября упразднили Карачаевский автономный край; 53 тыс. энкавэдэшников приехали для того, чтобы депортировать в Казахстан 69267 карачаевцев, главным образом женщин и детей. Когда мужчины возвращались из армии, их тоже вывозили. Депортация была жестокой – без имущества, без теплой одежды. Больше миллиона овец оставили волкам на растерзание. Люди долго ехали по морозным степям в Казахстан: 40 % депортированных, включая 22 тыс. детей, погибли.

После карачаевцев очередь была за калмыками, которых уже столетия гнали то на запад, то на восток Китайская и Российская империи. В декабре 1943 г. их обвинили в том, что они добровольно передали немцам скот и что несколько эскадронов калмыцкой кавалерии сражались на немецкой стороне. Автономую республику упразднили. Кочевников-калмыков разбросали по всем сибирским и полярным местам на принудительный труд – лесоповал и строительство плотин. Без предупреждения, не разрешив запастись одеждой и питанием, 90 тыс. калмыков (вслед за ними депортировали 20 тыс. калмыков из Красной армии) набили в грузовики, только что подаренные американцами, которые и представить себе не могли, какое применение СССР найдет этому подарку.

Следующей весной Берия доложил Сталину, что депортация произошла «без происшествий и без эксцессов» (19). Калмыков разбросали по такой огромной территории, что можно только догадываться о числе жертв. По переписи 1953 г. было 53 019 калмыков; по переписи же 1939 г. насчитывалось 134 тыс. Известно, что в некоторых районах, питаясь травой и ветками, выжило только одно из пятнадцати калмыцких семейств. При демобилизации с калмыцкими солдатами обращались хуже, чем с заключенными в ГУЛАГе: они трудились целый день в обмен на 700 г хлеба. В ноябре 1944 г. сибирские власти жаловались на приток нищих калмыков, и Берия пришлось затребовать у Анастаса Микояна 36 тонн мыла, 18 тонн чая, 90 тонн соли, шерсти и хлопка, чтобы калмыки могли пережить еще одну зиму. Молотов от имени Совнаркома настоял, чтобы калмыки за все заплатили.

Соломон Милыптейн был очень доволен собой и хвастался Богдану Кобулову, что, запретив багаж и урезав наполовину кубометраж (так как половина депортированных – дети), ему удалось выселить 150 тыс. карачаевцев и калмыков всего на 194 поездах из 64 вагонов. Вину за разразившийся тиф Милыптейн на себя не принимал.

Осуществив две депортации, два почти геноцида, Берия решил, что сможет совершить операцию, намного более трудную: избавить Кавказ от ингушей и чеченцев. Этот вайнахский народ уже двести лет сопротивлялся открыто или тайно русским завоевателям, и в советское время чеченское сопротивление иногда доходило до партизанской войны, когда в 1920-х и 1930-х гг. захватывали целые города и выгоняли ГПУ и Красную армию. Сталин никогда не прощал чеченцам, и чеченцы и ингуши ни на минуту не забывали о насилии НКВД. Среди чеченской интеллигенции были люди, которые уповали на Гитлера как на освободителя, так как немецкие идеологи были готовы объявить чеченцев, черкесов и другие автохтонные народы Кавказа протоарийцами, которым можно обещать права и политическую автономию.

Как грузины, Берия и Кобулов ощущали особую неприязнь к горцам-вайнахам. Энкавэдэшники, набранные для депортации чеченцев и ингушей, были почти все грузинами. 17 февраля 1944 г. Берия объявил, что за восемь дней он выселит 459486 человек – чеченцев и ингушей вместе с осетинами, дагестанцами, даже русскими, проживающими с вайнахами. Берия хотел лично участвовать в этой «серьезной операции» и поэтому просил у Сталина отпуск.

Подражая тактике, примененной Гиммлером в облавах на евреев, Берия собрал чеченских старшин и мулл и приказал им отговорить народ от сопротивления. Все доступные в февральских снегах села окружили войска НКВД, призывавшие чеченцев на сход, откуда пускали домой только немногих, чтобы собрать имущество. Депортированным разрешали брать с собой до полутонны имущества на каждое семейство. Таким образом, 14200 вагонов и тысяча платформ запрудили железные дороги от Кавказа до Урала и Сибири именно тогда, когда свободные пути были необходимы для боеприпасов и войск, продвигающихся на Запад. Берия собрал 19 тыс. войск и целые гаражи американских грузовиков, только что прибывших из Ирана; дороги и мосты были отремонтированы. Берия посылал Сталину телеграммы о гладко проходящей операции. На самом деле операция была хаотичной и кровавой. Глубокий снег отрезал горные деревни от грузовиков: люди Берия добирались пешком и поджигали деревни, сжигая заживо в гумнах, мечетях и конюшнях всех обитателей. Из Владивостока прилетел Михеил Гвишиани, чтобы помочь Берия. В деревне Хайбах, недалеко от Нашха, очага чеченской культуры и центра сопротивления, Гвишиани запер несколько сотен жителей – от новорожденных до стодесятилетних стариков – в конюшнях и поджег их, открывая пулеметный огонь по тем, кто выбегал (20).

Чеченские и ингушские переселенцы, закаленные горной жизнью и сохранившие хотя бы часть имущества, лучше, чем карачаевцы или калмыки, переносили ссылку. Как замечал в омской тюрьме Достоевский и Солженицын в ГУЛАГе, у чеченцев и ингушей была железная выдержка и взаимная поддержка. Тем не менее к октябрю 1945 г. из полумиллиона высланных умер каждый пятый. Чечня и Ингушетия исчезли с карты СССР: часть была, как Карачаевский край, прикреплена к Грузии, часть – отдана осетинам или лакскому народу в Дагестане. За свои старания Берия, Богдан Кобулов, Круглов и Серов получили ордена Суворова (первой степени), а Гвишиани, Меркулов и Абакумов – менее престижные награды.

Берия как раз в то время был занят депортацией еще одного кавказского народа, балкарцев. Балкарцы, тюркские пастухи, как и карачаевцы, 28–29 ноября 1942 г. уже сильно пострадали от 37-й армии. Их заподозрили в сотрудничестве с немецкими патрулями, и в Черекской долине более 500 человек – почти целиком женщины и дети – были расстреляны в собственных домах. 7 марта 1944 г. балкарцам объявили, что через тридцать минут их загрузят в грузовики НКВД. В Нальчике, столице Кабардино-Балкарии, Берия объявил черкесам, что балкарские земли отходят к Грузии. Через три недели балкарцев высадили в промерзших киргизских степях, где с ними обращались, как с изменниками. В дороге умерло 2 тыс. из 37 тыс. депортированных. Вместе с балкарцами взяли по ошибке нескольких кабардинцев: их отправили назад на родину, но опять забрали и сослали вместе с другими кабардинцами.

Следующей жертвой оказались крымские татары. В апреле 1944 г. Кобулов и Серов составили для Берия этническую карту Крыма и обвинили татарских солдат в том, что они перебегали к немцам (21). Берия написал Сталину о нежелательности пребывания крымских татар в пограничной зоне и договорился с узбекскими властями о размещении переселенцев из Крыма. Государственный Комитет Обороны принял секретную резолюцию (которую ни один татарин до 1990 г. не видел), по которой скот крымских татар был конфискован и сами татары обязаны были оплатить расходы депортации в Узбекистан. НКВД и НКГБ выделили 32 тыс. солдат, чтобы загнать всех татар на железнодорожные станции; правительство заказало 75 тыс. досок, чтобы превратить вагоны для скота в вагоны для 165 тыс. татар. Узбекским властям выделили 400 тонн бензина, чтобы развезти татар по глухим поселкам, куда их ссылали, угрожая, что они получат двадцать лет в лагере, если будут уходить дальше трех километров от поселка. К 18 мая, за две недели до окончания отпущенного срока, Кобулов и Серов под руководством Берия успели депортировать всех крымских татар, то есть женщин и детей, пока мужчины не вернулись с фронта. Многие были сосланы в Северную Россию, где работали в поте лица на целлюлозных заводах. 6 тыс. были арестованы, как антисоветски настроенные, а 700 казнены за «шпионаж».

Когда в феврале 1945 г. Черчилль, Рузвельт и Сталин встретились в Ялте, никого из крымских татар в Крыму фактически уже не осталось. Рыбачьи хижины были снесены, и виноградники вырублены, чтобы строить особняки и санатории для русских руководителей. Этническая чистка не ограничилась татарами: вскоре из Крыма выселили 15 тыс. греков, 12 тыс. болгар и 10 тыс. армян. К концу 1945 г. чуть ли не половина переселенных татар умерли от холода, голода, эпидемий и отчаяния. Те, кто умер по пути в Казахстан, были сброшены на насыпь или песок около железной дороги. Окна казарм в Средней Азии были без стекол; хлеба давали всего 150 г в день. Не было школ для детей. НКВД сам признавался, что бушуют дизентерия и чесотка. Несмотря на медали и награды, татарских солдат, как только их демобилизовывали, упекали в ссылку. Единственные татары, избежавшие этой участи, были женщины, вышедшие замуж за русских.

Но это был еще не конец бериевского геноцида – оставались мусульмане в христианском Закавказье. В1944 г. выслали 44 тыс. месхетинцев – в значительной части тюркоязычных грузин, населявших пограничную зону, в Среднюю Азию, вместе с 1400 хемшинами, армянами мусульманского вероисповедания, 9 тыс. армянских курдов и еще 30 тыс. людей неопределенной национальности. Как обычно, половина переселенцев были дети, и от 12 до 33 % умерли. Три-четыре сотни лазов, картвелов-мусульман, были по ошибке причислены к месхетинцам, но лазский интеллигент Мухамед Ванлиши смог убедить Берия, что ошибку надо поправить и даже выдать компенсацию пострадавшим. В этой последней акции 413 энкавэдэшников получили медали «За храбрость» и «За боевые заслуги».

Военнопленные

Никто не отрицает, что за смерть и страдания, выпавшие на долю советского народа с июня 1941 по май 1945 г., ответственность несет Гитлер. В советских Вооруженных силах было убито, пропало без вести или взято в плен 11285100 человек. Из пропавших без вести потом вернулись 939 700; из трех миллионов военнопленных (трудно сказать, сколько точно, так как немцы и русские по-разному определяли статус военнопленного) вернулось около половины. Таким образом, в Вооруженных силах погибло больше восьми миллионов человек (включая множество женщин). Среди мирных граждан под немецкой оккупацией смертность была ужасающей: нет повода оспаривать цифры, названные на Нюрнбергском процессе, – 9 897 000. Около четырех миллионов, главным образом евреев, были расстреляны; остальные гибли от холода, голода, эпидемий и карательных мер немцев, усугубленных беспощадной политикой отступающих советских войск. В итоге можно с полным основанием возложить на нацистов вину за смерть 18 млн советских граждан (22).

Но до какой степени в этой чудовищной смертности следует винить Сталина и его подручных? Неужели Сталин не проливал преступным образом кровь своих армий в бесполезных атаках и приказах не отступать? До какой степени можно оправдывать тактику выжженной земли? За четыре военных года Берия, Абакумов, Меркулов и Мехлис расстреляли и повесили гораздо больше тех 40 тыс. приговоренных, о которых есть данные. Условия в советских лагерях стали такими же ужасными, как в Дахау или Бухенвальде. За один 1942 г. умерли 352 560 заключенных, то есть каждый четвертый в ГУЛАГе. Во время войны от чудовищных условий умерли 900 тыс. заключенных в ГУЛАГе, хотя лагеря находились в тысячах километрах от ближайшего фронта. В неоккупированной части Европейской России смертность гражданского населения и в городе, и в деревне резко возросла. В самые суровые времена, весной 1942 г. и зимой 1943 г., во многих районах половина новорожденных не прожили даже года. Во время блокады Ленинграда погибло 750 тыс. человек (23). Во время войны по всему СССР умерло 37 млн мирных граждан, то есть на 14 млн больше, чем нормальная ожидаемая смертность за четыре года мирного времени (23 млн). Структура населения была так исковеркана войной, что в сельских районах на трех женщин остался в живых всего один мужчина. Такую смертность только повысила крайняя жестокость Смерша и НКВД на «освобожденных» территориях, когда немцы отступали. Смерть полумиллиона переселенцев и полутора миллионов немецких военнопленных была целиком обусловлена решениями Сталина и мерами, принятыми Берия и другими наркомами.

Около половины советских военнопленных дожили до конца немецкого плена; чуть больше половины немецких военнопленных пережили советский плен. И немецкие, и советские власти чувствовали себя совершенно свободными от обязательств Женевской конвенции. Те зверства, которые немцы допускали с самого начала войны, конечно, не располагали русских обращаться по-человечески с немецкими пленными. Когда Красная армия отступала, она вообще расстреливала немецких пленных. Красноармейцы хорошо знали, что немцы расстреливают всех советских евреев и коммунистов. Большая часть советских военнопленных попали в плен в начале войны и поэтому должны были терпеть целых четыре года голода и чудовищной жестокости, пока люди не умерли или их не освободили. А вот большая часть немецких пленных была захвачена только в последние полтора года войны, и тем не менее их ежегодная смертность оказалась вдвое выше, чем таковая советских военнопленных в Германии (24). До середины 1943 г., пока Красная армия не убедилась, что она победит, она обращалась с военнопленными бесчеловечно. Возьмем, к примеру, телеграмму подполковника Дмитриева 4 мая 1943 г. на имя генерал-майора Ивана Петрова, заведующего Главным управлением НКВД по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ):

«Сообщаю движение военнопленных Покровскому лагерю 127.

С 4 по 15 марта 43 г. поступило три эшелона военнопленных общем количестве 8007 человек из этого количества умерло всего по 1 мая 6189 человек, том числе пути следования 1526… […] Причины смерти: дистрафия [sic] 4325 чел. сыпной тиф 54 чел. обмороживание [sic] 162 чел. ранения 23 чел. и других 98 чел.» (25).

Из 91 тыс. немцев, сдавшихся в Сталинграде, через несколько недель умерло 27 тыс. и выжило, главным образом из офицеров, всего 5 % (хотя надо сказать, что армия Паулюса сильно пострадала от голода и мороза еще до ее поражения) (26).

После Сталинградской победы ГУЛАГ стал принимать массы немцев, и власти поняли, что имеет смысл сохранять им жизнь. Сопруненко, привыкшего управлять лагерями смерти, заменили Иваном Петровым, который до тех пор работал с заградительными отрядами Берия на кавказских перевалах. Петров выделял из немецких военнопленных тех, кто был способен на полезный труд. Во второй половине войны, когда профессиональных солдат уже истребили, в немецкой армии служило очень много вчерашних гражданских лиц, и оказалось, что почти все немецкие военнопленные владели каким-либо ремеслом. По мере того как приближалась победа, русская охрана становилась менее сурова к военнопленным. У немецких ремесленников была врожденная гордость своим мастерством, и в шахтах, на лесоповале или на стройке они трудились усерднее и аккуратнее, чем свободные советские рабочие. В лагерях немецкие военнопленные выращивали помидоры, ставили оперы, вырезали игрушки: половина из них – это намного больше, чем соответствующая пропорция советских заключенных, – дожили до конца войны, потому что ГУЛАГ ценил их вклад в хозяйство, а коменданты – удобства, созданные немецкими руками.

Культ труда, конечно, повредил собственным интересам немецких военнопленных. Когда окончилась война, Сталин не захотел освобождать таких замечательных работников, так что 35 тыс. самых квалифицированных немецких военнопленных обвинили в разных преступлениях – например, в заговоре против СССР, в потворстве мировой буржуазии – и приговорили к двадцати пяти годам заключения. В последние месяцы войны численность военнопленных удвоилась, и труд полутора миллионов иностранных рабов удвоил объем производства ГУЛАГа, точно так же как гитлеровская программа остарбайтеров укрепила немецкую военную промышленность. После войны, по различным подсчетам, 8 % советского валового национального продукта давал труд военнопленных. К 1950 г. они отработали миллиард трудодней, восстановив из руин несколько государственных магистралей и десяток городов.

Таким образом немецкий военнопленный хотя бы частично искупил вину гитлеровского государства перед Советским Союзом. Виновных нацистов советские власти преследовали довольно избирательно. В декабре 1943 г. в Харькове начали с суда над тремя офицерами СС и их русским шофером – их повесили за зверства над пациентами госпиталя и ранеными военнопленными. Около 37 тыс. пленных нацистов осудили за военные преступления; повесили всего 400 человек, а другим дали 25-летние сроки, чтобы их знания и умения приносили пользу государству. Некоторых преступников, чья вина была несомненна, фактически прощали. Зато некоторые из тех, кого публично вешали в Киеве и в других городах, не были главными виновниками – например, немцы, повешенные в Минске за якобы совершенные ими убийства поляков в Катыни.

Только после 1946 г. военнопленным разрешали получать письма или посылки из Красного Креста, а репатриация шла так медленно, что последний военнопленный вернулся только в конце 1955 г. Но ГУЛАГ не пустовал: Красная армия, Смерш и НКВД поставляли туда миллионы бывших советских граждан и других несчастных из стран Восточной Европы.

Освобождение Европы

Чем ближе был конец войны, тем сильнее сопротивлялось энкавэдэшникам «освобожденное» население. Чеченцы и крымские татары в отсутствие сильных мужчин покорились своей судьбе, а на Западной Украине и в Прибалтике, особенно в Литве, партизаны вели лютую борьбу против новых оккупантов. НКВД понадобится девять лет, чтобы полностью погасить сопротивление украинских националистов и литовских «лесных братьев», к которым примкнули дезертиры из Красной армии и обманутые, а потом подвергшиеся преследованию солдаты польской Армии крайовой. После отступления немцев на Западной Украине за шесть месяцев было убито 40 тыс. украинцев и почти столько же взято в плен. Руководили этой гражданской войной Богдан Кобулов и Лаврентий Цанава, нарком государственной безопасности Белоруссии. За 1944–1945 гг. было убито 200 тыс. украинцев, белорусов и поляков, а потери НКВД были относительно ничтожны – меньше 3 тыс.

Как только Красная армия взяла Прибалтику, Берия возобновил аресты и депортации, прерванные в июне 1941 г. Около 100 тыс. «кулаков» вывезли в Сибирь. Все нелитовцы, кроме, разумеется, русских колонизаторов, были депортированы из Литвы – в придачу к большой массе самих литовцев. В Латвии две тысячи партизан боролись с НКВД; репрессии против них были жестокими. В Эстонии вооруженное сопротивление было слабее, но страна все-таки потеряла в сибирских лагерях большую часть интеллигенции и среднего класса.

Летом 1944 г. Красная армия уже воевала на территории Польши, и Сталин со злопамятной решимостью взял под контроль те земли, которые получил с согласия Гитлера пять лет назад. Берия уже не знал покоя. Когда фашисты отступили вместе с миллионами перемещенных немцев из Восточной Пруссии, Армия крайова, верная лондонскому польскому правительству, пыталась взять Польшу под свою власть. В этой партизанской армии, снабженной легким оружием, сброшенным британскими и американскими самолетами, служило около четверти миллиона солдат. Они считали красноармейцев и энкавэдэшников не освободителями, а новыми оккупантами, хотя поляки признали право Советского Союза пройти через Польшу для разгрома Германии. Уже за год до этого отношения были отравлены находкой катынских трупов, – Армия крайова не желала молчать и открыто обвиняла НКВД в убийстве польских офицеров.

Когда Красная армия с помощью двух полков польских партизан вошла в Вильно, солдат встретил восьмидесятилетний епископ с крестом и распростертыми руками. НКВД арестовал прелата, а полякам объявили, что Вильно, теперь Вильнюс, является столицей Советской Литвы, несмотря на то что литовцы (составлявшие меньшинство в этом городе) сотрудничали с немцами, убивая евреев и угнетая поляков. Вместе с Красной армией в Польшу приехали марионеточное коммунистическое правительство и армия, со своим Министерством безопасности и со своим генералом Зигмунтом Берлингом.

Среди поляков, особенно офицеров, оказалось так мало коммунистов, что эту армию пришлось подкрепить русскими офицерами с польскими фамилиями. Разведка просоветской польской армии была полностью составлена из русских. Как только НКВД въезжал в польский город, он разоружал, арестовывал и выборочно расстреливал бойцов Армии крайовой. Иван Серов, заместитель Берия в Польше, заклеймил всех «крайовых» преступниками и британскими агентами. В других польских городах, например в Люблине и Лодзи, этим делом занимались параллельно Виктор Абакумов из Смерша и Лаврентий Цанава из НКВД. Одной из общих всем советским репрессивным учреждениям целей была этническая однородность: десятки тысяч белорусов, украинцев, литовцев, не говоря уж о миллионах немцев, были выселены из Польши, а столько же поляков не по своей воле переселились с Украины, из Белоруссии и Литвы в Польшу. В этой этнической чистке намерения НКВД и Армии крайовой совпадали, но тем не менее никакого примирения не произошло.

Летом 1944 г. Армия крайова подняла героическое восстание в Варшаве: они надеялись, что Красная армия, стоящая на правом берегу Вислы, придет на помощь. Однако советские генералы спокойно смотрели и ничего не предпринимали, пока немцы подвозили тяжелую артиллерию и два месяца систематически разрушали Варшаву и уничтожали повстанцев. В конце концов вождь восстания генерал Бур-Коморовский сдался немцам и новый командир генерал Леопольд Окулицкий распустил армию, которая раздробилась на автономные группы партизан.

Когда Красная армия дошла до Берлина, люди Берия уже арестовали 27 тыс. поляков, главным образом партизан, боровшихся против немцев. Нелегко было репрессировать всех этих «лондонских» поляков, так как марионеточная люблинская армия при первой возможности разбегалась, солдаты бросали форму и возвращались к семьям. Вместо вооруженной силы Берия и Серов использовали обман. В марте 1945 г. Берия попросил Серова пригласить генерала Окулицкого и семерых ключевых польских офицеров на переговоры с НКВД, уверяя, что их не будут арестовывать и что их встретит некий генерал Иванов, с которым они все полетят в Лондон. Там им предстояло достичь соглашения между лондонским и люблинским правительствами, на которое якобы уже дали добро советские, американские и британские власти. 28 марта поляков повезли в аэропорт, где, конечно, никакого генерала Иванова не оказалось и откуда самолет доставил их не в Лондон, а в Москву. В Москве их сразу увезли к Меркулову на Лубянку. Через несколько дней таким же образом прилетели еще 113 польских офицеров. Окулицкий до начала войны уже сидел в тюрьме

НКВД во Львове, и теперь быстро сдался. Он признался, что выжидал окончания войны, чтобы объединиться с англичанами и начать войну против Советов (27). 18 июня Василий Ульрих, на этот раз под строгим контролем Молотова, Берия и Вышинского, судил восемнадцать поляков. На суд была допущена защита, приговоры были сравнительно мягкими. Хуже всего пришлось Окулицкому, получившему десять лет тюрьмы. Окулицкий и два других старших офицера через короткое время «скоропостижно» умерли в заключении. Польша вкусила тонкую тактику, которую Берия и Абакумов будут применять по всей Восточной Европе, превращая ее, по словам Иосифа Бродского, в Западную Азию и в часть сталинской империи.

Польские коммунисты под руководством Берута (управлять этой марионеткой оказалось труднее, чем ожидалось) нервничали по поводу возможной реакции сограждан на смерть Окулицкого: Берут похлопотал за других «крайовых» и за безвредных профессоров, судей, школьников, сметенных энкавэдэшниками. Сталин уступил Беруту и согласился на широкую амнистию. Второй проблемой правительства Берута, кроме арестов самых уважаемых людей среди населения, оказался глубоко укорененный польский антисемитизм: в коммунистическое правительство вошел не один еврей, и польский обыватель был возмущен. В Кракове даже полицейские участвовали в погроме. 4 июля 1946 г. мальчик Хенрык Блящик, убежавший от родителей, попал в руки тайной полиции, которая уговорила его сказать, что он бежал от евреев, которые хотели его умертвить и съесть. Толпа в 15 тыс. человек, вместе с полицейскими, убила 42 евреев. Поляками были затеяны погромы, унесшие жизни двух тысяч евреев, которым удалось избежать немецких концлагерей. Для многих поляков еврей и коммунист были синонимами: в 1947 г. в Быдгоще ходили по рукам листовки, утверждавшие, что «горсточка евреев-дегенератов захватила государство». Но были и коммунисты-антисемиты. Один бюллетень польского Министерства госбезопасности гласил: «Опять пропала девятилетняя девочка. Может быть, ее съели евреи из Жешува». Поляки выходили из кинотеатра и жаловались, что советские фильмы дублировали на польский язык евреи: советский Наркомат культуры поэтому попросил вдову и сына Дзержинского проверить все польское дублирование фильмов и браковать актеров с еврейским акцентом.

Польша причинила НКВД больше головной боли, чем все остальные завоеванные восточноевропейские страны, вместе взятые. В Болгарии сфальсифицировали выборы, чтобы к концу 1945 г. пришли к власти коммунисты Георгия Димитрова с советскими советниками. В Чехословакии, где даже социал-демократы обожали Сталина, как вождя славян, и СССР – как единственную страну, не предавшую в Мюнхене чехословаков (о присоединении Прикарпатской Руси к Советской Украине они забыли), остатки довоенной компартии вместе с московскими чехами, К. Готвальдом и В. Клементисом, смогли обойтись почти без помощи НКВД и отстранить социал-демократов Эдуарда Бенеша от власти. Сначала коммунисты захватили Министерство внутренних дел, а потом выдворили или убили тех политиков, которые им мешали. Красная армия и – уникальный случай! – даже НКВД вызвали искреннюю радость чешского населения, когда они выселили три миллиона немцев из Судет, передав землю чешским крестьянам, а заводы – Красной армии, которая их разобрала на части и перевезла в СССР.

К концу 1944 г. НКВД назначил своего человека, Георге Георгиу-Дежа, вождем Румынии. Как и в Чехословакии, понадобилось три года, чтобы избавиться от политиков-некоммунистов. (Один министр, Георге Татареску, объяснил: «Некоторых мы посадим, других мы ликвидируем, остальных мы выдворим».) В отличие от Польши или Чехословакии, решили сохранить этнический состав Румынии: венгероязычный запад не чистили, а многие румынские евреи остались в живых. Сталин заставил Георгиу-Дежа на какое-то время дать по министерству еврейке Анне Паукер и венгру Василе Луке (потом он прикажет их репрессировать).

Венгрия, как союзник Германии, требовала особого внимания. Британские и американские члены Союзной контрольной комиссии препятствовали советизации Венгрии. Поэтому в 1945 г. в Венгрии провели настоящие выборы, и крестьянская партия пришла к власти. Еще два года казалось, что Венгрию постигнет счастливая судьба Финляндии, где, ввиду возможности серьезного сопротивления и плохих отношений со Швецией, Сталин раздумал применять силу. Венгрию, однако, союзники уже негласно отнесли к советской сфере влияния, и вскоре НКВД начал теми же дозами, как в Чехословакии, заменять своими коммунистами настоящих представителей народа.

Работники бериевского НКВД имели кое-какие представления о тех странах, которые собирались поработить. Смерш Абакумова, такой же невежественный, как его шеф, приехавший с Красной армией в Венгрию, допустил серьезные просчеты, которые имели для советской иностранной политики последствия не менее губительные, чем убийства в Катыни или расстрел еврейских антифашистов. В Будапеште Абакумов арестовал Рауля Валленберга, шведского консула, спасшего несколько тысяч венгерских евреев от газовых камер. Советские разведчики подозревали, что Валленберг посредничал в переговорах о сепаратном мире между немцами и американцами. Имя его было уже известно: до войны Валленберг помогал Советам в бартерной торговле ценными металлами и в переговорах между СССР и Финляндией. Ордер на арест Валленберга подписал Николай Булганин, тогда заместитель наркома обороны. Когда в мае 1946 г. Смерш упразднили и Абакумов стал наркомом госбезопасности, Валленберг все-таки остался в плену. Если верить Судоплатову, Валленберга с пристрастием допросили в Лефортове, а потом перевели в Лубянку. Так как он ответил отказом на предложение стать агентом НКВД, Молотов и Вышинский поручили токсикологу НКВД, профессору Григорию Майрановскому, ввести Валленбергу смертельную инъекцию. В тот же день, 17 июля 1947 г., тело Валленберга сожгли. Весьма невнятно было объявлено, что с Валленбергом случился инфаркт, хотя до этого Деканозов уже проболтался шведам, что консул сидит на Лубянке. Еще тридцать лет об убийстве Валленберга, как о Катыни, советские власти лгали, но в этом случае документация или уничтожена, или так засекречена, что даже следов ее до сих пор не удалось обнаружить (28).

Главной задачей Берия в 1945–1946 гг. было установление советской власти в каждой завоеванной стране. Задача Абакумова была такой же масштабной, хотя и менее проблематичной: Смершу нужно было вернуть из Центральной и Западной Европы на родину около четырех миллионов советских граждан (и некоторых еще более злосчастных неграждан). Самым многочисленным контингентом оказались 1836000 военнопленных. Несмотря на болезненное состояние, их сразу перевезли в фильтрационные лагеря и оттуда чаще всего отправляли в ГУЛАГ, как «изменников родины». Потом Смерш проглотил и другую категорию перемещенных советских граждан, украинских и русских женщин (были и мужчины), вывезенных немцами на принудительный труд. Из этих вдвойне несчастных репатриантов смогли остаться на Западе только те женщины, которые вышли замуж за иностранцев и успели родить не менее двух детей.

В интересах Вооруженных сил СССР Берия выпустил столько народа из ГУЛАГа, что население лагерей упало с двух миллионов в январе 1941 г. до одного с лишним миллиона в январе 1946 г. Смерш вернул и репрессировал столько советских граждан, что к концу 1949 г. население ГУЛАГа достигло рекордного числа – 2 561 351. Как в 1938 и в 1942 гг., так и в 1947 г. ГУЛАГ уже не справлялся с содержанием такого количества узников: годовая смертность поднялась до 4 %. Только в 1947 г. умерли 66 830 заключенных.

Абакумов особенно жестоко обращался с советскими гражданами и с этническими русскими, которые сражались на стороне гитлеровцев. В отличие от поляков и венгров, служивших в немецкой армии, их считали не военнопленными, а изменниками. Русская освободительная армия, сформированная генералом Власовым из военнопленных, была целиком передана Абакумову, хотя британцы и американцы отлично знали, что власовцев расстреливают в фильтрационных лагерях в Австрии и на верфях в Одессе. Власовцы к концу войны перешли на сторону союзников: они освободили Прагу от немцев и на острове Тессел в Голландии объединились с голландскими партизанами. Выдача власовцев Абакумову была сомнительна с юридической и жестока с нравственной точки зрения.

Хуже того, в июле 1945 г. союзники передали в Юденбурге и Санкт-Валентине в Австрии 50 тыс. казаков и белогвардейцев, вместе с их женами и детьми, которые никогда не были советскими гражданами. Правда, некоторые казаки, воевавшие на стороне гитлеровцев, были повинны в страшных зверствах, особенно против сербов, но объектом сталинского возмездия стала целая община. Мужчин убили, не довезя до ГУЛАГа; к октябрю 1945 г. женщины и дети уже были в Восточной Сибири. После 1949 г. их следы исчезли. Казачьи командиры, подчиненные генералу фон Панвицу, были допрошены Абакумовым; их показания читали Молотов и Сталин; как и Власова с главными власовцами, всех повесили в начале 1947 г.

Аромат свободы

К середине XX в. стало трюизмом, что российское правительство, проиграв войну, делает населению уступки, а одолев внешнего врага, неблагодарно набрасывается на собственный народ. В 1945 г. Сталин растоптал надежду народа на то, что за верность и страдания он будет награжден доверием государства и свободой.

В западных областях России и Украины, не говоря уже о Прибалтике, советская власть столкнулась с проблемой, уникальной для тогдашней Европы: часть населения тосковала по немецкой оккупации. Все немецкие администраторы оккупированной территории убивали евреев и коммунистов, и многие обходились с остальным населением, как с рабами. Некоторые, однако, особенно в Прибалтике и в Псковской и Ленинградской областях, показали местным горожанам и крестьянам, что такое добросовестная администрация. Крестьяне обрабатывали землю на правах собственности, и налог, который требовали немцы, часто был посильным. Школьные учителя могли преподавать историю, литературу и религию более объективно, чем при Советах. Врачам оказывали уважение. Советской власти надо было теперь искоренить такое впечатление. Мир, который наступил по всей Европе после безоговорочной капитуляции немцев, оказался к востоку от Эльбы иллюзорным. Сталин вдруг повернул свою военную машину против собственных национальных меньшинств, против граждан Восточной Европы, пытающихся восстановить довоенную независимость, и, наконец, как в 1930-х годах, против своей собственной, как ему казалось, разнуздавшейся интеллигенции. Важнее всего стало выкорчевывание буржуазных мыслей, насаженных в советских умах англо-американскими союзниками.

Красная армия, однако, вела себя, благодаря политике Сталина, совсем не как орудие социализма. То, что осталось от немецкой промышленности и инфраструктуры, было разобрано на части и перевезено в СССР, как начальный этап репараций. Были экспроприированы не только промышленное оборудование, но и галереи и музеи (вывозили, впрочем, и то, что немцы награбили в России). Когда советские солдаты насиловали немецких женщин и отнимали часы, велосипеды, фарфор и одежду, они просто подражали государству. Офицеры набивали целые поезда трофеями: автомобилями, сервизами, книгами, даже стадами скота. Сталин говорил, что он не смотрит на изнасилование как на преступление (29) и терпим к повальному грабежу, заметив однажды, что если придется арестовать офицера Красной армии, то повод всегда найдется. Криминализация советской армии и хозяйства началась в 1945 г. СССР наводняли иностранная валюта и потребительские товары: американская военная помощь – от джипов до подержанной обуви; немецкие трофеи – от элитного скота до фотоаппаратов. Черный рынок, фактически вымерший в середине 1930-х, расцвел. Никакие угрозы со стороны Сталина или его соратников не могли остановить этот процесс. Таким же образом криминальный мир, которому ежовщина причинила столько вреда, паразитировал на послевоенных неравенстве и беспорядках. Города кишели дезертирами, демобилизованными солдатами, грабителями, освобожденными из ГУЛАГа: в 1947 г. в СССР было совершено не менее 10 тыс. убийств и сотни тысяч грабежей и разбоев.

Союз с западными демократиями подорвал коммунистическую идеологию; реанимация Русской православной церкви, однако, оказалась единственным явлением, которым Сталин сумел воспользоваться в собственных целях. Когда на Пасху 1942 г., по приказу Сталина, вдруг зазвонили церковные колокола, впечатление, произведенное на население, было огромным. 5 сентября митрополит Сергий с двумя епископами, все в мирской одежде, были приняты Сталиным. После этой беседы церкви вернули часть ее собственности, дали субсидию и разрешили печатать Библию. Андрею Вышинскому поручили поиски цензора, который очистил бы Библию от антисоветчины. Вышинский нанял драматурга Николая Вирту, которому Церковь заплатила полмиллиона рублей за то, что он объявил и Ветхий и Новый Завет ничуть не противоречащими партийной идеологии.

Как во времена Ивана Грозного, церковь опять стала орудием государства. Уже тогда, когда Сталин впервые после начала войны обратился к народу в эфире, он всех ошеломил своим христианским воззванием «Братья и сестры!» вместо «товарищей». Восстанавливая православие, Сталин эффективнее, чем повторением старых лозунгов, поднимал боевой дух народа. К тому же США своевременно намекнули Сталину, что Конгресс не будет медлить с военными поставками, если он перестанет репрессировать священников и верующих. С тех пор православные митрополиты из СССР посещали международные съезды, где их возили в больших черных лимузинах в сопровождении таких видных атеистов, как Фадеев или Эренбург.

Русские интеллигенты никогда не забывали всплеск надежд, вызванный началом войны. Кое-кто уповал на поражение, уповая, что Гитлер устроит марионеточное государство, такое же сносное, как вишистская Франция; большая часть хотела победы, забывая, что после любой большой победы русское государство завинчивает гайки. За свою поддержку советские интеллигенты ожидали благодарности, хотя сталинское замечание о том, что «благодарность – собачья болезнь», было широко известно. Даже крестьяне предполагали, что Сталин заплатит за англо-американскую поддержку, и земля полнилась слухами, что взамен на помощь Черчилль и Рузвельт потребовали отмены колхозной системы.

Во время войны государство обращалось с писателями, композиторами и художниками как никогда более бережно. Очень немногие из них остались в Ленинграде во время блокады: их эвакуировали не на Волгу или на Урал, куда эвакуировали бюрократию и промышленность, а в более теплые края, такие как Ташкент, где еще можно было питаться мясом и фруктами. Из скудных запасов давали бумагу, чтобы печатать Ахматову и Пастернака. Заказывали симфонии; разрешали публичные чтения, которые превращали скромных писателей в звезд наравне с членами политбюро. Писатели, которые, как Симонов или Эренбург, писали репортажи с фронта, почувствовали себя тоже вождями. Писателей перестали сажать или расстреливать, хотя те из них, кто доживал свой век в ГУЛАГе, там и оставались, за уникальным исключением Заболоцкого. (Эренбург, Маршак и Тихонов обратились к Берия, и в марте 1945 г. Заболоцкого освободили от тяжелого труда, позволили работать чертежником и тем спасли ему жизнь.)

Из великих поэтов во время войны трагически погибла Марина Цветаева, в 1939 г. заманенная из эмиграции в Россию, несмотря на глухие предупреждения Пастернака. Ее мужа Эфрона убийцы НКВД расстреляли, сестру и дочь арестовали как французских шпионов, а ее саму не печатали. Эвакуированная с другими писателями в Елабугу, она голодала на чердаке и мыла посуду в столовой, где обедали более уважаемые писатели. Цветаева повесилась. Среди ее последних строк есть стихотворение, упрекающее поэтов, из которых никто, даже будто бы влюбленный Пастернак, не набрался смелости стать добрым самаритянином:

И – гроба нет! Разлуки – нет!

Стол расколдован, дом разбужен.

Как смерть – на свадебный обед,

Я – жизнь, пришедшая на ужин.

…Никто: не брат, не сын, не муж,

Не друг – и всё же укоряю:

– Ты, стол накрывший на шесть – душ,

Меня не посадивший – с краю (30).

Раскаявшийся Пастернак потом написал стихотворение в ее память и в 1943 г. смело читал его публике, но горечь в его строках приглушена до того, что отдает равнодушием:

Ах, Марина, давно уже время,

Да и труд не такой уж ахти,

Твой заброшенный прах в реквиеме

Из Елабуги перенести. […]

Всегда загадочны утраты.

В бесплодных розысках в ответ

Я мучаюсь без результата:

У смерти очертаний нет (31).

Весной 1943 г., вернувшись в Москву на пароходе, Пастернак дерзнул написать в судовом журнале: «Очень хорошая погода, мечтаю выкупаться и о свободе печати». В 1943 и 1944 гг. Всеволод Меркулов конспектировал для Сталина разговоры писателей (32). Например, критик Борис Вальбе размышлял:

«В конце концов это ирония судьбы, что мы проливаем кровь и разоряем страну ради укрепления англо-американского капитализма… Получается, что гитлеризм сыграл свою историческую роль, ибо спас капитализм от гибели».

У других воззрения были менее мрачны – С. Т. Морозов, внук мецената Саввы Морозова, счастливый тем, что не поплатился жизнью за свое происхождение, объявил: «Ясно, что после войны жизнь в стране должна резко измениться, под влиянием союзников правительство вынуждено будет решительно изменить внутренний курс. Весьма вероятно, что в стране возникнут оппозиционные партии». Летом 1943 г. многим казалось, что те генералы – Жуков, Рокоссовский, – которые выиграли войну, наберут такой политический вес, что станут диктаторами, и демобилизованные солдаты будут требовать роспуска колхозов и советской власти.

Только такие закоренелые скептики, как Виктор Шкловский (его брата, священника, расстреляли), провидчески догадывались, как поступит Сталин:

«Победа ничего не даст хорошего, она не внесет никаких изменений в строй, она не даст возможности писать по-своему и печатать написанное. А без победы – конец, мы погибли. Значит, выхода нет. Наш режим всегда был наиболее циничным из когда-либо существовавших, но антисемитизм коммунистической партии – это просто прелесть… Никакой надежды на благотворное влияние союзников у меня нет. Они будут объявлены империалистами с момента начала мирных переговоров. Нынешнее моральное убожество расцветет после войны».

Даже такой конформист, как Алексей Толстой, опасался, что, «когда война придет к завершению, нам еще придется драться со своими союзниками за дележ и переустройство Европы».

Романист Сергей Голубов с хмурой мудростью рассматривал будущее:

«Какие бы то ни было перемены в сторону улучшения жизни, освобождения мысли, творчества у нас исключены, ибо есть инерция власти, раз навсегда установившегося порядка. Власть не в состоянии сделать, если бы она того и захотела, даже маленьких послаблений в общественной жизни и колхозном быте, хозяйстве, ибо это может образовать щель, в которую хлынет все накопившееся недовольство. Просвета в будущем не видно».

Как многих советских писателей, Голубова удручала бедность: «Где еще, кроме как у нас, писателю могут задать такой дикий вопрос: не голодает ли он? Наши требования к жизни настолько снизились, что писателя можно облагодетельствовать пудом картошки и парой штанов».

К лету 1944 г. гасли последние искры оптимизма. Цензура так же немилосердно запрещала книги, тупое партийное руководство так же грубо, как раньше, распекало писателей. Корней Чуковский жаловался на то, что

«…происходит страшнейшая централизация литературы, ее приспособление к задачам советской империи…

Я живу в антидемократической стране, в стране деспотизма, и поэтому должен быть готовым ко всему, что несет деспотия. Зависимость теперешней печати привела к молчанию талантов и визгу приспособленцев… С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией».

Сталин и Меркулов так же немилосердно подавили самоутверждение интеллигентов, как раздавили национальное самосознание чеченцев или крымских татар. Меркулов убедил Сталина, чтобы всех писателей, выражавших мятежные мнения, обрабатывал НКВД. Ежемесячные журналы, которые давали писателям доходы и выход на публику, попали под строжайший контроль, в них были назначены новые редакторы. Писателям и режиссерам велели производить эпопеи, показывающие мудрое и героическое руководство генералиссимуса Сталина.

Относительно молодых подручных Сталина, Георгия Маленкова и Андрея Жданова, которые были образованы лучше, чем средний член политбюро, обязали навести порядок среди художественной интеллигенции. Им больше всего досаждал ленинградский журнал «Звезда». Несмотря на суровое правление Жданова, ленинградцы еще питали иллюзию, что своим нечеловеческим подвигом во время блокады они заслужили право высказываться более откровенно. Стихи, напечатанные в журнале «Звезда», слишком подчеркивали грязную сторону войны – мосты из мерзлых трупов, гниль, желчь, тоску, туберкулез, проституцию. Сотрудники «Звезды» не поняли, что союз с Западом уже распался. Даже такой сталинист, как Николай Асеев, до того забылся, что предложил американцам:

У вас – Авраам,

у нас – Иосиф;

от сердца к сердцу

мост перебросив […]

давайте построим

новую библию (33).

Высокая самооценка интеллигенции и армейских генералов была невыносима для Сталина. Он и без того был озабочен тем, что его сатрапы начинали зазнаваться. Берия, Абакумов, Молотов и Маленков пользовались такой свободой, что ее пришлось резко и круто сократить. Как только летом 1945 г. в Потсдаме Сталин получил всё что хотел от союзников, он сам мог позволить себе отдохнуть. Однако все изменилось, когда американцы сбросили две атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Вероятно, эти бомбы спасли больше жизней (если бы война с Японией велась другим оружием), чем унесли, но Советский Союз, до тех пор пренебрегавший военным потенциалом атомной энергии, вдруг лишился уверенности, что теперь вся Европа лежит у его ног. Без атомной бомбы в руках американцев и британцев можно было бы преобладающими силами Красной армии осуществить мечту Троцкого о союзе европейских и азиатских республик от Атлантики до Тихого океана.

Сталин уже девять лет не был в длительном отпуске и не видел Кавказа. 9 октября 1945 г. он выехал из Москвы в Сочи и оставался на юге так долго и сидел там так тихо, что начали расползаться слухи, что бразды правления возьмет в свои руки Молотов. Сталин и в самом деле был утомлен и страдал от атеросклероза. Но он приказал, чтобы ему высылали в Сочи конспекты британских и американских газетных статей о его здоровье. Его и смешили и раздражали домыслы о его плохом состоянии, но он оставался на юге до середины декабря и только тогда нагрянул в Москву.

10. Окаменение

Наш Ниника состарился,

Его богатырские плечи уж не служат ему […]

Как смогла эта безутешная седина

Сломить железную силу?

Созели (Иосиф Джугашвили)[20]

Дряхление вождя

Последние семь лет правления Сталина характеризуются процессом окаменения, атеросклерозом в буквальном и переносном смысле, на всех уровнях – от физического тела Сталина до государственного организма. Сталин тщетно возился с механизмами партии и правительства, ибо смена номенклатуры в действительности ничего не меняла. Назначали новых палачей, но сохраняли и старых. Главной заботой Сталина являлось укрепление структуры власти, чтобы она была прочно уравновешена, и тактика состояла в том, чтобы вызывать у подопечных постоянную взаимную ревность и мнительность и, важнее всего, страх перед вождем. Поскольку приближался 1947 г., страх и мнительность возрастали, так как каждый год, кончающийся цифрой 7, не только отмечал десятилетие революции, но и знаменовал новый виток репрессий. В 1927 г. Сталин выбросил за борт Троцкого, Зиновьева и Каменева и взял бразды правления в собственные руки; в 1937 г. он обрушил на народ Большой террор. Неудивительно, что к 1947 г. палачи ждали новой чистки.

Сталин, однако, стал менее энергичным и уже не всегда доводил свои дела до конца. Даже его феноменальная память стала давать сбои, а послевоенный мир требовал намного больше внимания, чем был способен уделить даже трудоголик, желавший единолично управлять страной. В 1930-х гг. иностранная политика состояла в том, чтобы заигрывать с Германией и с остальной Западной Европой, а не с блоком из НАТО и США. Китайская революция и корейская война требовали, чтобы Советский Союз защищал свои интересы, распад французской и британской колониальных империй создавал неустойчивое положение во всем мире, и Восточную Европу пришлось присоединить к советской империи. Даже эти проблемы отходили на второй план, когда Сталин думал о восстановлении СССР, где все – от сельского хозяйства и промышленности до морали – было искалечено войной.

Сталин был вынужден поручать другим решение дел, которые он привык решать сам. В то же время он отдалился от власти, погружаясь в эзотерические сферы науки, в лингвистику и биологию, вмешиваясь в дела, далеко выходящие за пределы его компетенции. Иногда Сталин настаивал на буквальном марксистском подходе к вопросу, иногда на применении здравого смысла. Как в науке, так и в политике он следовал двойной линии, то злопамятно репрессируя несогласных и непослушных, то прагматично поощряя инициативу. Политика Сталина в старости, кажется, была основана не на желании достичь самого целесообразного результата; скорее он старался парализовать разномыслие, расхождения во взглядах, в любом спорном вопросе частично поддерживая и частично осуждая обе стороны, так, чтобы ни фанатичный марксист, ни прагматичный реалист не мог взять верх. Тот паралич мысли и инициативы, который в конце концов развалит Советский Союз, вытекает из сталинских методов разоружения оппозиции. Это поняли его подручные: они перестраховывались и потихоньку укрепляли опоры собственной власти.

Взрывая бомбу

В декабре 1945 г. Сталин наконец прервал затянувшийся отпуск на Черном море. Оттуда он послал Светлане коробку с мандаринами, – нетипичный для него жест отцовской ласки, – и 1 декабря она ему написала:

«Я очень, очень рада, что ты здоров и хорошо отдыхаешь. А то москвичи, непривычные к твоему отсутствию, начали пускать слухи, что ты очень серьезно болен… ведь твои-то “верные стражи” и не скажут мне ничего, из всего тайну делают. […] Москвичей последние полмесяца стали жутко грабить и убивать по ночам какие-то бандиты и хулиганы. Доходит до того, что в центральных районах (по ул. Горького, например) люди боятся с наступлением темноты выходить на улицу» (1).

Уверенный, что без него царит хаос, относясь презрительно к своим подопечным, Сталин вернулся, чтобы перестроить весь механизм правительства. Умирающего Калинина он заменит Шверником, еще более подобострастным, до тех пор руководителем профсоюзов. С 1941 г. Сталин сам управлял всеми тремя ответвлениями власти: законодательным – Верховным Советом, где контролировал Шверника; идеологическим – партией, где был генеральным секретарем; исполнительным – Советом народных комиссаров, где был председателем. Он подыскивал подручных погибче и помоложе. Во время войны такие технократы, как Берия или Маленков, были незаменимы, а теперь нужны были идеологи, способные восстановить после войны тоталитарное государство.

Довоенных подручных Сталин понизил: Каганович перешел из транспорта на стройматериалы; маршал Ворошилов уехал председателем Союзной контрольной комиссии в Венгрии. Пока Сталин отдыхал, он поручил всю политику страны Берия, Маленкову, Микояну и Молотову. В декабре 1945 г. закатилась звезда Молотова; Сталин из Сочи осыпал всех четырех наркомов телеграммами:

«5 декабря. Дня три тому назад я предупредил Молотова по телефону, что отдел печати НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденцию газеты «Дейли Геральд» из Москвы, где излагались всякие небылицы и клеветнические измышления насчет нашего правительства, насчет взаимоотношений членов правительства и насчет Сталина. Молотов мне ответил, что он считал, что следует относиться к иностранным корреспондентам более либерально. […] Сегодня, однако, я читал корреспонденцию «Нью-Йорк Таймса», где излагаются всякие клеветнические штуки в более грубой форме. […]

6 декабря. Вашу шифровку получил. Я считаю ее совершенно неудовлетворительной. Она является результатом наивности трех, с одной стороны, ловкости рук четвертого члена, то есть Молотова, с другой стороны. […] Никто из нас не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему, на каком основании? Не потому ли, что пасквили входят в план его работы? […] Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем» (2).

Берия, Маленков и Микоян доложили Сталину:

«Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился» (3).

Среди «кучи ошибок» Молотова, разгневавших Сталина, было то, что он не получил права вето в Союзной контрольной комиссии по будущему Японии, что в Лондоне не возразил против участия Франции и Китая в оформлении мирных договоров с союзниками Германии. Сталин сослал Молотова постоянным представителем в ООН в Нью-Йорк, где тот сразу получил прозвище «Мистер Нет». На других наркомов Сталин тоже рассердился: например, Микоян забыл написать доклад о гаванях и перспективах рыболовства на только что приобретенных Курильских островах.

В марте 1946 г. Верховный совет переименовал наркоматы в министерства. Сталин объяснил новому Совету министров:

«Народный комиссар или вообще комиссар – отражает период неустоявшегося строя, период гражданской войны, период революционной ломки и прочее, и прочее. […] Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит. […] Уместно перейти от названия – народный комиссар к названию – министр.

Это народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова гибель. Путается народ. Бог его знает, кто выше» (4).

Звание министра мало помогало несчастным обруганным сатрапам: стоило только после прогноза хорошей погоды пойти дождю, и Сталин по телефону грозил увольнением. Такие вспышки гнева уже не приводили к летальному исходу, как десять лет назад, но они глубоко потрясали людей, до этого уверенных в прочности своей власти.

Весной 1946 г. Маленков, вслед за Молотовым и Микояном, впал в немилость. Маленков заправлял авиацией, и предлогом для его падения было письмо, полученное Сталиным от пьянствующего сына Василия, которого назначили на высокий пост в Военно-воздушных силах. Летчиков раньше расстреливали за то, что они жаловались Сталину на «летающие гробы», в то время как Василий безнаказанно распространялся об истребителе Як-9 и его крушениях. Сталин хорошо знал, что из 80 тыс. самолетов, потерянных во время войны, половина потерпела аварию из-за механических неисправностей. В поддержку письма Василия Абакумов собрал статистику, сравнивающую успехи немецкого Люфтваффе с провалами советской авиации. Сталин сразу уволил Алексея Шахурина, министра авиационной промышленности, и приказал Абакумову арестовать его вместе с маршалом авиации Александром Новиковым. Оба получили семь лет тюрьмы. На настоящего виновника, однако, указало постановление политбюро 4 мая 1946 г.:

«Постановить, что т. Маленков, как шеф над авиационной промышленностью и по приемке самолетов – над военно-воздушными силами, морально отвечает за те безобразия, которые вскрыты в работе этих ведомств (выпуск и приемка недоброкачественных самолетов), что он, зная об этих безобразиях, не сигнализировал о них ЦК ВКП(б).

Признать необходимым вывести т. Маленкова из состава Секретариата ЦК ВКП(б)» (5).

До этого постановления сорокапятилетний Маленков считался, наряду со своим соперником Андреем Ждановым, самым вероятным наследником Сталина. Теперь его отправили в Казахстан, правда, не в лагеря, но все-таки на оскорбительно низкую для вчерашнего секретаря ЦК должность (6).

Только Берия казался непотопляемым. Правда, и он ушел из своего министерства, но ушел для того, чтобы руководить разработкой советской атомной бомбы. Он продолжал заведовать в политбюро внутренними делами. Новый министр внутренних дел, Сергей Круглов, был, несмотря на свои зверские навыки, по самой своей природе сухим бюрократом, который старался превратить ГУЛАГ в неисчерпаемый источник рабского труда для новых судоходных каналов, которыми так увлекался Сталин. Круглов по приказу Сталина собрал 200 тыс. политических заключенных в особые лагеря, где их подвергали такой беспощадной эксплуатации, что средний заключенный дольше трех лет не выдерживал. Единственным утешением этих зэков было то, что их больше не мучили, не насиловали, не грабили и не убивали уголовники.

Берия пришлось работать без своего услужливого и учтивого подчиненного, Всеволода Меркулова, который был изгнан из Министерства госбезопасности (МГБ). На этот пост Сталин выдвинул Виктора Абакумова, с которым у Берия отношения были неважные. У Берия, как члена политбюро, сохранилась своя доля влияния в МГБ, и Абакумов не мог избавиться от оставшихся там грузин. Но Абакумов привел с собой двух генералов из Смерша. Один из них был Сергей Огольцов, сам хитро отказавшийся от министерства по «недостатку опыта», хотя стал чекистом в восемнадцать лет, терроризировал Украину и в блокадном Ленинграде расстрелял 32 видных ученых за контрреволюцию. Абакумов, как и Берия, редко увольнял своих подчиненных и терпел двух особенно опасных бериевцев, Гоглидзе на Дальнем Востоке и Цанаву в Белоруссии, хотя и сумел избавиться от Рапавы, которого Берия назначил главой НКВД в Грузии. Любимый латыш Берия, Эглитис, тоже сохранил свой пост.

Берия давно собирал информацию об атомной бомбе. Уже в 1942 г. он получал через своих английских шпионов всю нужную информацию и даже расчеты. Он узнал, что произвести 10 кг обогащенного урана на треть дешевле, чем 1500 тонн взрывчатки (7). Поняв после Хиросимы эффективность, и военную и психологическую, атомного оружия, Сталин решил как можно быстрее создать советскую бомбу, но Молотов вел дело так вяло, что даже не собрал необходимого запаса урана. Берия получил от Сталина уверение, что создание бомбы является высшим приоритетом, и приступил к работе, догадываясь, что ценой неудачи будет расстрел.

Те четыре года, которые Берия потратил на создание бомбы, подтвердили его репутацию даровитого управленца. Он, без сомнения, получал столько же наслаждения от трудного инженерного проекта, сколько раньше от ареста и убийства врагов государства. Подражая организации американского проекта в Лос-Аламосе, он создал для советских физиков и инженеров творческую атмосферу и по тем временам роскошную обстановку. Из всех сталинских проектов только этот был закончен вовремя, почти без арестов и репрессий (8). Были, однако, несчитаные безымянные жертвы: тысячи заключенных умирали на добыче руды; другие арестанты строили лаборатории, особняки, гаражи, железные дороги, даже целые города. Десятки тысяч – целых три поколения – казахов были обречены на медленную смерть от излучения после испытания бомбы в 1949 г. Но в первый раз советские физики, химики и инженеры чувствовали себя героями труда, по-настоящему нужными государству.

Советская атомная бомба была сконструирована на основе сведений, полученных от западных ученых. Одни передавали тайны, потому что были коммунистами, другие – потому что верили, что будущих войн можно избежать, если у обеих сторон будет ядерное оружие, третьи – просто за деньги. Берия и Судоплатов гордились тем, что они так успешно реанимировали иностранную разведку, разрушенную Ежовым. МГБ учился ядерной физике у Клауса Фукса, металлургии – у Мелиты Норвуд. Всю Восточную Германию объездили в поисках физиков, студентов Вернера Хейзенберга, которые умели обогащать уран и производить тяжелую воду, и в поисках инженеров, которые строили ракеты V-2, бомбившие Лондон, которые теперь требовалось переделать в межконтинентальные носители новой атомной бомбы. Других физиков переселили из ГУЛАГа и из лагерей для военнопленных в санатории и виллы на Черном море с трехразовым питанием.

Первым делом Берия отыскал запасы урана. В июне 1946 г. Иван Серов с генералом Михаилом Мальцевым основали в Германии компанию «Висмут», где все работники были из МГБ. Компания получила двадцать семь месторождений в Верхней Саксонии, и к октябрю «Висмут» доставлял уран из старых шахт по добыче серебра и свинца. Потом уран нашли на Урале и на Крайнем Севере.

Затем Берия собрал команду ученых. Для поддержания дисциплины он назначил генерала Бориса Ванникова. Тот наводил страх на физиков, выкладывая на стол заряженный револьвер. Над проектом работали 100 тыс. человек, и обеспечение полной секретности Берия поручил Павлу Мешику, который помогал Смершу покорить Польшу. Берия постоянно надзирал за всеми и вся. У него был свой литерный поезд, на котором он ездил по всему Советскому Союзу, на полигоны в Сибири, на Урале, на Кавказе и в Казахстане. Он больше награждал, чем наказывал, и дал физикам ту же небывалую свободу, какую Сталин только что даровал церкви, – печататься без цензуры (9).

Физиком, который приспособил западную информацию к советским ресурсам, был Игорь Курчатов. Петр Капица, привыкший работать с лордом Резерфордом, был возмущен грубыми приказами Берия. В ноябре 1945 г. он жаловался Сталину:

«У тов. Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берии слабо. Но доя этого нужно работать, а черкать карандашом по проектам постановлений в председательском кресле – это еще не значит руководить проблемой. Следует, чтобы все руководящие товарищи, подобные Берия, дали почувствовать своим подчиненным, что ученые в этом деле ведущая, а не подчиненная сила» (10).

После того как оскорбленный Берия навестил Капицу в институте, тот отказался от участия в проекте. Мстительности Берия Сталин ходу не давал, пообещав: «Я его тебе сниму, но ты его не трогай». Капица провел следующие семь лет у себя на даче в собственной лаборатории.

Летом 1949 г. Игорь Курчатов привез в Кремль никелевое полушарие с критической массой плутония. Сталин погладил полушарие и почувствовал его теплоту. Утром 29 августа 1949 г. – на несколько лет раньше, чем предсказывали американцы, – советскую бомбу испытали в Казахстане. Эйфорию Берия подпортил Сталин, который, когда его разбудили рано утром телефонным звонком, хмуро отозвался на известие словами: «Я уже знаю». Курчатов и Берия роздали участникам дачи, автомобили, премии. Курчатов вспоминает, что у Берия была записная книжка, где была намечена целая серия наказаний всем по ранжиру – от расстрела до лагерного срока – в случае, если бомба не сработает. Награды были рассортированы таким же образом.

Подавление последних литераторов

Литераторам не посчастливилось так, как физикам: партия по-прежнему была убеждена, что компетентна в вопросах литературы. Андрею Жданову поручили обуздать литераторов, и, согласовывая все свои действия со Сталиным, он начал работу с крамольного Ленинграда. Предварительную критику предпринял отдел пропаганды ЦК: рассказы о войне считали негодными, если солдаты-герои проявляли пессимизм, а стихотворения – вредными, если в них оплакивались разрушенные города. Юмора Жданов не понимал совсем. В «Звезде» он разнес в пух и прах самый смешной рассказ Михаила Зощенко «Приключения обезьяны».

9 августа 1946 г. сам Сталин, вместе со Ждановым и только что реабилитированным, отрезвленным наказанием Маленковым, обругал редактора «Звезды» Виссариона Саянова за то, что тот напечатал пародию на Некрасова (11). Пародия, объяснил Сталин, есть «уловка, автор прикрывается». Из рассказов Зощенко, утверждал Сталин (хотя Зощенко он раньше любил читать вслух дочери), видно, что редакторы «перед заграничными писателями ходят на цыпочках». Из присутствующих на обсуждении писателей некоторые решили присоединиться к этому облаиванию. Драматург Всеволод Вишневский сказал Сталину, что в своей автобиографической повести «Перед восходом солнца» Зощенко «до грязного белья разделся», что персонажи у него сплошные «пьяные, калеки, инвалиды». Сталин окончательно проклял Зощенко как «проповедника безыдейности» и его творчество – как «злопыхательство». Потом Сталин дал волю своему негодованию на Ахматову: «…кроме того, что у нее есть старое имя, что еще можно найти у нее?» Когда один из писателей робко защищал Ахматову, заметив, что если ее не печатают в «Звезде», то ее напечатает «Знамя», Сталин ответил, что власти и до «Знамени» доберутся. В конце концов Сталин признал, что в «Звезде» был не только навоз, но и алмазы, и свалил вину за печатание Ахматовой и Зощенко на нездоровую идеологию Ленинграда. Ленинградские журналы получили новых редакторов, а Ахматова и Зощенко были подвергнуты опале. Разница между 1947 и 1937 гг. заключалась в том, что их не арестовали. Травля Зощенко не прекращалась. МТБ издало постановление об антисоветских взглядах Зощенко, о том, что он сомневался в победе Красной армии, что своими высказываниями о жалком состоянии советской литературы он оказывает вредное влияние на молодежь. В свою защиту Зощенко написал эмоциональное, но достойное письмо Сталину, и на какое-то время травля прекратилась.

В августе Сталин произнес перед оргбюро партии речь о просмотренных им фильмах. Ему не нравилось, что показывали бездомных шахтеров. Советские сценаристы, по его мнению, уступали Чарли Чаплину (12). По сравнению с Гете, тридцать лет работавшим над «Фаустом», советские поэты – лентяи (для Сталина «Фауст» всегда оставался мерилом высокого искусства). Сталину претила вторая серия фильма Эйзенштейна «Иван Грозный», где царя мучили угрызения совести и где опричники, которых Эйзенштейн якобы изобразил «как последних паршивцев, дегенератов, что-то вроде американского Ку-Клукс-Клана», предавались пьяной оргии.

Эти отзывы Сталина были истолкованы цензурой и редакциями как сигнал. Сразу начали запрещать, изымать, сокращать издания. Многотомное собрание сочинений Толстого, выходившее с 1928 г., было подвергнуто идеологической проверке, и христианство Толстого глушили предисловиями в ленинском духе. Первым секретарем Союза писателей назначили Фадеева, в 1937–1938 гг. приветствовавшего террор против писателей. К иностранной литературе давали доступ только тем, кому, по мнению властей, нельзя было обойтись без чтения столь вредоносных материалов.

Литература была раздавлена, зато с кинематографистами обращались помягче. 23 февраля 1947 г. Эйзенштейна и Николая Черкасова (игравшего Ивана Грозного) привезли в Кремль к Сталину, Молотову и Жданову (13). Все, что говорил Сталин, раскрывает его самоотождествление с сумасшедшим и жестоким царем. Он прочитал Эйзенштейну целую лекцию по истории и раскритиковал эйзенштейновского Ивана: «…царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета». Иван, говорил Сталин, был первым русским правителем, не допускавшим иностранцев в свою страну. Если он ошибался, то только в том, что «не дорезал пять крупных феодальных семейств» и «долго каялся и молился». «Конечно, – признал Сталин, – мы не очень хорошие христиане, но отрицать прогрессивную роль христианства на определенном этапе нельзя». Вообще Сталин показал, что он довольно хорошо разбирался в вопросах кинематографии, в то время как Жданов с Молотовым вставляли лишь невежественные, наивные замечания. К полуночи атмосфера на встрече деятелей кино и политбюро была почти дружелюбная. Если Сталин где-то и прощал ошибки творцам, то только в кино и музыке.

К осени 1946 г. Молотова, Микояна, Кагановича и Ворошилова высекли и простили, как провинившихся мальчишек. Под надзором Берия Сталин счел возможным передать им правление страной на те три месяца, что он снова провел в Сочи на отдыхе. Политбюро невзлюбили в стране: зарплаты заморозили, а цены резко подняли; паек сократили, но повысили обязательные для колхозов нормы хлебозаготовки; в городах бушевала волна грабежей. С точки зрения советских вождей, однако, все шло хорошо. На Нюрнбергском процессе немецкие подсудимые и словом не обмолвились о преступлениях сталинского режима и британские и американские адвокаты не возражали против присутствия советских коллег. Сталинские генералы вели себя скромно, и маршал Жуков царствовал над Восточной Германией всего год, пока Абакумов и Берия не собрали на него достаточно компромата, чтобы разоблачить как британского шпиона. Жукову напомнили о том, что он простой смертный, таким же образом, как Тухачевскому за десять лет до этого, – перевели его в глубинку. Но, в отличие от Тухачевского, его не арестовали.

Несмотря на страшные предчувствия, 1947 г. не принес с собой возобновления террора. Более того, он оказался самым стабильным годом в правление Сталина. Никто не впал в немилость; не было никаких крутых поворотов партийной линии. Те, кто уходил, уходили тихо: Андрей Жданов усугублял сердечную недостаточность страшными запоями, и старших сатрапов пока не волновало то, что Сталин выдвигал молодых Николая Вознесенского (из Госплана) и обаятельного ленинградца Алексея Кузнецова (14). Довоенная иностранная политика недоверия к капиталистам была восстановлена, и Сталин резко запретил странам Восточной Европы воспользоваться американским планом Маршалла, при помощи которого, по словам Вышинского, американский капитал порабощал Европу.

Те, кто пытались сотрудничать с союзниками после войны, в 1947 г. поплатились. Два ленинградских профессора-онколога, Нина Клюева и Григорий Роскин, приняли предложение американского посла посвятить американских специалистов в тайны «круцина», ими открытого средства от опухолей, в обмен на оборудование. Жданов счел этот обмен разглашением государственной тайны и воскресил под председательством Ворошилова дореволюционный «суд чести», чтобы изгнать их из профессии, после чего несчастные профессора стали изгоями.

МВД и МТБ еще не окончили охоту на украинских партизан: в этом году они убили 3 тысячи и поймали 13 тысяч. Абакумов выслал сотни своих людей «советниками» в новые службы госбезопасности в Польше, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии и Албании: кое-где, особенно в Венгрии и Албании, эмгэбэшникам приходилось не обучать местную тайную полицию методам физического воздействия, а отучать их от слишком зверских пыток. Югославия не нуждалась в советниках: у Тито была своя служба, еще более страшная, чем абакумовская.

Главной аномалией 1947 г. являлся тот факт, что с запада и с юга в СССР хлынули беженцы, но на Запад через герметически закрытые границы СССР не переходил почти никто. После поражения коммунистов в греческой гражданской войне в албанском порту Дуррес причалили советские пароходы, чтобы эвакуировать греческих партизан, вдов и сирот. Этим грекам предстояло еще одно разочарование, когда, по приезде в СССР, их сразу упекли в Казахстан. Из Ирана в СССР перебежала курдская армия Мустафы Барзани, и, хотя Сталин оценил потенциал коммунистической курдской армии, которая свергнет пробританский режим в Ираке, он тем не менее перевел всех курдов далеко от границ под Ташкент.

Сталин преподнес миру только один сюрприз: 26 мая 1947 г. он отменил смертную казнь для всех преступников, кроме коллаборационистов. Нигде в мире так часто не отменяли смертную казнь, как в России: при Елизавете и при Екатерине II, при Александре I, при Временном правительстве, в начале нэпа. На этот раз казнь отменили на целых три года. Сталин заменил высшую меру двадцатипятилетней каторгой, и этот новый приговор сразу стали выносить очень часто – 37 тыс. осужденных за 1948 г., по сравнению с 12 тыс. в 1946 г., так что смертность среди осужденных за преступления «первой категории» на самом деле круто поднялась: для таких осужденных ежегодная смертность составляла 3 %.

Евреи и космополиты

1947 г. оказался затишьем перед вспышкой государственного антисемитизма. Хотя в 1931 г. в обращении к американскому Еврейскому телеграфному агентству Сталин назвал антисемитизм людоедством и до самой смерти официально осуждал его, в 1948 г. он набросился на советских евреев.

Антисемитизм Сталина отличался от антисемитизма Гитлера или царских губернаторов и министров. Он основывался не на расовых или религиозных предрассудках, а на ксенофобии. Когда Сталин истреблял ленинцев, тот факт, что многие из них были евреи, являлся второстепенной причиной их преследования, хотя те русские партийцы и энкавэдэшники, которые заменяли евреев у власти, думали, что одержали верх над каким-то еврейским заговором. Когда Троцкого, Зиновьева и Радека изгнали из партии и убили, в партии возобладали неевреи; когда Ягоду заменили Ежов и Берия, от евреев был «очищен» и НКВД. Сталин отождествлял евреев с безродными космополитами, не поддающимися политическому управлению. Когда Гитлер получил власть, Сталин скептически отнесся к этим международно признанным мученикам, которые искали защиты от нацистской угрозы не только у СССР, но и у всего мира. Как только оказалось, что новое Государство Израиль видится советским евреям альтернативной родиной, но не частью советского блока, все евреи стали подозрительными, а сионизм стал преступлением.

В личном плане антисемитизм Сталина тоже обострился. И у старшего сына Якова, и у дочери Светланы были связи с евреями. Жена Якова, Юлия Мельцер, и поклонник Светланы, Алексей Каплер, претерпели за свою национальную принадлежность. На семнадцатилетнюю Светлану Сталин кричал: «Не могла ты найти себе русского?» Первый муж Светланы Григорий Морозов (еврей с русской фамилией) познакомил ее со своими еврейскими друзьями. В мае 1947 г. он был арестован, и паспорта Светланы и Морозова были заменены новыми, где не было штампа об их браке (15). Когда в 1949 г. Светлана вышла за сына Жданова, Сталин ей объяснил, что сионисты воспользовались ее доверчивостью, чтобы поймать ее, и что старшее поколение заражено сионизмом, который передается поколению младшему.

Из клана Сванидзе и Аллилуевых, родственников первой и второй жен, которых расстрелял Сталин, многие были евреи. Другие Аллилуевы, например золовка Надежды, дружили с критиком Лидией Шатуновской, входившей в круг Соломона Михоэлса. Нелюбовь Сталина к евреям питалась страхом, что подробности его семейной жизни просочатся через евреев к иностранным журналистам: что бы то ни было связанное с иностранцами будило у Сталина повышенную мнительность. Сталин всегда полагал, что евреев нельзя считать национальностью с правом на свою территорию; он верил, что у них никогда не было классовой борьбы, и ему не нравилось сохранение родственных чувств и солидарности даже у тех евреев, которые отошли от иудаизма. Во время войны Сталин предпочитал не говорить о холокосте, даже когда того требовали пропагандисты. Он санкционировал арест и уничтожение Эрлиха и Альтера, польских евреев, призывавших евреев Великобритании и Америки поддержать Советы в войне против Гитлера. Он очень неохотно разрешил поездку в Америку единственному советскому еврею международного масштаба, Соломону Михоэлсу, вместе с еврейским поэтом Ициком Фефером, чтобы получить от американских евреев 45 млн долларов в помощь Советскому Союзу.

Во время войны советская пресса редко упоминала о зверствах против евреев, так как надо было представлять нацистов убийцами и мучителями всех советских граждан. Когда в сентябре 1941 г. на теле убитого немца нашли дневник, то «Правда» напечатала только сильно отредактированную версию, где о евреях не было упомянуто (16).

Отсутствие симпатии к евреям еще яснее проявляется в записи разговора Сталина с тремя поляками – президентом Сикорским, послом в Москве Станиславом Котом и генералом Андерсом. Они встретились 3 декабря 1941 г., накануне ареста Эрлиха и Альтера:

«Андерс: Я полагаю, что в моем распоряжении будет около 150 тысяч человек, но среди них много евреев, не желающих служить в армии.

Сталин: Евреи плохие солдаты.

Сикорский: Среди евреев, вступивших в армию, много торговцев с черного рынка и контрабандистов. Они никогда не будут хорошими солдатами. В польской армии мне такие люди не нужны.

Андерс: 250 евреев дезертировали из военного лагеря в Бузулуке, когда поступили ошибочные сообщения о бомбардировке Куйбышева. Более 50 евреев дезертировали из пятой дивизии перед раздачей оружия.

Сталин: Да, евреи плохие солдаты» (17).

Во время войны Соломон Михоэлс и его коллега по Еврейскому антифашистскому комитету писатель Шахно Эпштейн не раз смело осуждали антисемитизм и за границей, и в Советском Союзе. В газетах таких высказываний не печатали. На самом деле советская германофобия перерастала в общую ксенофобию, а патриотизм деградировал в русский шовинизм. Шел поток жалоб на то, что русские недостаточно представлены в науке, в системе образования и в медицине. То, что Ежов сделал в НКВД, теперь делалось во всех официальных структурах: число евреев ограничивали. Хотя подтверждающих документов мало, те, кто вспоминает это время, не сомневаются, что с 1944 г. ввели дискриминационную квоту, обычно не больше 10 %, для евреев, поступающих в вузы.

На всех уровнях советского общества фиксировали национальную принадлежность каждого гражданина, и статистика показывает, как после войны Сталин дискриминировал евреев. В 1945 г. около 12 % высших должностей в бюрократии, в хозяйстве, в СМИ и в вузах страны занимали евреи, а к концу 1951 г. евреи в этих сферах составляли уже менее 4 %. К 1950 г. всего восемь из тысячи делегатов в Верховном Совете были евреями, а через два года из тысячи партийных секретарей только один был еврей (18). Евреев в обязательном порядке увольняли с должностей, где был неизбежен контакт с иностранцами. Иван Майский, бывший посол в Великобритании, ждал ареста. Правда, еврейство не всегда четко определяли. Только в нацистской Германии можно было заявить, подобно Герингу: «Я решаю, кто из моих подчиненных является евреем». В СССР до некоторой степени еврей сам себя определял: Каганович объявил, что он член руководства, а не еврейской общины, а Литвинов считал себя этнически русским.

Когда начали притеснять евреев, средний русский литератор испытал злорадство. Фадеев закрыл еврейскую секцию Союза писателей с такой же радостью, с какой он ее создавал. Цензоры отдавали в макулатуру антологии еврейской поэзии или книги о роли евреев в Октябрьской революции. Как и в 1930-х годах, литературным критикам приходилось особенно тяжело. В докладе, приготовленном для Маленкова и Сталина в 1949 г., Союз писателей обвинил «антипатриотическую буржуазно-эстетскую группу… всего на пятнадцать процентов русскую» в том, что им якобы принадлежит монополия на литературную и театральную критику.

Конечно, и до революции русские писатели иногда жаловались на еврейское засилье. Даже юдофил Антон Чехов в 1897 г. заметил в своих записных книжках:

«Такие писатели, как Н. С. Лесков и С. В. Максимов, не могут иметь у нашей критики успех, так как наши критики почти все – евреи, не знающие, чуждые русской коренной жизни, ее духа, ее форм, ее юмора, совершенно непонятного для них, и видящие в русском человеке ни больше ни меньше, как скучного инородца» (19).

В 1949 г. лауреат Государственной премии Сергей Васильев прочел в Союзе писателей свою пародию на Некрасова «Без кого на Руси жить хорошо»:

На столбовой дороженьке

Советской нашей критики

Сошлись и зазлословили

Двенадцать медных лбов. […]

Гуревич за Сутыриным,

Бернштейн за Финкельштейном,

Черняк за Гоффеншефером,

В. Кедров за Селектором,

М. Гельфанд за Б. Руминым:

«Подай Луи Седера нам,

Подай нам Джойса, Киплинга,

Подай сюда Ахматову,

Подай Пастернака. […]»

За гвалтом не заметили,

Как взял их крепко за ухо

Своей рукой могучею

Советский наш народ. […] (20).

Поэму Васильева, уже набранную, так и не напечатали.

Еще какое-то время МГБ не трогал своих евреев – Райхмана, Эйтингона, Григулевича, но вскоре их уволили (21). Смещали не всех еврейских композиторов и кинорежиссеров, иначе советские музыка и кино были бы полностью обескровлены. Пришлось сделать исключение и для Академии наук: приоритет ядерной физики и совесть некоторых советских академиков затруднили антисемитскую чистку. Среди физиков во время войны численность евреев даже возросла до 98 %; в атомном проекте Берия они нашли себе надежный приют. В сталинском окружении Каганович и Мехлис еще держались, но их сфера компетенции была сильно урезана. Еврейки, бывшие замужем за такими сатрапами, как Молотов, Андрей Андреев или Поскребышев, подвергались увольнению, ссылке, даже расстрелу, и мужья не смели оспаривать наказание.

Советская пропаганда не переставала изображать СССР домом европейских евреев, при условии, что они не являлись сионистами. В 1950 г. Одесса была последним городом в Европе, где на улицах еще был слышен идиш. Решая еврейский вопрос, Сталин еще колебался. С одной стороны, он с 1913 г., когда писал трактат о меньшинствах, утверждал, что евреи – не нация, так как у них больше нет родины, и они должны ассимилироваться. С другой стороны, Сталин создал на маньчжурской границе советский Сион, Еврейскую автономную область со столицей в Биробиджане, куда переселил несколько тысяч евреев.

Еврейский антифашистский комитет, так тесно связанный с сионизмом, Сталину особенно надоел. В 1947 г., однако, Сталин воздерживался от ударов против ЕАК, так как в ноябре ООН проголосовала за основание Государства Израиль на территории Палестины. Поскольку британцы покровительствовали арабам, а люди из старшего поколения сионистов или родились в России, или состояли членами левых партий, Сталин еще надеялся, что новое еврейское государство будет находиться в орбите влияния Советского Союза. 18 мая 1948 г. сначала СССР, а потом США признали новое государство. Сталина волновало только то, что Израиль зависел от американского капитала и что стал землей обетованной и для советских евреев. Советским евреям, конечно, он и не думал разрешать эмигрировать, зато Румыния и Чехословакия почти с энтузиазмом удовлетворяли просьбы своих граждан любых политических оттенков, выпуская по 10 тыс. евреев в месяц. Сталин не возражал против выезда восточноевропейских евреев и за это снискал широкое одобрение.

В сентябре 1948 г. в Москву прибыла Голда Меир, первый израильский посол. Сама она по-русски не говорила, но ее советник Намир и атташе Ратнер хорошо владели русским языком. В Еврейском театре московские евреи встретили Меир громкими аплодисментами; все переулки около синагоги запрудили толпы. Хуже того, жена Молотова Полина Жемчужина в порыве энтузиазма воскликнула на идише, обращаясь к Голде Меир: «Их бин а идцише тохтер!» («Я дочь еврейского народа!») Другие выдающиеся советские евреи вели себя осторожнее: Илья Эренбург заявил Голде Меир, что ненавидит евреев, родившихся в России, но говорящих только по-английски.

Через год Полину Жемчужину арестовали (они с Молотовым только что развелись, по наущению Сталина). Уже пятнадцать лет, как Сталин питал неприязнь к Жемчужиной, прекрасно знавшей о причинах самоубийства Надежды Аллилуевой. Когда Жемчужину изгоняли из ЦК, Молотов воздержался от голосования. Не только ее, но и его карьера была испорчена. У Молотова отняли Министерство иностранных дел в пользу Андрея Вышинского. Арестовав Жемчужину, Сталин выбил у Молотова почву из-под ног, как в свое время сделал и с Калининым. Жена Калинина, эстонка, была арестована и подверглась пыткам в 1938 г. В 1944 г., несмотря на мольбы Калинина к Сталину, она чистила от вшей белье в лагерной бане, когда умирал ее муж, глава государства.

Советско-израильская идиллия быстро закончилась. В израильском кнессете коммунистам удалось получить всего четыре места; правящая партия требовала у СССР дать советским евреям право эмигрировать, и в международной политике Израиль ориентировался на США.

Евреям, пережившим холокост, в качестве родины предлагали не только Палестину. Сталин разрешил Михоэлсу и Феферу, ездившим по Соединенным Штатам во время войны, предложить американским евреям перспективу Крыма – нового Сиона. В 1920-х и 1930-х гг. американцы уже выделили 30 млн долларов, чтобы помочь еврейским поселенцам осваивать крымские степи. Молотов всегда относился скептически к еврейской автономии в СССР: ему казалось, что евреи – горожане, которых нельзя посадить на тракторы. Но Михоэлс горячо поверил в крымский проект и бестактно объяснил Сталину, что советским евреям нужно убежище от русского антисемитизма.

Как Эрлих и Альтер в 1941 г., так и руководители ЕАК слишком надеялись на себя и международную поддержку. Удовлетворению требований Сталин предпочитал убийство требующих. Арестовать Соломона Михоэлса и сделать из него мученика он не захотел. Михоэлса убьют и свалят вину на сионистов, а те признаются под следствием, что покарали его за верность Советскому Союзу.

Абакумов изобрел предлог. И. Гольдштейна, друга первого мужа Светланы Аллилуевой, пытками вынудили подписать протокол, согласно которому Михоэлс рассказывал американцам интимные подробности о семейной жизни Сталина. После этого Абакумов получил приказ ликвидировать Михоэлса. Тот уже чуял недоброе: арестовывали друзей, а он получал поток ругательных анонимных писем; он сказал одному актеру, что долго не проживет. Его командировали в Минск вместе с другом, критиком Владимиром Голубовым-Потаповым, который работал сексотом МГБ. Три палача высокого ранга – заместитель Абакумова Сергей Огольцов, контрразведчик Федор Шубняков и подопечный Берия, глава белорусской госбезопасности Лаврентий Цанава – устроили убийство Михоэлса. 13 января 1948 г. Голубову-Потапову приказали вывести Михоэлса из гостиницы на улицу. Обоих похитили и повезли на дачу Цанавы. Там их положили на дорогу, и грузовик проехал по их телам. Трупы подбросили на окраинную улицу Минска; специальная комиссия засвидетельствовала факт случайной гибели под колесами машины.

Власти поощряли слухи о том, что на самом деле польские правые или фанатичные сионисты убили Михоэлса. Сначала воздали жертвам и убийцам равную честь. Цанава, Шубняков и водители МГБ получили медали; Михоэлс удостоился некролога в «Правде». Альберт Эйнштейн и Марк Шагал вместе с множеством других известных людей выразили соболезнования советскому народу На похороны пришла еще неарестованная Полина Жемчужина; Эренбург произнес речь, а Перец Маркиш прочитал стихотворение, заканчивающееся строками: «Тебя почтить встают из рвов и смрадных ям / Шесть миллионов жертв, запытанных, невинных». К родственникам Михоэлса подошла племянница Кагановича и предупредила: «Никогда никого ни о чем не спрашивайте!»

Весной 1948 г. Абакумов составил для Сталина список еврейских активистов, особенно тех, кто участвовал в ЕАК и на кого можно было повесить обвинение в шпионаже в пользу Британии и США. В ноябре ЕАК был официально упразднен. Абакумов обыскал Еврейский театр и нашел «доказательства» того, что Михоэлс был сионистом и американским агентом. Десятки евреев арестовали и пытали раскаленными кочергами; некоторые из них несколько месяцев держались стойко. Один следователь, полковник М.Т. Лихачев, объяснял своим жертвам: «Я сверну вам шею, а то мне отрубят голову». Через четыре года секретарь Абакумова, В. И. Комаров, написал Сталину (из Лефортова, где вместе с ним тогда сидел уже и Абакумов):

«Особенно я ненавидел и был беспощаден с еврейскими националистами, в которых видел наиболее опасных и злобных врагов… Узнав о злодеяниях, совершенных еврейскими националистами, я наполнился еще большей злобой к ним и убедительно прошу Вас: дайте мне возможность со всей присущей мне ненавистью к врагам отомстить им за их злодеяния, за тот вред, который они причинили государству» (22).

Полина Жемчужина была отдана в полное распоряжение Абакумову. Он быстро ее сломал, заставив двух ее помощников признаться на очной ставке, что они занимались с ней групповым сексом (23). Затем на политбюро, в присутствии Молотова, Сталин прочитал эти признания вслух. Жемчужину отправили в Казахстан.

Еврейских антифашистов не щадили. Их обвинили в преступлениях, за которые им вынесут расстрельный приговор, как только в 1950 г. восстановят смертную казнь. Объявили шпионом знаменитого биолога Лину Штерн, которая через своего американского брата достала стрептомицин и тем спасла многих больных туберкулезом; шпионом заклеймили и биохимика Парнаса, погибшего после первой недели тюрьмы. Девяностолетний академик Николай Гамалея (не еврей, а украинец, выросший среди евреев) уже не боялся смерти и написал Сталину:

«Я считаю, что по отношению к евреям творится что-то неладное в данное время в нашей стране. […] Антисемитизм исходит сейчас от каких-то высоких лиц, засевших в руководящих партийных органах, ведающих делом подбора и расстановки кадров» (24).

Допросы и пытки вдруг прекратились в 1949 г. Люди Абакумова переключились на более срочное дело – чистку ленинградского партийного руководства, особенно раздражавшего Сталина. Половину арестованных евреев упекли в ГУЛАГ, а пятнадцать сохранили для будущего показательного процесса. Их «руководителя» Ицика Фефера в 1950 г. перевели в Матросскую Тишину, новую тюрьму, построенную Маленковым и Шкирятовым для особо важных политических преступников. Когда в конце концов процесс состоялся, у пятнадцати подсудимых было одно утешение: те, кто их в свое время арестовывал и пытал, сидели теперь в той же тюрьме.

Месть Ленинграду

Я не только брезговал чистыми словами

И упреками старших судей,

Я наслаждался лицемерным двурушничеством льстецов,

Я поощрял клеветнические намерения

И выносил ложные приговоры.

Я не жалел ни вдовьих слез,

Ни бессловесного рыдания сирот,

Я не прикрывал одеждами нагие чресла нищих…

Давид Строитель. Гимн покаяния, VII

В конце 1940-х гг. каждый раз, когда Сталин возвращался из кавказского отпуска, близкие к нему люди замечали, что ему становилось все труднее сосредоточиваться на государственных проблемах. Часто он забывал об одном проекте и брался за второй. Его новые любимцы могли теперь так же легко, как старые, возбуждать его недовольство, даже гнев. Вождь становился более скрытным и все чаще натравливал одних членов политбюро на других. Он уставал и не успевал рассматривать все дела в своей «особой» папке. Он редко давал письменные инструкции, а предпочитал отдавать распоряжения двусмысленными, даже противоречивыми словами, а то и жестами во время ужина или выпивки на даче.

Вокруг себя Сталин чувствовал теперь только предательство. Профессор Петр Шария, секретарь ЦК КП(б) Грузии по пропаганде и агитации, давно переводил на русский язык все, что Сталин писал по-грузински, и слыл самым преданным человеком из сталинского окружения. Но и он неожиданно попал в опалу. В 1943 г. двенадцатилетнего сына Шария сбила машина; безутешному отцу преподаватель сына подарил английское издание Теннисона. Под влиянием Теннисона Шария написал по-русски поэму, которая, по словам политбюро, «признает бессмертие души и действительность загробной жизни». Хуже того, в 1948 г. Шария разрешил своим друзьям тайком напечатать в государственной типографии семьдесят экземпляров поэмы. Его посадили, хотя он оправдывался тем, что сам Карл Маркс от горя бросился в могилу первого сына.

В августе 1948 г. Андрей Жданов умер от болезни сердца. Сначала Сталин равнодушно реагировал на смерть своего возможного наследника. Жданов курировал идеологию и успешно управлял Ленинградом, где у него был хорошо оборудованный бункер, даже во время блокады. Жданов, однако, иногда действовал слишком независимо. В первые недели осады он организовал защиту города и эвакуацию граждан. Сталин отменил все его приказы, ставя на вид в телеграммах, что Ленинград ведет себя, как будто он «остров в Тихом океане», а не часть СССР. После того как сын Жданова женился на Светлане, Сталин начал подозревать Ждановых, и сына и отца, в интригах против себя. И после смерти Жданова Ленинград в глазах Сталина остался змеиным гнездом.

Поэтому в 1949 г. Абакумов начал готовить обвинение, что ленинградская парторганизация принимала тайные меры, чтобы сделать Ленинград столицей автономной Российской республики в СССР. Некоторые ленинградцы, среди них идеолог Михаил Суслов и Алексей Косыгин, предчувствовали раскол между Ленинградом и Москвой и, как только умер Жданов, вовремя переехали в Москву, где стали близкими сотрудниками Маленкова и Берия. Тысячи других высокопоставленных ленинградцев были уволены, двести арестованы. Алексей Кузнецов, которого Сталин однажды поздравил с успешной деятельностью в ленинградском руководстве и потом перевел в Кремль, сказав ему: «Родина вас никогда не забудет», впервые понял, что его ждет, когда ехал в лифте с Маленковым и тот не подал ему руки. Андрея Вознесенского, бывшего шефа Госплана, арестовали, когда он возвращался домой с хорошо прошедшего ужина у Сталина. Его, Кузнецова и десятки других держали без сна в Матросской Тишине под надзором главы партийного контроля Матвея Шкирятова. Каждую ночь их вывозили в Лефортово, где пытали под рев авиационных моторов на соседнем заводе, чтобы их крики не слышали посторонние.

У Абакумова никаких нравственных принципов не было, но ему мешало отсутствие фантазии, и он предпочитал обвинять в чем-то реальном, не выдуманном: кончилось тем, что Вознесенского обвинили в потере министерских бумаг. Абакумов ограничил свое следствие и не допрашивал Кузнецова о родственниках жены, а то пришлось бы арестовать Микояна, Алексея Косыгина и генерала Гвишиани. Сталин с трудом выносил такое медленное, щепетильное следствие; за это время он приказал расстрелять брата и сестру Вознесенского.

12 января 1950 г., «ввиду поступивших заявлений от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры», Президиум Верховного Совета постановил, что смертная казнь должна опять применяться «к изменникам Родины, шпионам, подрывникам-диверсантам». Кузнецов и другие несчастные ленинградцы в Матросской Тишине, хотя их осудили за клевету, за ослушание ЦК, за растрату денег, попали под новый закон. 1 октября, до рассвета, их вывезли на электричке на окраину города, расстреляли и захоронили. Ленинградская чистка 1949 г., «малый террор», была жестокой, но на несколько порядков меньше, чем ежовщина: расстреляли не десятки тысяч, а десятки; заточили не сотни тысяч, а сотни. Жертвы могли размышлять о том, что расстрелом искупали свое участие в куда более смертоносных фальсификациях.

Ленинградские приговоры не предавали гласности, и аресты вскоре прекратились. Тем временем аресты и допросы евреев – членов антифашистского комитета не привели к таким признаниям, на каких можно было бы срежессировать открытый процесс, несмотря на старания десятков опытных следователей. Лев Шейнин, сочинитель повестей и следователь из прокуратуры, который в 1930-х гг. успешно возбуждал у публики энтузиазм по отношению к чисткам и террору, на этот раз (а он и сам был еврей) не сумел сочинить сценарий даже для антисемитской публики. Шейнина уволили и заточили с подопечными Абакумова.

В июне 1951 г. Сталину показалось, что наконец он нашел себе более беспощадного палача, начальника следственной части подполковника Михаила Рюмина, и более послушного министра госбезопасности – Семена Игнатьева (25). Абакумова свергли – к его собственному изумлению (26). Рюмин сел в кресло в кабинете Игнатьева и переписал то, что было приготовлено секретарем Маленкова, Дмитрием Сухановым, – донос на Абакумова, с обвинениями в коррупции и в сокрытии вещественных доказательств (27). Слепая преданность Рюмина не удивительна: на него имелось немало компромата – он как-то раз забыл секретные папки в автобусе, скрывал свое сомнительное происхождение (отец торговал скотом, тесть был белогвардейским офицером, братья сидели в тюрьме).

Кое-что в рюминском поклепе соответствовало действительности. Абакумов растратил миллионы, добытые грабежом в Германии, на огромную квартиру, где жил со второй, молодой и красивой, женой. Из некоторых заключенных Абакумов и в самом деле выжимал пытками не все, что можно было выжать. В ноябре 1950 г. он арестовал по приказу Сталина еврейского врача профессора Якова Этингера. Профессор читал английское издание «Jewish Chronicle», неуважительно говорил со своим пасынком о Сталине (и разговор был записан). Тот факт, что Этингер лечил Берия, не спас его. Он умер в Лефортове от пытки по методу, перенятому Абакумовым у гестапо, – нескольких суток в ледяной камере. Рюмин обвинил Абакумова в том, что он не записал признание Этингера в организации заговора с другими врачами для того, чтобы неправильным лечением убить вождей партии.

Рюмин отыскал то звено, которое Сталину было нужно для выковки цепи, связавшей бы такой же разнородный набор подсудимых, как на показательном процессе 1938 г. над Бухариным, Ягодой и кремлевскими врачами. Перед судом еще раз пред станут еврейские интеллигенты, скомпрометированный чекист и три врача-убийцы. Этим ключевым звеном было письмо Лидии Тимашук, кардиолога кремлевской больницы. В 1948 г. она делала кардиограммы умирающего Жданова и приказала ему не вставать с постели. Ее предписания отменил врач Сталина, профессор Владимир Виноградов (28), который велел Жданову ходить на прогулки и в кино. Кардиограммы же подтверждали верность предостережений Тимашук (29). 30 августа Жданов умер от инфаркта. Тимапгук давно работала осведомительницей МГБ, но это письмо она писала главным образом для того, чтобы защитить себя, а не подвести под трибунал кремлевских врачей. Вскрытие было сделано профессорами, которые, разумеется, подтвердили собственный диагноз. Они сделали все возможное, чтобы Тимашук замолчала. Однако в том, что письмо Тимашук оставили без ответа, был виноват не Абакумов, а Сталин, похоронивший его в собственном архиве.

Как и Ежов десятью годами ранее, Абакумов оказался совсем без дружеской поддержки. 12 июля 1951 г. ордер на его арест подписали Берия, Маленков, Игнатьев и Шкирятов. Игнатьев сразу сел в его министерское кресло, а Рюмин, произведенный в полковники, стал заместителем министра. Абакумов превратился в зэка № 15 в Матросской Тишине; его жена вместе с грудным ребенком сидела в другой московской тюрьме. Как и первая жена Ежова, первая жена Абакумова могла благодарить судьбу, что про нее забыли. Ее лишили квартиры, но не свободы. Вслед за Абакумовым были арестованы его еврейские подчиненные: Лев Шварцман, убийца Троцкого Наум Эйтингон (несмотря на обещание Сталина, что с его головы волос не упадет).

Абакумова мучили целых сорок месяцев. Когда ему давали карандаш и бумагу, он писал Сталину достойные записки, без подобострастия и без увещеваний, но в результате этих писем Сталин заинтересовался следствием и требовал, чтобы ему, Берия и Маленкову каждые десять дней доставляли новые протоколы допросов. Следователям приходилось по инициативе Рюмина применять физические методы воздействия – кожаные кнуты, ледяной карцер, – чтобы выжимать из Абакумова новые показания. Сталин напоминал своим палачам, что сломить такого чекиста, как Абакумов, трудно без продолжительного безжалостного избиения. Сначала Абакумова и его подчиненных заставили сознаться в том, что они собственноручно били своих подследственных. Потом на Абакумова надели кандалы и наручники; посадили в одиночную камеру и морили голодом и холодом. 18 апреля 1952 г. Абакумов умолял Берия и Маленкова:

Дорогие Л. П. и Г.М.! Два месяца находясь в Лефортовской тюрьме, я все время настоятельно просил следователей и начальство тюрьмы дать мне бумагу написать письма Вам и тов. Игнатьеву.

Со мной проделали что-то невероятное. […] На всех допросах стоит сплошной мат, издевательство, оскорбления, насмешки и прочие зверские выходки. Бросали меня со стула на пол. […] Такого зверства я никогда не видел и о наличии в Лефортовской тюрьме таких холодильников не знал – был обманут… Этот каменный мешок может дать смерть, увечье и страшный недуг. […]

Я все время спрашивал, кто разрешил проделать со мной такую штуку. Мне ответили: «Руководство МТБ». […] Избавьте от Рюмина и его друзей (30).

Лев Шварцман, до тех пор спокойно сочинявший признания, которые подписывали жертвы пытки, ничего сочинять о себе не стал, а сошел с ума или притворился сумасшедшим. Когда его вернули к следователям на новые допросы, Шварцман избрал другой курс: он признался в том, что руководил еврейскими националистами, а также в том, что занимался педерастией с Абакумовым, британским послом и собственным сыном и переспал с дочерью. В этот раз он добился своего, и его освидетельствовали невменяемым.

Темпы работы Рюмина не могли удовлетворить Сталина и Игнатьева. Он был неглуп и сознавал, что, как только он закончит следствие, от него избавятся. Поэтому он протянул еще один год, выбивая из Абакумова показания, что тот сфабриковал дело против министра авиации, чтобы скомпрометировать Маленкова, был в заговоре с ленинградцами, которых сам послал на расстрел, и готовил государственный переворот. Рюмину не хватало только доказательства, что Абакумов – еврей. К апрелю 1952 г. Абакумов еще не полностью сломался, но был так искалечен, что, продолжая пытку, Рюмин рисковал умертвить свою жертву. 3 ноября 1952 г. Рюмин наконец предъявил Абакумову обвинения в том, что тот возглавлял еврейских националистов в МГБ. Через одиннадцать дней разочарованный Сталин измарал карандашом протоколы Абакумова и разжаловал Рюмина в бухгалтерию Министерства государственного контроля.

В этот момент должен был показать свой талант Игнатьев, но он предпочитал суровым помещениям Лубянки свой уютный министерский кабинет. Если верить воспоминаниям Никиты Хрущева, Сталин кричал на него по телефону:

«Ты что, белоручкой хочешь быть? Не выйдет. Забыл, что Ленин дал указание расстрелять Каплан? А Дзержинский сказал, чтобы уничтожили Савинкова. Будешь чистоплюем, морду набью. Если не выполнишь моих указаний, окажешься в соседней камере с Абакумовым» (31).

С Игнатьевым случился инфаркт. Когда он поправился, он перевел Абакумова в Бутырки в камеру, окруженную пятью пустыми камерами. За Абакумовым надзирали охранник и врач, и его избивали не так сильно, как других подследственных офицеров МГБ и еврейских врачей.

Сталин начал арестовывать самых близких ему людей. Весной 1952 г. генерал Власик, который был наперсником, телохранителем, вторым отцом сталинских детей, был уволен за кражу сервиза и икры и за пьянство с женщинами легкого поведения. Осенью его арестовали. Власик был преданнее любого пса. Не выжил ли Сталин из ума, а если так – не пора ли было Берия и Маленкову захватить власть?

Конец Сталина

Его беспокоило чувство, что мощь утекает из него, – тогда Сталин становился простым грузином Сосо Джугашвили. Он вспоминал далекую Грузию, от которой он еще хранил вкус сациви, вкус кахетинского вина, песню «Многие лета» и грузинское проклятие магати деда ки ватире, «и заставлю их матерей плакать».

Григол Робакидзе. Убитая душа[21]

Только старческий маразм объясняет решение Сталина включить в список врачей, якобы намеревавшихся извести советское руководство неправильным лечением, имя собственного врача Владимира Виноградова (русского, несмотря на слухи, что его настоящая фамилия Вейнтрауб). 19 января 1952 г. Виноградов в последний раз обследовал Сталина и посоветовал ему ввиду его атеросклероза резко сократить рабочую нагрузку. Сталин послал Берия записку: «Разбирайся с Виноградовым». Вместе с четырнадцатью кремлевскими врачами (не все были евреи) Виноградов был арестован. Лидию Тимашук допросили (а потом наградили); Власика с Абакумовым обвинили в сокрытии сигналов Тимашук о некомпетентности кремлевских врачей.

Искалеченный пытками Абакумов уже дышал на ладан. Гоглидзе, который служил Игнатьеву так же спокойно, как служил Ежову, Берия, Абакумову и Рюмину, пришлось учесть мнение следователя и врача:

…Арестованный № 15 якобы страдает болезнью сердца, а наблюдающий за ним врач разрешил допрашивать его не более 3–4 часов и только в дневное время. При таком положении… целесообразно… предпринять необходимые меры в направлении получения от арестованного № 15 признательных показаний. Такой мерой, по-моему, может быть тщательное медицинское освидетельствование арестованного № 15 и в случае необходимости – применение срочных медицинских средств для быстрого восстановления его здоровья с тем, чтобы после этого его можно было бы активно допрашивать и обязательно пользоваться при этом острыми методами (32).

Теперь Абакумова били, чтобы он признался в том, почему он не предупредил Сталина о действиях Тито по расколу коммунистического блока. Обвинение было нелепое, так как сам Сталин своими ультиматумами 1947 и 1948 гг. до того взбесил самолюбивого Тито, у которого были мощные армия и тайная полиция, что тот не мог не ответить разрывом. Непрофессионализм Абакумова как разведчика был тут ни при чем.

Потом Абакумова оставили в покое в его камере. Сталину нужно было домучить кремлевских врачей, которых перевезли в наручниках на Лубянку. Там Рюмин объяснил им, что раскаленными кочергами он не будет пользоваться, но будет бить. Врачи так же хорошо, как Рюмин, оценили эффект острой и продолжительной боли. Некоторые сразу признались в убийстве всех ныне покойных коммунистов, советских и иностранных – не только Жданова, но и болгарина Димитрова и француза Тореза. Другие признались, что хотели убить детей Сталина, что научились у Плетнева, якобы убийцы Горького, искусству эвтаназии. Но Сталину этого было мало. Врачам говорили, что их будут вешать на площадях столицы, если не скажут, на кого они работали (33). Доктор Меер Вовси, родственник Михоэлса, признался, что одновременно служил и британским, и немецким разведкам (хотя его семья погибла от рук нацистов). Виноградов и Вовси, гласило обвинение, хотели сначала отравить Сталина, Берия и Маленкова, а потом устроить обстрел их автомобилей.

Сталин до такой степени увлекся фабулой заговора врачей и евреев, что в 1952 г. не отдыхал. Его физическое здоровье ухудшалось так же быстро, как и душевное. Казалось, он был готов избавиться от всех, даже (или особенно) самых доверенных лиц – и очистить всю страну от евреев, медиков и космополитов. В феврале 1953 г. он уволил последнего, самого беспрекословного своего слугу, секретаря А. Поскребышева, который никогда ни на что не роптал, даже когда Сталин расстрелял его любимую жену. 1 декабря 1952 г. Сталин в последний раз выступил на заседании Президиума ЦК. Как всегда, он настаивал, что чем удачнее партия справляется со своими задачами, тем больше будет врагов и саботажников. В этом узком кругу он прямо назвал евреев агентами американского империализма и сказал, что они сами признались, что «сидят в дерьме». Что ожидало обвиняемых евреев и врачей, уже было видно по репетициям в Восточной Европе: 3 декабря 1952 г. одиннадцать «сионистов» среди чехословацких руководителей были повешены – они якобы наняли врачей, чтобы сократить жизнь честных коммунистов. 9 января 1953 г. в «Правде» появилась сенсационная передовая под названием «Убийцы в белых халатах». Казалось, что теперь можно воспользоваться массовой паникой и без разбору судить и вешать евреев и врачей: арестовали еще двадцать восемь врачей.

И среди московских евреев, и среди антисемитов, и в провинции ходили слухи, что будут не только публичные казни, но и «спонтанные» погромы, в ходе которых полмиллиона евреев вышлют в составах для скота на Дальний Восток. На чем основывались такие слухи, трудно сказать. С одной стороны, в архивах политбюро и Министерства путей сообщения документальных свидетельств о таком проекте нет; с другой стороны, воспоминания и даже дневники приближенных Сталина подтверждают, что Сталин и Берия обсуждали возможность публичных казней и повторения холокоста. Трудно поверить, чтобы Сталин, даже одряхлевший разумом, разрешил советским гражданам такое спонтанное проявление эмоций, как погром (34). Но кто-то из евреев из высшего партийного эшелона составил открытое для подписей обращение в редакцию «Правды», требовавшее искоренения «еврейских буржуазных националистов», «шпионов и врагов русского народа» и одобрявшее план партии – высылкой спасти евреев от стихийного гнева народа. Шестидесяти выдающимся евреям – например, физику Л. Ландау, поэту С. Маршаку, романисту В. Гроссману и режиссеру М. Ромму – предложили подписать эту петицию. Кое-кто отказался; Каганович был готов подписать текст в собственной редакции, а Эренбург подписал, только предварительно сообщив Сталину, что текст «может смутить людей, еще не осознавших, что еврейской нации нет» (35).

За семь недель до своей смерти Сталин потерял интерес к этой фальсификации, как и к большей части своих политических затей. Его подручные почувствовали, что последствий не будет, и перестали мучить врачей и евреев, хотя в провинции уже вспыхивали погромы, а пациенты в столице уклонялись от лечения, опасаясь «убийц в белых халатах». Из арестованных врачей двое умерли от пыток, остальные, хотя физически и морально искалеченные, дожили до освобождения после смерти Сталина. Ни у одного из его наследников не было такого хорошего здоровья, чтобы обходиться без услуг светил советской медицины.

Еврейских же антифашистов мучители не щадили; их допрашивали следователи, вернувшиеся из Нюрнберга. Некоторых избивали до смерти палачи, пока просвещенный нюрнбергский следователь Гришаев дописывал докторскую диссертацию; других в ноябре 1950 г. расстрелял Абакумов. Остальных пятнадцать припасли на будущий процесс: Ицика Фефера даже привели одетым в костюм в гостиницу «Метрополь» на встречу с американским певцом Полом Робсоном. Четырнадцать бывших членов ЕАК дожили до закрытого суда, где не было ни защитников, ни прокурора, но были «эксперты». Суд шел на Лубянке с 11 по 18 июля 1952 г. Военный судья Чепцов потом признался, что вынес приговор вопреки собственным сомнениям, но полагал, что ошибочным приговор был не потому, что подсудимые были невиновны, а потому, что Абакумов, Рюмин и Гришаев были некомпетентны. Всех, кроме Лины Штерн (которая потом рассказала, как это было), расстреляли, включая верноподданного Фефера.

В последние сталинские годы казалось, что даже звезда Берия может закатиться. Когда была создана атомная бомба и советские физики уже без бериевского кнута успешно строили первую водородную, Берия проводил больше времени со Сталиным на даче. Эти ночные встречи становились короче, и Сталин редко принимал Берия без Маленкова, Микояна или Молотова. Сталин заставил Берия заменить русскими грузинскую прислугу на даче. Потом Сталин послал партийную комиссию в Грузию, где арестовали мингрелов, земляков Берия, за взяточничество и национализм (хотя Берия в 1937 г. закрыл мингрелоязычные газеты, радиопередачи и школы). Следующей волной арестов Сталин задел Берия за живое: арестовали людей из семьи Гегечкори, родственников его жены, среди которых была по крайней мере одна любовница Берия. Тогда же забрали племянника Нины Гегечкори-Берия, Теймураза Шавдия, и дали ему двадцать пять лет. Шавдия дезертировал из Красной армии и, прежде чем перебежать к французским партизанам, воевал некоторое время в составе отряда СС; как ни странно, впоследствии он открыто жил в Тбилиси.

Подчиненные Берия поняли, что он стоит на краю пропасти, и были готовы помочь Игнатьеву и Сталину свалить его. Когда бериевца мингрела Рапаву заменили кахетинцем генералом Николаем Рухадзе, этот новый шеф грузинской госбезопасности встретился со Сталиным в Сочи и получил инструкцию докладывать прямо вождю. Однако Рухадзе, как и Рюмин, скоро разочаровал Сталина: ничего более серьезного, чем утверждение, что Берия – еврей, он не смог придумать. Он даже не проследил родственных связей Берия с грузинскими эмигрантами в Париже. Но Сталин продолжал расшатывать авторитет Берия: 9 ноября 1951 г. на заседании политбюро было названо имя некоего Гегечкори – человека, интересующего американскую разведку; весной следующего года Кандид Чарквиани, которому Берия поручил грузинскую партию, был заменен кахетинцем Акакием Мгеладзе (36). Кроме Берия, у власти вне Грузии остался только один мингрел, Лаврентий Цанава, министр госбезопасности Белоруссии, убийца Михоэлса. Его убрали в июне 1952 г. Исчез единственный сторонник Берия в армии, генерал Сергей Штеменко, защищавший с Берия кавказские перевалы. Тысячи мингрелов были арестованы, их язык вторично запретили. До 1952 г. грузины, 2 % населения СССР, составляли всего 1 % населения ГУЛАГа. Мингрельское дело выправило это несоответствие (37).

У Берия были уже все поводы бояться, но Рухадзе, доносивший и на ставленников Сталина, провалился. Сталин нашел другого человека для грузинской госбезопасности и перевел Рухадзе в Москву, где «будет решен вопрос о его судьбе». Его арестовали и отдали Рюмину на пытки.

Хотя подхалимские манеры Берия явно раздражали Сталина, он оставался незаменимым: ни Рюмин, ни Рухадзе не были «умными, деятельными и сильными». Кроме Берия один лишь Андрей Вышинский удовлетворял требованиям Сталина по всем трем критериям. Вышинский был не менее упрямым и гораздо более красноречивым министром иностранных дел, чем Молотов. Сталину импонировал тот факт, что Вышинский своей репутацией режиссера показательных процессов 1930-х гг. внушал участникам международных конференций только отвращение. Люди из госбезопасности все еще обзывали Вышинского «меньшевиком», но боялись его, так как у него в кабинете, как и у Сталина, был телефон, по которому можно было подслушивать любой кремлевский разговор (38).

Но 16 октября 1952 г. даже Вышинский, должно быть, побледнел, слушая полуторачасовую бессвязную речь Сталина на заседании ЦК. С одной стороны, Сталин намекал на свою смерть («все перемрем») и просил освободить его от поста генерального секретаря. С другой стороны, одного за другим Сталин ругал своих приближенных тоном, который до сих пор всегда означал падение и арест. Проняло даже непотопляемого Микояна («от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича»), Сталин особенно осуждал Молотова:

«…находясь под “шатрезом”, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты… предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это – грубая ошибка.

[…] Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем принять решение политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной» (39).

В то время как Сталин в Москве пугал своих выдвиженцев, его марионетки в Будапеште, Праге, Бухаресте, Софии и Тиране с энтузиазмом выполняли его инструкции. Сталин особенно усердно производил чистки в Восточной Европе, потому что его МТБ не смогло убить Тито в Югославии. Сталин хвастался, что «стоит только пальцем махнуть, и Тито не будет». Вместо этого Тито со своим министром госбезопасности Ранковичем перехитрили Сталина, уничтожив не менее пяти команд убийц с Лубянки. (Сталин хранил у себя в кунцевском ящике записку от Тито, предупреждавшую, что, если Сталин вышлет шестую команду, югославы пришлют

в Кремль своего убийцу.) Венгры и албанцы сразу пристроились к сталинской линии в отношении к Югославии, а те восточноевропейские вожди, которые слишком дружески относились к ней, были заклеймены титоистами. Начали выносить смертные приговоры. Энвер Ходжа в Тиране под надзором офицера советского МГБ первый приговорил коллегу к смерти: в июне 1949 г. казнили Кочи Дзодзе – албанского Берия.

Владислав Гомулка, польский партийный лидер, проведший войну не в Москве, а в подполье, казался Сталину подозрительно мягким. Сталин приказал Беруту устранить Гомулку, но тот в декабре 1948 г. приехал к Сталину в Кунцево и так очаровал вождя, что сохранил себе и жизнь и свободу, несмотря на досье, которое собирали сорок советских эмгэбэшников.

Как и в Польше, среди болгарских коммунистов те, кто пришел к власти вместе с Красной армией, были на ножах с теми, кто вместе с партизанами боролся против немцев. В конце декабря 1948 г. Георгий Димитров, герой гитлеровского процесса о поджоге Рейхстага и злодей сталинского Коминтерна, получил разрешение ликвидировать тех видных болгарских коммунистов, которые воевали в партизанских отрядах в Болгарии, – одной из жертв был заместитель премьер-министра Трайчо Костов. Смертельно больной Димитров вернулся в Москву на лечение, а Лев Шварцман с командой палачей из Лубянки поехали в Болгарию, где пытали Костова и дюжину других видных болгарских коммунистов. По ходу следствия протоколы допросов на болгарском и русском доставлялись Сталину. Среди жертв были экономисты, получившие образование в Западной Европе, и сталинской ненавистью к спецам разит от всех его пометок: «История с Костовым поможет очиститься от этих агентов и вообще от враждебных элементов» (40). Абакумов изобразил Костова титовским агентом; Сергей Огольцов привез в Болгарию три полка войск МВД в гражданской одежде и составил обвинение, которое не потрудились перевести на болгарский язык. В декабре 1949 г. Костова повесили и тысячу видных болгар заточили.

В Венгрии маниакальный Ракоши давно хотел избавиться от своего соперника – министра внутренних дел Ласло Райка, который пришел к власти не из Коминтерна, а из нацистского концлагеря. Ракоши долго уговаривал своих советских хозяев, которые сомневались в его вменяемости, помочь ему: наконец в мае 1949 г. они арестовали Живко Боарова, атташе в югославском посольстве в Будапеште, и американского журналиста Ноэля Филда, который перемещался между Будапештом и Прагой в поисках материалов для статей (а в 1943 г. он отказался сотрудничать с НКВД). Следователи, допрашивавшие Боарова и Филда в Будапеште, заставили их оклеветать Райка как агента американской и югославской разведок, но так жестоко их пытали, что показания вышли слишком несвязными даже для процесса советского типа. Ракоши, как и Сталин, любил, чтобы всех политических подсудимых обвиняли в покушениях на него самого; он попросил Вышинского передать еще одного югославского подсудимого для полного комплекта (41). Венгерские мучители пришли в такой азарт, что советским советникам пришлось их попридержать. Вскоре Райк признался, что уже двадцать лет является фашистом и десять лет работает югославским агентом. Абакумов составил проект обвинения, которое Ракоши и Сталин отредактировали для ТАСС. 22 сентября 1949 г. Сталин написал Ракоши: «Считаю, что Л. Райка надо казнить, так как любой другой приговор в отношении Райка не будет понят народом» (42). Райка и еще двух обвиняемых повесили, больше сотни других венгерских коммунистов заточили.

Ракоши, с его богатой фантазией, представил Сталину список из пятисот коммунистов, которых предлагалось репрессировать, из всех стран от Австрии до Австралии, но главным образом из Чехословакии. Ракоши потребовал, чтобы Клемент Готвальд арестовал всех чехословацких коммунистов, когда-то проживавших на Западе. Агенты польских и чехословацких спецслужб приехали в Будапешт за документами, подготовленными Ракоши. Поляки реагировали вяло: они уволили Гомулку, и на этом дело кончилось. Чехословаки же попросили Москву прислать тех советников, которые так хорошо разработали болгарское дело.

Клемент Готвальд, как и Берут, вряд ли хотел уничтожать собственных министров, но, в отличие от Берута, он больше боялся Сталина, чем своего народа, и поручил советским эмгэбэшникам отыскать козла отпущения, подобного Ласло Райку. Помощь Абакумова и предварительные аресты навели следователей на нужных людей и «улики». Готвальд уже охотно сажал и убивал социал-демократов, и когда в 1949 г. он распространил чистки на коммунистов-«космополитов», то атмосфера в Праге стала на три года мрачнее, чем в любой другой столице Европы. К февралю 1951 г. шестьдесят чехословацких коммунистов были арестованы. Готвальд знал, что, если он проявит милосердие или принципиальность, сам станет жертвой Ракоши и Сталина, и потому выдал друзей, чтобы спасти собственную жизнь. Тем временем Ракоши и Энвер Ходжа уже начинали новые чистки; Ракоши арестовал собственного заместителя, Яноша Кадара.

В Югославии Тито не вешал и не расстреливал своих сталинистов, но в концлагерях ломали физически и духовно десятки тысяч просоветских югославов. За этих мучеников СССР не заступался: Сталин, Абакумов, Рухадзе, Рюмин и Игнатьев были слишком заняты собственными чистками в Ленинграде и Мингрелии. Когда к концу 1951 г. взоры эмгэбэшников вновь обратились на Запад, они были озабочены только сионизмом. К тому же без Виктора Абакумова МТБ не было способно на сложные операции. Инициативу взял сам Ракоши. Он составил список евреев, подлежащих устранению, – включая тех, кто по его приказам пытал «титоистов». Чехословаки тоже получили приказ уничтожить своих евреев. Идеальным чешским евреем оказался Рудольф Сланский, так как он сам назначал евреев на ключевые посты и поэтому мог нести ответственность за экономические неудачи Чехословакии. Когда Сталин прислал ордер на арест, Клемент Готвальд только что наградил Сланского орденом Республики по случаю пятидесятилетия. Через год Сталин принял Готвальда на XIX пленуме ЦК КПСС в октябре 1952 г., а через месяц в Праге Сланского вместе с десятью другими жертвами повесили.

Румыны увиливали от сталинских приказов. Георгиу-Деж сказал советскому послу, что ему неизвестно, связаны ли какие-нибудь румыны со Сланским. Когда советские власти начали настаивать, румынский вождь бросил всего трех членов своего политбюро волкам на растерзание. Им по сравнению с чехами повезло: один умер в тюрьме, а двух других освободили после смерти Сталина.

Неудивительно, что 2 марта 1953 г. Маленков, Берия и Молотов выждали тринадцать часов, прежде чем вызвать докторов к Сталину, уже сутки лежавшему в полусознании на полу в майке и пижаме. Они хотели увериться, что этот инсульт – смертельный; и, лишь убедившись в этом, Берия крикнул своему шоферу: «Хрусталев, машину!» – и помчался в Кремль.

Сто дней Берия

Сбрехнул какой-то лиходей,

Как будто портит власть людей.

О том все умники твердят

С тех пор уж много лет подряд,

Не замечая (вот напасть!),

Что чаще люди портят власть.

Юрий Андропов (председатель КГБ в 1967–1982 гг.)

На смерть Сталина люди реагировали по-разному. Большая часть населения – рабочие, крестьяне, дети, студенты, женщины – находилась в состоянии почти истерического горя, люди чувствовали себя как жертвы кораблекрушения, покинутые на произвол врагов, тайных и явных, внутренних и внешних. Узники же ГУЛАГа радовались, смеялись, кидали шапки в воздух: в первый раз они видели луч надежды, видели, как смутилась охрана. Аппаратчики и палачи прикидывали, кому достанется власть, выжидая, пока руководство делало вид, что единство политбюро и Совета министров сохранилось и что вся машина будет работать нормально, даже когда вылетела главная ее шестерня.

Мерилом достижений Сталина может служить та легкость, с которой государство пережило его смерть. Прошло всего четыре дня после его смерти, и Берия, Маленков, Булганин и Хрущев, казалось, дружески перераспределили сферы влияния. Вожди восточноевропейских партий, приехавшие на похороны Сталина, почувствовали облегчение и уверенность в спокойном будущем. Маленков стал председателем Совета министров; Молотову вернули не только жену, но и Министерство иностранных дел; Берия взял себе Министерство внутренних дел (с которым он слил Министерство госбезопасности), а Булганин стал министром обороны (бывший министр маршал Василевский стал его заместителем). Хрущев руководил ЦК партии, Микоян и Каганович получили работу, удовлетворяющую их самолюбие, а Ворошилов наслаждался ничего не значащим назначением главой государства.

Берия с исключительной быстротой и бесстрашием взял в свои руки все главные рычаги власти. Как и восточноевропейские коммунисты, он понимал, что министерства внутренних дел и госбезопасности могут решать все политические вопросы. Создавая свое сверхминистерство, он сразу отстранил Семена Игнатьева от госбезопасности. Но Берия не пользовался ни доверием, ни популярностью у своих коллег (не говоря уж о партии, населении и армии). Молотов радовался возвращению жены, но не поблагодарил Берия за это. Берия реабилитировал посмертно брата Кагановича, Михаила, и дал его вдове пенсию. Но и Лазарь Каганович холодно принял этот жест (43).

Сразу после похорон Сталина Берия составил четыре комиссии, которые должны были через две недели представить доклады Круглову, Кобулову и Гоглидзе. Первая комиссия оправдала кремлевских врачей; вторая реабилитировала эмгэбэшников, которых оклеветал Рюмин; третья освободила артиллеристов, арестованных Сталиным; четвертая вернула в Грузию мингрелов, которых Рухадзе отправил в ГУЛАГ. Берия сам реабилитировал убитого Соломона Михоэлса. Ни следа бывшей злопамятности, казалось, не осталось в Берия: из убийц Михоэлса пострадали только Огольцов и Цанава. Рюмина нашли в сарае в Севастополе (по другим источникам, в Туле) и арестовали. Берия его допрашивал почти час и обещал ему жизнь в обмен на чистосердечное признание, а потом передал его Влодзимирскому и Хвату. 24 марта Рюмин написал Берия:

«Когда мне придется умирать, независимо в силу чего и при каких обстоятельствах, моими последними словами будут: Я предан партии и ее Центральному комитету!

В данный момент я верю в мудрость Л. П. Берия и нынешнего руководства МВД СССР и надеюсь, что мое дело будет иметь справедливый конец» (44).

При второй встрече с Рюминым Берия сказал ему: «Мы с вами больше не увидимся. Мы вас ликвидируем». Рюмин заболел от отчаяния, но Берия, казалось, забыл о нем.

Те, кто активно враждовал с Берия или кто был свергнут им, – например, Власик, Рухадзе (несмотря на преследование мингрелов), Абакумов и его зверские следователи, – остались в заключении, но их не трогали. В марте 1953 г. Берия вызвал Рухадзе к себе в кабинет, а потом Рухадзе пресмыкался перед бывшим шефом:

«Я плачу, мучаюсь, раскаиваюсь во всем случившемся. Мне очень и очень тяжело…

Прошу поверить, Лаврентий Павлович, что у меня не было вражеских намерений. Обстановка и обстоятельства, в которых я оказался, а также одиночество сыграли большую роль в моих грехах. […]

Обращаюсь к Вам с просьбой как к родному отцу и воспитателю моему и на коленях, со слезами на глазах прошу пощадить, простить и помиловать. Прошу ради детей своих дать мне возможность умереть на воле, повидав их в последний раз. Вы и только Вы, Лаврентий Павлович, можете спасти меня» (45).

В первые дни бериевских реформ нового вождя поддерживал Маленков, который сам в апреле набросал черновик речи, осуждающей «культ личности», но не называющей Сталина по имени. Но съезд партии отложили, и Маленков этой речи не произнес (46). 26 марта Берия ошеломил своих коллег, послав Маленкову записку, предлагающую самую большую амнистию в истории мира: из ГУЛАГа следовало выпустить около миллиона заключенных. Половина узников, как объяснял Берия, сидит из-за сталинского закона 1947 г., предписывающего долгие сроки за любое воровство. Все, у кого срок был меньше пяти лет, подлежали освобождению и полной реабилитации; сроки выше пяти лет сокращались наполовину. Беременные женщины, матери малолетних детей, мужчины старше пятидесяти и моложе восемнадцати тоже подлежали освобождению. К тому же Берия предлагал Министерству юстиции (которому он передавал администрацию ГУЛАГа) за месяц разработать систему иных, чем тюремное заключение, наказаний для большинства преступлений.

Мотивы Берия были скорее прагматичны, чем гуманны. Он сознавал, что каждый год суды наводняли ГУЛАГ огромным притоком – 650 тыс. новых узников. Совет министров не хотел применять амнистию к политическим заключенным: их было пол миллиона, и почти все (кроме тех, кому дали краткие сроки) должны были отсидеть весь срок (47).

Через два месяца Берия отменил ОСО, тройки из эмвэдэшника, прокурора и партийного секретаря, которые погубили миллионы людей, приговорив их к выселению, заточению или расстрелу. Затем Берия, передав часть МГБ в руки Министерства юстиции, избавился от всей карательной системы (кроме особых тюрем и лагерей, где содержалось четверть миллиона политических заключенных и военных преступников) (48). Впервые за 36 лет Берия ввел в СССР, хотя бы номинально, подобие правового порядка, но из соображений скромности или осторожности он позволил назвать эти меры «ворошиловской» амнистией. Той весной освободили 1200 000 заключенных и прекратили почти полмиллиона уголовных дел. К лету 1953 г. советские города наводнил приток амнистированных воров, грабителей, насильников, а политические узники и их семьи страдали по-прежнему.

3 апреля 1953 г. публично реабилитировали тридцать семь врачей; Семена Игнатьева уволили с позором, Лидию Тимашук лишили ордена. Берия послал в Президиум тайную папку с показаниями Абакумова, Огольцова и Цанавы, признавшихся, что по приказу Сталина они убили Соломона Михоэлса и его друга Голубова-Потапова. Чтобы машинистку не шокировало неуважение к памяти вождя, Берия от руки вписывал имя Сталина. Убийц лишили государственных наград. 4 апреля 1953 г. Берия запретил «физическое воздействие», то есть пытку. Особые камеры в Лефортове разобрали и уничтожили орудия пытки (осталась, однако, токсикологическая лаборатория).

Через четыре дня Президиум подучил еще одно сообщение от Берия: его волновала судьба Грузии. Таким образом, мингрелы, арестованные Рухадзе и Сталиным, были реабилитированы вместе с 11 тыс. других несчастных грузин, тоже выселенных и лишенных всего имущества. В этот документ имя Сталина тоже было вписано рукой Берия. Но Берия не мстил: Акакий Мгеладзе, которого Сталин назначил первым секретарем ЦК КП Грузинской ССР, ушел на свой новый пост в кахетинское лесничество, и его заменили реабилитированным мингрелом, Алексием Мирцхулавой.

И по экономическим вопросам Берия занял разумную, гуманную позицию: он предупредил генералов, что на военные силы расходуется слишком много денег; отменил гигантские проекты, такие как строительство каналов в пустынях Средней Азии, железные дороги в зоне вечной мерзлоты, – и тем самым сэкономил миллиарды рублей и сотни тысяч жизней. Государственные накопления он тратил на повышение зарплаты колхозников и снижение потребительских цен.

1 мая 1953 г. Берия ошеломил не только Совет министров, но и весь советский народ, организовав парад, где не было портретов вождей. Век идолопоклонничества, казалось, ушел. Берия высказывался все более либерально: о том, что у канадцев нет внутренних паспортов и что пора в СССР отменить ограничения на передвижение граждан. Все закрытые города, кроме трех военных портов, он открыл и дал всем, кто найдет работу, право жить в любом городе, даже в Москве и Ленинграде. Обитатели трехсот закрытых городов и огромных пограничных зон могли благодарить Берия за то, что соединились с остальной страной.

Берия гнал корабль с такой быстротой, что остальная команда начала бояться, что произойдет кораблекрушение. Берия как будто знал, что его время скоро истечет, и отдавал все больше рискованных распоряжений. В конце мая он предложил передать власть на Западной Украине и в Литве людям, родившимся там и владеющим языком. В результате украинцы заменили русских в партийных верхах Украины: Берия стал популярным среди украинских интеллигентов, но ненавистным для русифицированной партийной элиты. В Литве вся документация, по настоянию Берия, стала вестись по-литовски, и русскоязычные партийные секретари, не знавшие литовского языка, потеряли работу (49). То же произошло в Белоруссии и в Латвии.

Для Маленкова и Хрущева такие меры означали раскол СССР. Берия пошел еще дальше и этим взбесил Маленкова и Хрущева. 2 июня он предложил меры «создания здорового политического климата в Германской Демократической Республике». ГДР тогда находилась в кризисном состоянии. На улицах Берлина были беспорядки, так как рабочим было видно, как плохо им живется по сравнению с западногерманскими гражданами. За предыдущие два года полмиллиона людей – включая три тысячи партийцев и восемь тысяч полицейских – перебежали на Запад. Берия предложил переговоры между немецкими коммунистами и социал-демократами о воссоединении «демократической миролюбивой Германии». Также он хотел легализовать частный капитал, отменить кооперативы и суровые карательные меры и освободить заключенных. Берия провозгласил, что целью его является «мирное разрешение международных проблем». Это он продемонстрировал в Венгрии, заставив маньяка Матьяша Ракоши назначить премьер-министром либерального Имре Надя (раньше известного как агент Берия «Володя»), Берия аннулировал сталинские приказы об убийстве Тито и сделал попытку наладить отношения с Югославией. На востоке Берия уговаривал китайцев и северных корейцев начать переговоры, чтобы прекратить корейскую войну. Он отозвал всех иностранных агентов МВД в Москву на проверку знания ими языков, прежде чем отпустить их назад.

Берия подверг страшной опасности власть партии, преобладание русского влияния, цельность СССР и восточноевропейской империи. Всем его коллегам стало ясно, что надо срочно избавиться от него. Хрущев потом говорил, что была и чисто нравственная причина удаления Берия: тот был совершенно беспринципным и развращенным человеком. Это, несомненно, правда, хотя можно утверждать, что Молотов и Хрущев подписали большее число смертных приговоров, чем Берия. Существенная разница состояла в том, что Молотов, Маленков и Хрущев убивали росчерком пера или доносом, а у Берия в крови были руки. Что до легендарных сексуальных похождений Берия, не подлежит сомнению, что он иногда насиловал (чаще используя шантаж, чем физическое принуждение) и что совращал малолетних. С другой стороны, среди его многочисленных любовниц некоторые его уважали, даже любили. По меркам других советских вождей, пользовавшихся Большим театром как домом терпимости, или даже по сравнению с Джоном Кеннеди или Дэвидом Ллойд Джорджем, Берия не был сексуальным монстром, хотя в перерывах между заседаниями он заказывал женщин с доставкой на дом, как современные политики заказывают пиццу.

Конец палачей

Цветет в Тбилиси алыча

Не для Лаврентий Палыча,

А для Климент Ефремыча

И Вячеслав Михалыча.

Лаврентий Палыч Берия

Не оправдал доверия —

Осталися от Берия

Лишь только пух да перия.

Частушки, 1953

Берия наверняка знал все обо всех, но с марта по июнь 1953 г. он даже не намекал на возможность воспользоваться своими сведениями, чтобы шантажировать или уничтожать своих товарищей. В истории СССР никогда не было так мало арестов и расстрелов. МВД прекратило убивать заграничных врагов. Берия, казалось, и запах крови опостылел; он уже не жаждал мести. Когда он увольнял партийного функционера, тот становился теперь не узником, а послом или директором завода. Единственным животным инстинктом, которым Берия был обуян до последней ночи свободы, являлась ненасытная потребность в женском теле.

Берия никому не угрожал, даже Хрущеву и Маленкову, однако он подрывал ту систему, от которой зависела их власть (50). Загадка в том, почему Берия не принимал никаких мер, чтобы защитить себя от интриг. В течение тридцати трех лет он все предусматривал и всех опережал, как один из самых искушенных в мире политиков, а теперь позволил горсточке ничтожеств и посредственностей свалить себя.

Личная популярность в СССР, даже если это была популярность среди чекистов, значила мало. В любом случае, хотя Берия, быть может, спас два миллиона евреев и несколько десятков профессоров медицины, рядовые члены партии не приняли бы еще одного грузина в роли вождя. Никакими поблажками Берия не смог бы спасти себя: он строил для высокопоставленных партийцев и аппаратчиков дачный поселок около Сухума, но многие считали этот поселок очередным накопителем для ГУЛАГа.

Мятежи в Берлине дали Хрущеву хороший предлог. Берия опоздал с предложениями разрядить атмосферу в ГДР, и ему пришлось приказать, чтобы советские танки подавили волнения рабочих в городах Восточной Германии. Молотов убедился в том, что Берия был совершенно некомпетентным дипломатом. Страх перед последствиями перевесил осторожность Молотова, и он присоединился к заговору Хрущева и Маленкова.

Первым шагом Хрущева был откол Маленкова от Берия (а они даже любили позировать перед фотокамерами под руку друг с другом); Маленков был встревожен не только возможным разоблачением, но и тем, что Берия понизил статус его подчиненных. Следующей задачей Хрущева было преодолеть колебания Ворошилова и Кагановича. Заговорщики обсуждали переворот в парках и на улице, боясь, что Берия нашпиговал стены квартир микрофонами. К концу июня весь Президиум, кроме Берия, был в курсе заговора, хотя Микоян и Ворошилов, которым кровопролитие претило, просили, чтобы Берия не расстреливали, а послали назад в Баку – руководить нефтяниками.

Оставалось только завербовать силовиков, по крайней мере часть МВД и часть армии. В МВД Сергей Круглов и Иван Серов охотно согласились на роль коллективного Иуды; оба ненавидели кавказцев – Кобуловых, Гоглидзе, – которых Берия выдвинул, пренебрегая русскими чекистами. Через Булганина Хрущев зондировал военных. У Берия были кое-какие друзья среди военных, например генерал Штеменко, которого он назначил начальником Генерального штаба. Но другие генералы брезговали такими, как Штеменко, и вообще Берия не прощали пытки и убийство Блюхера. Обещаниями власти и славы Хрущев завербовал генерала Москаленко и маршала Жукова, несмотря на то что последнего от сталинской опалы спас именно Берия.

Нелегко было собрать группу хорошо вооруженных офицеров, не встревожив агентов Берия. В мае Булганин отправил в провинцию на учения тех офицеров, которые могли бы оказать сопротивление перевороту, а Маленков с Молотовым уговорили Берия самого слетать в Берлин. Берия что-то заподозрил, когда узнал, что собирается Президиум. Он немедленно вылетел в Москву. Заговорщики еще не подготовились, и на заседании обсуждались рутинные вопросы сельского хозяйства. Есть свидетели, которые утверждают, что Берия уже собирался привезти с Кавказа в Москву надежные войска МВД, но если он и обдумывал меры, было уже поздно.

Переворот произошел 26 июня на следующем заседании Президиума. Из заседающих только Маленков, Булганин и Хрущев знали, что произойдет. Якобы для обучения к каждому кремлевскому охраннику приставили военного. Булганин привез в своей машине генералов и маршала Жукова; несмотря на кремлевские запреты, у генералов было личное огнестрельное оружие. Военные ожидали за дверями сталинского кабинета. Они должны были войти, когда Хрущев нажмет кнопку звонка.

Берия, одетый в неглаженый серый костюм, без галстука, пришел последним. Он спросил о повестке дня; ему ответили: «Лаврентий Берия». Единственным нам известным документом этого заседания является черновая запись выступления Маленкова:

«Враги хотели поставить МВД над партией и правительством. […]

Задача состоит в том, чтобы не допустить злоупотребления властью.

[…]

1. Факты – Украина, Литва, Латвия.

Нужны ли эти мероприятия? […]

2. Пост Мин. внутренних дел у т. Берия – он с этого поста контролирует партию и правительство. Это чревато большими опасностями, если вовремя, теперь же не поправить.

3. Неправильно и др. Суд – подготовить]. Особое совещание. […]

4. Разобщенность, с оглядкой. […] Настраиваемся друг на друга! Нужен – монолитный коллектив, и он есть! […]

5. Товарищи не уверены, кто и кого подслушивает.

6. От поста зама – освободить назначить министром нефтяной промышленности… […] Кто хочет обсудить…»(51)

Началось обсуждение, напоминавшее фарс. Берия отвечал на ругань, когда Маленков нажал кнопку, и вошел маршал Жуков с четырьмя офицерами. Они остановились за Берия, и двое из них приставили револьверы к его голове. Берия не вставал с места и машинально писал на бумаге «тревога тревога тревога…» (и так девятнадцать раз). Его вывели из кабинета и обыскали. Сняли знаменитое пенсне, которого он больше не увидел.

Сначала Берия увезли в казарму. На следующий день его посетил Круглов, который тогда же стал министром госбезопасности. Ходили слухи о парашютистах, прибывших, чтобы выручить Берия, поэтому его перевезли в подземный бетонный бункер, а военные заняли Лубянку. В Москву были введены танки, и Булганин говорил солдатам, что Берия, Абакумов и офицеры старого МГБ хотели вновь учинить массовый террор. Вскоре танки выехали, чтобы разоружить две дивизии войск МВД, а потом вернулись и оцепили центр Москвы.

Повсюду сняли портреты Берия. Три эмвэдэшника смели в мешок все бумаги из его сейфа: большую часть сожгли из страха, что они содержат компромат на партию. В Берлине Вальтер Ульбрихт вздохнул с облегчением: агентов Берия отозвали в Москву, и больше не было разговоров о слиянии ГДР с ФРГ.

В течение первой недели в бункере Берия получал от своего охранника, генерала Батицкого, клочки бумаги и карандаш. Он сразу в панике нацарапал записку Маленкову: «Егор разве ты не знаешь меня забрали какие-то случайные люди хочу лично доложить обстоятельства когда вызовешь» (52). Через два дня он опять написал: «Егор почему ты молчишь». Через день Берия овладел собой и написал всем своим бывшим коллегам более грамотное письмо: он просил, «пусть простят, если и что и было за эти пятнадцать лет большой и напряженной совместной работы». Маленкова он просил «если это сочтете возможным семью (жена и старуха мать) и сына Серго, которого ты знаешь, не оставить без внимания» (53). Но в тот же день арестовали сына, беременную невестку и двух внуков; вскоре арестовали и Нину Гегечкори-Берия. Не тронули только старуху мать и глухонемую сестру. 1 июля Берия написал Маленкову, Молотову и всем своим обвинителям длинное покаянное письмо. «Особенно тяжело и непростительно мое поведение в отношении тебя, где я виноват на все сто процентов», – уверял он Маленкова, напоминая ему, однако, что некоторые реформы они начинали совместно. Берия утверждал, что его ошибка состояла в том, что он распространял документы МВД, бросавшие тень на репутацию Хрущева и Булганина. Он раскаивался в своих предложениях освободить ЕДР и ослабить власть Ракоши. Разбередить совесть Маленкова, конечно, было невозможно, но можно было надавить на его инстинкт самосохранения, и Берия намекал, что вместе с ним может пасть и Маленков.

Убеждая Молотова, что он всегда уважал его, Берия умолял его спросить об этом Нину и Серго. Он напомнил Молотову и о том, как они вместе поехали к Сталину, чтобы вывести его из шока в начале войны. Он взывал и к Ворошилову, Микояну, Кагановичу, Хрущеву и Булганину, которым он никогда ничего плохого не делал. Ему очень хотелось жить: он был готов работать в колхозе, на стройке (54).

На следующий день жалость к себе разрослась до панического страха:

«Дорогие товарищи, со мной хотят расправиться без суда и следствия, после 5-дневного заключения, без единого допроса, умоляю Вас всех, чтобы этого не допустили, прошу немедленно вмешательства, иначе будет поздно. Прямо по телефону надо предупредить» (55).

Он просил, чтобы комиссия разобрала его дело:

«Разве только единственный и правильный способ решения без суда и выяснения дела в отношении Члена ЦК и своего товарища после 5 суток отсидки в подвале казнить его? […] Т. Маленкова и т. Хрущева прошу не упорствовать разве будет плохо, если товарища реабилитируют?»

Больше бумаги Берия не давали. Хрущев назначил нового главного прокурора, молодого и ретивого Романа Руденко, который блистательно вел дела в Нюрнберге (его предшественник Григорий Сафонов не одобрил ареста Берия, произведенного военными без санкции и без ордера).

2 июля начался пленум ЦК. В течение шести дней несколько сотен мужчин и две женщины, из которых считаные единицы пострадали из-за Берия, а очень многие были обязаны ему всем, слушали обвинения и отречения. Все участники пленума говорили так подло и позорно, что пришлось почти полностью сфальсифицировать стенограммы (56). Даже страшный пленум весны 1938 г., осудивший Булганина и Рыкова, трудно сравнить по лицемерию и подобострастию с пленумом 1953 г.

Хрущев признался, что заговор врачей и мингрельское дело были сфабрикованы, – но пленум все-таки был убежден, что незачем было оправдывать ни врачей, ни мингрелов. Хрущев давал всем понять, что Берия оправдывал только тех, кто являлся его агентом. Большая часть речи Хрущева, как и речей других выступавших, являла собой мешанину нелепых обвинений. Берия, оказалось, создал дефицит хлеба и мяса, ему было безразлично, как живут рабочие, и поэтому они жили в землянках. Он реабилитировал врачей только для того, чтобы заслужить благодарность; он амнистировал половину ГУЛАГа, чтобы создать свое удельное княжество из воров и убийц. Берия, утверждал Хрущев, – это человек «бонапартовского духа», способный ради власти переступить через горы трупов и реки крови.

Грузинские делегаты ругали Берия особенно ожесточенно: реабилитированные мингрелы, жаловались они, требовали министерских постов. Закадычный азербайджанский друг Берия Мир Джафар Багиров (который в конце концов разделит участь Берия) говорил так озлобленно, что публика даже выразила недовольство этими нападками. Молотов и Каганович были лучше подготовлены: они характеризовали Берия как человека, введшего Сталина в заблуждение, рисковавшего безопасностью государства в угоду капиталистам, и заключили, что уже в 1920 г. фашисты подослали его, чтобы подорвать советскую власть. Вслед за Молотовым и Кагановичем другие делегаты плели новые небылицы: Берия натравил Сталина на Орджоникидзе и потом на Молотова. Андрей Андреев, вставший для участия в заседании с больничной койки, очень метко назвал Берия вторым Тито. Следующие докладчики могли только плакаться, что Берия им снится в кошмарах.

Маленков подытожил обсуждение: он признавал, что кое в чем Берия был прав – был культ стареющего диктатора, потерявшего способность управлять; арест еврейских антифашистов был необоснован, строительство социализма в ГДР было плохо продумано. Но если Берия и был прав, говорил Маленков, то эту правоту не отделить от его собственных гнусных целей.

15 июля Берия лишили всех орденов, наград и званий. Начались интенсивные допросы всех, кто с ним когда-нибудь общался, на частном и служебном уровне. Около тридцати женщин – среди них жены и дочери партийных руководителей, актрисы, оперные певицы, профессиональные проститутки – были допрошены о его сексуальном поведении. Из Баку и Тбилиси прилетели свидетели, которые показали, что Берия был британским шпионом, работавшим среди азербайджанских националистов (57).

Обвинение предъявили также шестерым сотрудникам Берия – Деканозову, Меркулову, Влодзимирскому, Гоглидзе, Богдану Кобулову, Мешику (все – выходцы из Тбилиси, кроме Мешика). Они попытались сотрудничеством со следствием сохранить себе жизнь. К делу приложили историю болезни Берия, которая доказывала, что он часто занимался любовью, зная, что заражен венерическими заболеваниями. Прокуратура получила и фантастические показания от прислуги Берия, например, о том, будто он спускал трупы женщин в канализацию или растворял их в ванне с серной кислотой, – но в обвинение они все-таки не были включены.

Насколько можно судить по недавно рассекреченным протоколам следствия[22], Берия, когда его допрашивали, вел себя с относительным достоинством. О том, как знакомился с любовницами, он рыцарски отказался давать показания. Допрашивали раз в неделю с июля по ноябрь 1953 г., но только днем и без физического воздействия. И следователи, и подсудимые, однако, договорились не упоминать Сталина по имени (его звали «вождем партии») и не вовлекать в дело оставшихся при власти членов политбюро. Берия предъявили донжуанский список, составленный его Лепорелло —

Саркисовым: большею частью эти 62 женщины были жертвами бериевских домогательств или насилия. Берия признался в моральном разложении, «самом моем тяжком преступлении», не хуже, если не лучше, надо сказать, чем разврат «всесоюзного козла» Михаила Калинина. Он признал, что при нем избивали арестованных, но настаивал, что сам не бил. Он не отрицал, что несет ответственность за «перегибы» 1937–1938 гг., но говорил, что не отвечает за преследование и убийство лично неугодных ему людей, таких как брат и золовка Орджоникидзе. Такими же неубедительными были его попытки опровергать обвинение, что его работа в бакинском Мусавате и потом с грузинскими эмигрантами осуществлялась по заданию британских спецслужб. По непонятным причинам ни разу не допрашивали Берия и бериевцев о самом ненавистном для их военных обвинителей преступлении – избиении до смерти маршала Василия Блюхера.

Параллельно допрашивали (им тоже разрешали спать по ночам) подопечных Берия, особенно Меркулова. Как Берия на них, они на Берия сваливали всю вину: разница в том, что некоторые – колуны Шалва Церетели и Вениамин Гульст – откровенно признавались в самых зверских истязаниях. По нынешним понятиям их показания против Берия иногда звучат как похвала: будто Берия называл Сталина «великим фальсификатором», хвастался «я освободил миллион», «добивался удаления русских со всех руководящих постов в Литве», хранил у себя в кабинете дамское белье и детские вещи для своих любовниц и прижитых с ними детей. Показания Меркулова были особенно проницательными: «Берия мог, например, как Ноздрев, стащить с шахматной доски фигуру противника, чтобы выиграть».

По окончании следствия подготовили закрытый суд по пресловутой процедуре декабря 1934 г., без права апелляции. Список свидетелей свелся к всего 15 имен: показания дадут два министра внутренних дел (Украины и Белоруссии, еще восемь эмвэдэшников, два военных, один руководитель предприятия, одна оскорбленная любовница со своей матерью.

Насколько можно судить по скудным выпискам из суда, Берия вел себя гораздо достойнее и правдивее, чем прокурор или судьи. Однако, когда Руденко зачитывал обвинение в сто страниц, Берия сначала заткнул уши руками и объявил голодовку. Суд начался 18-го и закончился 23 декабря, и известно, что ни адвокатов, ни свидетелей защиты не было. Главным судьей был маршал Конев, у которого не было никаких юридических знаний. Ему помогал генерал Москаленко, которого Берия в 1938 г. арестовал. Москаленко приказал срезать пуговицы со штанов Берия, чтобы тот перестал вскакивать со скамьи подсудимых (58).

Берия никогда не называл Сталина своим сообщником – очевидно, ему это категорически запретили; с нетипичным рыцарством он просил суд не называть фамилий тех женщин, которые давали показания о его нравственном разложении. Любовницы Берия не выражали никакой привязанности: мать одной обесчещенной девушки даже требовала имущества Берия в компенсацию за потерянную честь дочери. Кое-какие родственники, например двоюродный брат Герасим, показывали, что в кутаисской тюрьме Берия все-таки был меньшевистским шпионом. Даже сына Берия компрометировали связями с врагами народа (когда он был мальчиком, Ягода подарил ему велосипед). Свидетели обвиняли Берия в бесконечном ряде убийств, начиная со знаменитого крушения «Юнкерса» в 1925 году в Тбилиси, унесшего жизни Могилевского, Атарбекова и Александра Мясникянца, и заканчивая убийством Михоэлса в Минске. Бериевцы отрицали у Берия всякое достоинство: они рассказывали о заключенных, избиваемых не только по приказу Берия, но и лично им самим.

Берия признал почти все неопровержимые обвинения – убийства невинных граждан, участие в партии Мусават, половые сношения с малолетними, – но отрицал все остальное, не только потворство иностранным шпионам, но и плагиат книги о роли Сталина в истории большевизма на Кавказе.

Митропанэ Кучава, единственный грузин среди судей, составляя в 1996 г. к концу жизни «дневник» суда (59), вспоминает, что Берия и другие обвиняемые сидели спокойно во время всего процесса, что Валентина Дроздова, будто бы изнасилованная Берия и родившая ему дочку, вместе с матерью сама вызвалась давать показания и ждала, что ей выплатят компенсацию из полумиллиона рублей, найденных в квартире у Берия.

Всех обвиняемых расстреляли 23 декабря 1953 г. сразу после вынесения приговора, Берия отдельно в 19:50, остальных через полтора часа. Бериевцев расстреливали профессиональные палачи с Лубянки (60), а над Берия учинили отвратительную расправу. Камеру оборудовали деревянным щитом, чтобы рикошетом пули не попали в палачей и зрителей. Берия одели в его лучший черный костюм. Офицеры соперничали, кому первому выстрелить. Берия храбро смотрел своим палачам в глаза и хотел что-то сказать, но Руденко приказал забить ему в рот полотенце. Генерал Батицкий, уже шесть месяцев охранявший Берия, выстрелил Берия в лоб из револьвера. Тело завернули в брезент и отвезли в крематорий. Только тюремный столяр, приносивший Берия в камеру еду и сделавший деревянный щит, был, как кажется, расстроен увиденным. Кучава присутствовал на казни: его воспоминания кое-чем отличаются. Брезент, в который потом обернули тело Берия, уже лежал на полу перед деревянным щитом; Берия, одетый в темный костюм, начал произносить последнее слово, которое кончилось невнятным бормотанием, после чего сам Руденко белой тряпкой завязал ему глаза. 25 августа 1953 г. из Грузии Мирцхулава написал Хрущеву:

«Его [Берия] близкие родственники занимаются невыдержанными, злостного характера разговорами, являются источниками распространения разных провокационных слухов. Мать Берия – Берия Марта, глубоко верующая женщина, посещает церкви и молится за своего сына – врага народа. После разоблачения Берия участились подозрительные встречи родственников на ее квартире» (61).

Родственников Берия преследовали: пятнадцать человек выселили на Урал, в Казахстан и Сибирь. Еще двух двоюродных сестер арестовали за то, что они оплакивали Берия. Родственников Кобулова, Гоглидзе, Деканозова и других тоже выселили из Грузии.

Все-таки Хрущев и Маленков не до конца наказали сообщников Берия, не говоря уж об остальных сталинских палачах. Многих просто гноили в тюрьмах. Младшего брата Кобулова, Амаяка, и Соломона Милынтейна казнили в октябре 1954 г. Шалва Церетели, безграмотный аристократ, который занимался похищениями и убийствами, был отправлен из Тбилиси, где жил после отставки, в Москву на расстрел. Лев Шварцман опять притворился невменяемым, но тем не менее был расстрелян в апреле 1955 г. Саркисов тоже симулировал сумасшествие. Авксентий Рапава, грузинский министр внутренних дел, был казнен в ноябре 1955 г. Последними были казнены осенью 1956 г. садист Борис Родос и Мир Джафар Багиров (62).

В апреле 1957 г. судили Александра Лангфанга, может быть, самого подлого из всех бериевских подручников: он очень энергично защищался, резонно говоря: «Если меня судите, почему не Молотова, виновность которого доказана?» Лангфанг получил 10 лет, но после протеста Верховного суда срок заключения был продлен до 15 лет. Лангфанг прожил после освобождения еще восемнадцать лет (63). Некоторые бериевцы вышли из переделки фактически безнаказанными: Леонид Райхман, которого следователь описывал как «большого, страшного зверя, опытного, хитрого, ловкого, одного из непосредственных зачинщиков и создателей беззаконности», просидел в тюрьме всего год, был амнистирован в 1957 г. и дожил до 1990 г.

Интеллигентных сообщников Берия (кроме расстрелянного Меркулова) и тех разведчиков, например Наума Эйтингона и Павла Судоплатова, которые служили сначала Берия, а потом Абакумову, тоже посадили, но держали в довольно сносных условиях. Романист Константин Гамсахурдия не был привлечен к ответственности за свою двадцатилетнюю дружбу с Берия и, живя как феодальный князь в своей тбилисской башне, готовя сына в президенты независимой Грузии, снискал себе репутацию величайшего из живущих грузинских писателей. Петр Шария, редактор грузинских сочинений Сталина, вернулся в тюрьму, где продолжал писать стихи:

Обидно, горько погибать, за что не зная,

Ведь не в чем каяться, бороться не с чем мне!

Хотя бы ведал, что за сила роковая

Меня так медленно сжигает на огне (64).

Как и другие посаженные бериевцы, Шария провел десять лет в тюрьме, где вежливая охрана и доступ к книгам поддерживали его непоколебимую веру в Сталина. Потом он поехал к себе в Тбилиси; последними его словами были: «Меня душит кровь» (65).

Предателей Берия хорошо наградили: Хрущев назначил Ивана Серова председателем КГБ; он умер своей смертью в 1990 г. Круглов процветал только до 1958 г., когда его изгнали из партии и выдворили из роскошной квартиры за участие в политических репрессиях; он погиб под поездом в 1977 г. Один бериевец, Микаил Гвишиани, который убил больше чеченцев, чем Круглов, избежал возмездия благодаря тому, что сделал сына зятем видного руководителя. Правда, Гвишиани лишили генеральского чина. Таким же образом понизили Василия Блохина, главного палача НКВД; Блохин вскоре заболел и в 1955 г. умер в возрасте 60 лет. Надарая, палача и шофера Берия, как и Саркисова, его сутенера, ненадолго посадили. Александр Хват, который пытал Николая Вавилова, еще в 1990-х гг. получал щедрую пенсию.

Виктор Абакумов догадался, что Берия арестовали, когда его вновь начали допрашивать. При Хрущеве Абакумова уже не пытали. Его перевели на Лубянку, где врачам было легче следить за его здоровьем. Маленков был очень заинтересован в расправе над Абакумовым: его интересовали не аресты евреев и врачей, а фальсификация «авиационного дела» в 1946 г., которая чуть не привела к падению Маленкова. Поэтому он выбрал для судебного заседания тот же офицерский клуб, где приговорили к смерти Кузнецова и Вознесенского. Абакумова судили вместе с пятью сообщниками. Сам Абакумов достаточно поправился, чтобы постоять за себя. Он винил Берия и Рюмина за то, что попал на скамью подсудимых – ведь он только слепо исполнял приказы Сталина. 19 декабря 1954 г. суд приговорил Абакумова и еще трех человек к расстрелу. Абакумов не подозревал, что приговор будет сразу приведен в исполнение: он произнес «Я напишу в политбюро» в тот момент, когда пуля размозжила ему затылок (66).

Лаврентия Цанаву, хотя он был арестован при Берия, Маленков и Хрущев не освободили. Он повесился в октябре 1955 г. Осторожный Огольцов, заместитель Игнатьева, был освобожден в августе 1953 г., но лишен генеральского чина. На пенсии он прожил до 1977 г. Сам Игнатьев, руководивший преследованием евреев, был отправлен первым секретарем Башкирского обкома. Он рано вышел в отставку и жил после этого еще долго.

Рюмин, который пытал и евреев, и врачей, должен был испить чашу до дна. Совершенно изолированный от внешнего мира, он даже не подозревал, что Берия арестован, когда в августе 1953 г. написал ему:

«Дорогой Лаврентий Павлович.

В прошлом, бывая в ЦК, мои мысли обращались к Вам, я всегда ждал от Вас ценного совета, помощи и защиты…

Теперь я глубоко осознал, как тяжко переносить слезы детей, жен и матерей. И в эти трудные для меня дни все мои надежды и мысли тоже обращены к Вам – великому государственному деятелю, озаренному лучшими качествами человека. […]

Сейчас меня одолевают ежеминутно слезы трех детей, жены и матери, доживающей (если не умерла) последние дни с тяжким горем.

Дорогой Лаврентий Павлович, прошу Вас, простите» (67).

Может быть, Абакумова утешил тот факт, что его мучитель Михаил Рюмин был казнен 7 июля 1954 г., за пять месяцев до его собственного расстрела.

Рухадзе, который сфабриковал «мингрельское дело», ожидал, что его, противника Берия, освободят; но он оставался в тюрьме и в 1955 г. был расстрелян. Зато профессор Григорий Майрановский, главный отравитель при Ягоде, Ежове и Берия, после короткого заточения подал заявление в КГБ и получил и работу, и лабораторию, правда, не в Москве, а в Махачкале.

Партийная элита конца 1950-х гг. – Каганович, Хрущев, Маленков, Молотов и Ворошилов – не меньше, чем Берия или Абакумов, несла ответственность за гибель сотен тысяч людей, но все они умерли мирной смертью, окруженные родными. За исключением Хрущева, в котором тлели какие-то искры человечности, все умирали без малейшего раскаяния в своих злодеяниях.

Советский Союз не смог окончательно разобраться с наследием прошлого. «Десталинизация» Хрущева оказалась прежде всего серией политических комбинаций, благодаря которым он избавился от своих сообщников, Маленкова и Молотова, и достиг единоличной власти. Ни он, ни остальные подручные Сталина, такие как Микоян, просто не смогли бы отречься от него, не сдав себя в прокуратуру за массовые убийства. Хрущев и потом Брежнев не переставали верить, что многие жертвы сталинского террора, например троцкисты, вполне заслужили расстрел. Те, кто уцелел после ГУЛАГа, и родственники расстрелянных получали от власть имущих всего-навсего «реабилитацию», состоявшую в справке и ежемесячной выплате, – о настоящем акте восстановления справедливости, о раскаянии речи не было. Каждый раз, когда советские историки или литераторы пытались продвинуть десталинизацию хотя бы немного дальше, власть нажимала на тормоза, запрещала книги, увольняла людей и менторским тоном напоминала гражданам о священном наследии ленинизма и «положительных» сторонах сталинского руководства. Даже после горбачевской перестройки, когда историки начали предавать гласности архивные тайны и когда раскапывали трупы расстрелянных, сам КГБ и потом ФСБ принимали участие в этом процессе, чтобы ограничить его.

Главный парадокс для всех, кто занимается русской культурой и Россией, состоит в том, что и Достоевский, и Толстой во всех своих произведениях доказывали, что лишь полным раскаянием можно искупить преступления прошлого. Для такого искупления нужно, чтобы правду о прошлом печатали не исключительно в научных исследованиях, но и в школьных учебниках, чтобы каждое новое поколение могло посещать не только архивы, но и музеи и могилы, чтобы в полной мере оценить то, что было.

Примечания

Глава 1. Долгая дорога к власти

1 Куняев Cm., Куняев С. Растерзанные тени. М., 1995.

2 Самое полное и достоверное описание детства Сталина см.: Sebag Montefiore, Simon. Young Stalin. London, 2007.

3 Письма на грузинском языке, 15 сентября 1927 г.; архив Д.В. Давиташвили.

4 Гогебашвши Я. Рчеули тхзулебани. Тбилиси, 1990. Т. 2. С. 80–98.

5 Например, шифротелеграмма Сталина на имя Берия об арестованном преподавателе Н.Д. Махатадзе: «Знаю его по семинарии. […] Прошу освободить старика и сообщить результаты» (Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936 г. / Сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н.С. Плотникова. М., 2003. С. 284).

6 Безбожник. 1939, дек. Цит. по: Громов Е. С. Сталин. Власть и искусство. М.: Республика, 1998. С. 38.

7 Илизаров В. С. Тайная жизнь Сталина. М., 2002. С. 284–286. Муж, мать и ребенок Прасковьи Михайловской умерли в 1930-х гг. Писала к Сталину тетя ее мужа вскоре после того, как ее забрали на улице в Москве.

8 Илизаров В. С. Тайная жизнь Сталина. С. 417.

9 Сталин принял меры, чтоб учредить Институт опытной медицины под руководством профессора Богомольцева, который обещал выработать эликсир долговечности. Когда Богомольцев сам умер в 65 лет, Сталин горько усмехнулся.

10 По-французски, кажется, читало все политбюро 1923 г., кроме Томского: на распространенных Сталиным копиях протеста Фритьофа Нансена против смертного приговора, вынесенного патриарху Тихону, все оставили помету «ознакомился», кроме Томского, который приписал «не читал, ибо, к сожалению, по-французски не учился».

11 Через двадцать лет Сталин расстрелял большую часть русских эсперантистов как шпионов и предателей.

12 Правда. 1994. 21 декабря; Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 558. Оп. 3. Д. 167.

13 Трудно поверить, что некоторые рисунки, атрибутированные Сталину, например грубый шарж на Брюханова (повешен за гениталии), могли быть нарисованы Сталиным, человеком, совершенно неспособным к рисованию.

14 Островский Л. Кто стоял за спиной Сталина. М., 2002. С. 190.

15 Элиава умер своей смертью в 1925 г., а его сына бактериолога Гоги Элиаву Берия арестовал и расстрелял в 1937 г.

16 Островский А. Указ. соч. С. 197.

17 Там же. С. 338.

18 В 1944 г. Онуфриева еще жила спокойной жизнью домашней хозяйки в Вологде. Партия тогда заставила ее отдать все подарки от Сталина и собственные мемуары в партийный архив. См.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647.

19 Григорий Петровский – очень везучий человек: пощаженный не только охранкой, он – единственный член ЦК, не расстрелянный Сталиным.

20 Это досье пока ученым недоступно: может быть, оно находится в Архиве Президента Российской Федерации.

21 Озолинын напечатал свои воспоминания в 1933 г., когда он, директор Латвийского банка, вел переговоры с СССР о торговле. Поэтому он деликатно и сдержанно описывал Сталина. Тем не менее в 1941 г. его расстреляли по приказу Сталина. Русский перевод воспоминаний Озолинына, вместе со статьей Бориса Равдина, см. в журнале «Даугава» (Рига, 2002. № 4. С. 126–142).

22 Большевики (как, кстати, поэты-акмеисты) любили «жесткие» имена и наименования. Псевдоним Сталин следует примерам Каменева и Молотова, не говоря о моряке-дипломате Раскольникове.

23 Кибиров сам был сослан в Туруханск в наказание за служебные нарушения на Кавказе: понятно, почему он был на стороне Сталина против собственного сослуживца.

24 Александра усыновил муж Лидии Перепрыгиной, Давыдов; по некоторым сведениям, Александр Давыдов-Джугашвили дожил до 1987 г.

25 РГАСПИ. Ф. 558. On. 1. Д. 54. Л. 1–3.

26 Настоящая фамилия Бедного – Придворов; он, по всей вероятности, незаконный сын одного великого князя.

27 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 701.

28 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 1550. Л. 5. Цит. по: МуринЮ.Г. Иосиф Сталин в объятиях семьи. М., 1993. С. 22.

29 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 721. Л. 126. Письмо от неизвестной, 7 марта 1926 г.

30 Читая дневник С. А. Толстой после недавнего самоубийства Надежды Аллилуевой, неудивительно, что Сталин тоже подчеркнул запись С. А. Толстой: «Надо покончить с собой» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 59).

31 Мурин Ю.Г. Указ. соч. С. 31. Шапиро лечил зубы и Маяковского и Булгакова. Ему, может быть самому храброму человеку в сталинских кругах, повезло. Как еврея, его потом отстранили от лечения вождей, так что его миновало «дело врачей» и ГУЛАГ, он пережил Сталина.

32 Илизаров Б. Вождь с копытом // Общая газета. 2001. № 9.1–7 марта. С. 15.

33 Чуев Ф. 100 разговоров, цит.: Колесов Д.В. И. В. Сталин. С. 200–201.

Глава 2. Сталин, Дзержинский и ЧК

1 Рыцарь революции // Правда. 1927. 20 июля.

2 Dzierzynski Feliks. Listy do siostry Aldony. Warszawa, 1951. S. 155–156.

3 Филевский П. Очерки из прошлого Таганрогской гимназии. Таганрог, 1906.

4 Она умерла в 1966 г. в возрасте 96 лет.

5 После убийства Станислава Феликс отдал большую часть семейного имущества советскому правительству, аАльдоне послал только горсточку безделушек.

6 Подлинник полностью цитируется в книге: Jaxa-Ronikier В. Dzierzynski czerwony lcat. Krakow, 1990. К материалам Якса-Роникера, осужденного убийцы и шулера, который познакомился с Дзержинским в их тюремные годы, надо относиться с крайним недоверием, но первая треть его воспоминаний внушает доверие.

7 Изможденного Росола освободили в 1901 г., и он умер через год в Ковно. Дзержинский утверждал, что его последние слова были: «Да здравствует польский социал-демократический рабочий союз!»

8 Dzierzynska, Zofia. Lata wielkych bojöw. Warszawa, 1969.

9 Орловская тюрьма в 1930-х годах служила смертной камерой для тех избранных врагов Сталина – Марии Спиридоновой, шурина Алеши Сванидзе, – чью казнь он откладывал, пока в августе 1941 г. не приказал Берия всех расстрелять.

10 Гуль В Б. Дзержинский. Нью-Йорк, 1974. Гл. 12.

11 Петров М.Н. ВЧК – ОГПУ: первое десятилетие. Новгород, 1995. С. 32.

12 Цит. Ольгой Эдельман в программе: Бойцы невидимого фронта // Радио Свобода. 9 октября 2004 г.

13 Рассказывают, будто бы, по словам Фотиевой, секретарши Ленина, однажды Ленин спросил Дзержинского, сколько контрреволюционеров у него под арестом. Дзержинский передал Ленину справку с цифрой 1500. Ленин пометил справку крестиком, этим указывая, что он прочел бумажку; Дзержинский понял, что крестик обозначает смертный приговор, и расстрелял всех 1500.

14 Атарбеков погиб вместе с двумя другими чекистами в авиакатастрофе под Тбилиси. Многим его смерть казалась Божьей местью, но не без основания подозревали в диверсии молодого и честолюбивого чекиста Лаврентия Берия.

15 На взгляд Брюса Локкарта, Дзержинский был намного страшнее: «…его глубоко посаженные глаза горели постоянным фанатичным огнем. Они никогда не мигали. Кажется, его веки были парализованы». Брюс-Локкарт недооценивал Сталина, который участвовал вместе с Дзержинским в этом англосоветском зондировании, – «крупно сложенный мужчина с желтым лицом, черными усами, густыми бровями и черными волосами ежиком… Он показался мне недостаточно значительным, чтобы включить его в мою галерею большевистских портретов».

16 Петерс так никогда и не смягчился. Майзи, против желания отца, стала танцовщицей, ученицей Исидоры Дункан. Когда в 1938 г. Петерса, как почти любого взрослого латыша в партии или ЧК, арестовали, обвинили в шпионаже в пользу фашистов, пытали и расстреляли, его сын стал сексотом НКВД. Майзи долго голодала, потом нашла работу в британском посольстве, но, несмотря на усилия Бевина, британского министра иностранных дел, и на роман с военным атташе, в 1949 г. она была арестована как британский шпион и получила десятилетний срок. Она умерла в 1971 г., так и не дождавшись выездной визы. См.: Штейнберг В. Свеча на ветру // Земля. Рига, 5 января – 2 февраля 1993 г.

17 Фрадкин В. Дело Кольцова. М., 2002. С. 46.

18 См.: Лацис М. Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. М., 1921.

19 Лацис М. Ф. Дзержинский. М., 1931.

20 Первую – впрочем, не вполне удачную – попытку, непредвзято проанализировав эти факты, не прибегая к грубому русофильскому антисемитизму, предпринял А. И. Солженицын во втором томе своей книги «Двести лет вместе (Русские и евреи)» (М., 2003). К сожалению, некоторые факты питают пропаганду антисемитов, но замалчивать их значит оказывать услугу антисемитизму. [Ср. трактовку этой проблемы в исследовании: Слёзкин Ю. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2005. – Прим. ред\

21 В 1924 г. Дзержинский писал о сионизме своим заместителям Менжинскому и Ягоде: «Программа сионистов нам не опасна, наоборот, считаю полезной. Я когда-то был ассимилятором, но это “детская болезнь”. Мы должны ассимилировать только самый незначительный %, хватит. Остальные должны быть сионистами. И мы им в этом не должны мешать, под условием не вмешиваться в политику нашу… Пойти также сионистам навстречу и стараться давать не им должности, а считающим СССР, а не Палестину, своей родиной» (Костырченко Г. Б. Тайная политика Сталина. М., 2001. С. 77). (Стиль, орфография и грамматика Дзержинского сохранены.)

22 Квитанция напечатана в 51-м томе его Полного собрания сочинений.

23 См.: Крестьянское движение в Поволжье 1919–1922. С. 707.

24 Там же. С. 462.

25 Цит. по: Шамбаров В. Государство и революция. М., 2001. С. 128.

26 Такие случаи не уникальны: чекисты часто интересовались творчеством поэтов, арестованных и расстрелянных ими. Когда Ованес Туманян умер в 1923 г., некий Мартуни опубликовал в Ереване критическую оценку его «творческих и общественных достоинств». Настоящая фамилия Мартуни – Александр Мясникянц, который во имя партии и ЧК убил всех ближайших друзей Туманяна.

27 Есть почти правдоподобная теория, что стреляли в Ленина на самом деле подручные Свердлова при попытке государственного переворота. Тогда Троцкий был на фронте в Казани, Сталин – в Царицыне, Дзержинский в Петрограде. Вся власть поэтому переходила в руки Свердлова, который приказал убить Каплан без признания и без суда и который всеми силами уговаривал Ленина отдыхать до конца октября. Не менее странен тот факт, что в марте следующего года Свердлов вдруг зли ер, будто бы от гриппа, и его должности были переданы Сталину и марионеточному главе государства Калинину. Вскоре открыли первый российский крематорий в Москве в Донском монастыре. Москвичи возмущались, что зря жгут дрова, чтобы уничтожать трупы, когда живые люди мерзли.

28 См.: Шамбаров В. Указ. соч. С. 132. Бокий потом устроил массовые убийства в Туркестане и, вернувшись в Россию, основал коммуну в Кучине, где его гости и подчиненные общались с голыми проститутками и с малолетними дочерьми Бокия, устраивали оргии и играли в расстрелы.

29 Латышев Л. Г. Рассекреченный Ленин. С. 57.

30 Волкогонов Д. Троцкий. Т. I. С. 295.

31 Военная политика была слишком мягка для Александра Белобородова (который подписал приказ на убийство царской семьи), уполномоченного на подавление казацких восстаний: «захваченных не судят, а с ними производят массовую расправу» (Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. М., 1996. С. 95).

32 Среди арестованных чекистов Кедров – уникален: его судили по закону и оправдали в 1941 г. Тем не менее Берия его расстрелял.

33 Только в Сибири, благодаря ссылке, миграции и изоляции от войны, население росло.

34 Зофия Дзержинская в своих воспоминаниях настаивает, что сам Феликс очень любил детей и что их влекло к нему. Дзержинский посылал своего слабого сына Яцека в чекистский детский летний лагерь.

35 В феврале Дзержинский нашел себе коллегу еще более преданного, личного секретаря Владимира (Вениамина) Герсона, который нянчил больного босса до самой его смерти. (Герсона потом расстрелял Берия.)

36 См.: Лацис [Судрабс]. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М., 1921.

37 См.: Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. С. 53.

38 Там же. С. 52.

39 См.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 174.

40 См.: Волкогонов Д. Триумф и трагедия. Т. I. С. 97.

41 См.: Dzierzynski F. Listy do siostry Aldony. S. 155–156.

42 См.: Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. С. 148.

43 Ирония в том, что мальчиками Пилсудский и Дзержинский были соседями.

44 См.: Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. С. 156.

45 См.: Латышев А. Г. Указ. соч. М., 1996. С. 282.

46 См.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 171 (письмо 24 июля 1924 г.).

47 См.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 816 (письмо 7 марта 1923 г.).

48 См.: Волкогонов Д. Триумф и трагедия. Т. I. С. 140.

49 См.: Там же. С. 142.

50 Дача Каменева тоже была в Зубалове. Осенью 1922 г., построив железнодорожную ветку и договорившись с местным колхозом о продовольствии, Сталин уговорил Ленина приезжать туда на лето.

51 Летом 1921 г., уступив мольбе Ленина и устав от истребления «бандитов» и анархистов на Украине, Дзержинский поехал на курс водотерапии в Харькове. Это был первый отпуск Дзержинского за три года.

52 Архив Лакобы // Hoover Institution Archives, Stanford University, Stanford.

53 Там же. Орфография и грамматика подлинника сохранены. Когда летом 1925 г. сам Сталин отдыхал в Сочи, он приглашал в гости Дзержинского (Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 108).

54 См.: Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. С. 293.

55 См.: Ленин. Неизвестные документы. М., 2000. С. 439.

56 В марте 1922 г. состояние душевного здоровья Каменева и Сталина до такой степени беспокоило Ленина, что он попросил Дзержинского найти для них дачу, где они могли бы отдыхать по выходным. Сталин же проголосовал против этого предложения.

57 Архив Лакобы.

58 См.: РГАСПИ. Ф. 558. Он. 11. Д. 816. Л. 75.

59 РГАСПИ. Ф. 558. Он. 1. Д. 177.

60 См.: Черняев В.Ю. и др. Питерские рабочие и «Диктатура пролетариата». Октябрь 1917–1929. СПб., 2000. С. 207–208.

61 См.: Лацис М. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. С. 62.

62 См.: Письма во власть 1917–1927. С. 463–468.

63 См.: Ленин. Неизвестные документы. С. 487.

64 См.: Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. С. 277.

65 См.: Гуль Р. Дзержинский. Париж, 1935. Цитируется анонимный советский специалист.

66 Там же. С. 311.

67 РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 231. Однажды отчаявшийся Дзержинский признался Каменеву, что единственный способ восстановить сельское хозяйство – вернуть помещичью власть.

68 См.: Гуль Е Дзержинский. Париж, 1936.

69 РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 237.

70 РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 4. Д. 30. Л. 8.

71 Некрасов Вл. Тринадцать железных комиссаров. М., 1995. С. 62; РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 1.Д. 1599. Л. 1–2.

Глава 3. Изысканный инквизитор

1 С Александром, родившимся в 1865 г., Вячеслав связей не поддерживал. Накануне революции Александр Менжинский служил в конторе завода сельскохозяйственных машин в Рязани, о его дальнейшей судьбе никаких сведений не найдено.

2 См.: Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее – ОР РГБ). Ф. 384. Оп. 19. Д. 12. Машинопись диссертации, очевидно подготовленной для публикации в 1932 г.

3 РГАЛИ. Ф. 427. On. 1. Д. 206. Л. 35.

4 Сын Рудольф погиб в Первой мировой войне. В середине 1920-х гг. Менжинский, уже тяжело болевший, женился снова; в 1927 г. его вторая жена Алла родила ему еще одного сына Рудольфа (умершего в 1951 г.).

5 Неопубликованные писания Менжинского или потеряны в Париже, или спрятаны в недрах архивов ФСБ; все попытки извлечь их оттуда наталкиваются на отказ.

6 Фамилия Демидов, вероятно, отсылает к Демидовскому лицею в Ярославле.

7 Менжинский всю жизнь поддерживал связи с Горьким и, как и Дзержинский, ездил к нему в гости на остров Капри.

8 Блок умирал от астмы, цинги и паранойи; Сологуб был в отчаянии после самоубийства жены.

9 Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917–1953. М., 1999. С. 22.

10 Там же. С. 18.

11 Там же. С. 24.

12 Агранов был тогда еще молодым и непризнанным чекистом-поэтом. Потом он стал близким другом Маяковского и общался с Пильняком и Мандельштамом. Но в 1921 г. без револьвера он еще не мог войти в интеллигентские круги.

13 Звенья. М., 1991. Вып. I. С. 470.

14 Латышев А Г. Указ. соч. С. 202.

15 Письмо к Дзержинскому от 19 мая 1922 г.

16 Латышев А. Г. Указ. соч. С. 203–204.

17 Там же. С. 216–217.

18 Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 40.

19 Ленин В. И. Собрание сочинений. М., 1965. Т. 52. С. 95–96.

20 Там же. Т. 53. С. 109.

21 См.: Зеленое М.В. Аппарат ЦК РКП(б) – ВКП(б). Цензура и историческая наука в 1920-е гг. Нижний Новгород, 2000.

22 Сурта стал невропатологом и наркомздравом Белоруссии: его расстреляли в 1937 г.

23 См.: Кривова А Власть и церковь в 1922–1925 гг. М., 1997. С. 128.

24 См.: Архивы Кремля. Политбюро и церковь. 1922–1925 гг. М., 1997. Кн. 1. С. 9.

25 Там же. С. 141–142.

26 Там же. С. 252.

27 Там же. С. 199.

28 Башкирская кавалерия ожесточенно сражалась с большевиками. 17 февраля 1920 г. Ленин и Дзержинский приказали арестовать всех главарей башкир и «ликвидировать самыми суровыми мерами» восстание (Заседание политбюро. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 62. Л. 1).

29 Многие, и не только Сталин, звали Зиновьева Гришей, не всегда ласково, так как это имя напоминало и о Григории Распутине, и о Гришке Отрепьеве.

30 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 753.

31 Цифры ГПУ лживы: в 1923 г. на одних Соловецких островах расстреляли 700 заключенных.

32 Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. С. 298.

33 Там же. С. 297.

34 Там же. С. 298. Дзержинский раньше жаловался Сталину на тяжелое положение своих сотрудников ГПУ и просил отпускать на ГПУ больше денег. Ягода тоже пугал Сталина докладами о том, что гэпэушники должны финансироваться контрабандой. См.: Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 37–38, 114–115.

35 Там же. С. 305. Письмо к Мехлису весной 1925 г.

36 В 2002 г. вклад Балицкого в становление советской контрразведки отмечен Путиным выпуском памятных почтовых марок.

37 РГАСПИ. Ф. 558. Он. 11. Д. 701. Л. 37.

38 Краснов В., Дайнес В. Неизвестный Троцкий. Красный Бонапарт. М., 2000. С. 484.

39 Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. С. 311.

40 Растоптав Зиновьева, Сталин ликовал и написал Рыкову: «…Говорил, что “все идет у нас к худшему, неминуем крах” и т. д. Бухарин его выхлестал “образцово”… Встречали Гришу вначале не плохо, потом стали прерывать и шикать. Бухарина встретили очень хорошо, устроили овацию и пр. Присутствующих около 2000 ч. Сторонников оппозиции оказалось, как говорят, 30–40 человек» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 131. Л. 73; записка от 10 мая 1927 г.).

41 Множество мелких должностей отнимало у Троцкого всю энергию: например, он вывозил русскую пушнину в Германию, причем за счет выручки финансировался берлинский Институт психиатрии (один из любимых коньков Троцкого).

42 Большевистское руководство. Переписка 1912–1927. С. 310–311.

43 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 131. Л. 14.

44 РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 245, 380, 447.

45 РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 380. Цит. по: Латышев Л. Указ. соч. С. 31.

46 Джунковский был уволен царем за то, что публично разоблачил дебоши Распутина.

47 Благодарный Менжинский сохранил жизнь Джунковскому, но в 1937 г. Ежов расстрелял бывшего шефа жандармов.

48 Борис Савинков на Лубянке. Документы. М., 2001. С. 168.

49 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 726. Л. 38.

50 О Рейли подробнее: Cook A. On His Majesty’s Secret Service Sidney Reilly. London, 2002; Де-Страфорд (Валентин Штернберг). Любимец секретных служб и женщин. Рига, 2001.

51 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 71.

Глава 4. Сталин: партия соло

1 Речь Троцкого на президиуме ИККИ 27–28 сентября, пункт 25.

2 Рейман М. Документы кануна сталинщины. Синтаксис 13. Париж, 1985. С. 132–162.

3 Письма во власть 1917–1927 / Сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов. М., 1998. С. 605.

4 Статья 107 в новом Уголовном кодексе.

5 Трагедия советской деревни. Документы и материалы: в 5 т. 1929–1939. М., 1999.Т. 1.С. 159.

6 Там же.

7 Там же.

8 Там же. С. 212.

9 Советское руководство. Переписка 1928–1941. М., 1999. С. 77–78.

10 Трагедия советской деревни. Т. I. С. 319–320.

11 Там же. С. 341.

12 Цит. по книге: Роговин В. Власть и оппозиция. М., 1993. С. 45.

13 В своих мемуарах Бажанов пишет, что Сталин приказал одному чешскому коммунисту, специалисту по автоматическим телефонным станциям, построить такую систему, при помощи которой вождь мог бы контролировать любой телефонный разговор в Кремле, и что Сталин потом приказал Ягоде ликвидировать инженера. Хотя, без сомнения, такая система работала, нет данных о ликвидированном чешском инженере.

14 Цит. по книге: Роговин В. Власть и оппозиция. С. 49.

15 Там же. С. 51.

16 Там же. С. 166–167.

17 В Советском Союзе шахматы являлись средством международной дипломатии. В 1932 г. Крыленко объявил: «Мы должны раз навсегда осудить формулу “шахматы ради шахмат”, как “искусство ради искусства”. Мы должны организовать ударные бригады шахматистов и сразу начать выполнять пятилетний шахматный план».

18 Доклад на собрании актива Московской организации ВКП(б) 13 апреля 1928 г. см.: Как ломали НЭП. М., 2000. Т. I. С. 412.

19 Письма И. В. Сталина В.М. Молотову 1925–1936 гг. М., 1995. С. 180–181.

20 Одно из «преступлений» Чаянова– его научная фантастика 1920 г., роман о жизни в 1984 г., под названием «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии».

21 Роговин В. Указ. соч. С. 198.

22 Позднее Рамзина наградили орденом Сталина; всю жизнь он с любовью отзывался о «хозяине» и считал, что его подставило ОГПУ.

23 Роговин В. Указ. соч. С. 187–188.

24 Меньшевистский процесс 1931 года: Сб. док. М., 1999. Т. I. С. 13.

25 Власть и интеллигенция. С. 72–73.

26 Может быть, смерть Фрунзе не огорчала Сталина, но вряд ли он приказал, чтобы Фрунзе дали смертельную дозу наркоза. В 1923 г. Дзержинский конфисковал все запасы хлороформа в стране, и в результате плохого качества хлороформа смертность оперируемых сильно возросла.

27 Письма Черткова к Дзержинскому и Сталину: ОР РГБ. Ф. 369. Оп. 363. Д. 15, 22; Он. 364. Д. 2.

28 Власть и интеллигенция. С. 100–101.

29 Там же. С. 102–107.

30 Куняев Cm., Куняев С. Указ. соч. С. 230–231.

31 См.: Тодес Д. Павлов и большевики// Павлов: Pro et contra. СПб., 1999. С. 709–710.

32 Сталин с трудом переваривал выступления Павлова и в 1934 г., накануне очередного юбилея Павлова, напомнил Молотову и Кагановичу, что Павлов не «наш человек» и не должен получать награды, даже если он хочет.

33 Будущий Николай II находил, что Платонов – «сух и несомненно не сочувствует культу русских героев».

34 Интересно, что следователь Платонова, Сергей Жупахин, бывший чертежник и железнодорожный инженер, был в 1938 г. уволен из НКВД и расстрелян за излишнее зверство – он заставлял своих подчиненных казнить топором приговоренных к смерти.

35 Анненков больше не сопротивлялся красным: он стал коноводом. Тем не менее его и белого генерала расстреляли в 1927 г.

36 Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 193–212.

37 Радек плохо скрывал свою симпатию к Троцкому: когда потом Клим Ворошилов упрекнул его, что он «хвост» у Троцкого, он сразу нашел реплику: «Ах, Клим, пустая голова / Навозом доверху завалена: / Не лучше ль быть хвостом у Льва, / Чем задницей у Сталина».

38 Раковский глубоко ошибался. В 1932 г. ОГПУ передало в руки Сталина черновик статьи Раковского «Назад к партийной программе» (Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 327–334). Сталин пометил статью «Ха-ха-ха. Балбес», «Старый болван» и сдал в архив. В 1941 г. Раковского расстреляли.

39 Трагедия русской деревни. Т. I. С. 491.

40 Кокурин А.И., Петров Н.В. ГУЛАГ 1918–1960. М., 2000. С. 62.

41 См.: Поляков Ю.А. Население России в XX веке. М., 2000. Т. I. С. 316.

42 Тепляков А Г. Персонал и повседневность новосибирского УНКВД в 1936–1946II Минувшее. 1997. Т. 21. С. 245–246.

43 Трагедия русской деревни. Т. II. С. 102.

44 Анализ казахской катастрофы 1929–1931 гг. см.: Алексеенко АН. Население Казахстана в 1926–1939 годах // Компьютер и историческая демография / Ред. В.Н. Владимиров. Барнаул, 2000.

45 Третъяков В., Краснов П. Трагедия казачества. М., 1996. Т. 2. С. 144.

46 Там же. С. 145.

47 Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. М., 1998. С. 293.

48 Трагедия советской деревни. Т. II. С. 787–808.

49 Заболоцкий Н. Стихотворения и поэмы. М.; Л. 1965. С 255–268.

50 К тому же 200 тыс. человек бежало, из них каждого пятого поймали; еще 80 тыс. спаслись тем, что женились на «свободных» гражданках, поступили в вуз или доказали инвалидность.

51 РГАСПИ. Ф. 667. On. 1. Д. 16. Л. 8–9. См.: Сталин и Каганович. Переписка. С. 300.

52 Сталин и Каганович. Переписка. С. 17.

53 Там же. С. 549.

54 Там же. С. 577.

55 Сталин защищал частную собственность только тогда, когда крестьянин воровал ее у старого большевика. В 1932 г. офицер Иван Корнеев убил выстрелом подростка, которого он застал за кражей яблок из своего сада. Военный трибунал приговорил Корнеева к шести годам тюрьмы, а Сталин настаивал, чтобы Корнеева освободили: «Корнеев имел право стрелять в хулиганов, забравшихся к нему ночью. Нехорошо и некрасиво со стороны органов власти защищать хулиганов против честного и преданного командира» (Сталин и Каганович. Переписка. С. 279).

56 Цит. по: Земсков В.Н. Судьба «кулацкой ссылки»// Отечественная история. 1994. № 1. С. 118–143. Впервые в 1938 г. смертность среди спецпереселенцев стала ниже рождаемости.

57 Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 648–649.

58 Там же. С. 664.

59 Там же. С. 774.

60 Даже в 1990 г. издательства считали ужасы 1932–1933 гг. не подлежащими разглашению. Писатель Алексей Марков, выросший в то время и в месте голода, не смог опубликовать своих воспоминаний. Он вспоминал, как отец его выслал из дома перед тем, как заткнуть камин и задушить остальных четырнадцать членов семьи; Марков видел, как комсомольцы переступали через тощие трупы по пути в свою специальную столовую.

61 Мандельштам 0. Полное собрание сочинений и писем в трех томах: Т. 1. Стихотворения. М., 2009. с. 182.

62 Клюев Н. Сочинения. Т. II. Мюнхен, 1969. С. 328.

63 Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 644–645.

64 Там же. С. 717–719. См. также: Мурин Ю. Писатель и вождь. Переписка М.А. Шолохова с И. В. Сталиным. М., 1997. С. 48–55.

65 Там же.

66 Сталин и Каганович. Переписка. С. 277.

67 Там же. С. 274.

68 Заболоцкий Н. Стихотворения и поэмы. С. 255–268.

Глава 5. Восхождение Ягоды

1 Дневник, конфискованный после смерти писателя, до сих пор засекречен. Этот отрывок (полностью отражающий стиль Горького), по всей видимости, запомнил или записал служащий НКВД. См.: Баранов В. Горький без грима. Тайна смерти. М., 2001.

2 Кабинет Сталина получал 6000 сигарет в месяц, а кабинет Кагановича – 500. Служащие, работавшие ночью, получали паек. См.: Хлевнюк 0. Сталинское политбюро в 1930-е годы. М., 1995. С. 28–29.

3 Только один комиссариат, Наркомат иностранных дел, нуждался в образованном комиссаре, способном расположить к себе западных политиков. Поэтому Сталин терпел Георгия Чичерина, изысканного полиглота, давнишнего друга Менжинского и поэтов-декадентов, алкоголика и гомосексуалиста. (Этим последним качеством Чичерин продолжал традиции царского Министерства иностранных дел, которое во времена графа Владимира Ламздорфа называли «мужским борделем».) Чичерин, немощный от диабета и рассеянного склероза, передал комиссариат Литвинову, старому знакомому Сталина, несмотря на то что его англофилия и жена-англичанка раздражали вождя.

4 Ненавистники Молотова любили вспоминать, что в детстве собака откусила большую часть этой задницы.

5 См.: Чуев Ф. Молотов. Полудержавный властелин. М., 2002. Чуев задавал Молотову лишь лестные для его самолюбия вопросы, и Молотов редко признавался в чрезмерном зверстве.

6 Сталин и Каганович. Переписка. С. 284.

7 Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. Л. 1990. Т. 2.

8 Сталин и Каганович. Переписка. С. 48.

9 Ягода был зарегистрирован как еврей и произносил свою фамилию по-польски, то есть Ягуда, хотя Сталин иногда дразнил его «Ягодой». Биографические сведения взяты большею частью из книги: Ильинский М. Нарком Ягода. М., 2002.

10 Ильинский М. Указ. соч. С. 61.

11 Там же. С. 62.

12 Например, Ягода рассказывал Сталину, как он отказал в выездных визах на Гаагскую конференцию 1922 г. трем делегатам, имеющим контрреволюционные связи.

13 См.: Urch R. The Rabbit King of Russia. London, 1939.

14 См.: Пирожкова А. К, Юргенева И. И. Воспоминания о Бабеле. М., 1989. С. 271; Минувшее. 1992. Т. 10. С. 70.

15 Цит. по книге: Соколов Б. В. Наркомы страха. М., 2001. С. 47–48. Судя по стилю, Менжинский подписал, не перечитав письма, или же его подпись подделана.

16 Полный список см.: Ильинский М. Указ. соч. М., 2003. С. 13–17.

17 Тот факт, что мастер социалистического реализма жил в фашистской Италии, мало смущал советскую власть, так как отношения между Муссолини и Сталиным еще были почти дружескими.

18 У Сталина не было иллюзий насчет гениальности Горького. На последней странице юношеской поэмы «Девушка и смерть» Сталин черкнул: «Эта вещь сильнее, чем Фауст Гёте». В 1951 г. редакторы собрания стихотворений Горького воспроизвели эту страницу, не подозревая, что Сталин написал это в насмешку. В сталинском экземпляре собрания стихотворений факсимиле энергично вычеркнуто красным карандашом генсека.

19 В конце концов Сталин отменил заказ Горькому писать его биографию, так как американский издатель Горького уже разрекламировал эту биографию, сообщив, что в ней будет откровенно высказано мнение Сталина о Ленине и Троцком.

20 См.: Новый мир. 1997. № 9. С. 168–192.

21 Хлевнюк О. Политбюро. С. 98–99. Кажется, еще в 1931 г. эмигранты в самом деле планировали покушения на Сталина. 16 ноября некий Платонов-Петин («Огарев») неожиданно наткнулся на Сталина на Красной площади, но не успел выхватить револьвер (Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 286).

22 От Горького Зиновий принял фамилию Пешков. Потом он уехал во Францию, поступил в Иностранный легион и к 1927 г. служил французским генералом в Шанхае, помогая Гоминьдану уничтожать коммунистов. (Несмотря на такой компромат, при Берия его племянник Андрей Свердлов стал одним из самых известных (и свирепых) следователей НКВД.)

23 Ильинский М. Указ. соч. С. 363.

24 На канале Москва – Волга работали свободные инженеры, а заключенных рабочих снабжали надлежащим материалом и оборудованием.

25 Как и вожди ГУЛАГа, построившие канал, те, кто прославил его, через пять-шесть лет были расстреляны вместе с Ягодой, как контрреволюционеры. Сама книга была изъята из магазинов и библиотек. См. факсимиле: Сталинский Беломорско-Балтийский канал. М., 1998.

26 Сталин и Каганович. Переписка. С. 225. Бассехес на самом деле остался в СССР до 1937 г.

27 Клюев Н. Погорелыцина. Петрозаводск, 1993.

28 Такие встречи осенью 1932 г. описаны Корнелием Зелинским. См.: Вопросы литературы. 1990. № 1; Минувшее. 1992. Т. 10. С. 88–120.

29 См.: Вопросы литературы. 1991. Май. С. 162–163.

30 Воспоминание Виктора Шкловского. См.: Сарнов Б. Наш советский новояз. М., 2002. С. 28.

31 Цит. по: Баранов В. Беззаконная комета. М., 2001. С. 164–165.

32 См.: Минувшее. 1992. Т. 10. С. 65–88; Smith G.S. Dmitri Sviatopolk-Mirsky. Cambridge, 2000.

3312 ноября 1931 г. Горький написал Сталину: «Булгаков мне “не брат и не сват”, защищать его я не имею ни малейшей охоты. Но он – талантливый литератор, а таких у нас – не очень много. Нет смысла делать из них “мучеников за идею”. Врага надо или уничтожить, или перевоспитать. В данном случае я за то, чтобы перевоспитать». См.: Новый мир. 1997. № 9. С. 188–189.

34 И Горький, и Сталин высоко ценили роман «Бесы», несмотря на ненависть Достоевского к революционерам, и роман был великолепно издан в 1933 г.

35 Сталин и Каганович. Переписка. С. 436.

36 Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 227–228. Не исключено, что само ОГПУ сфабриковало эту листовку, чтобы ловить тех, кто читал или передавал ее.

37 Там же. С. 233–234.

38 Ильинский М. Указ. соч. С. 367.

39 Там же. С. 370–371.

40 Там же. С. 376.

41 См. дневник Александра Афиногенова, цит. в книге: Баранов В. Беззаконная комета. С. 148.

42 В книге Баранова «Горький без грима» делается попытка разобраться во всей этой тайне, но многие предположения не подтверждаются достоверными фактами. Об отсутствии доказательств шпионской деятельности Муры Будберг см.: Рогачевский А. Разведдосье «железной женщины». Мария Будберг «под колпаком» британских спецслужб. Диаспора VII. Новые материалы. СПб., 2005.

43 Румын Истрати, «балканский Горький», не переварив показательных процессов и чисток, перешел к троцкизму и увидел в СССР «разбитые яйца без яичницы». В 1935 г. он неожиданно умер в Бухаресте. Барбюс, вполне здоровый старик, умер в Москве в августе 1935 г., после выхода в свет его биографии Сталина. «Вот что учит нас быть осторожными», – откликнулся Роллан в письме к Горькому. В июле 1936 г. Эжен Даби, еще молодой пролетарский писатель, который ездил по СССР вместе с Андре Жидом и открыто говорил о своих отрицательных впечатлениях, умер после обеда в севастопольской гостинице.

44 См.: Медведев В Писатели Европы на приеме у Сталина // Московские новости. 2002. № 28. С. 17.

45 См.: Уэллс Г. Опыт автобиографии. Собеседование имело место 23 июля 1934 г.

46 Терентьев так увлекся фантазиями своих следователей, что решил помогать им, выдумывая еще более нелепые грехи. См.: Минувшее. 1995. Т. 18. С. 533–608.

47 Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. Л., 1990. Т. 2.

48 Мандельштам 0. Полное собрание стихотворений. СПб., 1995. С. 213.

49 Там же. С. 226

50 Куняев С.Ю, Куняев С. С. Указ. соч. С. 82.

51 См., например: Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тотального террора 1929–1953. СПб., 2000.

52 См.: Хлевнюк 0. Политбюро. С. 36.

53 Там же. С. 37.

54 См.: Старков В. Право-левые фракционеры// Афанасьев А. Они не молчали. М., 1991. С. 136.

55 Хлевнюк 0. Указ. соч. С. 170–171.

56 Старков В. Право-левые фракционеры. С. 136–137.

57 Там же. С. 139.

58 См.: Старков В. Дело Рютина // Афанасьев А. Они не молчали. С. 145–178.

59 Там же. С. 163–164.

60 Такое удобное открытие убедило многих, что вся рютинская Платформа – сплошная выдумка Менжинского и Ягоды.

61 За два дня до этого на параде на Красной площади Надежда Аллилуева проходила с другими студентами академии и потом пошла к вождям на трибуну. Она сказала Хрущеву (своему однокурснику), что ее волновало то, что Сталин стоит в незастегнутой шинели на холодном ветру.

62 Мурин Ю.Г. Иосиф Сталин в объятиях семьи. М., 1993. С. 34.

63 Там же. С. 36.

64 Репутация Владимира Розанова, мягко говоря, небезупречна: два знаменитых революционера – Фрунзе и Ногин – умерли у него под хлороформом. В 1926 г. он удачно вырезал у Сталина аппендикс.

65 Парнов Е. Скелеты в сейфе. М., 2000. Т. I. С. 97.

66 Чуев Ф. Так говорил Каганович. М., 1992. С. 154.

67 Цит. по книге: Кирилина А. Неизвестный Киров. СПб.; М., 2001. С. 341.

68 Лубянка. Стали и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 190.

69 Мозохин 0., Гладков Т. Менжинский. Интеллигент с Лубянки. М., 2005. С. 355.

70 Позднее Берия и Молотов приняли меры, чтобы вдова Менжинского могла и дальше жить в трехкомнатном дачном доме и получать особый паек; вся его родня оставалась на содержании НКВД. См.: ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 105, 206.

Глава 6. Расправа со старой гвардией

1 См.: Волкогонов Д. Триумф и трагедия. И. В. Сталин. М., 1990. Т. I. С. 366.

2 http://stalin.memo.ru/images/1934.htm. Интересно сопоставить этот закон с «Процедурой присутствия Инквизиции для суда над еретиками» (Бернард Ги, около 1310 г.), где суд тоже обходился без адвокатов, свидетелей и апелляции. Уже в сентябре 1934 г. Сталин и Молотов разрешили Роберту Эйхе, фактическому сатрапу Западной Сибири, назначать «тройки», без формальностей приговаривающие обвиняемых к смерти, – но только на шесть недель, во время хлебозаготовок.

3 Показания некоторых служащих НКВД, среди них перебежчика Александра Орлова; двусмысленные замечания, сделанные Ягодой, когда его судили; предположения Троцкого; обвинения Хрущева в знаменитой речи 1956 г. – все это склоняет многих историков к утверждению, что гэпэушники по приказу Сталина манипулировали Николаевым.

4 Кирилина Л. Указ. соч. С. 248. (Эта монография является не только лучшей до сих пор биографией Кирова, но и содержит самое объективное расследование его смерти.)

5 Там же. С. 261–262.

6 Сталин приказал Орджоникидзе не ехать с ним, хотя тот был близок к Кирову. Предлогом запрета было то, что у Орджоникидзе было плохо с сердцем; на самом же деле Сталин боялся, что Орджоникидзе будет настаивать на беспристрастном расследовании.

7 Подозрительная гибель единственного свидетеля убийства, конечно, наводит на мысль о фальсификации и заговоре, но состояние грузовика и потрясенного водителя хорошо засвидетельствовано.

8 Чуев Ф. Молотов: полудержавный властелин. С. 376.

9 См.: Сталин и Каганович. Переписка 1931–1936. С. 411.

10 Там же. С. 425.

11 Там же. С. 419.

12 Там же. С. 419.

13 Сапов В. В. Макиавелли: pro et contra. СПб., 2002. С. 502–506.

14 Кирилина А. Указ. соч. С. 302–303.

15 Из всех арестов и процессов, исключая суд над Николаевым, единственными, которые еще объяснимы, были суды над чекистами, ответственными за безопасность Кирова. Филиппа Медведя арестовали, а 7 декабря задержали его заместителя Ивана Запорожца (хотя он лечил на Кавказе перелом ноги, когда Николаев убил Кирова, и уже шесть месяцев не работал). Еще одиннадцать чекистов получили сроки за преступную халатность. Медведя и Запорожца перевезли в Восточную Сибирь, где глава ГУЛАГа, Ян Берзин, их принял по-товарищески. Туда поехали и жены, и дети; их расстреляли, как только арестовали Берзина.

16 Роговин В. Сталинский неонэп. С. 45.

17 Там же. С. 48.

18 Там же. С. 89.

19 См. допросы: Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 606–612; Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938. М., 2004. С. 144–156.

20 Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. С. 684–686. Анонимного автора разыскали и упекли в ГУЛАГ.

21 Дневник Презента с примечаниями Ягоды и Сталина находится в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 69. Цитаты из дневника – в книге: Соколов Б.В. Наркомы страха. М., 2001. С. 24–37.

22 Например, когда в октябре 1934 г. советский моряк сбежал в Польшу, Сталин распек Ягоду: «…сообщить мне незамедлительно 1) Арестованы ли члены семьи этого матроса 2) Если нет, то кто отвечает за проявленное бездействие власти… и наказан ли этот новый преступник». Ягода никаких членов семьи не смог отыскать (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 69).

23 По воспоминаниям друзей, Акулов не годился на юридические убийства – он слишком любил жизнь, музыку, семью, друзей. В 1936 г. он тяжело заболел. (Его бывший заместитель Григорий Рогинский и Андрей Вышинский прислали соболезнование.) Через год Акулова пытали, пока он не признался в троцкизме. 31 октября 1937 г., когда его выводили на расстрел, Акулов обратился к Рогинскому, который его преследовал, и сказал: «Вы знаете, что я не виноват». Рогинский обругал его. См.: Звягинцева А. Г., Орлова Ю. Г. Распятые революцией: российские и советские прокуроры 1922–1936. М., 1998. С. 256.

24 Роговин В. Сталинский неонэп. С. 12.

25 Ильинский М. Указ. соч. С. 241.

26 Гитлер арестовал советских наблюдателей, после чего Сталин задержал нескольких немецких журналистов; позднее отношения наладились. Молотов и Каганович доложили Сталину 21 октября 1933 г.: «Гитлер лично отдал распоряжение о допуске наших журналистов Беспалова, Кайт на процесс. Он выразил уверенность, что наши журналисты будут объективны. […] Виновник в аресте Беспалова и Кайт будет подвергнут наказанию».

27 Сталин и Каганович. Переписка. С. 398.

28 Цит. по: Геллер М., НекричА. Утопия у власти. М., 2000. С. 270. Слова Сталина записал Вальтер Кривицкий.

29 Сталин и Каганович. Переписка. С. 569.

30 Цит. по: Шамбаров В. Указ. соч. С. 301.

31 Вообще фашизм не был препятствием к военному сотрудничеству с СССР: уже в 1920-х гг. советский флот покупал у Муссолини минные тральщики, чтобы возместить потерю старого флота, угнанного белогвардейцами при эвакуации в Стамбул.

32 Сталин и Каганович. Переписка. С. 204.

33 Чтобы избежать позора, кое-что, например немецкие дубинки и наручники, покупали через третьих лиц.

34 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 85. Л. 26.

35 Горлов С. Альянс Москва – Берлин 1920–1933. М., 2001. С. 315.

36 В 1934 г. Комиссариат иностранных дел был единственный, где разрешалось иметь разные точки зрения. Нарком Литвинов искал союза с Англией и Францией против Германии, а посол в Берлине Суриц дружил с кузеном Беринга, Гербертом, и, как Канделаки, хотел сближения с Германией.

37 Сталин и Каганович. Переписка. С. 545.

38 Смерть Крупской в 1939 г., может быть, ускорил подарок из Кремля – торт, присланный ей на день рождения.

39 Ваксберг А. Валькирия революции. Смоленск, 1998. С. 191.

40 В 1951 г. Коллонтай прислала Сталину на просмотр страницы своего дневника, относящиеся к 1934 г., где упоминался Сталин: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 750.

41 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 749. Л. 14. 3 февраля 1935 г.

42 Там же. Л. 21.10 октября 1936 г.

43 Ваксберг А. Указ. соч. С. 393.

44 Дружников Ю. Доносчик 001. Екатеринбург, 2001. С. 125.

45 С тех пор вышла на английском языке книга: Kelly С. Pavlik Morozov. London, 2005, основанная на документах, подобранных ФСБ, и предлагающая интерпретацию, кое в чем отличающуюся от версии Дружникова.

46 В 1960-е гг. Карташев, профессиональный убийца с большим стажем, фактически признался Дружникову, что мальчиков убил он.

47 РГАСПИ. Ф. 558. Он. 11. Д. 727. Л. 38–57.

48 Сталин написал замечания к трактату Ежова, но текст решили не издавать.

49 Сталин и Каганович. Переписка. С. 613–614.

50 Ильинский М. Указ. соч. С. 236.

51 Ковалев В. А. Распятие духа. М., 1997. С. 151.

52 См.: Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. Нью-Йорк, 1953. С. 133.

53 Сталин и Каганович. Переписка. С. 627.

54 Горелов 0. И. Цугцванг Михаила Томского. М., 2000. С. 234. В 1928 г. пьяный Томский угрожал Сталину, что, если партия не поправит своих ошибок, рабочие ответят пулями.

55 Хлевнюк 0. Политбюро. С. 204.

56 Там же. С. 205–206.

57 Ковалев В. Распятие духа. С. 155–156.

58 Сталин и Каганович. Переписка. С. 642.

59 Паукер лично задержал и Каменева, и Зиновьева по ордеру Ягоды. В свободное время он руководил благотворительной организацией НКВД «Друг детей» и футбольной командой «Динамо» (Ягода был покровителем команды). Паукер, однако, Ягоду не пережил: он был расстрелян в августе 1937 г.

60 Брехт сказал это Сидни Хуку. См. журнал: New Leader. N.Y. 1960. 10 oct. P. 22–23.

61 Сталин и Каганович. Переписка. С. 664–665.

62 Там же. С. 682–683.

63 См.: Вопросы истории. 1995. № 1. С. 8.

64 См.: Хлевнюк 0. Политбюро. С. 203–204.

65 Сталин и Каганович. Переписка. С. 683.

66 Там же. С. 702.

67 См. речь Ягоды и реплики в книге: Ильинский М. Указ. соч. С. 129–134.

68 Там же. С. 143–144.

69 Протокол допроса от 26 апреля см.: Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938. С. 135–144.

70 Выдержки из показаний Ягоды: Ильинский М. Указ. соч. С. 150–154; Соколов Б. Наркомы страха. С. 65–69.

71 Ильинский М. Указ. соч. С. 450–454.

72 Там же. С. 404–411.

73 Соколов Б. Указ. соч. С. 76–78.

74 Ильинский М. Указ. соч. С. 448–449.

Глава 7. Кровавая ежовщина

1 Эти даты вызывают сомнение – мальчиков младше 14 лет Путиловский завод тогда не нанимал, а в дореволюционную армию призывались юноши старше 20 лет.

2 Впервые относительно достоверные сведения о ранних годах Ежова собраны в книге: Павлюков А. Ежов. М., 2007.

3 Одним из спонсоров был некий Шифрис, которого Ежов с характерной неблагодарностью в 1938 г. приказал расстрелять.

4 В 1935 г. Петрова обвинят в том, что он мешал Ежову исполнять ленинско-сталинскую политику; в 1938 г. Петров был расстрелян, а один марийский город был переименован в Ежовск.

5 Цит. в книге: Полянский А. Ежов. М., 2001. С. 80.

6 Там же. С. 84.

7 Через пять лет, по приказу Сталина, Ежов позаботился о качественном издании сочинений Маяковского.

8 Сталин и Каганович. Переписка 1931–1936. С. 244.

9 Там же. С. 432.

10 Там же. С. 572.

11 Галич А. Возвращение. Л., 1990. С. 39–40.

12 Эти разговоры были записаны Лакобой, и музей Лакобы в Сухуми хранил стенограммы. К сожалению, в 1992 г. грузинская «армия» полностью уничтожила весь музей.

13 Письмо Сталина кЛакобе и Меладзе, 19 октября 1929 г.: Архив Лакобы II Hoover Institution Archives, Stanford University, Stanford.

14 Например, Берия просил Лакобу простить своему подручному Надария: «Сделай необходимое для его реабилитации – все, что ему приписали – это чепуха. Он этого никогда не сделал бы и не сделает, а что если и сделал в интересах дела. Твой Лаврентий». Берия подарил Лакобе револьвер с запиской: «Дорогой Нестор. Посылаю тебе свой револьвер и двести пятьдесят патронов. Внешне его вид пусть тебя не смущает – револьвер призовой. С приветами. Твой Лаврентий» (Архив Лакобы // Hoover Institution Archives, Stanford University, Stanford).

15 В 1937 г. Берия лично застрелил Михаила в здании НКВД в Сухуми.

16 В смерти Лакобы проявилась злая симметрия судьбы. В 1822 г. его предок, Урус Лакоба, отравил за обедом грузинского вассала, наследного абхазского принца.

17 Трилиссера перевели в Коминтерн и дали ему новую фамилию – Москвин.

18 Уншлихта хотели судить вместе с Ягодой, но он, несмотря на пытки, не признавал вины и был расстрелян без открытого суда. Сталин послал записку Ежову, требуя «избить Уншлихта» (см.: Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД 1937–1938. С. 352).

19 См.: Петров Н. В., СкоркииКВ. Кто руководил НКВД 1934–1941. М., 1999. С. 492–500.

20 Разрешение пыток было объявлено шифрованной телеграммой 10 января 1939 г.:«…допускается как исключение, и притом в отношении… явных и неразоружающихся врагов народа». См.: Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946. М., 2006. С. 14–15.

21 См.: Тепляков А. Г. «Персонал и повседневность» новосибирского НКВД // Минувшее. 1997. Т. 21. С. 240–295.

22 ПапчинскийАА., ТумшисМ.А. Щит, расколотый мечом: НКВД против ВЧК. М., 2001. С. 188.

23 Соотношение 1-й и 2-й категорий сильно различалось по областям – например, в Северном Казахстане предлагали расстрелять 70 % репрессированных, а в Московской области– всего 16 %. Полный список в записке Фриновского в политбюро (30 июля 1937 г.): Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД 1937–1938. С. 273–281.

24 Статистика исключает тех, кого забирали и казнили в далеких краях, не осведомив Москву.

25 Разумов Л. Я. Ленинградский мартиролог. СПб., 1995–2002. Т. 1–5.

26 Бутовский полигон. М., 1999. Вып. 3. С. 344.

27 Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 133, 161. Однако ворон, залетавших из Германии, стреляли, опасаясь, что фашисты их нарочно заразили бациллами чумы (Там же. С. 251).

28 См.: Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. С. 436, 457, 463 и др.: Сталин приписывал на докладах Ежова «Арестовать!», «Расстрелять!», «Добейтесь от Ежова ареста всех мерзавцев», «Бить во всю!», «Нужно действовать поживее» и т. д.

29 Ильинский М. Указ. соч. С. 257.

30 Там же. С. 258.

31 Исторический архив. 1999. № 1. С. 48–78.

32 Там же. С. 70.

33 Там же. С. 74–75.

34 Там же. С. 77–78.

35 См.: Роговин В. 1937 год. М., 1996. С. 201–211.

36 Там же. С. 202.

37 В заключении Бухарин написал свыше 1000 страниц прозы и писем: все посмертно было передано в личный архив Сталина.

38 Роговин В. 1937 год. С. 40–41.

39 См.: Власть и художественная интеллигенция. С. 355–356. Письмо переведено с французского Кудашевой, женой Роллана. Роллан раньше уже пытался уговорить Сталина пощадить одного арестанта: он хлопотал (тщетно) за Аросева, близкого друга Молотова и посла в Литве, расстрелянного в августе 1937 г.

40 РГАСПИ. Ф. 558. Он. 3. Д. 231. Л. 302.

41 Брата Орджоникидзе арестовали по расстрельному делу, а вдову Зинаиду надолго упекли в психиатрические лечебницы, где ее посещала ее последняя влиятельная подруга, вдова Дзержинского. Зинаида Орджоникидзе настойчиво уверяла, что ее мужа убил НКВД. По официальному сообщению, Орджоникидзе умер от инфаркта, и его именем называли города и железные дороги, но Сталин запретил ставить памятники Орджоникидзе.

42 См. стенограмму пленума: www.memo.ru/1937/vi9408/htm. С. 8.

43 Эту теорию при допросе арестованных офицеров в 1937 г. даже не затрагивали, а в 1945 г. немецкие офицеры, допрашиваемые советской разведкой, утверждали, что они никого не вербовали, кроме одного агента-дезинформатора из НКВД.

44 Летом 1937 г. Буденный доказал свою верность Сталину тем, что лично привез свою вторую жену, певицу Олыу Михайлову, на Лубянку: она не только отказывалась рожать ему детей, но была в дружеских отношениях с иностранцами. (Буденный затем женился на своей экономке.) Когда после казни Тухачевского аресты среди военных не прекратились, Ворошилов успокоил Буденного, говоря, что Сталин ликвидирует «только умных маршалов».

45 Следователь, допрашивавший Фельдмана, Зиновий Ушаков, был вообще известен своей бесчеловечностью; через год Берия его расстрелял.

46 Статистику «антиармейского террора» см.: Военный архив. 1998. № 2. С. 105–117.

47 См.: Пятницкий В. 0. Заговор против Сталина. М., 1998.

48 См.: Власть и художественная интеллигенция. С. 316–317.

49 Там же. С. 326.

50 Там же. С. 419.

51 Там же. С. 416.

52 Там же. С. 379.

53 Там же. С. 411–412.

54 Шенталинский В. Рабы свободы в литературных архивах КГБ. М., 1995. С. 243.

55 Мандельштам 0. Полное собрание стихотворений. С. 253.

56 Олейников Н. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 45.

57 Заболоцкий Н. Стихотворения и поэмы. С. 181.

58 Власть и художественная интеллигенция. С. 365–367.

59 Переписку Шолохова со Сталиным см.: Мурин Ю. Писатель и вождь. М., 1997.

60 См.: Jansen М., Petrov N. Stalin’s Loyal Executioner: Ezhov. Stanford, 2002. [Перевод: Петров H., Янсен M. «Сталинский питомец»– Николай Ежов. М., 2008. – Примеч. ред.]

61 См.: Илизаров Б. Тайная жизнь Сталина. М., 2002. С. 284–286.

62 Первый сын Троцкого, Сергей, был убит в СССР. Из двух дочерей одна умерла от туберкулеза, вторая покончила с собой.

63 Полянский А. Указ. соч. С. 190–191; полностью см.: Павлюков А. Указ. соч. С. 493–494.

64 См. в английском переводе: Jansen М., Petrov N. Stalin’s Loyal Executioner. P. 169–170. Выражаю благодарность H. В. Петрову за предоставление мне копии подлинного письма из Архива Президента РФ: Ф. 49. On. 1. Д. 729. Л. 100–101.

65 Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». С. 29.

66 В 1956 г. Родос был последним из людей Берия, расстрелянных Хрущевым за чрезмерную жестокость.

67 Самую полную стенограмму допроса и суда над Ежовым см.: Павлюков А. Протокол допроса от 26 апреля 1939 г. см.: Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». С. 52–72.

68 Полянский А. Указ. соч. С. 329.

69 Павлюков А. Указ. соч. С. 535–536.

Глава 8. Восхождение Лаврентия Берия

1 У Марты выжило двое детей от первого брака. Сын Капитон Петрович Кварацхелия умер в 1951 г. (после расстрела Лаврентия могилу Капитона сровняли с землей); дочь Тамара после кори стала глухонемой. От Павле Берия Марта родила и Лаврентия, и дочь Анету. У Лаврентия был двоюродный брат, Герасим, который стал разведчиком в Красной армии, вторгшейся в 1921 г. в Грузию.

2 Самая тщательная проверка, по-видимому, производилась при допросе Берия в 1953 г. Тома с протоколами допросов до сих пор частично засекречены в архиве ФСБ или российской прокуратуры. Попытка их похищения в 2003 г. была пресечена милицией.

Работать одновременно как большевик и мусаватист было в самом деле опасно: 17 февраля 1927 г. четверых членов ВКП(б), связанных с Мусаватом, политбюро приговорило к расстрелу (Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ^НКВД. С. 125).

3 Анастас Микоян, может быть, знал истину, но он был единственным бакинским комиссаром, не расстрелянным азербайджанской полицией по приказу англичан, и о бакинском периоде он молчал. Союзник Берия и глава азербайджанской партии Мир Джафар Багиров тоже одно время работал дяя Мусавата и запрещал любые разговоры на эту тему.

4 В Баку, кажется, Берия выучил и французский язык. В 1930-е гг. он произвел сильное впечатление своим свободным французским языком (и хорошими манерами) на мадемуазель Лавранш, учительницу Светланы Аллилуевой.

5 См. Антонов-Овсеенко А. Берия. М., 1999. С. 31.

6 В конце концов Берия угодил Сталину тем, что его ближайший помощник, Богдан Кобулов, насмерть избил Мамию Орахелашвили.

7 Берия. Конец карьеры / Ред. В.Ф. Некрасов. М., 1991. С. 354.

8 Архив Лакобы // Hoover Institution Archives, Stanford University, Stanford.

9 Минувшее. M., 1992. Вып. 7. C. 472.

10 РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 722. Л. 63. Письмо написано от руки по-грузински и переведено на русский секретариатом Сталина.

11 Ханджиян неудачно пошутил, что Тбилиси на самом деле армянский город. Берия завернул тело в окровавленный ковер и увез его в собственной машине. Объявили, что Ханджиян покончил с собой.

12 Робакидзе издавал свои романы по-немецки, и они были широко известны в нацистской Германии. Потом Робакидзе полностью скомпрометировал себя двумя эссе: «Адольф Гитлер, увиденный иностранным поэтом» и «Муссолини: видения на острове Капри».

13 Галактион, несмотря на бодлеровскую поэтику, был объявлен persona grata уже в 1935 г.; правда, его жена, Ольга Окуджава, была сослана в Северную Россию и убита в 1944 г. Он держался в стороне от других поэтов и притворялся алкоголиком. Он смело писал в записных книжках о том, что «слишком устал, чтобы ходить во дворец писателей, где волки Берии рычат». Гришашвили в это время стал больше библиофилом, чем поэтом, но тем не менее и в 1937 г. писал для себя стихи о том, как его собаки воют при одном упоминании имени Ленина.

14 Подробности этих заседаний описаны в статье: Ray field D. The Death of Paolo Iashvili 11 Slavonic and East European Review. 1990. Vol. 68. P. 631–664.

15 Центральный архив литературы и искусства Грузии. Ф. 8. On. 1. Ед. хр. 2. Некоторые листы изъяты Звиадом Гамсахурдия в 1991 г.

16 В Германии Гамсахурдиа увлекся идеями о расовой чистоте, о превосходстве белых кавказских народов, об идеальном всемогущем вожде. Позднее ему каким-то образом удавалось сочетать презрение к НКВД и к писателям-партийцам с преклонением перед Берия и Сталиным.

17 Настоящая фамилия его – Джанджгава; у него была общая с Берия специальность – дренаж рионских болот.

18 Подробнее см.: Столяров К. Игры в правосудие. М., 2000. С. 289–290.

19 Берия благоволил к сексуальным извращениям Шварцмана, который занимался любовью с коллегой в кабинете, где были слышны крики пытаемых заключенных. О нем и других садистах НКВД см.: Ваксберг. А. Нераскрытые тайны. М., 1993. С. 107–154.

20 Создали даже песню, начинающуюся со строк «Цветок душистых прерий, Лаврентий Павлович Берия», но она не исполнялась.

21 Стараниями Михаила Булгакова Эрдмана вернули из ссылки. Эрдман не любил свое новое место работы, протестуя: «Ну кому бы пришло в голову организовать Ансамбль песни и пляски гестапо?» Его пьесы не ставили до конца существования СССР, но Берия спас человека.

22 Эта история стала сюжетом фильма «Защитник Седов» Евгения Цымбала; воспоминания Менынагина (ставшего бургомистром при немецкой оккупации и потом просидевшего 25 лет во Владимирской тюрьме) посмертно опубликованы в Париже в 1988 г. (УМСА-пресс).

23 См.: Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Приговоренные временем: российские и советские прокуроры 1937–1953. М., 2001. С. 118.

24 Защищаясь от НКВД, Рогинский показал весь свой адвокатский талант: два года он сопротивлялся следователям, то притворяясь сумасшедшим, то требуя улучшения тюремных условий. Его перевезли в Сухановку, где удалось заставить его признаться в мелких преступлениях. Только после начала войны его дело передали в суд. Его не казнили, но он умер в ГУЛАГе. См.: Звягинцев A. L, Орлов Ю.Г. Приговоренные временем. С. 190–194.

25 См.: Военно-исторический архив. 1997. Вып. 1. С. 107–114.

26 Подробности этих убийств раскрылись в 1953 г. при допросе подчиненных Берия. См.: Столяров К. Игры в правосудие. М., 2000. С. 240–248. Самого Кулика расстреляли в 1950 г.

27 Брат Кольцова, карикатурист Борис Ефимов, тоже сочетал конформизм с гротеском на страницах «Правды».

28 Пастернак и Бабель были посланы на конгресс почти без предуведомления, в таком шоке, что они рта не могли раскрыть.

29 Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938. С. 556–561.

30 Фадеев, как настоящий писатель, пользовался авторитетом среди коллег, в отличие от ненавистного Владимира Ставского, генерального секретаря Союза.

31 www.memo.ru/HISTORY/diss/books/gnedin/Chapter4.htm.

32 Антонов-Овсеенко В. Указ. соч. С. 251.

33 Эйзенштейн, несмотря на свои прегрешения, стал любимцем Сталина, а глава советской кинематографии и главный враг Эйзенштейна, Борис Шумяцкий, однажды в пьяном виде отказавшийся от тоста в честь Сталина, был расстрелян как японский шпион (он родился вблизи от монгольской границы).

34 Власть и художественная интеллигенция. С. 456.

35 http://msscience.euro.rn/pspers/vav02tim.htm

36 В начале 1970-х гг. Лысенко в беседе с молодыми советскими генетиками прокричал три раза: «Я Вавилова не убивал!» В 1990-х гг. пенсионер КГБ Александр Хват гордо объяснял по телевидению, что, пытая Вавилова, он выполнял свой долг. Есть другие версии смерти Вавилова: племянница Брежнева узнала от своего дяди, что Вавилова бросили еще живого в яму с известью.

37 В 1950 г. марризм разнесли в прах не советские лингвисты, а сам Сталин.

38 Даже немногим сотням эскимосов, живших на берегу Берингова моря, запретили переплывать на американское побережье к своим родственникам. Полный список всех депортаций см.: Поболь Н.Л., Полян П.М. Сталинские депортации. М., 2005. С. 789–798.

39 Тем временем из Северной Кореи японцы выселяли так называемых советских шпионов.

40 Подробные воспоминания о депортациях см.: Так это было/ Ред. С. Алиева: в 3 т. М., 1993.

41 Лица особых категорий, например 8 тыс. проституток, были выселены в Казахстан.

42 Статистика извлечена из документации НКВД, но по другим подсчетам, выведенным из списков пропавших без вести, и позднейшим переписям населения, число жертв было гораздо большим. См.: Полян П. Не по своей воле. М., 2001. С. 98–102.

43 Самый полный свод документов находится в книге: Katy– Dokumenty zbrodni. 41. Warszawa, 1998. Подлинник русских документов: Катынь. Пленники необъявленной войны. М., 1999; Катынь: март 1940 года– сентябрь 2000 года. М., 2001.

44 Катынь. Пленники необъявленной войны. С. 384–389.

45 Благодаря, в частности, использованию немецких пистолетов НКВД и союзники СССР (несмотря на их полную осведомленность) могли в 1943 г. легче свалить вину за Катынь на немцев. Пистолеты системы «Вальтер» предпочитали, потому что из них можно было стрелять всю ночь напролет без осечки.

46 Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». С. 191–193.

47 Катынь. Март 1940 – сентябрь 2000. М., 2001. С. 544.

48 Власть и художественная интеллигенция. С. 445–446.

49 Однофамилец (но отнюдь не родственник) Наума Эйтингона, Макс, был одно время партнером Троцкого по концессии пушнины и тратил свои доходы на опекаемый Троцким берлинский Институт психиатрии. См.: Эткинд А. Эрос невозможного. СПб., 1993. С. 269–310.

50 С помощью поэта Пабло Неруды Сикейрос убежал в Чили (потом он раскаялся и просил прощения за свое преступление). Григулевич приказал застрелить Харта.

51 Однако в 1951 г. Эйтингон вместе с другими еврейскими энкавэдэшниками был арестован. 14 июня 1941 г. Каридад Меркадер, мать убийцы, была, как и Эйтингон, негласно награждена орденом Ленина.

52 Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». С. 182–184.

53 Слово «был» вставлено при подготовке окончательной версии.

54 Власть и художественная интеллигенция. С. 451.

Глава 9. Палачи на войне

1 Берггольц О. Избранные произведения. Л. 1983.

2 Зорге, выдававший себя за немецкого бизнесмена в Токио, передавал и немецкому посольству, и НКВД информацию о японских планах. Его уверениям, что японцы не будут нападать на СССР с востока, поверили, а вот предупреждениями, что Гитлер нападет с запада, пренебрегли.

31941 год. М., 1998. Кн. 2.

4 Там же. За два месяца до начала войны Голиков начал докладывать о немецких маневрах около границы, но воздерживался от комментариев, могущих раздражать вождя.

5 Меркулов часто допускал оплошности: например, когда американцы получили от финнов наполовину сгоревшую книгу с советскими шифрами, он не поменял этих шифров, так что после 1944 г. вся корреспонденция между НКВД и советскими представителями в США перехватывалась. Меркулов не смог убить генерала Власова, когда тот собрал армию из советских военнопленных, чтобы воевать вместе с немцами. К 1946 г. Меркулов доказал, что он уже лишний, и Сталин раскритиковал его за то, что во время войны он не преследовал троцкистов. Но Сталин из милосердия или забывчивости сохранил Меркулову жизнь. Он оставался членом ЦК и отвечал за советское имущество за границей.

6 Если правда, что Абакумов родился в 1908 г. (как он писал в анкетах), то получается, что он был еще ребенком, когда вступил в отряды особого назначения Дзержинского. Его плохое здоровье в 1950-х гг. свидетельствует не только о страшных пытках, которым его подвергли после ареста, но и о солидном возрасте.

7 Умение танцевать фокстрот чекисту вовсе не было противопоказано. 11 марта 1937 г. в своем выступлении перед мобилизованными на работу в НКВД комсомольцами Ежов говорил: «Нам нужен такой агент, который… пришел бы в “Метрополь” и в гостиницу “Москва”, мог бы станцевать фокстрот и не выделялся бы из той среды, а у нас его тут же видно, что это чекист». См.: Кокурин А. К, Петров Н.В. Лубянка. Органы ВЧК – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – МВД – КГБ 1917–1991. М., 2003. С. 580.

8 Полное описание см.: Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». С. 373–375.

9 См.: Айзенштат Я. Записки секретаря военного трибунала. Лондон, 1991.

10 Землячка до своей смерти в 1947 г. была одним из совсем немногих друзей Мехлиса.

11 Летом 1938 г. в стычках с японцами около озера Хасан, где отличился Блюхер, Мехлис пытался противодействовать Блюхеру. О Мехлисе и Фриновском (заместителе Ежова) Блюхер говорил жене: «Приехали акулы, которые хотят меня сожрать: они меня сожрут, или я их– не знаю. Второе маловероятно».

12 Рубцов Ю. Альтер эго Сталина. М., 1999. С. 226–227.

13 В опубликованном варианте откровенность была сглажена. Оригинальный текст см.: Наджафов Д.Г., Белоусова 3. С. Сталин и космополитизм. М., 2005. С. 23–24.

14 Там же. С. 262.

15 Глазков Н. Стихотворения. М., 1995.

16 См.: Абаринов В. К. Катынский лабиринт. М., 1991.

17 Факты и статистика без легенд описаны в книгах: Бугай Н. «Их надо депортировать». М., 1992. С. 36–83; Полян П. Указ. соч. С. 102–110.

18 Через десять лет армия отомстит и обличит Берия за то, что он чуть не отдал Кавказ немцам. Но в ноябре 1952 г., когда Сталин требовал монополии на славу, генерал Иван Масленников смело напечатал в журнале «Военная мысль» статью, восхваляющую руководящую роль Берия в защите Кавказа. Еще в 1939 г. Масленников помог Берия приручить армию, и вместе они ввели грозные заградотряды, прежде чем принять командование кавказской армией.

19 Так это было. Т. 2. С. 42.

20 Гвишиани избежал наказания, когда бериевцев арестовали, так как он успел жениться на дочери Алексея Косыгина и получить высочайшую протекцию.

21 Правда, по инициативе Нури-паши, турецкого посла в Берлине, немецкое Министерство иностранных дел проектировало учредить, кроме автономной республики кавказских народов, и свободное татарское государство в Крыму; тем не менее немцы уничтожили очень многих крымских татар, поджигая деревни, якобы прятавшие партизан, и увозя тысячи татар в Германию на принудительный труд. См.: Бугай Н. Указ. соч. С. 151.

22 Наиболее убедительные данные по демографической статистике см.: Жир омская В. Б. Население России в XX веке. М., 2000. Т. 2. Не исключено, что смертность была выше, но лишь немногие демографы допускают, что незарегистрированные смерти могут увеличить общую цифру более чем на 10 %.

23 В начале 1942 г. каждый день от голода умирало около трех тысяч человек; НКВД убивал еще человек двадцать за такие преступления, как высказанное желание, чтобы блокада кончилась немецким захватом города. См.: Ломагин Н. Неизвестная блокада. М., 2002.

24 Советские войска взяли в плен на Западном фронте всего 3 486 206 пленных, из которых 2 388443 были немцы: среди других было много венгров (полмиллиона), румын и австрийцев (по 150 тыс.). Статистика приведена по: Карнер С. Архипелаг ГУПВИ. Москва; Вена, 2002 (русская версия немецкого издания 1995 г.).

25 Карнер С. Указ. соч. С. 52.

26 Высшим немецким чинам НКВД обеспечивал лучшие условия жизни, освобождая их от труда. В марте 1943 г. генерал фон Паулюс даже заказал себе зимнюю обувь, носки, свитер и новый чемодан через немецкого атташе в Анкаре: счет НКВД переправил его жене в Берлин. См.: Карнер С. Указ. соч. С. 74.

27 Протокол допроса Окулицкого см.: Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». С. 515–518.

28 Воспоминания Павла Судоплатова (Спецоперации: Лубянка и Кремль. 1930-1950-е годы. М., 1997. С. 432–449) содержат немало недомолвок и прямой лжи, но о судьбе Валленберга он дает самую правдоподобную версию.

29 Цветаева М. Стихотворения и поэмы. Л., 1990. С. 472.

30 Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. Л., 1990. Т. 2. С. 38.

31 Берия, однако, докладывал вождю, что волна изнасилований и самоубийств немецких женщин в Восточной Пруссии сильно вредит престижу СССР. См.: Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». С. 502–504.

32 Можно не сомневаться в том, что любое крамольное высказывание передавали в НКВД, но не обязательно точно. См.: Власть и художественная интеллигенция. С. 487–499, 522–533.

33 Власть и художественная интеллигенция. С. 544.

Глава 10. Окаменение

1 Мурин Ю.Г. Указ. соч. С. 95.

2 Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет министров СССР. 1945–1953. М., 2002. С. 195, 197–198.

3 Там же. С. 198.

4 Там же. С. 25–26.

5 Там же. С. 206.

6 Может быть, Маленков боялся, что его арестуют: под следствием Ежов не раз называл его имя. Только в 1954 г. Маленкову удалось захватить и уничтожить этот компромат.

7 См.: Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». С. 336–338.

8 Единственным исключением был заместитель министра геологии академик Иосиф Григорьев, которого избил до смерти бериевец Шварцман. См.: ВаксбергЛ. Нераскрытые тайны. М., 1993. С. 112.

9 В 1947 г., однако, политбюро запретило публикацию журнала «Физика в СССР» на европейских языках, чтобы не облегчать работы иностранной разведке.

10 Антонов-Овсеенко А. Указ. соч. С. 395.

11 Протокол заседания см. в книге: Власть и художественная интеллигенция. С. 566–581.

12 Тем не менее антифашистский фильм Чаплина «Великий диктатор» был запрещен.

13 Запись разговора была составлена по памяти Эйзенштейна и Черкасова. См.: Власть и художественная интеллигенция. С. 612–619.

14 Алексей Кузнецов временно взял в руки управление Ленинградом, когда со Ждановым случился нервный припадок. Кузнецов ободрил горожан, появлялся на людях вместе с двенадцатилетним сыном, ночевал не в бункере, а в землянках.

15 Маленков сразу решил подражать Сталину и заставил свою дочь развестись с мужем, евреем Шамбергом.

16 См.: Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М., 2001. С. 229.

17 Там же. С. 234.

18 Там же. С. 514.

19 Чехов А. П. Полное собрание сочинений. М., 1980. Т. 17. С. 224.

20 http://berkovich-zametki.com/Gert2.htm.

21 Григулевичу повезло: его назначили послом в Ватикане, и он написал историю испанской инквизиции.

22 Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 454.

23 Судя по пометкам Сталина на полях книги Энгельса о происхождении семьи, самого вождя очень интересовали вопросы полигамии и группового секса.

24 Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 452.

25 Огольцову вновь не удалось занять министерское кресло, но он стал помощником и Рюмина, и Игнатьева.

26 Подробно о судьбе Абакумова в книге: Столяров К А. Палачи и жертвы. М., 1997. С. 11–148.

27 Такой изысканный прием, как принуждение малоизвестного подчиненного написать донос на высокопоставленного шефа, применялся не впервые. Когда Сталин решил избавиться от Ежова, пользуясь подобными обвинениями, в ноябре 1938 г. майора Виктора Журавлева заставили написать письмо в политбюро. Такие посредственности, как Журавлев или Рюмин, не рискнули бы без указаний свыше пойти на такой самоубийственный шаг. Судьба Журавлева, умершего при невыясненных обстоятельствах в 1946 г., могла бы насторожить Рюмина. Сам Суханов был наказан в 1956 г., когда открылось, что в день ареста Берия в 1953 г. он украл из его сейфа 100 тыс. рублей. См.: Столяров К. А. Игры в правосудие. С. 284–286.

28 Виноградов прекрасно знал, в каком опасном положении он находится. В 1938 г. его вызвал Ежов, чтобы получить компромат на коллегу доктора Плетнева. Ежов предупредил Виноградова, что каждый третий человек – агент НКВД и что не надо болтать.

29 Анализ кардиограмм и предписаний врачей сделали репортеры Би-би-си в программе «Timewatch» 9 августа 2002 г. Кремлевские врачи были так перегружены профессорскими и редакторскими обязанностями, не говоря о требованиях своих серьезно больных вождей, что они с трудом справлялись с лечением. В отличие от Ленина и Дзержинского Сталин и Берия отказывались приглашать к себе иностранных врачей.

30 Столяров К. Игры в правосудие. С. 54.

31 Млечин Л. КГБ. Председатели органов безопасности. М., 2001. С. 364.

32 Столяров К. Игры в правосудие. С. 64–65.

33 Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. С. 649.

34 Самые убедительные доводы в пользу предположения, что Сталин решился на такой шаг, см.: ВаксбергА. Из ада в рай и обратно. М., 2003.

35 Письмо не печатали. Вариантов уцелело несколько (и не все – подлинные), среди которых есть призывы к евреям-труженикам мира и простые «клеймления позором» арестованных врачей. Письмо Эренбурга Сталину см.: http://www.hronos.km.ra/dokum/195.dok/19530129 eren.html

36 Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет министров СССР 1945–1953. М., 2002. С. 349–354.

37 Ошибочно, однако, думать, что под Сталиным грузинам лучше жилось, чем другим народам СССР. Во время террора Ежов и Сталин решили расстрелять две трети всех грузин, арестованных по «лимиту» (в Москве же предлагали расстреливать только каждого шестого, арестованного по спискам), и условия содержания и пытки в грузинских тюрьмах были таковы, что после них мало кто уже годился для отправки в ГУЛАГ; к тому же смертность среди мужчин во время войны была выше, чем в любой другой республике.

38 ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Ед. хр. 99. Л. 386. Вышинский пускал слюну, когда подслушивал по телефону, так что в 1945 г. аппарат испортился. Берия прислал связистов, которые обнаружили влажность в микрофоне и заменили его (об этом было доложено Сталину).

39 Речь приводится по: Ефремов Л. Н. Дорогами борьбы и труда. Ставрополь, 1998.

40 Волокитина Т. В. и др. Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа (1949–1953): Очерки истории / Отв. ред. А.Ф. Носкова. М.: РОССПЭН, 2002. С. 518.

41 Через пятнадцать лет, когда жертв уже реабилитировали, Ракоши настаивал на том, что пытки были оправданны.

42 Волокитина Т.В. и др. Москва и Восточная Европа. С. 527.

43 Кагановича, предупредившего брата о том, что его арестуют, считают виновным в его самоубийстве.

44 Столяров К. Игры в правосудие. С. 215.

45 Там же. С. 212–213.

46 Млечин Л. КГБ. Председатели органов безопасности. С. 386.

47 Павел Судоплатов пишет, что Берия предложил амнистию и для политических заключенных, но что предложение отверг Президиум (Судоплатов П. Спецоперации. М., 1997. С. 547).

48 ГУЛАГ 1918–1960 / Ред. А.И. Кокурин, Н.В. Петров. М., 2000. С. 367–372. В феврале 1954 г. Хрущев и Маленков изъяли ГУЛАГ и тюрьмы из ведения Минюста и передали их в руки МВД.

49 Сам Берия, впрочем, был раздражен, когда получил доклад литовского министра внутренних дел на литовском языке.

50 Есть предположение, что Маленков боялся разоблачения Берия, когда в мае 1953 г. тот узнал, что целый абзац в речи Маленкова на XIX съезде партии был списан с речи царского министра внутренних дел. Берия никому об этом не говорил, но Маленков все-таки опасался его. См.: Судоплатов П. Спецоперации. С. 554–555.

51 Лаврентий Берия. 1953 / Сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. М., 1999. С. 69–70.

52 Антонов-Овсеенко А. Указ. соч. С. 444.

53 Лаврентий Берия. 1953. С. 71–72.

54 Там же. С. 72–78.

55 Там же. С. 79.

56 Впервые подлинная стенограмма опубликована в кн.: Лаврентий Берия. 1953. С. 87–218.

57 Материалы следствия до сих пор остаются недоступными для историков, под тем предлогом, что надо пощадить репутацию совращенных Берия женщин. Очень ограниченный доступ к протоколам следствия и суда получали только бывшие сотрудники КГБ и МВД, ставшие историками, и приятели следователей. См., например: Берия: конец карьеры / Ред. В.Ф. Некрасов. М., 1991. С. 30–415; Некрасов В. Ф. Тринадцать «железных» наркомов. М., 1995. С. 240–257.

58 Москаленко вычеркнул из следствия показания о том, как Берия выполнял приказы Сталина, например о зондировании в 1941–1942 гг. Гитлера через болгарского посла.

59 Kuchava М. Lavrenti Berias da mis tanamzrakhvelta sasamartlo protsesi. Sasamartlos tsevris dghiuridan Tbilisi, 2012. В недавно опубликованных фотографиях, кажется, Валентина Дроздова снималась вместе с семьей Берия с таким выражением, будто Берия ее не изнасиловал, а удочерил.

60 2 9 мая 2000 г. Верховный суд России отменил приговор над Деканозовым, Мешиком и Влодзимирским, заменив смертную казнь двадцатипятилетним сроком, чтобы их наследники могли получить конфискованное имущество.

61 Лаврентий Берия. 1953. С. 380.

62 Последним из казненных бериевцев можно считать Имре Надя, ставленника Берия, который возглавил правительство Венгрии в восстании 1956 г. и которого Хрущев 16 июня 1958 г. повесил, коварно пообещав ему неприкосновенность.

63 О судьбе бериевцев см.: ВаксбергА. Нераскрытые тайны. М., 1993.

64 Ваксберг А. Нераскрытые тайны С. 301.

65 См.: Минувшее. Исторический альманах. М., 1992. Вып. 7; Волин О. С бериевцами во Владимирской тюрьме. С. 357–374; Благовещенский Ф. В гостях у П.А. Шарии. С. 451–472. Чичико Папулия, абхазский шеф НКВД при Берия, был освобожден в 1970 г. Он жил в Тбилиси и умер скоропостижно в подъезде, когда нес в КГБ донос на собственную дочь за прослушивание «Голоса Америки».

66 Столяров К. Игры в правосудие. С. 98–100. В 1994 г. преступления Абакумова и его сообщников были переклассифицированы как не имевшие отношения к государственной измене, так что наследники через сорок лет получили его конфискованное имущество.

67 Столяров К. Игры в правосудие. С. 217–218.

Библиография

В данный список включены книги и статьи, которые оказались полезными для моей работы. Источники и авторы, которым я в особенности обязан, помечены звездочкой. Полная библиография заняла бы целый том, и ее легче составить, пользуясь поисковыми системами таких сайтов, как www.loc.gov (Библиотека Конгресса США) или www.copac.ac.uk (Сводный каталог британских университетских каталогов).

ЛЕНИНИАНА

Арутюнов А. Ленин. Личностная и политическая биография: В 2 т. М.: Вече, 2002.

Волкогонов Д. Ленин: в 2 т. М.: Новости, 1999.

Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М.: Март, 1996.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений: в 51 т.

*Ленин В. И. Неизвестные документы. 1891–1922. М.: РОССПЭН, 2000.

СТАЛИНИАНА

Антонов-Овсеенко А. Театр Иосифа Сталина. М.: ACT, 2000.

Вайскопф М. Писатель Сталин. М.: Новое литературное обозрение, 2001. Волкогонов Д. Сталин. Триумф и трагедия: в 2 т. М.: Новости, 1990.

*Громов Е. С. Сталин. Власть и искусство. М.: Республика, 1998.

Гусляров Е. Сталин в жизни. М.: ОЛМА, 2003.

Джилас М. Разговоры со Сталиным. Франкфурт-на-Майне, 1970.

*Илизаров В. С. Тайная жизнь Сталина. М.: Вече, 2002.

*Исторический архив 1994–1999, в особенности: Архив вождей: Посетители кабинета И. В. Сталина в Кремле. 1924–1953.

Колесник А. Мифы и правда о семье Сталина. Харьков: Простор, 1991.

Медведевы Ж. А. и Р.А. Неизвестный Сталин. М.: ACT, 2002.

Млечин Л. Смерть Сталина. Вождь и его соратники. М.: Центрполиграф, 2003.

Мурин Ю.Г. Иосиф Сталин в объятиях семьи. М.: Источник, 1993.

*Островский А. Кто стоял за спиной Сталина. СПб.: Нева, 2002.

Радзинский Э. Сталин. М.: Вагриус, 1997.

Себаг-Монтефиоре С. Молодой Сталин. М.: Corpus, 2014.

Себаг-Монтефиоре С. Сталин: Двор красного монарха. М.: ОЛМА, 2005.

Marie, Jean-Jacques. Staline. Paris: Fayard, 2001.

Rayfield, D. Stalin as Poet // PN Review. 1984. № 44. P. 44–47.

Ulam, Adam. Stalin: The Man and his Era. London: Tauris, 1989.

Zakaridze, Nodar. Stalini da sakartvelo. Тбилиси, 1997.

БИОГРАФИЧЕСКИЕ СПРАВОЧНИКИ

Бородай А. Д. и др. Политбюро (Президиум) ЦК партии в 1917–1989 гг.: персоналии. М.: Высшая комсомольская школа при ЦК ВЛКСМ, Кафедра истории КПСС, 1990.

*3алесский К. А. Империя Сталина: биографический энциклопедический словарь. М.: Вече, 2000.

*Ивкин В. И. Государственная власть СССР. Историко-биографический справочник. М.: РОССПЭН, 1999.

Жокурин А.П., Петров Н. В. Лубянка. Органы ВЧК – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – МВД – КГБ. 1917–1991. М., 2003.

*Петров Н.В., Скоркин, К. В. Кто руководил НКВД. 1934–1941. М.: Звенья, 1999.

Торчинов В. А., Леонтюк А. М. Вокруг Сталина: историко-биографический справочник. СПб.: Филфак, 2000.

ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ

Академическое дело 1929–1931. Выпуск 1: Дело С.Ф. Платонова. СПб., 1993. *Большевистское руководство: переписка 1912–1927 / А.В. Квашонкин, О. В. Хлевнюк и др. М.: РОССПЭН, 1996.

*Бутовский полигон 1937–1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий: в 5 т. М.: Панорама, Альзо, 1997–2001.

Виленский С. С., Кокурин А. И. и dp. Дети ГУЛАГа. 1918–1956. М.: МФД, 2002.

*Власть и художественная интеллигенция: документы 1917–1953 / Сост. А. Артизов, О. Наумов. М.: МФД, 1999.

Данилов В. И, Шанин Т. Крестьянское движение в Поволжье. 1919–1922. М.: РОССПЭН, 2002.

Есаков В. Д. Академия наук в решениях Политбюро. 1922–1952. М.: РОССПЭН, 2000.

Из Варшавы. Москва, товарищ Берия… Документы НКВД СССР о польском подполье 1944–1945 гг. / Сост. Т.В. Волокитина и др. М.: Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001.

История политических репрессий и сопротивления несвободе в СССР: Книга для учителя / Ред. В. В. Шелохаев. М.: Мосгосархив, 2002.

* Как ломали НЭП: стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928–1929 гг. / В.П. Данилов, О. В. Хлевнюк, А.Ю. Ватлин: в 5 т. М.: НФД, 2000.

*Кокурин А.П., Петров Н.В. ГУЛАГ 1918–1960. М.: МФД, 1997.

*Кошелева Г.Г. Письма И. В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. М.: Россия молодая, 1995.

Краснов П.Н. Трагедия казачества: в 2 т. М.: Терра, 1996.

Кривошеева Г. Г. Гриф секретности снят: потери Вооруженных сил СССР. М.: Военное изд-во, 1993.

*Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936 г. / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М., 2003.

*Лубянка: Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938 г. / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М., 2004.

*Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946 г. / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. М., 2006.

Меньшевистский процесс 1931 года: в 2 т. М.: РОССПЭН, 1999.

Наджаров Д.Г., Белоусова 3. С. С талин и космополитизм. 1945–1953. М.: Материк, 2005.

Наумов В.П., КосаковскийА.А. Кронштадт 1921. М.: МФД, 1997.

Осипов Ю. С. Академия наук в решениях политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС. 1922–1991. М.: РОССПЭН, 2000.

*«Особая папка» И. В. Сталина. Из материалов секретариата НКВД – МВД СССР. 1944–1953 гг. / Ред. В. А. Козлов, С. В. Мироненко. М.: ГАРФ, 1994.

Письма во власть. 1917–1927 / Сост. А.Я. Лившин, И.В. Орлов. М.: РОССПЭН, 1998.

Письма во власть. 1928–1939 / Сост. А.Я. Лившин, И.В. Орлов, О.В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 2002.

Разумов А. Я. Ленинградский мартиролог: в 5 т. СПб., 1995–2002.

Рейман А. Документы кануна сталинщины // Синтаксис. № 13. Париж, 1985.

Рупасов А.К, Кен О.Н. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 1920-1930-х гг.): проблемы, опыт, комментарии. СПб.: Европейский дом, 2000.

Русская православная церковь и коммунистическое государство. 1917–1941. М.: Библейско-богословский инст. св. ап. Андрея, 1996.

Смирнов М.Б. Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923–1960. М.: Звенья, 1998.

Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД. 1918–1939: в 4 т. М.: РОССПЭН, 2000–2003.

Сталин и Каганович. Переписка 1931–1936 гг. / Сост. О. В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 2001.

Соколов А. К. Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. М.: РОССПЭН, 1998.

Трагедия советской деревни. 1927–1939 / Сост. В. П. Данилов и др.: в 4 т. М.: РОССПЭН, 1999–2002.

Фельштинский Ю.Г. ВЧК – ГПУ. М.: Изд-во гуманитарной литературы, 1995.

*Хлевток О.В. Сталинское политбюро в 30-е годы. М.: АИРО-ХХ, 1995.

Хрусталев В.М. Скорбный путь Романовых 1917–1918 гг. Гибель царской семьи. М.: РОССПЭН, 2001.

ЦК РКП(б) – ВКП(б): Каталог 1919–1939 / Сост. Л. А. Роговая, К.М. Андерсон и др.: в 4 т. М.: РОССПЭН, 2000–2001.

Черняев В. Ю. Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Октябрь 1917–1929. СПб.: БЛИЦ, 2000.

Шишкин В. И. Сибирская Вандея. Т. I: 1919–1920. М.: МФД, 2000.

Garros V., Korenevskaya К, Lahusen Т… Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s. N.Y.: New Press, 1995.

Koenker D.P.; Backman, Ronald D. Revelations from the Russian Archives. Washington: library of Congress, 1997.

ИССЛЕДОВАНИЯ

Шеллер M.M., Некрич А. Утопия у власти. М.: МИК, 2000.

Германн Л. Правда о великой лжи: Вожди. Большая война: в 2 т. СПб.: Лира, 2001.

Гимпельсон Е.Г. Советские управленцы. 20-е годы М.: ПРИ РАН, 2001.

Дружников Ю. Русские мифы: доносчик 001 или Вознесение Павлика Морозова. Екатеринбург: У-Фактория, 2001.

*Жиромская В.Б. Население России в XX веке: в 2 т. М.: РОССПЭН, 2000.

Журавлев С. «Маленькие люди» и «большая история». Иностранцы Московского Электрозавода в советском обществе 1920-x-l930-х гг. М.: РОССПЭН, 2000.

Ковалев В. А. Распятие духа: судебные процессы сталинской эпохи. М.: Норма, 1997.

Ломагин Н.А. Неизвестная блокада. СПб., М.: ОЛМА, 2002.

Парнов Е. Скелеты в сейфе: в 2 т. М.: Терра, 2000.

Пятницкий В. О. Заговор против Сталина. М.: Современник, 1998.

Шоговин В. Власть и оппозиция // Театр. М., 1993.

ШоговинВ. Сталинский неонэп. М., 1994.

*Роговин В. 1937-й год. М., 1996.

Шоговин В. Партия расстрелянных. М.: РАН, 1997.

Роговин В. Мировая революция и мировая война. М., 1998.

Роговин В. Конец означает начало. М., 2002.

Хижняков С. С., Хлевнюк О. В. XVIII партконференция: время, проблемы, решения. М.: Изд-во политической литературы, 1990.

*Хлевнюк О. В. Политбюро: механизмы политической власти в 30-е годы. М.: РОССПЭН., 1996.

Шамбаров В. Государство и революция. М.: Алгоритм, 2001.

Conquest R. The Great Terror. London: Penguin, 1971.

*Parrish M. The Lesser Terror: Soviet State Security, 1939–1953. Westport: Prager, 1996.

Thurston R.W. Life and Terror in Stalin’s Russia. 1934–1941. New Haven&London: Yale University Press, 1996.

Urch R. G. The Rabbit King of Russia. London: Right Book Club, 1939.

СОВЕТСКОЕ ПРАВОСУДИЕ

Айзенштат Я. Записки секретаря военного трибунала. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1991.

Беда А.М. Советская политическая культура через призму МВД. 1946–1958. М.: Мосгорархив, 2002.

Бережков В.И. Питерские прокуроры. СПб.: БЛИЦ, 1998.

*Ваксберг А. Царица доказательств: Вышинский и его жертвы. М.: Книга и бизнес, 1992.

*3вягинцев А.Г., Орлов Ю. Распятые революцией: российские и советские прокуроры. 1922–1936. М.: РОССПЭН, 1998.

Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Приговоренные временем: российские и советские прокуроры. 1922–1936. М.: РОССПЭН, 2001.

Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Прокуроры двух эпох: Андрей Вышинский, Роман Руденко. М.: Олма, 2001.

Панов С. Реабилитирован посмертно. М.: Юридическая литература, 1998. В 2 т.

Смирнов Н.Г. Репрессированное правосудие. М.: Гелиос АРВ, 2001.

*Столяров К. А. Игры в правосудие. М.: ОЛМА, 2000.

Шейнин Л. Записки следователя. М.: Советский писатель, 1938.

ВОЕННЫЕ

Беленкин Б. Авантюристы великой смуты. М.: ОЛМА, 2001.

Бурш С. Григорий Котовский. М.: Олимп, 1999.

Военно-исторический архив. Вып. 1–2. М.: Ерааль, 1997.

Военные архивы России. Вып. I. М., 1993.

Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. Очерки истории российской военной разведки. М.: ОЛМА, 2001.

Минаков С. Т. За отворотом маршальской шинели (Дело Тухачевского). Орел: Орелиздат, 1999.

*Минаков С. Т. Советская военная элита 20-х гг. Орел: Орелиздат, 2000. *Рубцов Ю. Альтер эго Сталина (Мехлис). М.: Звонница, 1999.

Савченко В. И. Авантюристы гражданской войны. М.: Фолио, 2000.

Соколов Б. В. Истребленные маршалы. Смоленск: Русич, 2000.

Соколов Б. В. Михаил Тухачевский. Жизнь и смерть красного маршала. Смоленск: Русич, 1998.

Финкельштейн Ю. Свидетели обвинения: Тухачевский, Власов и др. СПб.: Нева, 2001.

ДИПЛОМАТИЯ, ИНОСТРАННАЯ РАЗВЕДКА

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб.: Всемирное слово, 1992.

Балтийский архив: Русская культура в Прибалтике: Таллин: Авенариус; Рига: Даугава, 1999. Вып. 1–6.

Брюс Локкарт Е История изнутри: Мемуары британского агента. М.: Новости, 1991.

*Ваксберг А. Валькирия революции (Коллонтай). Смоленск: Русич, 1998.

*Волокитина Т.В. и др. Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа (1949–1953): Очерки истории / Отв. ред. А.Ф. Носкова. М.: РОССПЭН, 2002.

*Горлов С. Альянс Москва – Берлин. 1920–1933. М.: ОЛМА, 2001.

*Картнер С. Архипелаг ЕУПВИ. М.: РЕЕУ, 2002.

Мления Л. Министры иностранных дел. М.: Центрполиграф, 2001.

Савченко В. И. Отступник: драма Федора Раскольникова. М.: Детектив-Пресс, 2001.

Фесюн А.Г. Дело Рихарда Зорге: неизвестные документы. СПб.: Летний сад, 2000.

Штейнберг В. (Де-Стратфорд). Любимец служб и женщин: Рейлли, капитан Сидней. Рига: Будиня, 2001.

Cook A. On his Majesty’s Secret Service – Sidney Reilly. London: Tempus, 2002. Costello J.; Tsariov 0. Deadly Illusions (The Orlov affair). N.Y.: Crown, 1993.

Dullin S. Des hommes d’influences: les ambassadeurs de Staline en Europe 1930–1939. Paris: Payot, 2001.

Pynsent R. The Phoney Peace: Power and Culture in Central Europe. 1945–1949. London: SSEES, 2000.

ЧК – (О)ГПУ – НКВД – МВД

Агабеков Г. С. ГПУ – записки чекиста. Берлин: Стрела, 1930.

Агабеков Г. С. Чека за работой. Берлин: Стрела, 1931.

Бережков В. Тайны Гороховой 2. Внутри и вне «Большого дома». СПб.: Библиополис, 1995.

Богданов Ю.Н. Строго секретно: 30 лет в ОГПУ – НКВД – МВД. М.: Вече, 2002.

Гуль Е Дзержинский, Менжинский, Петерс, Лацис, Ягода. Париж, 1935. Жуковский В. С. Лубянская империя НКВД. М.: Вече, 2001.

Лацис [SudrabsJ.] М. М. Два года борьбы на внутреннем фронте. М.: Госиздат, 1920.

Лацис [SudrabsJ.] М.М. Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. М.: Госиздат, 1921.

*Млечин Л. КГБ: председатели органов безопасности. М.: Центрполиграф, 2001.

*Некрасов В. Ф. Тринадцать «железных» комиссаров. М.: Версты, 1995. Латинский А А, Тумилис М.А. Щит, расколотый мечом: НКВД против ВЧК. М.: Современник, 2001.

Петров М.Н. ВЧК – ОГПУ: первое десятилетие. Новгород, 1995.

*Соколов Б. В. Наркомы страха. М.: ACT, 2001.

*Столяров К. А. Палачи и жертвы. М.: Олма, 1997.

Судоплатов П. Спецоперации: Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М.: Олма, 1997.

Сысоев Н. Г. Жандармы и чекисты. От Бенкендорфа до Ягоды. М.: Вече, 2002. Тепляков А. Г. Персонал и повседневность новосибирского УНКВД в 1936–1946 гг. II Минувшее. 1997. № 21.

Чекисты: Сборник. М.: Молодая гвардия, 1987.

20 лет ВЧК – ОГПУ – НКВД. М., 1937.

Popoff G. The Tchelca: The Red Inquisition. London: Philpot, 1925.

БИОГРАФИИ ЧЕКИСТОВ

Дзержинский

Жаркий С. Наркомпуть Ф. Дзержинский. М.: Транспорт, 1979.

Иванов А. Неизвестный Дзержинский. М., 1993.

Biobaum R. Fehles Dzierzyhski and the SDKPil. N.Y.: Columbia University Press, 1984.

Dzierzynska Z. Lata wielkych bojöw. Warszawa, 1969.

DzierzynskiF. Listy do siostry Aldony. Warszawa, 1951.

Feliks Dzierzyhski we wspomnieniach i wypowiedziach. Warszawa, 1951. Jaxa-Ronikier В. Dzierzyhski czerwony kat. Krakyw, 1990.

Менжинский

Мозохин 0., Гладков Т. Менжинский: интеллигент с Лубянки. М.: Яуза, 2005. Смирнов М. А О Вячеславе Менжинском. М.: Политиздат, 1985.

Ягода

*Ильинский М. Нарком Ягода. М.: Вече, 2002; Яуза, 2005.

Ковалев В. А. Два сталинских наркома. М.: Прогресс, 1995.

Ежов

Брюханов Б. Б., Шоилков Е.Н. Оправданию не подлежит: Ежов и ежовщина. 1936–1938 гг. СПб., 1998.

*ПавлюковА. Ежов: биография. М.: Захаров, 2007.

Полянский А. Ежов. М.: Вече, 2001.

Jansen М., Petrov N. Stalin’s Loyal Executioner: Ezhov. Stanford: Hoover Institute Press, 2002. [Русская версия: Петров H., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М., 2008. – Примеч. ред.]

Берия

Антонов-Овсеенко А. Берия. М.: ACT, 1999.

Благовещенский Ф. В гостях у П. А. Шарии // Минувшее. № 7. М., 1992.

Волин О. С бериевцами во Владимирской тюрьме // Минувшее. № 7. М., 1992. Kuchava М.

Lavrenti Berias da mis tanamzrakhvelta sasamartlo protsesi. Sasamartlos tsevris dghiuridan Tbilisi, 2012

*Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост. В. Наумов, Ю. Сигачев др. М.: МФД, 1999.

Мозохин О. Б. Сборник документов. Политбюро и дело Берия. М., 2012.

*Некрасов В. Ф. Берия: конец карьеры. М.: Политиздат, 1991.

Соколов Б. Берия. Судьба всесильного наркома. М.: Вече, 2003.

Топтыгин Л. Неизвестный Берия. СПб.: Нева, 2002.

Rayfleld D. ‘Beria’s Holocaust’ // The Literature of Georgia – A History. Richmond: Curzon Press, 2000.

Sigua A. Mkvleloba berias lcabinetshi. Тбилиси: Molodini, 1992.

Другие чекисты

Гладков T. Награда за верность – казнь (Артузов). М.: Центрполиграф, 2000.

Штейнберг В. Екаб Петерс. М.: Изд-во политической литературы, 1989.

Штейнберг В. Свеча на ветру // Рига. Земля. 5 янв. – 2 фев. 1993.

Clarke F. G. The Will of the Wisp (Peter the Painter). Melbourne: Melbourne University Press, 1983.

Gore L, Niedre 0. Martins Lacis – cekists un literats. Riga: Avots, 1989.

Члены политбюро

Бухарин Н.И. Тюремные тетради. М., 1994.

*Волкогонов Д. Троцкий: в 2 т. М.: Новости, 1999.

Возвращенные имена. Т. 1–2. М.: Новости, 1989.

Горелов 0. И. Цугцванг Михаила Томского. М.: РОССПЭН, 2000.

*КирилинаА. Неизвестный Киров. СПб.: Нева, 2001.

*Краснов Б., Дайнес В. Неизвестный Троцкий. М.: ОЛМА, 2000.

Росляков М. Убийство Кирова. Л.: Лениниздат, 1991.

*Фельштинский Ю.Г. Разговоры с Бухариным. М.: Изд-во гуманитарной литературы, 1993.

*Хлевнюк О. В. Сталин и Орджоникидзе: Конфликт в политбюро в 30-е годы. М.: Россия молодая, 1993.

Чуев Ф. Так говорил Каганович. М.: Отечество, 1992.

Чуев Ф. Молотов. Полудержавный властелин. М.: Олма, 2002.

Шенталинский В. Рабы свободы. М.: Парус, 1995. deutscher I. Trotsky: Vol. 1–3. Oxford: Oxford University Press, 1970.

Kheishvili R. rlcinis sakhlcomi (orjonilcidze). Тбилиси: Merani, 1992.

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ, НАУКА И ЛИТЕРАТУРА

*Азадовский К. Жизнь Николая Клюева. СПб.: Звезда, 2002.

Ашнин Ф.Д, Алпатов Б.М. «Дело славистов». 30-е годы. М.: Наследие, 1994.

Бабиченко Д.Л. Счастье литературы: государство и писатели. 1925–1938. М., 1997.

Баранов В. Беззаконная комета: роковая женщина Максима Горького. М.: Аграф, 2001.

Баранов В. Горький без грима. Тайна смерти. М.: Аграф, 2001.

Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. М.: Огиз, 1934 (1988).

Блюм Л. В. За кулисами «министерства правды». СПб., 1994.

*Блюм А.В. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929–1953. СПб.: Академический проект, 2001.

Ваксберг А. Гибель буревестника: М. Горький – последние двадцать лет. М.: Терра-Спорт, 1999.

Гейнеманн М., Колчинский Э.И. За «железным занавесом»: Мифы и реалии советской науки. СПб.: ИИЕТ, 2002.

Дтерштейн Е.А. А. К. Воронский в поисках живой воды. М.: РОССПЭН, 2001.

Заболоцкий Н. Н. Жизнь Н.А. Заболоцкого. М.: Согласие, 1998.

Зеленое М.В. Аппарат ЦК РКП(б) ВКП(б): Цензура и историческая наука в 1920-е годы. Нижний, 2000.

И.П. Павлов: pro et contra: антология. СПб.: РХГИ, 1999.

Иванов-Разумник Е В. Тюрьмы и ссылки. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953.

Капица, Тамм, Семенов в очерках и письмах. М.: Вагриус, 1998.

КолязинВ.Ф., Гончаров В. А. «Верните мне свободу». Деятели литературы и искусства России и Германии – жертвы сталинского террора. М.: Медиум, 1997.

Куманев В. А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М.: Наука, 1991.

*Куняев С.Ю, Куняев С. С. Растерзанные тени. М.: Голос, 1995.

Медведев Ж. А. Взлет и падение Лысенко. М.: Книга, 1993.

*Мурин И. Писатель и вождь: переписка М.А. Шолохова с И. В. Сталиным. М.: Раритет, 1997.

Нерознак В. П. Сумерки лингвистики: из истории отечественного языкознания. М.: Академия, 2001.

Пирожкова А. К, Юргенева И. И. Воспоминания о Бабеле. М.: Книжная палата, 1989.

Рокитянский Я. Г. и др. Суд палача. Николай Вавилов в застенках НКВД. М.: Академия, 1999.

Сахаров В. Михаил Булгаков: писатель и власть. М.: ОЛМА, 2000.

Форш О. Сумасшедший корабль. Вашингтон: ILLA, 1964.

*Фрадкин В. Дело Кольцова. М.: Вагриус, 2002.

Чернобаев А. А. Профессор с пикой, или Три жизни историка: М.Н. Покровский. М., 1992.

*Шенталинский В. Рабы свободы. М.: Парус, 1995.

*Шенталинский В. Донос на Сократа. М.: Формика-С, 2001.

Шноль С. Э. Герои и злодеи российской науки. М.: Крон-пресс, 1997.

Эткинд А. Эрос невозможного. СПб.: Медуза, 1993.

Ярошевский М.Г. Репрессированнвгая наука. Л.: Наука, 1991.

Rayfleld D. The Death of Paolo Iashvili 11 Slavonic and East European Review. 1990. Vol. 68. P. 631–664.

Smith, G. S. Dmitri Sviatopollc-Mirsky. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

ЦЕРКОВЬ

*Кривова Н. А. Власть и церковь в 1922–1925 гг. М.: АИРО-ХХ, 1997.

*Покровский Н.Н., Петров С.Г. Политбюро и церковь. 1922–1925 гг.: в 2 т. М.: РОССПЭН, 1997–1998.

ГУЛАГ, депортации, массовые убийства

Абаринов В. К. Катынский лабиринт. М.: Новости, 1991.

*Алиева С. Так это было: национальные репрессии в СССР. 1919–1952 годы: в 3 т. М.: Инсан, 1993.

Бугай Н. «Их надо депортировать». М., 1992.

Козлов В.П. Катынь: март 1940 г. – сентябрь 2000 г. М.: Весь мир, 2000.

*Пихоя Е Г. и др. Катынь: пленники необъявленной войны. М.: МВД, 1999. *

Поболь Н.Л., Полян П. М. Сталинские депортации 1928–1953. М.: Материк, 2005.

*Полян П. Не по своей воле. История и география принудительных миграций в СССР. М.: Мемориал, 2001.

Anchabadze G. The Vainakhs. Tbilisi, 2001.

Katyn: Dokumenty zbrodni: T. 1–4. Warszawa, 1998.

Oleskiw S. The Agony of a Nation. London: Ukrainian Publishers, 1983.

ЕВРЕИ

Арад И. Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации. Иерусалим: Яд вашем, 1992.

Блюм А. В. Еврейский вопрос под советской цензурой. СПб.: Петербургский еврейский университет, 1996.

Вайсберг А. Из ада в рай и обратно. Еврейский вопрос по Ленину, Сталину и Солженицыну. М.: Олимп, 2003.

Вайсберг А. Нераскрытые тайны. М.: Новости, 1993.

Гусаров В. Мой папа убил Михоэлса. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1978.

*Костырченко Г. Б. Тайная политика Сталина. М.: Международные отношения, 2001.

Николаев В. Сталин, Гитлер и мы. М.: Права человека, 2002.

Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. 2. М.: Русский путь, 2002.

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ПЕРИОДИКА (преимущественно за 1989–2002 гг.)

*Исторический архив.

Источник.

*Минувшее: Исторический альманах. СПб.: Атеней, 1990–1999.

Свободная мысль. 1999–2001.

*Военно-исторический архив.

Вопросы истории.

*Звенья: исторический альманах. I, II. М.: Атеней, 1991–1992.

АРХИВЫ

Центральный государственный архив литературы и искусства Грузии. Ф. 8. On. 1.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64-269 (Особая папка Сталина); Ф. 9462 (Зиновьев); Ф. 9189. On. 1 (Ворошилов).

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 2. Оп. 2. Д. 380; Ф. 17. Оп. 3; Ф. 71. On. 1; Ф. 76 (Дзержинский); Ф. 142; Ф. 558. Оп. 1-11 (Сталин).

Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ). Ф. 365 (Бонч-Бруевич).

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 427 (Менжинский).

РАЗНОЕ

Васильева Л. Кремлевские жены. М.: ACT, 2001.

Джихаилвили М. Кавказское сафари Иосифа Сталина // www.kronika.ra.

Королев С. А. Донос в России. М.: Прогресс-Мультимедиа, 1996.

Краскова В. Кремлевские дети. Минск: Беларэст, 1995.

*Лакоба С. Очерки политической истории Абхазии. Сухум: Алашара, 1990.

Макаренко В.П. Бюрократия и сталинизм. Ростов-на-Дону, 1989.

Сапов В.В. Макиавелли: Pro et contra. СПб.: РХГИ, 2002.

Сарнов Б. Наш советский новояз. М.: Материк, 2002.

Солженицын А. Поживши в ГУЛАГе: сборник воспоминаний. М.: Русский путь, 2001.

Филевский П. П. Очерки из прошлого Таганрогской гимназии. Таганрог, 1906.

Хроника России: двадцатый век. М.: Слово, 2002.

Шаламов В. Воспоминания. М.: Олимп, 2001.

Getty A. ‘Excesses are not permitted’: mass terror and Stalinist governance in the later 1930s // Russian Review. 2002. Vol. 61. P. 113–138.

Hook S. A Recollection of Bertholt Brecht, New Leader. N.Y. 10 окт. 1960.

Maggs P.B. The Mandelstam and ‘Der Nister’ Files. London; N.Y.: Sharpe, 1995.

Röbakidze G. Die gemordete Seele. Jena: Diderichs, 1933.

Wells H. G. Experiment in Autobiography. London: Macmillan, 1934. Gamsakhurdia K. Davit aghmashenebeli. Тбилиси, 1942.

Gogebashvili I. Rcheuli tlchzulebani (2). Тбилиси, 1990.

Иллюстрации

И. Джугашвили. 1910 г. Фото из жандармского досье

Запись о рождении И. В. Джугашвили в метрической книге Горийской Успенской соборной церкви

Сурен Спандарян и Иосиф Джугашвили. Около 1911 г.

Ссыльные в Монастырском. Июль 1915 г. Стоят: слева направо С. Спандарян, И. Сталин, Л. Каменев, Я. Свердлов (остальные фигуры заретушированы); из сидящих вторая слева – Вера Швейцер; мальчик на первом плане – Андрей Свердлов

Ф. Дзержинский (в центре), Я. Петерс (второй слева) с чекистами. 1918 г.

Похороны Ф. Дзержинского, 1926 г. Слева направо: А. Рыков, Г. Ягода, М. Калинин, Л. Троцкий, Л. Каменев, И. Сталин, Х. Раковский, Н. Бухарин

Павел Дыбенко и Александра Коллонтай (стоят); сестра и родители Дыбенко (сидят). 1918 г.

Американская помощь (American Relief Agency) во время голода в Поволжье. 1921 г.

И. Сталин, А. Рыков, Г. Зиновьев, Н. Бухарин (слева направо), на даче. 1924 г.

Л. Троцкий (слева), Л. Каменев и Г. Зиновьев. Середина 1920-х гг.

С. М. Киров (слева), Г. К. Орджоникидзе. 1920 г.

В. Менжинский в ЧК. 1919 г.

Борис Савинков. 1922 г.

Похороны В. Р. Менжинского. 1934 г. Г. Ягода (слева), вдова В. Р. Менжинского Алла Семеновна и его сестра Вера Рудольфовна

Владимир Маяковский: фото вскоре после самоубийства. 1930 г.

Г. Ягода и М. Горький. 1934 г.

Всеволод Мейерхольд

Марина Цветаева с дочерью Ариадной. 1925 г.

Показательный процесс 1938 г.

И. В. Сталин на даче. Около 1930 г.

Охрана И. В. Сталина в Сухуми. 1933 г.

Сталин и Ворошилов (слева) на рыбалке в Абхазии. 1933 г.

Сталин с Надеждой Аллилуевой. 1928 г.

Сталин с детьми Василием и Светланой. 1936 г.

Голод в Харьковской области. 1932 г.

Заключенные на строительстве Беломорско-Балтийского канала

Леонид Николаев, убийца С. М. Кирова. Около 1933 г.

Филипп Медведь на Беломорско-Балтийском канале. 1931 г.

С. М. Киров в гробу. Декабрь 1934 г.

Свирлаг, Ленинградская область. 1936 г.

В. М. Молотов с дочерью Светланой. Около 1930 г.

Судьи на процессе меньшевиков. 1931 г.

Фаина Нюрина, главный прокурор РСФСР. Начало 1930-х гг.

А. Рыкова (слева) и Н. Бухарина (в центре) конвоируют на суд. 1938 г.

Андрей Вышинский

Николай Ежов (справа) с братом Иваном

Н. И. Ежов и И.В. Сталин. 1937 г.

Приемная дочь Н. Ежова Наталья (слева), Николай Ежов, Евгения Ежова, Серго Орджоникидзе, Зинаида Орджоникидзе, помощник Орджоникидзе Семушкин на даче. 1936 г.

Серго Орджоникидзе вскоре после самоубийства или убийства. Слева направо: Зинаида Орджоникидзе, В. М. Молотов, Н. И. Ежов, И. В. Сталин, А. А. Жданов, Л. М. Каганович. Февраль 1937 г.

Красные командиры: К. Ворошилов (слева), М. Тухачевский, Н. Муралов, А. Егоров. Конец 1920-х гг.

Лазарь Каганович. Начало 1930-х гг.

Лаврентий Берия. Середина 1920-х гг.

С. Надарая и Р. Саркисов, охранники и шоферы Берия

Партийные лидеры Закавказья: Филипп Махарадзе (слева), Мир Джафар Багиров, Лаврентий Берия

На катере в Черном море.

Стоят: Сария Лакоба (слева), Нина Берия, Лаврентий Берия, сын Лакобы Рауф. Справа, рядом с капитаном – дочь Сталина Светлана

Нестор Лакоба (слева), Лаврентий Берия, Агасий Ханджян на партийной конференции. 1935 г.

Л. Берия с женой Ниной на похоронах Н. Лакобы. Январь 1937 г.

Василий Блохин, комендант и палач Лубянки. 1940-е гг.

Пленум ЦК ВКП(б). 1936 г.

В первом ряду слева направо: Н. С. Хрущев, А. А. Жданов, Л. М. Каганович, К. Е. Ворошилов, И. В. Сталин; во втором ряду слева – Г. М. Маленков

Доставка арестованных на Лубянку. 1928 г.

Виктор Абакумов. 1946 г.

В. С. Абакумов после ареста. 1951 г.

Депортация латышей в Сибирь. 1946 г.

Трофим Лысенко. Конец 1930-х гг.

Николай Вавилов после ареста

Петр Капица (слева) с Соломоном Михоэлсом. 1946 г.

Руководящие кадры НКВД

Леонид Заковский (Штубис), начальник Ленинградского Управления НКВД

Генрих Люшков, начальник Управления НКВД по Дальнему Востоку. Бежал в Японию

барон Ромуальд Пиллар фон Пильхау, последний аристократ в НКВД, начальник Управления НКВД по Саратовской области

Анатолий Есаулов, ведший дело Ежова

Всеволод Меркулов, физик, заместитель Л. П. Берия

Авксентий Рапава, нарком, впоследствии министр государственной безопасности Грузинской ССР; фото после второго ареста в 1953 г.

Богдан Кобулов, заместитель Л. П. Берия, начальник Главного управления советским имуществом за границей (ГУСИМЗ)

Николай Власик, начальник охраны Сталина; фото после ареста в 1952 г.

Яков Агранов, первый заместитель наркома внутренних дел СССР, начальник ГУГБ НКВД СССР

Примечания

1

Перевод Д. Рейфилда.

2

Перевод Д. Рейфилда.

3

В метрической книге горийской Успенской церкви (архив МВД Грузии, ф. 6, on. 1, д. 193) записано дьяконом Хахановым, что 17 декабря крестили Иосеба (рожденного 6-го числа), сына горийского крестьянина Бесариона Иванэс дзе Джугашвили и его законной жены Экатерины Габриеэлис асули, обоих православного исповедания, что крестным отцом был Михеил Шиос дзе Цихитаришвили и свидетелями – дьякон Хаханов и причетник Квиникадзе.

4

Здесь и далее цитаты из стихотворений Джугашвили даются в переводе Д. Рейфилда.

5

Перевод Д. Рейфилда.

6

Перевод Д. Рейфилда.

7

Здесь и далее цитаты из стихотворений и писем Ф. Дзержинского на польском языке даются в переводе Д. Рейфилда.

8

Перевод Д. Рейфилда.

9

Перевод Е. С. Лагутиной.

10

Перевод Д. Рейфилда.

11

Перевод Д. Рейфилда.

12

Перевод Д. Рейфилда.

13

Перевод А.А. Франковского.

14

Перевод Н. Морозовой.

15

Перевод Д. Рейфилда.

16

Перевод Д. Рейфилда.

17

Перевод М. Богословской.

18

Перевод Д. Рейфилда.

19

Перевод Д. Рейфилда.

20

Перевод Д. Рейфилда.

21

Перевод Д. Рейфилда.

22

См.: Мозохин О. Б. Политбюро и дело Берия: Сборник документов. Москва, 2012.

Content

Дональд Рейфилд
Сталин и его подручные

Предисловие

1. Долгая дорога к власти

Детство и семья

Быть грузином

Сталин как мыслитель

Посвящение в политику

Тюрьмы и ссылки

Одинокий садист

2. Сталин, Дзержинский и ЧК

Перед захватом власти

Феликс Дзержинский: первые сорок лет

Чрезвычайная комиссия

Поляки, латыши и евреи

Чекист как интеллигент и организатор

Террор

Сталин и Дзержинский: тандем

От ЧК к ГПУ

3. Изысканный инквизитор

Ложная заря

Запоздалое возвышение Вячеслава Менжинского

Репрессии против крестьян и интеллигентов

Власть над церковью

Борьба Сталина за единоличную власть

Новая роль для ОГПУ

4. Сталин: партия соло

Подготовительные меры

Первые показательные суды

Намордники для писателей

Операции за границей

Порабощение крестьянства

Крестьянство: окончательное решение

5. Восхождение яГоды

Путь к единоличной диктатуре

Воспитание сторожевого пса

Трофейный писатель

Зарубежные попутчики и внутренние диссиденты

От единства к единообразию

6. Расправа со старой гвардией

Убийство Сергея Кирова

Удаление Зиновьева и Каменева

Уроки Гитлера

Женщины и дети

Свиньи в гостиной, павлины на параде

Падение Ягоды

Тотальная власть

7. Кровавая ежовщина

Рождение большого террора

Как ежик оброс иглами

Чистка рядов

Пределы истребления

Последние показательные процессы

Обезоруживая армию

Мученичество поэтов

Избавление от ежова

8. Восхождение Лаврентия Берия

Почему Берия?

Берия на Кавказе

Берия-сатрап

К лаврентию берия

Наведение порядка после Ежова

Последние интеллигенты

Этнические чистки

Катынское убийство

Конец Троцкого

9. Палачи на войне

«Братья и сестры!»

Берия делится властью

Эвакуация, депортация, геноцид

Военнопленные

Освобождение Европы

Аромат свободы

10. Окаменение

Дряхление вождя

Взрывая бомбу

Подавление последних литераторов

Евреи и космополиты

Месть Ленинграду

Конец Сталина

Сто дней Берия

Конец палачей

Примечания

Библиография

Иллюстрации

Примечания