Арно Марк

Гуде Жаклин

де Виллье Жерар

Жапризо Себастьян

Детектив Франции 06. Осечка на газе. Огонь и кровь. Его высочество Хандрит. Убийство в спальном вагоне

Марк Арно

Marc Arnaud

― ОСЕЧКА НА ГАЗЕ ―

«Un os dans le gaz»

Перевод В. Климанова

Роман Марка Арно «Осечка на газе», образец классического, «частного» детектива. В лучших традициях Рекса Стаута, Реймонда Чандлера и Джеймса Хедли Чейза. Впервые опубликован в сборнике «Детектив Франции»-6.

Пролог

В комнате было темно. В слабом свете, проникавшем сквозь ставни и занавески, едва различалась мебель.

От окна отделилась тень.

Она наклонилась, взяла под мышки неподвижное тело женщины и, приподняв его, подтащила к двери.

В кухоньке было чуть-чуть светлее. Можно было различить прямоугольник холодильника и мебель у стены.

Эмалированная плита и мойка слабо отражали свет. Тень положила тело женщины перед плитой, поднялась и подошла к окну. На мгновение она появилась на свету. На человеке были шляпа с опущенными полями, свободная куртка и брюки, все темного цвета. Лица не видно…

Рука в перчатке широко раскрыла окно.

Тень вернулась к плите и, выдернув газовый шланг, вытянула его. Короче, чем нужно.

К счастью, между плитой и мойкой было свободное пространство. Тень положила туда голову женщины. На этот раз длина шланга была достаточной.

Челюсти женщины были сжаты, и тени было нелегко засунуть конец шланга ей в рот. Но наконец тень справилась с этим. Она поднялась, наклонилась, чтобы открыть газ, и снова склонилась над лежащей в беспамятстве жертвой.

Газ шел, и его запах чувствовался довольно сильно. Одной рукой тень придерживала шланг во рту женщины, закрывая ей губы, насколько это было возможно, а другой зажимала ей ноздри.

Женщина никак не реагировала. Только дыхание и сердцебиение у нее несколько участились.

Через две минуты, когда, несмотря на раскрытое окно, запах газа стал невыносимым, тень вытащила из сжатых зубов жертвы шланг и закрыла конфорку.

Она подошла к окну и, несколько раз глубоко вдохнув, вернулась к телу. Даже не проверив, бьется ли еще сердце, она потащила свою жертву за руки в комнату. Впрочем, если женщина еще и была жива, то количество газа, которое она вдохнула, гарантировало, что она уже не очнется.

Тень положила тело на кровать, выпрямила ноги и опустила задравшуюся ночную рубашку. На мгновение тень застыла, как бы размышляя, не упустила ли она чего-нибудь.

Неприятно пахло газом. После минутной задержки тень вернулась на кухню, очень медленно шагая по совершенно темному коридору, чтобы ни на что не наткнуться. Она подошла к окну и рукой в перчатке тщательно его закрыла. Затем она вставила шланг на место, проверила, хорошо ли он вошел, и вновь открыла кран. Снова раздался легкий свист. Все остальные окна были тщательно закрыты еще раньше. Тень вернулась в комнату, где была кровать, дошла до двери. Там она подсунула под дверь газеты.

Она вышла в маленькую прихожую и бесшумно закрыла за собой дверь. Прямо напротив была дверь на площадку. Тень на цыпочках подошла к ней и прислушалась. В доме царила полнейшая тишина. Тень еще больше надвинула на лицо шляпу и подняла воротник куртки. Наконец она вышла и тихо закрыла за собой дверь.

1

Ральф Беркли немного подвинулся в кресле, вытянул свои длинные ноги под письменным столом и удобно прислонился к спинке. Кондиционер поддерживал в комнате прохладу, которая была особенно приятна по сравнению с жарой, вот уже несколько дней стоявшей в районе Сан-Диего. Продолжая потягиваться, Беркли с наслаждением вздохнул. Он чувствовал себя превосходно.

На письменном столе, между лампой и бюваром, его внимания ожидал стакан с виски. Два нерастаявших до конца кусочка льда плавали на поверхности жидкости янтарного цвета. Стенки стакана слегка запотели. Алкоголь, должно быть, достиг идеальной температуры. Беркли лениво вытянул руку, чтобы отпить глоток. Прекрасная вещь… Доносившийся из соседнего кабинета стук пишущей машинки свидетельствовал, что Пит Джиббс превращал свежеполученные данные в доклад клиенту.

Полуприкрыв глаза, Беркли улыбнулся. Пит не мог оставаться без дела больше двух минут. Его пороком была потребность все время что-нибудь делать. Можно подумать, что он не доверял секретарше, присутствие которой каждое утро украшало приемную, отделявшую два кабинета от коридора.

Беркли отодвинул льдинки и отпил еще глоток. Кроме других недостатков, Пит обладал еще почти маниакальной скупостью и следил за тем, чтобы частное сыскное агентство «Беркли энд Джиббс» не истратило ни одного доллара сверх самых необходимых расходов. Для того чтобы вырвать у него согласие нанять секретаршу, Беркли понадобились все его упорство и терпение. Беркли пришлось отвечать на возражения одно хлеще другого: удорожание жизни, угроза экономического спада, трудности, испытываемые долларом.

Неизменно возвращаясь к этому вопросу со всем возможным красноречием, Беркли доказывал, что все дамокловы мечи, нависшие над американской экономикой, имели мало общего с «Беркли энд Джиббс», широко известным и уважаемым сыскным агентством из Сан-Диего, штат Калифорния. Дебаты заняли несколько месяцев. В конце концов, поскольку счет агентства неуклонно продолжал увеличиваться, Пит все же признал, что присутствие секретарши сняло бы с них мелкие заботы и освободило бы время для более серьезных дел. Однако Пит все-таки согласился взять секретаршу только на полставки, утверждая, что ей нечего будет делать целый день. Он был совершенно не расположен вести дальнейшие переговоры по этому вопросу. Беркли понял, что, продолжая настаивать, он рисковал потерять все. Поэтому он согласился на компромисс, оставив за собой право вернуться к этой теме в подходящий момент.

Следующей проблемой стал выбор сотрудницы. Пит, суровый пуританин и верный супруг, хотел найти женщину в возрасте, желательно мать семейства с безупречным моральным обликом. В этом его поддерживала Манди, подружка Беркли, которая с неодобрением относилась к присутствию женщины на работе у того, кого она рассматривала исключительно как свою собственность. Беркли пришлось изворачиваться. Он заметил, что первый человек, которого видит клиент, — это именно секретарша. Поэтому она должна сочетать в себе шарм и улыбающуюся любезность, которую те надеялись встретить в агентстве. И, напротив, при виде старого дракона они могли обратиться в бегство. И здесь был достигнут компромисс. Манди, знавшая вкусы Беркли в вопросах женской красоты, сама назвала избранницу из числа претенденток. Ее звали Цинтия, двадцать шесть лет, помолвлена с инженером и отнюдь не казалась уродиной тем, кто был ценителем маленьких брюнеток. Очки придавали ей серьезность. Со своей работой она справлялась.

В своем кабинете Пит кончил печатать и убрал машинку. Оставив расслабленную позу, Беркли выдвинул один из ящиков стола и вынул папку, которую раскрыл, чтобы показать, что он изучал содержавшееся в ней дело. Через минуту Пит просунул в дверь голову.

— Я не слышал тебя, — заявил он, — и подумал, что ты прохлаждаешься.

Настоящий охранник! Беркли грустно улыбнулся:

— Как видишь, иногда бывает, что я работаю…

Пит был не очень убежден, и Беркли подумал, уж не положил ли он дело вверх ногами. Нет, к счастью, оно лежало нормально.

Компаньоны являли собой яркий контраст. Высокий, подтянутый и мускулистый Беркли был черноволосым, проницательный взгляд его черных глаз придавал лицу выражение сурового огорчения. Пит, напротив, был блондином, ниже среднего роста, его большие светлые глаза по-детски смотрели с наивного лица. Выражение, кстати, обманчивое. Те, кто имел с ним дело, замечали, что он мог быть опасным и энергичным в случае необходимости.

Между ними не было ничего общего. Беркли, всегда улыбающийся, держался непринужденно, тогда как Пит был подчеркнуто ворчлив и ребячески агрессивен. Манди уверяла, что у него был комплекс из-за его маленького роста, что было вполне возможно. Лишь в одном случае Пит таял, как масло под солнцем, — когда он находился рядом с женой и двумя ребятишками. Они от него добивались всего, чего хотели.

— Мне надо уйти, — заявил Пит, показывая приготовленный им конверт. — Мне надо в «Пассифик Инсюрансиз». Вернусь примерно через час. — Беркли кивнул головой. С того случая, как они помогли компании избежать уплаты нескольких сотен тысяч долларов, «Пассифик Инсюрансиз» числилась среди их лучших клиентов и при случае прибегала к их услугам.

— А ты? — осведомился Пит. Он считал, что один из них должен постоянно находиться в конторе, когда они не были загружены делами. А так как было чуть больше полудня, Цинтия еще не приходила.

— Я не собираюсь никуда уходить, — объявил Беркли. И на самом деле, подумав о том, сколько народу сейчас торчит на пляже, он не пожалел, что не может туда отправиться.

— Не переутомляйся чересчур, — иронически бросил Пит, направляясь к двери.

Беркли широко улыбнулся:

— Уж в этом плане можешь быть спокоен…

Первое, что сделал Беркли, едва его друг вышел, — положил дело обратно в ящик. Затем он серьезно задумался: стоит ли вставать, чтобы вынуть из спрятанного в стене маленького холодильника выпивку. В конце концов он решил не вставать. С одной стороны, ему больше не хотелось пить, с другой — он не хотел шевелиться.

Звонок вывел его из раздумий. Подавляя недовольство, Беркли решил не реагировать: позвонят и перестанут. Но, подумав, что это мог быть Пит, который забыл ключи и вернулся раньше обычного, заключил, что лучше было бы посмотреть.

Он встал, набросил пиджак и спрятал стакан в ящик. Затем, поправляя на ходу галстук, прошел в приемную Цинтии открывать.

За дверью стояла высокая блондинка, которой было чуть за сорок. Она улыбнулась.

— Я хотела бы повидать мистера Беркли или мистера Джиббса, — сказала она.

Приглядевшись к ней пристальней, Беркли понял, что она скорее всего была постарше, а так хорошо выглядела благодаря тщательному макияжу. Она была одета в светло-зеленый костюм и тщательно причесана. От нее исходил тонкий запах духов. Беркли решил, что все это сулит кругленькую сумму. Одна только сумочка в ее руке стоила больше, чем получала за неделю работы Цинтия.

— Я — Ральф Беркли, — представился он, пропуская ее внутрь. Он проводил ее в кабинет и усадил в одно из кресел, предназначенных для посетителей. Сам он сел за стол.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался он.

Посетительница окинула взглядом мебель и, кажется, заколебалась.

— Меня зовут Дороти Джиффорд, — заявила она наконец. — Я хочу, чтобы вы нашли моего мужа.

Беркли, внутренне вздохнув, сплел пальцы. По собственному опыту он знал, что истории с клиентами, потерявшими супруга, не доводят ни до чего хорошего. В девяти случаях из десяти достаточно установить существование третьего, и дело завершается копанием в грязном белье, слезами и зубовным скрежетом. Он и Пит старались избегать дел такого рода.

Он хотел вежливо объяснить ей, что их агентство в принципе не занимается историями с адюльтерами, но подумал, что может все-таки выслушать ее. Нажав коленом на кнопку «пуск» спрятанного в письменном столе магнитофона, он сказал:

— Я вас слушаю.

Дороти Джиффорд, вероятно, поняла, что дело его не увлекло, потому что уточнила:

— Давайте условимся, мистер Беркли. Я отнюдь не желаю добывать доказательства неверности моего мужа. Он обманывает меня уже много лет, и я была бы полной идиоткой, если бы не догадалась об этом.

По крайней мере она не строила иллюзий! Уже хорошо.

— Что же вы тогда хотите? — спросил он.

Дороти Джиффорд вновь заколебалась, как будто раздумывала, с чего начать.

— Я сказала вам, что мой муж меня обманывает много лет, — повторила она. — Происходящее сейчас не является для меня открытием. Это непостоянный человек, испытывающий потребность иметь других женщин, чтобы доказать себе, уж я не знаю что. Пусть психиатры дадут этому научное название. — Она махнула рукой, показывая, как мало значения она этому придает. — Я быстро поняла, что у него это как болезнь, и, пытаясь исправить его, я только рискую разрушить нашу семью, — добавила она. — Со своей стороны, мой муж всегда действовал с большой деликатностью, а большего я от него и не требовала. Для меня главное — сохранить внешние приличия, даже если наш брак не то, чем он мог быть.

Беркли счел эти слова мудрыми.

— При нашем социальном положении недопустимо, чтобы о нас болтали всякое. В нашей ситуации мы должны показывать, что мы — образцовая пара. — Прежде чем продолжить, она немного помолчала. — Кроме того, я не позволила бы открыто насмехаться над собой.

Беркли кивнул.

— Но, придя ко мне, вы рискуете, что ваши личные проблемы могут получить некоторую огласку, — заметил он.

Дороти Джиффорд нахмурилась:

— Я всегда считала, что настоящий частный детектив сродни исповеднику, и все, что ему доверяют, окружено профессиональной тайной. Надеюсь, я не ошиблась.

Беркли примирительно поднял руку.

— Давайте договоримся, — сказал он, — все, что вы можете мне сказать, становится профессиональной тайной, и речь идет не о том, что ее нарушу я. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Все же прежде, чем мы продолжим, я обязан вас предупредить, — добавил он, — что, если в ходе расследования вашего дела я столкнусь с фактом нарушения закона, я буду вынужден поставить в известность полицию. Кроме того, возможно, мне придется расспрашивать людей, которые могут сделать свои выводы.

С этим Дороти Джиффорд согласилась.

— Это само собой разумеется, — подтвердила она. — Однако я рассчитываю, что вы будете действовать с максимальным тактом и скромностью.

Беркли мог бы сказать, что он еще не согласился. Но раз уж он начал слушать, то надо было слушать до конца.

— Теперь расскажите мне, как исчез ваш муж…

Дороти Джиффорд открыла сумочку, вынула из нее пачку сигарет и золотую зажигалку и закурила.

— Моего мужа зовут Лайонел Джиффорд, в этом году ему исполнится пятьдесят два года, — объяснила она, выпуская клуб дыма. — Он является совладельцем многих предприятий в районе и заседает в административных советах полудюжины корпораций. В частности, в «Бальбоа Адветисин» ему принадлежат пятьдесят процентов, и он является одним из директоров.

Название было знакомо Беркли. Это было крупнейшее рекламное агентство Сан-Диего, и, стало быть, общее состояние Джиффорда было очень крупным.

— Его многочисленные обязанности заставляют его присутствовать на многих совещаниях и часто уезжать, — продолжала Дороти Джиффорд. — Однако я поняла, что часто его деловые поездки были только предлогом.

Беркли не счел нужным спрашивать, как она сделала это открытие. Рано или поздно ее муж совершил ошибку, а Дороти Джиффорд не производила впечатление дурочки.

— За эти годы я составила себе довольно четкое представление о его любовных похождениях, — продолжала она. — В общем их можно разделить на две большие группы: «совещания административных советов», затягивающиеся до ночи, и «деловые поездки», из-за которых он отсутствует по нескольку дней. — Она пожала плечами с равнодушием, родившимся от долголетней привычки. — В первом случае, как я полагаю, речь идет о случайных любовницах. Во втором — это, несомненно, женщины, с которыми у него более длительные связи и которых он увозит подальше, опасаясь скандалов.

Беркли оставил на ней ответственность за эти утверждения. Должно быть, ей нелегко было сообщать подобные факты незнакомому человеку, а потому не стоило требовать у нее деталей.

— Ваш муж догадывается, что вы в курсе? — спросил он.

— Я дала ему понять, что я не совершенная дура, но по-настоящему мы этой проблемы никогда не касались, — ответила Дороти Джиффорд. — Поскольку он всегда вел себя очень корректно, я не видела необходимости провоцировать разрыв. — Догадываясь, какой вопрос вертелся на языке у Беркли, она уточнила: — Мой муж полностью распоряжается нашим состоянием. Я была бы идиоткой, если бы рискнула развестись, — я бы все потеряла. Я предпочла закрыть глаза и не отказываться от материальных и светских преимуществ нашего брака.

По крайней мере, она была откровенна, что Беркли ей и сказал.

— Я хочу, чтобы вы знали, на что ориентироваться, — ответила она. — На содержание, которое он выплачивал бы мне после развода, я не могла бы жить так, как я живу сейчас, хотя в моей жизни есть и неприятные стороны. Надо быть реалисткой.

Беркли вернул разговор к цели ее визита:

— Может, мы поговорим об исчезновении вашего мужа…

Дороти Джиффорд затушила сигарету в пепельнице, стоявшей на полу между креслами.

— В пятницу он мне заявил, что должен уехать в Лос-Анджелес на весь уик-энд, чтобы встретиться с приехавшими с востока работниками рекламы, — пояснила она. — Это один из предлогов, регулярно применяемых им, и я не сочла нужным задавать ему вопросы. — Она теребила застежку своей сумочки с некоторой нервозностью. — Он должен был вернуться вчера вечером или сегодня утром, — заключила она, — сегодня понедельник, вторая половина дня, а от него никаких известий.

Было очевидно, что безразличие ее было чисто внешним и что она начинала терять самообладание. Ее тщеславие подвергалось суровому испытанию!

— Может, ваш муж просто «запаздывает», — сказал наугад Беркли.

Она решительно покачала головой, явно стараясь сохранить спокойствие.

— Невозможно! — ответила она. — Около полудня у него было одно совещание, а сразу после обеда — второе. Его секретарша дважды звонила нам домой и справлялась о нем. — Она сжала челюсти и резко захлопнула сумочку. — Вся эта история просто смешна! — взорвалась она. — Он мог бы по крайней мере позвонить или отправить телеграмму. А я даже не знаю, где он!

Беркли подумал, что это, может, и к лучшему для их будущих отношений.

— Ему случалось «забывать» возвращаться к назначенному сроку и не предупреждать вас? — спросил он.

Дороти Джиффорд сжала кулаки, ее взгляд был полон ярости.

— Никогда! — ответила она. — Такое с ним происходит впервые. — Она подалась вперед, агрессивная и патетическая одновременно. — И это еще не все, — продолжила она. — Послезавтра вечером у нас прием. Если он не вернется к тому времени, я стану посмешищем для всего города… — Она опустила голову. — Не могу же я отказать приглашенным без всякой причины!

— Еще не все потеряно, — заметил Беркли. — Остается еще два дня.

Дороти Джиффорд встала, вытащила из сумки чековую книжку и положила ее на письменный стол.

— Вы должны найти моего мужа как можно быстрее и убедить его вернуться! — произнесла она, вбивая слова. — Я готова не устраивать скандал, но я не хочу потерять лицо… — Она взяла одну из лежавших перед Беркли ручек и открыла чековую книжку: — Ваша цена?

Хорошо поставленным голосом Беркли предложил ей сесть. Она послушалась и села в кресло, готовая написать цифру, которую он ей скажет. Случай, которым не один поспешил бы воспользоваться…

— Пункт первый, — заявил Беркли. — Вполне возможно, что ваш муж вернется сегодня же или попытается связаться с вами, чтобы объяснить свое отсутствие. Судя по тому, что вы мне только что рассказали, он всегда так поступал. Нет причин, чтобы он поступил иначе на этот раз.

Дороти Джиффорд это не убедило.

— Пункт второй, — продолжил Беркли. — Вполне возможно, что с ним произошел несчастный случай, чем и объясняется его молчание. Тогда вам скоро об этом сообщат. — Он помолчал секунду, прежде чем вернуться к своим выводам: — Наконец, третья версия. Ваш муж решил насладиться любовью с другой женщиной, не думая о вас. В этом случае можно быть уверенным, что они прячутся в укромном местечке под чужими именами. — Он покачал головой, показывая, как он огорчен. — Только полиция располагает средствами, необходимыми, чтобы отыскать в такой короткий срок, как два дня, человека, особенно, если он покинул пределы штата…

Дороти Джиффорд окинула его яростно-презрительным взглядом.

— Я слышала о вашем агентстве много лестного, — прошипела она сквозь зубы. — Теперь я понимаю, что ошиблась адресом.

— Я в отчаянии, но предпочитаю, чтобы вы знали, на что рассчитывать, — заявил он. — Без малейшей детали, способной сориентировать нас в поисках, я, приняв ваш чек, совершил бы грабеж.

Дороти Джиффорд сделала усилие, чтобы вернуть спокойствие. У Беркли сложилось впечатление, что она знала больше, чем говорила. Видя, что она колеблется, он решил поставить ей ловушку.

— Если бы знать хотя бы женщин…

Она опустила голову, потом вдруг решилась:

— У моего мужа есть старый друг, с которым у него постоянные деловые отношения. Я почти уверена, что ему многое известно, — она остановилась, как будто не знала, как продолжить.

— Я обещаю действовать со всей необходимой ловкостью, — поспешил заявить Беркли. — Имя этого друга.

— Джеффри Максвелл, — ответила она. — Работает директором в «Бальбоа Адветисин». Мой муж знаком с ним достаточно давно, чтобы поделиться секретом, которым не делятся с женой… — Она вновь приблизилась к письменному столу и нервным почерком быстро заполнила чек, как будто боялась, что Беркли будет настаивать на своем отказе. — Вот задаток в полторы тысячи долларов, — сказала она, поставив на чеке свою подпись. — Разумеется, вы мне представите список ваших расходов.

Видя немного удивленное величиной суммы лицо Беркли, она закусила губу.

— Я знаю о пристрастии моего мужа к молодым женщинам, — добавила она. — Я достаточно догадлива, чтобы понять, что я уже не могу с ними состязаться… — Она сделала паузу и посмотрела в лицо Беркли. — Когда вы найдете моего мужа, я хотела бы, чтобы вы попристальнее присмотрелись к его любовнице, — сказала она. — Ну, скажем, я хотела бы знать, чего от нее ждать.

Она должно быть боялась, что та собирается ее заменить. Не в первый раз пятидесятилетний мужчина бросает семью, чтобы начать жизнь сначала с женщиной помоложе.

Дороти Джиффорд взяла из сумки визитную карточку и присоединила ее к чеку.

— Я должна вернуться домой. У меня в пять часов чай, и я не хочу опаздывать. Как только будут новости, звоните мне.

Беркли хотелось задать ей еще несколько вопросов, но он почувствовал, что ей совершенно не хотелось на них отвечать и что она сумеет этого избежать.

Он тоже поднялся.

— С вашей стороны, предупредите меня, если ваш муж даст о себе знать тем или иным путем. Возможно, я уеду, но аппарат будет соединен с автоответчиком. Вы сможете оставить для меня сообщение.

Дороти Джиффорд согласилась, и он проводил ее до двери.

Размышляя, он вернулся в кабинет, выключил магнитофон и, написав Питу короткую записку, приложил ее к чеку. В конце концов, если Лайонел Джиффорд вернется, что было вполне возможно, хорошая сумма была бы получена почти за так. Беркли подключил автоответчик и снял трубку. Затем он направился к двери.

2

Контора «Бальбоа Адветисин» занимала целый этаж в ультрасовременном здании на Бродвее. Выйдя из лифта, Беркли попал в холл, стены которого были обиты белым плюшем, на нем были развешаны авангардистские картины и одна кинематическая всех цветов радуги. Кроме полудюжины черных кресел, там стоял маленький стол, под которым были видны две соблазнительные ножки, прикрытые мини-юбкой. Остальные части тела сотрудницы были столь же высокого качества. Открытый донельзя корсаж обнажал великолепную грудь; ослепительная улыбка, очень светлые коротко остриженные волосы, огромные глаза лани, сильно подкрашенные, толстые очки последней моды. При виде этого экземпляра хотелось купить все остальное имущество фирмы. Прекрасная реклама…

— Что вы хотите? — проворковала она тем голосом, которым в аэропортах объявляют о вылетах и прибытии самолетов.

— Повидать мистера Джеффри Максвелла, — ответил Беркли. — Мне не назначено.

Прежде чем подняться, он позвонил и спросил Лайонела Джиффорда. Ему ответили, что его нет и неизвестно, когда он будет.

— Я боюсь, мистер Максвелл сейчас на совещании, — прощебетал небесный голос. — Я могу узнать у его секретаря. Напомните мне, пожалуйста, ваше имя.

Беркли назвал его. Взмахнув ресницами длиной с мухобойку, она нажала на кнопку телефона. Интимно-доверительным тоном она объяснила, что посетитель хочет поговорить с мистером Максвеллом, уточнила, что встреча ему не была назначена, что-то выслушала и улыбнулась с видом крайнего огорчения.

— Мистер Максвелл сейчас очень занят, и совершенно невозможно его беспокоить, — заявила она. — По какому вопросу вы хотели бы с ним встретиться? Может быть, его секретарша могла бы…

Беркли покачал головой.

— По личному. Это касается мистера Джиффорда, — ответил он. — Я уверен, что мистер Максвелл сможет уделить мне пару минут. Если у него действительно совещание, я могу подождать. Если нет, необходимо, чтобы он немедленно принял меня.

Сотрудница без изменения передала его слова и, подождав ответа, с чем-то согласилась и положила трубку.

— Прошу вас, садитесь, — сказала она. — Мистер Максвелл через минуту освободится.

Беркли поблагодарил и направился к креслам, но, к сожалению, ни одно из них не стояло напротив стола, за которым сидела молодая женщина, несомненно для того, чтобы посетителей не хватил удар. Беркли сел на ближайшее, с которого лучше всего были видны длинные ноги.

В то время как их владелица делала вид, что занята, перекладывая с места на место бумаги, он закурил сигарету и стал перелистывать брошюру, расхваливавшую достижения «Бальбоа Адветисин» в рекламном деле. Роскошные апартаменты и последние модели кухонных агрегатов чередовались с нижним бельем и полуголыми красотками.

Прошло десять минут, в течение которых мимо продефилировали с бумагами многие девушки, сложенные по образцу секретарши. Прошли еще несколько посетителей, двух из них просили подождать.

Наконец в холл вошла молодая женщина лет тридцати. На ней были строгая юбка и блузка, возможно, чтобы не отвлекать ее шефа от работы, дабы он не терял понапрасну своего драгоценного времени. По знаку секретарши она подошла к Беркли.

— Мистер Беркли? — спросила она с ослепительной улыбкой, являвшейся, наверное, непременным атрибутом фирмы. — Пожалуйста, следуйте за мной.

Пройдя по нескольким коридорам, она подвела его к скромно обитой двери. Не постучав, открыла ее и отступила, чтобы пропустить Беркли.

— Мистер Беркли, — объявила она.

В кабинете сидел мужчина лет пятидесяти, среднего роста и полноты, с гладко выбритым лицом, начинающий лысеть. На нем были строгий костюм серого цвета, галстук и идеально свежая белая рубашка. Лишь дряблые черты лица портили его, будто сошедшего со страниц журнала мод.

— Джеки, будьте любезны проследить за тем, чтобы нас не беспокоили ни под каким предлогом, — серьезно сказал он.

Это была формула, которой встречают любого посетителя, подчеркивая важность его визита, чтобы не говорить ему, что он здесь нужен, как волос в супе. Беркли к ней давно привык.

Молодая женщина, кивнув, вышла, а Максвелл пошел навстречу пришедшему с радостной улыбкой, плохо сочетавшейся с холодным блеском его глаз.

— Рад с вами познакомиться, мистер Беркли, — уверил он, протягивая руку.

Рукопожатие было вялым.

— Садитесь, прошу вас, — произнес он, указывая на одно из двух огромных кресел, стоявших перед его письменным столом. — Итак, вы пришли поговорить со мной о Лайонеле Джиффорде.

Беркли подтвердил это и протянул ему свою визитку, где была указана его профессия: частный детектив.

Максвелл вздрогнул, читая ее, улыбка сошла с его лица, он нахмурил брови.

— Рано или поздно это должно было произойти! — сказал он сам себе, вздохнул и опустился в другое кресло. — Вас ведь направила Дороти? — заключил он.

Беркли выдумал славную историю, чтобы не говорить о жене пропавшего. Однако сейчас в ней не было нужды. Он открыл рот, чтобы ответить, но Максвелл остановил его жестом отчаяния.

— Я ведь предупреждал Лайонела, что наступит день, когда ей это надоест, — продолжал он. — Но он не хотел ничего знать. Он продолжал гулять и только умножал безумства. Чего конкретно хочет Дороти? Доказательств его измен, чтобы произвести развод по его вине?

Беркли понимал, что Максвелл высказал это предположение, чтобы вытянуть из него что-нибудь. С другой стороны, было бы глупо все отрицать и не клюнуть на удочку Максвелла.

— Поймите меня правильно, — добавил тот. — Я знаю Лайонела и Дороти несколько лет. Хотя они и не исповедовались мне, я в курсе многих событий. Как друг я хочу знать, можно ли еще спасти их семью или это действительно последняя капля, переполнившая чашу…

Исходя из опыта, Беркли не доверял слишком озабоченным друзьям. Он решил пока сохранять осторожность.

— Миссис Джиффорд не сообщала мне о своих намерениях, но, как мне кажется, она еще не приняла никакого окончательного решения, — заявил он. — Она просто поручила мне найти ее мужа.

Максвелл пожал плечами.

— Не ей одной этого хочется! — воскликнул он. — Я тоже хочу знать, что с ним произошло. Он не присутствовал ни на одном из двух совещаний, назначенных на сегодня, и даже не соизволил позвонить. — Он скривился. — Ему приходилось раза два продлевать свои «деловые поездки», — уточнил он. — Но он всегда вовремя предупреждал меня.

— Его секретарша позвонила ему домой, — сказал Беркли. — Именно после этого его жена и пришла ко мне…

Максвелл смутился.

— Судя по результату, я сделал большую ошибку, — признался он. — Это ведь я попросил секретаршу позвонить. Он мне говорил, что вернется сегодня, и я не беспокоился. Я только подумал, что поездка могла его немного… утомить…

Беркли наклонил голову. Никто не может выдавать секреты лучше, чем чересчур заботливые друзья.

— В каких отношениях вы с Дороти Джиффорд? — спросил он.

— Что вы этим хотите сказать? — сурово спросил Максвелл.

— Только то, что сказал. И хотел бы услышать ваши объяснения.

Максвелл, кажется, не знал, какую линию поведения выбрать. Наконец он заговорил:

— Дороти никогда не была моей любовницей. Не могу сказать, что эта мысль мне представлялась неприятной лет десять назад, но наши отношения не выходили за рамки дружеских. — Он немного помолчал, прежде чем продолжить. — Кроме того, я уверен, что она превосходная супруга и что она никогда ему не изменяла.

Беркли почувствовал, что он искренен, хотя в его голосе и прозвучала нотка сожаления. Он, несомненно, должен был попытать счастья.

— Вернемся к Лайонелу Джиффорду, — сказал он. — Вы действительно не представляете, где он может быть?

Максвелл развел руками, показывая свое абсолютное незнание.

— Ничуть, — ответил он. — В пятницу во второй половине дня он ограничился предупреждением, что уедет «по делам» на весь уик-энд. Я уже давно знаю, что это означает, и, должно быть, я ответил какой-нибудь шуткой. Он не счел нужным сообщить мне, где и с кем он проведет эти два дня.

Беркли несколько удивился.

— Неужели он никогда вам не говорил об этом? — поинтересовался он.

Максвелл наклонился, чтобы взять со стола пачку сигарет, открыл ее и протянул Беркли.

— Разумеется, он не скрывал от меня, что имеет любовниц, — ответил он. — Но он всегда был скуп на детали в таких делах. Он не из тех людей, которые похваляются своими победами. Он был вынужден ставить меня в известность о своих поздних «собраниях» и «административных советах», чтобы я не проговорился перед Дороти, но больше ничего. — Он взял золотую зажигалку, зажег и предложил Беркли. — По правде говоря, его трудно упрекнуть, — заключил он. — Он всегда действовал с большой осторожностью. Не удивлюсь, если станет известно, что он пользуется услугами исключительно профессионалок.

Беркли подумал, что это усложняет его задачу. Он не стал скрывать своего огорчения.

— Если мне придется допрашивать всех городских девушек по вызову, я не справлюсь с этим за сорок восемь часов! — громко заметил он.

Максвелл понял намек с полуслова.

— Дороти не стоит волноваться по поводу своего послезавтрашнего приема, — заявил он. — Разумеется, он вернется к этому времени…

Внезапно его, кажется, осенила идея.

— Подождите-ка, я сейчас припомню… — произнес он, сосредоточенно массируя подбородок. — Месяца два назад я его видел на Коронадо в машине. Я ждал автопаром, он съезжал с приплывшего с другой стороны. С ним была женщина…

Хмуря лоб, он несколько секунд кусал себе губы.

— Эту девицу мы нанимали для рекламной работы… Подождите, я вспомню.

Беркли не решился прерывать его размышлений. Внезапно Максвелл широко улыбнулся и щелкнул пальцами:

— Ага, вспомнил!

Он встал и обошел письменный стол, чтобы занять свое место.

— Секундочку, я проверю… — Он схватил адресную книгу в черном переплете, пролистал ее и поднял голову. — Так я и думал, — подтвердил он. — Девушку зовут Линн Симпсон. В то время она работала в «Гросмонт Компани». Эта контора поставляет временных работников и манекенщиц. Мы с ними иногда сотрудничаем… — Он потянулся к телефону. — Если хотите, я могу им позвонить, чтобы проверить…

Беркли жестом остановил его.

— Я предпочитаю лично заняться этим, — объявил он. — Если мы предположим, что с Джиффордом именно она, вряд ли она сегодня появилась на работе. Если вы попросите ее адрес, это может показаться странным.

Максвелл согласился.

— Вы правы, — сказал он и написал пару строк на вырванном из блокнота листе. — Конторы «Гросмонта» находятся на Маркет-стрит. Я тут указал их телефон. — Он снова поднялся и протянул листок Беркли. — Не знаю, будет ли это вам полезным, — сказал он. — Держите меня в курсе, пожалуйста. Со своей стороны, я еще подумаю…

Беркли понял, что беседа окончена. По привычке Максвелл говорил готовыми фразами, употребляемыми, когда хотят отпустить посетителя.

— Счастлив был познакомиться, — произнес он со стереотипной улыбкой. — Не стесняйтесь обращаться ко мне в случае необходимости…

Подавив улыбку, Беркли заверил, что он не преминет это сделать. Находясь в сложной ситуации, Максвелл действовал автоматически, экономя свои силы.

Как бы то ни было, Беркли показалось, что Максвелл понемногу пришел в себя и что ему срочно понадобилось выставить его из кабинета. Он вновь, как и вначале, почувствовал антипатию, родившуюся, как он заключил, из неестественного поведения Максвелла. Тот проводил его до дверей, продолжая уверять в полной своей готовности помочь детективу.

— Моя секретарша проводит вас…

— Не беспокойте ее, — поблагодарил его Беркли. — Я хорошо помню дорогу.

— В таком случае я оставляю вас, — сказал Максвелл.

Беркли подождал, пока за ним закроется дверь, и пошел по коридору в противоположную сторону. Он не понимал ясно почему, но эта беседа оставила у него чувство неудовлетворенности. Максвелл вспомнил о Линн Симпсон после своих заверений, что никогда не встречал Лайонела с женщинами, — и это выглядело фальшиво. Это выглядело так, как будто, совершив ошибку, тот попытался ее исправить пустой болтовней. В конце концов, он просто хотел покрыть друга, не понимая, что это бесполезно. А потом он поторопился выставить Беркли. Он мог бы сделать это столь же просто под предлогом встречи или совещания.

Вернувшись в холл, он поприветствовал сидевшую на приеме секретаршу, она ответила ему двойным взмахом бесконечных ресниц. К концу дня она, наверно, не могла двигать веками. Бросив последний взгляд на ее длинные ноги, он направился к лифтам.

Приехав на Найл-стрит, Беркли сумел припарковать машину в пятидесяти метрах от интересовавшего его дома. Какая удача! Он заглушил мотор, раздавил в пепельнице сигарету и вышел. Было жарко и душно. Опасаясь превращения машины в печь крематория к моменту его возвращения, он оставил окна открытыми. Тем более, что, кроме самого «форда», украсть в нем было нечего. Он направился к входу в дом, вошел в холл и просмотрел имена на почтовых ящиках.

Выйдя из конторы Максвелла, он позвонил в «Гросмонт Компани». Там ему сказали, что Линн Симпсон взяла отгул. Он без особого труда получил ее адрес. Сначала он хотел найти ее номер по справочнику и позвонить, чтобы убедиться, что она действительно у себя. Но потом решил поехать.

По ящику с фамилией Симпсон он определил, что ее квартира на четвертом этаже. Беркли поднялся на лифте, нашел дверь с ее именем на табличке и позвонил. Ему почти тотчас же открыли. Линн Симпсон была высокой брюнеткой спортивного типа. Ее волосы, рассыпанные по плечам, обрамляли лицо с прямыми чертами, тонкими, несмотря на несколько капель индейской крови, несомненно текшей в ее жилах. Ее большие карие глаза производили очень приятное впечатление.

На ней был пеньюар, под которым, видимо, не было ничего, так как она машинальным движением запахнула его, прикрывая длинные ноги.

— Мисс Симпсон? — поинтересовался Беркли.

Не переставая улыбаться, она кивнула головой с легким сомнением. Наверное, она приняла его за бродячего торговца, но не решилась сразу сказать, что ни в чем не нуждается.

— Можно войти? — спросил Беркли. — Мое имя Ральф Беркли. Я бы хотел, чтобы вы мне уделили несколько минут.

Она отступила, пропуская его, и закрыла дверь.

— Извините за такой вид, — сказала она. — Но я никого не ждала. Я собиралась уходить.

— Я не задержу вас, — уверил ее Беркли. — Я только хотел задать вам пару вопросов о Лайонеле Джиффорде.

Улыбка моментально исчезла с лица молодой женщины, в глазах мелькнула молния.

— Это он вас прислал? — холодно спросила она.

«А, значит, они все-таки знакомы!»

— Я — частный детектив, — объяснил Беркли. — Он пропал, и его разыскивают. — Он решил играть в открытую. В большинстве случаев это была наилучшая тактика с искренним собеседником.

Линн Симпсон насмешливо усмехнулась.

— И вы его разыскиваете у меня! — воскликнула она. — Да, у вас есть чувство юмора!

Беркли понял, что где-то совершил промах.

— Я подумал, что вы могли бы мне сообщить… — осторожно заметил он.

Молодая женщина сделала резкое движение, от которого распахнулся, открывая грудь, пеньюар.

— Хотела бы я знать, кто вам подкинул эту идею! — бросила она. Так как он не отвечал, она пожала плечами. — В любом случае это не имеет значения…

Она запахнула пеньюар.

— Несколько месяцев назад я была любовницей Лайонела Джиффорда, — заявила она, глядя ему прямо в глаза. — Я как идиотка верила всему, что он мне плел, и дала бы себя разрезать на куски ради него. — Она со вздохом покачала головой. — До того дня, когда я поняла, что одновременно он спал с моей лучшей подругой… — добавила она. — Эта дуреха ничего не знала, и я не могла на нее сердиться, тем более что она была искренне огорчена и именно она все мне рассказала…

Беркли мысленно вздохнул. Лайонел Джиффорд и впрямь был хороший кот. Не так уж ошиблась его жена, говоря, что у него это неизлечимо.

— Я не была столь жестока, чтобы все ей выложить, но все-таки намеками предупредила ее, — продолжила Линн Симпсон. — Мы чуть не поссорились. Она подумала, что я ревную… — Она с красноречивым выражением подняла глаза к потолку. — Что до него, на следующий день он явился с невинным видом. Хотя наша встреча была недолгой, я, однако, во всех деталях высказала ему все, что о нем думаю. С тех пор я его не видела…

Она махнула рукой, показывая, что эта история для нее — далекое прошлое.

— А ваша подруга? — спросил Беркли.

Линн Симпсон поморщилась.

— Мы больше о нем не говорили, но думаю, у них все продолжается, — ответила она. — Или он притих, или она еще глупее меня. В конце концов, это ее дело. — Она засомневалась: — Может быть, ей известно, где Лайонел. Если хотите, могу дать ее адрес.

— Хочу, — согласился Беркли. — Я даже собирался вас об этом попросить.

— Это на Линкольн Акрз, — пояснила она. — Вам написать?

— Не стоит, я запомню.

Линн Симпсон назвала точный адрес и имя своей подруги. Ту звали Сьюзен Оуэн. Беркли запомнил и то и другое и протянул молодой женщине свою визитку.

— Никогда не знаешь… — улыбаясь сказала она. — Надеюсь на скидку…

— Разумеется, — уверил Беркли. — Спасибо за адрес.

Она протянула руку, чтобы открыть ему дверь, и попросила.

— Позвоните, чтобы я была в курсе.

Видя вопрос на лице Беркли, она уточнила:

— Мне любопытно знать, вместе ли они еще или он и с ней сыграл ту же шутку, что и со мной. После всего, что произошло, она не станет мне рассказывать…

— Договорились, — согласился Беркли. — Но лично мне не хотелось бы обегать всех женщин Сан-Диего, чтобы отыскать его.

Линн Симпсон пожала плечами.

— В общем-то, плевала я на него, — заявила она. — Для меня это уже прошлое, на котором я поставила крест. — Она закрыла за ним дверь, и он вышел на улицу.

После относительной прохлады квартиры жара снаружи была совсем невыносимой. Несмотря на открытые окна, «форд» изнутри страшно нагрелся. Несколько секунд он чувствовал, как по его спине текут струйки пота. Он поспешил тронуться с места, чтобы его обдуло ветерком на ходу.

Линкольн Акрз находился на окраине Сан-Диего, между Нэшенел Сити и Бонитой. Он ехал по Монтгомери Фриуэй, пересекающей город и идущей до самой мексиканской границы. Дорога заняла у него четверть часа. Приехав, он стал разыскивать дом, указанный Линн Симпсон.

Это был обыкновенный, средний жилой дом, расположенный ближе к Сюитуотер Ривер. Первое, что заметил Беркли, были две полицейские машины и «скорая помощь», стоявшие у подъезда. Возле дома группа человек в десять что-то обсуждала. Нахмурившись, он поставил машину на свободное место на стоянке и подошел к ней.

У двери ему преградил путь полицейский в форме.

— Вы живете в этом доме? — спросил он, поднося руку к козырьку.

— Я приехал повидать кое-кого, — объяснил Беркли. — Мисс Сьюзен Оуэн.

Полицейский прищелкнул языком.

— Вы что, ее родственник? — спросил он с досадой.

Беркли покачал головой:

— Нет… А что?

Полицейский, кажется, успокоился.

— Мне это больше нравится, — заявил он. — Дело в том, что она разрядила в кого-то пушку, а потом отравилась газом…

3

Две долгих секунды Беркли стоял неподвижно. Теперь понятно, почему Лайонел Джиффорд «забыл» предупредить свою жену и Максвелла о продлении уик-энда! Однако оставалась маленькая надежда на то, что, если Джиффорд сыграл со Сьюзен Оуэн ту же шутку, что и с Линн Симпсон, та могла порвать с ним и взять нового любовника.

— Вам известно имя мужчины? — спросил Беркли, сам не веря в такую возможность.

Полицейский покачал головой.

— Понятия не имею, — ответил он. — Спросите у лейтенанта…

Только Беркли раскрыл рот, чтобы попросить разрешения подняться в квартиру, как в парадном раздался глухой голос:

— Нет, это невозможно! Каждый раз, когда мы получаем паршивое дельце, можно быть уверенным, что встретишь вас…

На улице было ослепительно светло, а в холле царил полумрак. И все же Беркли узнал сержанта Сэмми О'Донелла из бригады по расследованию убийств. Он узнал бы его голос из тысячи. Только этого ему не хватало!

О'Донелл был высокий жизнерадостный парень, которого все, даже преступники, которых он «раскалывал», считали симпатичным. Плохо было то, что его почти всегда запрягали в дело вместе с неким лейтенантом Даггеттом, а тот крайне редко брался за дела типа убийства по страсти с самоубийством.

Сержант втиснул в дверной проем свою огромную фигуру и подошел к Беркли косолапой походкой, открывая в улыбке все зубы.

— Лейтенант чертовски обрадуется, когда узнает, что вы тоже занимаетесь этим делом, — радостно уверил он.

Эту фразу сержант сопроводил дружеским толчком в плечо, которым можно было своротить дуб. Беркли, давно знавший О'Донелла, предусмотрительно уперся ногами в пол, чтобы не отлететь на середину автостоянки.

— Вы, как всегда, в прекрасной форме, сержант, — сказал он, потирая плечо. — Когда-нибудь вы все-таки сломаете мне руку. — Он указал на холл дома: — Насколько я понял, какая-то девчонка покончила с собой?

О'Донелл протянул к нему свою огромную волосатую руку.

— А вы думаете, я приехал сюда мух ловить? — захохотал он. — Лучше скажите, что вам здесь нужно?

Беркли сделал вид, что не слышит.

— А этот тип и правда Лайонел Джиффорд? — спросил он.

— Он, собственной персоной, — отозвался сержант. — Мертв как Рамзес Второй… — Он слишком поздно заметил, что сболтнул лишнее, и посуровел. — Что, самый хитрый? — в его голосе слышался упрек. Он без церемоний положил на плечо Беркли свою огромную лапу. — Идите к машине, — сказал он, подталкивая Беркли.

Тот взглянул на наручные часы и попытался продолжить беседу:

— Если вы найдете возможным, сержант, то я бы хотел…

О'Донелл издал какое-то ржание.

— Она подождет, — категорически бросил он. — Лейтенант скоро освободится.

Он подтолкнул Беркли, заставляя его сесть на заднее сиденье машины, за рулем которой сидел полицейский в форме, рассеянно слушавший прорывавшуюся сквозь потрескивания радиопередачу.

— Располагайтесь, все сиденье в вашем распоряжении. — Затем сержант обратился к шоферу: — Не верь ему, если он предложит тебе сходить за свежим пивом. Он однажды попытался сыграть со мной такую шутку.

Полицейский машинально поднес руку к поясной кобуре. О'Донелл жестом остановил его.

— Он все-таки не Аль Капоне, — заметил он, — всего-навсего частный детектив, которому есть что рассказать лейтенанту.

Он широко улыбнулся Беркли и махнул ему рукой, прежде чем отойти к другой машине. Взяв микрофон, он секунд пятнадцать что-то говорил, но, должно быть, рация в машине, где сидел Беркли, была настроена на другую волну, потому что из нее доносилась та же передача.

Положив микрофон на место, сержант исчез в доме. Беркли закурил сигарету, а другую предложил шоферу. В конце концов, поиски Лайонела Джиффорда отняли у него не слишком много времени… Что же касается Дороти Джиффорд, то самое меньшее, что он мог ей сказать, это то, что ее послезавтрашний прием будет сорван! Зато скандал состоится.

Беркли хотел попросить у шофера разрешения сходить позвонить. Даже если работа не очень удалась, он должен оправдать список расходов, который Пит не преминет представить. Но потом он подумал, что раз полицейские установили личность убитого, то они сообщат его вдове… Да и после предупреждения сержанта шофер вряд ли позволит ему выйти из машины. Ему придется набраться терпения и ждать в машине, несмотря на адскую жару.

Через несколько минут из дома вышли два санитара, неся на носилках тело, накрытое простыней. Многие жильцы, слышавшие шум, высунулись из окон, а группа любопытных подошла поближе, чтобы лучше видеть. Охранявший вход полицейский заставил их отойти.

Носилки быстро исчезли в машине «скорой помощи». Санитары сели впереди, и машина отъехала, включив сирену.

Еще через пять минут вышел лейтенант Даггетт. Он сел рядом с Беркли.

— Чертова жара! — пожаловался он, захлопнув дверцу. Он приказал шоферу немного покататься, чтобы в машине можно было дышать, и повернулся к Беркли. — О'Донелл сказал мне, что вы здесь… — заметил он, когда машина тронулась с места.

Беркли кивнул:

— Я проходил мимо…

Полицейский недружелюбно посмотрел на него. В его светло-голубых глазах блеснул холодный огонек.

— Я не могу терять времени, — сухо произнес он. — Выкладывайте все начистоту.

Беркли знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что он не расположен шутить.

— Хорошо, — вздохнул он.

Лейтенант Даггетт был одним из тех, чья компетентность и эффективность в работе не вызывали сомнений. Когда расследование вел он, можно было быть уверенным, что он пойдет до конца и никакие соображения не свернут его с пути. Его честность и неподкупность принесли ему много друзей, и кое-кто уже видел в нем будущего начальника полиции.

— Ну так что? — Он уже начал терять терпение.

Беркли в деталях поведал ему о визите Дороти Джиффорд и рассказал, как он вышел на Сьюзен Оуэн. Впервые ему нечего было скрывать от полиции, выгораживая клиента. Он выложил все.

— Иначе говоря, — заключил Даггетт, когда он закончил, — Дороти Джиффорд могла сэкономить свои доллары, если бы обратилась к вам на три часа позже… — Он надул губы. — Есть люди, которым не сидится на месте! — пробурчал он. — Однажды я уйду в отставку и попрошу лицензию на право заниматься ремеслом частного детектива.

— Не забудьте дать знать нам, — сказал Беркли. — Мы впишем ваше имя огромными буквами на карточках агентства, и на нас станут навешивать все грязные дела…

Даггетт хмыкнул:

— А пока что на мне висят два трупа.

Машина доехала до Саут Бей Фриуэй и на средней скорости катила по направлению к Ла Преза и Сюитуотер Резервуар. Ветер, врывавшийся через все четыре окна, смягчал жару.

— Человек, которого вы поставили охранять дверь, сказал мне, что девчонка прикончила Джиффорда, прежде чем открыть газ, — небрежно сказал Беркли.

— Точно, — подтвердил лейтенант. — Вы можете придержать язычок и забыть о вашей дружбе с журналистами из «Таймс»? — с сомнением произнес он после короткой паузы.

Беркли посмотрел на него с великолепно разыгранным удивлением.

— Вы хотите, чтобы я поднял левую руку и принес присягу? — предложил он.

Полицейский не ответил.

— Как по-вашему, — спросил он, — девица, только что прикончившая своего любовника, может отравиться газом?

Беркли пожал плечами.

— У нее есть выбор, — ответил он, — или засунуть голову в плиту, или закрыть все окна, пустить газ и растянуться на кровати.

Лейтенант Даггетт несколько раз медленно покивал.

— Именно так все обычно и происходит.

Он повернулся к Беркли:

— Но только в нашем случае газовый кран был закрыт.

Беркли невольно подскочил. Теперь он понял, почему это дело поручили одному из лучших сотрудников отдела по расследованию убийств.

— Кроме того, — продолжал полицейский, — в квартире практически не было газа, тогда как, согласно первоначальному осмотру, она скончалась от асфиксии. — Он сокрушенно вздохнул. — Я еще никогда не встречал кран, закрывающийся сам по себе, — произнес он. — Следует предположить, что кто-то сделал это, когда она была уже мертва.

Опережая возражения Беркли, он пояснил:

— Дверь открыл вторым ключом сторож дома, чтобы снять показания счетчика горячей воды. Он — полицейский в отставке, и знает, что первый принцип в делах такого рода — ничего не трогать. Это именно он заметил, что газовый кран закрыт.

«В каком-то смысле, — подумал Беркли, — это неплохо. Если бы он позвонил в квартиру, наполненную газом, произошел бы взрыв».

— По предварительным данным, — продолжал Даггетт, — смерть наступила около тридцати шести часов назад. То есть все произошло в ночь с субботы на воскресенье. Джиффорд был убит двумя выстрелами в грудь, одна пуля, судя по всему, задела сердце. Пистолет нашли возле кровати, на которой он лежал.

Беркли нахмурился.

— Никто не слышал выстрелов? — поинтересовался он.

— На одной из подушек замечены два характерных отверстия, — объяснил лейтенант. — Если предположить, что его убила девчонка, то она должна была стрелять через подушку, чтобы заглушить звуки выстрелов.

— Как они были одеты?

— На нем были только пижамные брюки, а на ней — ночная рубашка, это подтверждает предположение о том, что все произошло ночью. — Полицейский помолчал пару секунд. — Это еще не все. Мы обнаружили короткую записку, напечатанную на машинке, на листе, еще вставленном в нее. Я скажу так, по памяти: «Лайонел решил меня бросить, а я не смогла этого перенести. Я убила его и сама покараю себя. Да простит меня Бог. Сьюзен Оуэн».

— Подводя итог, — заключил Беркли, — все было бы ясно, если бы не закрытый газовый кран.

— Не только, — сказал Даггетт. — Есть еще кое-что.

Он посмотрел на Беркли, как бы извиняясь за свою недомолвку.

— Эксперт обнаружил под волосами девушки подозрительные следы, которые могли быть следствием удара, вполне достаточного, чтобы ее оглушить. — Он опять предупредил возражения Беркли: — Разумеется, можно предположить, что их объяснение с Джиффордом было слишком бурным и он ударил ее. Однако это маловероятно, принимая во внимание место, куда был нанесен удар, — затылочная часть головы. Это больше похоже на неожиданное нападение.

Беркли не мог не удивиться тому, что полицейский сообщает ему эти детали, хотя его об этом никто не просит.

Тот, казалось, прочел его мысли и улыбнулся.

— Я вам открою еще кое-что, — добавил он, — на газовом кране мы обнаружили четкий отпечаток пальца. Как только мы его идентифицируем, мы зададим несколько вопросов его хозяину.

Беркли начал понимать.

— Но это может занять много времени, — продолжал лейтенант, — а мы не хотим, чтобы он смылся.

— Иначе говоря, вы просите меня держать язык за зубами, пока вы его не арестуете, — сделал вывод Беркли.

— Именно, — согласился Даггетт. — Наше заявление для прессы сделано в стиле театральной пьесы. История девушки, которую бросил ее любовник и которая, убив его, покончила с собой. Мы не будем говорить ни о кране, ни о следах удара.

— Вы надеетесь, что он попадется в вашу ловушку и не станет беспокоиться?

— Именно. А тем временем мы получим данные экспертизы и результаты вскрытия. Если повезет, мы с этим управимся за день-два, — он иронически усмехнулся. — После этого вы сможете предоставить информацию в исключительное пользование ваших друзей из «Таймс», чтобы получить от них ваш гонорар.

— Вы хотите получить проценты или что? — отозвался Беркли.

— Я только хочу, чтобы вы не вставляли мне палки в колеса, — ответил полицейский. — Я достаточно хорошо вас знаю, чтобы сделать вывод, что вы не упустите случая, если что-нибудь раскопаете. Я предпочитаю поставить вас в известность, чтобы заключить мир. — Он сделал знак шоферу, что можно возвращаться. — Согласны? — спросил он.

Беркли не видел причин для отказа. Дороти Джиффорд наняла его, чтобы найти мужа, что он и сделал, хотя полиция его немного опередила. С другой стороны, он чувствовал, что лейтенант вел игру без задней мысли, а поэтому он не хотел осложнять его задачу.

— Согласен, — сказал он.

Машина быстро вернулась в центр Линкольн Акрз и остановилась у дома Сьюзен Оуэн. Сержант О'Донелл и другой полицейский в форме стояли возле второй полицейской машины. Любопытные, видя, что больше ничего не происходит, разошлись.

— Я буду держать вас в курсе и дам знать, когда мы раскрутим дело, — заключил Даггетт, пока шофер въезжал на стоянку.

— Договорились.

Как только машина остановилась, Беркли вышел из нее, махнул рукой сержанту и другому полицейскому и направился к своему «форду».

Беркли затормозил в центре Нэшенел Сити у первого же телефона-автомата. Табличка запрещала стоянку в этом месте, но рядом легавых не было, так чего стесняться…

Оставив открытой дверцу кабины, чтобы не задохнуться, он опустил в прорезь монетку и набрал номер виллы Дороти Джиффорд. Логически рассуждая, полиция должна была уже сообщить ей, что она овдовела, но это был минимум, который он обязан был сделать, давая о себе знать. Хотя бы для того, чтобы убедить ее, что после полудня он занимался делом, а не разглядывал красоток на пляже.

Ему ответила служанка-мексиканка и сообщила, что миссис ушла после того, как ей сообщили «ужасную новость». В доме находился полицейский, который задавал ей вопросы о том, как она провела ночь, когда умер «бедный хозяин». Она не знала, куда миссис ушла и когда вернется.

Беркли поблагодарил и повесил трубку, размышляя, что лейтенант Даггетт, не теряя времени, послал кого-то к Дороти Джиффорд. В таких делах, как это, интерес к вдове вполне оправдан. Для расследования важно сразу отработать и отмести некоторые версии с самого начала, чтобы они не сбивали в дальнейшем.

Вытирая пот, выступивший на лбу за те короткие минуты, что он разговаривал по телефону, Беркли вышел из кабины и сел в машину. Полицейский дорожной службы с мрачным видом приближался к нему. Он быстро включил мотор и поехал по направлению к шоссе Монтгомери. Дом, в котором располагалось сыскное агентство, имел двухэтажный подземный гараж, что избавляло его жильцов от необходимости кружить по полчаса по соседним улицам, чтобы найти место парковки. Беркли поставил «форд» рядом с «шевроле» Пита и направился к лифту.

Переступив порог приемной, он первым делом снял пиджак и расслабил узел галстука. Шелест вентилятора звучал приятной музыкой.

— Это ты? — крикнул Пит из своего кабинета.

— А кто же еще? — отозвался Беркли, направляясь к стене, в которую был встроен холодильник. — Хочешь чего-нибудь выпить?

Пит ответил невнятным бурчанием и присоединился к нему.

— Что это еще за хренота! — сказал он резким тоном. — Достаточно мне было отлучиться на час, как ты уже впутался в историю с двумя трупами…

Беркли поднял брови, наливая стакан до краев:

— Даггетт уже прислал своих парней проверить, не прячем ли мы третий в корзине для бумаг?

Пит покачал головой.

— Дороти Джиффорд звонила минут двадцать назад, чтобы сообщить, что полиция нашла ее мужа и его любовницу, обоих мертвыми, — объяснил он. — Она хотела тебя предупредить, чтобы ты вошел в контакт с полицейскими.

— Что я уже и сделал, — прервал его Беркли и отпил большой глоток.

Пит наморщил лоб с брезгливым выражением, предвещавшим у него бурю.

— Чего это Даггетту там делать? — удивился он. — Судя по ее рассказу, девица застрелила ее мужа, а потом открыла газ. Там нечего делать бригаде по расследованию убийств, а уж Даггетту тем более!

Из рассуждений Пита Беркли сделал вывод, что полицейские не сочли нужным сообщать Дороти Джиффорд все детали. Хорошая работа.

Он рассказал Питу все, что знал, особенно о газовом кране.

— Маловероятно, что Сьюзен Оуэн воскресла, чтобы закрыть его, — заметил он. — Остаются две возможности. Или кто-то заходил в квартиру после происшествия, но не сообщил в полицию. Или же речь идет об убийце, совершившем ошибку, разрушившую его сценарий.

Пит с отвращением поморщился.

— У тебя просто талант откапывать грязные истории! — заключил он.

Беркли, правда, мог ему заметить, что именно дела подобного рода позволяли им вести почти безбедную жизнь.

— Чего она хотела еще? — поинтересовался он.

Пит изобразил что-то вроде улыбки.

— Она мне сказала, что мы можем сохранить чек, — заявил он. — Поскольку с ее мужем все ясно, она хочет получить сведения об этой девушке.

— Хотел бы я знать, что это нам даст, — заметил Беркли.

— Она этого не уточнила, а я не спрашивал, — ответил Пит.

Беркли посмотрел на него. Под своей невинной внешностью Пит скрывал безмерную скупость. Он скорее дал бы себя колесовать, чем согласился вернуть деньги Дороти Джиффорд.

— Ведь полиция теперь все равно займется этим делом, — лицемерно заметил он. — Нам будет достаточно попросить Даггетта передать нам эту информацию…

4

Беркли опустил штору, чтобы уберечь комнату от палящего солнца, уже высоко поднявшегося в небе, и принялся регулировать вентилятор. День обещал быть таким же жарким, как и накануне, и нужно было принять меры заранее.

В приемной со скоростью пулемета трещала машинка Цинтии. Беркли довольно улыбнулся. Им следовало нанять такую девушку, как она, уже несколько лет назад!

Он уселся в кресло и принялся просматривать письма, которые она, распечатав конверты, положила перед ним. С этим он покончил быстро. Кроме обычных проспектов, приглашающих совершить путешествие на Бермуды, предложений приобрести ультрасовременное устройство, позволяющее за восемь дней вырасти на пятнадцать сантиметров, и целой серии эротических журналов, в корреспонденции были только ничего не стоящие бумаги: уведомление о продлении контракта на найм им однокомнатной квартиры и письмо от маньяка, уверявшего, что его преследуют соседи, и просившего частного детектива для охраны.

Беркли сунул проспекты в мусорную корзину, а остальное сложил в стопку, чтобы и Пит мог ознакомиться с этим. Если ему будет скучно, он всегда сумеет развлечься, навестив маньяка. Кто знает, может, из него удастся вытянуть несколько долларов.

Покончив таким образом с почтой, Беркли захотел пойти поболтать с Цинтией. Но Питу, который мог ввалиться с минуты на минуту, это бы не понравилось. Он считал, что секретарше платят за работу, а не за болтовню. Не стоило его взвинчивать на целый день. Беркли открыл номер «Лос-Анджелес Таймс», который Цинтия положила ему на стол вместе с почтой. В эту минуту раздался звонок во входную дверь.

Послышались какие-то вопли, похожие на ругань, закричала Цинтия. Затем, прежде чем Беркли успел подняться, в его кабинет ворвался взбешенный лейтенант Даггетт.

— Я вам покажу, как плевать на меня! — набросился он на Беркли. — На всю жизнь запомните!

За ним вошла сокрушенная Цинтия.

— Он меня чуть не сбил с ног, — пожаловалась она. — Я хотела его задержать…

Беркли примирительно махнул рукой.

— Возвращайтесь к себе и не волнуйтесь, — успокоил он ее. — Лейтенант только с виду страшен.

Даггетт, стиснув зубы, сел у стола.

— Думаете перехитрить меня, — процедил он.

Как только молодая женщина предусмотрительно ретировалась, он швырнул, на стол перед Беркли две газеты, которые перед этим сжимал в руке.

— Каким идиотом я был, когда растрепался перед вами! Полюбуйтесь теперь результатами! — Он мрачно усмехнулся. — Сколько же вам за это отвалили? — презрительно произнес он.

Не поддерживая бесполезного разговора, Беркли взял одну из газет. Он понял все, едва взглянул на первую страницу.

«ПРЕСТУПЛЕНИЕ ИЛИ САМОУБИЙСТВО?

Таинственная смерть промышленника из Сан-Диего

в квартире его любовницы!»

В другой было то же самое:

«ЛЮБОВНАЯ ДРАМА ИЛИ ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО?

Любовница бизнесмена, убитого на Линкольн Акрз,

не кончала с собой, а стала жертвой преступника,

замаскировавшего убийство под самоубийство!»

Лейтенант Даггетт ткнул пальцем в газеты.

— Прочитайте обе статьи! — со злостью выговорил он. — И не говорите мне, что вы ни при чем! Я одному вам рассказал о газовом кране…

Беркли молча начал читать. Статьи не очень отличались друг от друга. Если в «Таймс» ограничились упоминанием того, что «среди полицейских, ведущих расследование, был замечен частный детектив», то другая газета сообщала его полное имя, хотя точнее его роль в расследовании не затрагивалась. Но авторы обеих статей перечислили все детали и предсказывали быструю развязку — один из способов подтолкнуть полицию…

Беркли медленно сложил газеты и посмотрел на лейтенанта.

— Вы ждете, когда я начну вас уверять, что я этого не делал? — со вздохом спросил он.

— Другим говорите! — крикнул лейтенант. Он взглянул на него яростно-угрожающе, в его бледно-голубых глазах блистали молнии. — Я пришел предупредить вас, чтобы вы не удивлялись, с сегодняшнего дня вам от меня поблажек не будет. Если раньше мне случалось закрывать глаза на ваши фокусы, то теперь с этим покончено. В следующий раз я без сожаления отобью вам почки.

Беркли, не отвечая, кивнул. Подвинув к себе телефон, он снял трубку и, протянув полицейскому параллельные наушники, набрал номер «Таймс».

— Сейчас сами убедитесь.

На другом конце провода ответили, и он попросил позвать Сэмюэля Портала. Это был один из редакторов газеты и друг Беркли, неоднократно защищавший его в своих статьях. Со своей стороны, Беркли давал ему исключительные права на использование добытой им информации. Через несколько секунд ему ответили, что Сэма Портала нет, и предложили соединить с другим знакомым журналистом. Беркли согласился.

— Не могли бы вы оказать мне маленькую услугу? — начал он свой разговор с газетчиком. — Мне хотелось узнать кое-что о деле на Линкольн Акрз. От кого вы узнали эту историю?

Журналист засмеялся:

— Первым зайца поднял Джек Брук из «Клериона». Он запасся парой бутылок «Олд кроу» и отправился на поиски сторожа дома, который обнаружил трупы и сообщил в полицию. — Он перевел дыхание и продолжал: — После двух стаканов тот готов был рассказать всю свою жизнь. Тем временем мы послали подкрепление — одного из наших парней со спиртным, — он снова засмеялся. — Когда они расстались, сторож настойчиво предлагал исполнить для них танец живота, — закончил он. — Во время войны он служил в военной полиции в Марокко, но для отставного легавого он довольно забавный…

Для проформы Беркли спросил его о деталях, касающихся самого дела. Потом он положил трубку и повернулся к лейтенанту Даггетту.

— Вы, разумеется, можете думать, что эту маленькую сценку мы разыграли специально для вас, — заметил он.

Полицейский положил наушники и пожал плечами.

— Согласен, я немного погорячился, — признал он. — Но ведь все факты были против вас…

Его ярость исчезла как дым. Теперь он был просто озадачен. Очевидно потому, что проболтался его бывший коллега.

— Садитесь, — предложил Беркли. — Поговорим пару минут.

Даггетт поднял газеты, сложил их и бросил в одно из кресел.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил Беркли.

— Спасибо, но если вы хотите, не стесняйтесь.

Беркли подумал, что было еще слишком рано, чтобы пить алкогольные напитки, но он не настолько сильно хотел пить, чтобы употреблять фруктовый сок.

— Полагаю, вы воспользуетесь этим случаем, чтобы вытянуть из меня информацию? — спросил полицейский.

Беркли сделал жест, означавший безразличие.

— Мы ведь договорились, что вы будете держать меня в курсе, разве нет? — парировал он. — Я никогда не сомневался в вашем честном слове.

Опасаясь, что Даггетт не поймет намек, он поспешил добавить:

— Но я не тороплюсь. Я могу подождать, пока вы закончите расследование…

Лейтенант поднял руку, останавливая его.

— Не трудитесь, — иронически произнес он, — а то я могу поверить, что вас это не интересует.

К нему вернулось спокойствие, из глаз пропал холодный блеск. Он выглядел устало, как если бы плохо выспался.

— Мы получили результаты вскрытия, — объяснил он. — С Джиффордом все ясно. Пули были выпущены из пистолета, найденного в комнате. Одна из них задела сердце, и смерть наступила мгновенно. — Прежде чем продолжить, он сделал маленькую паузу. — Что же касается девушки, с ней сложнее. Смерть действительно наступила от отравления газом, но эксперт обнаружил у нее в желудке следы барбитуратов. Доза соответствует одной-двум таблеткам. Это доказывает, что смерть наступила вскоре после того, как она их приняла.

Беркли подумал, что этот довод не противоречит версии о самоубийстве. Сьюзен Оуэн могла, открыв газ, выпить снотворное, чтобы не передумать.

— Это не все, — продолжал Даггетт. — Она была беременна. На четвертом месяце…

Это было более интересно… Что, если она сообщила новость Джиффорду, а тот решил просто-напросто порвать с ней? Или предложил ей избавиться от неудобного свидетельства их незаконной связи? В обоих случаях, если она дорожила им настолько, как это предполагает Линн Симпсон, она могла застрелить его, а потом покончить с собой. Не она первая…

— Но, увы, все упирается в этот злосчастный закрытый кран, — заявил лейтенант, как будто читая его мысли. — Раз это сделала не она, значит, там побывал кто-то еще…

Это-то уж просто очевидно!

— А отпечаток? — поинтересовался Беркли.

— Он не принадлежит ни ей, ни Джиффорду, — ответил Даггетт. — Мы отправили его в центральную картотеку ФБР в Вашингтон, но они еще не ответили. Если он фигурирует там, мы получим ответ в течение дня. — Он пожал плечами. — Посмотрим.

— О девице ничего интересного нет?

Полицейский поморщился.

— Ее родители живут в Колорадо, — сказал он. — Им сообщили, и они приедут к полудню. Узнать что-то еще просто не было времени. Жизнь у нее была достаточно спокойна, если не считать Джиффорда.

Или полиция и впрямь ничего не знала, или она не хотела делиться информацией.

— Линн Симпсон подтвердила нам то, что рассказала вам, — добавил лейтенант. — В ночь с субботы на воскресенье она была на вечеринке, где оставалась допоздна.

Беркли мысленно улыбнулся. Когда имеешь дело с Даггеттом, надо запастись безупречным алиби…

— То же самое и с Джеффри Максвеллом, — заявил тот. — Он принимал у себя друзей, которые тоже очень поздно разошлись.

Отсюда Беркли сделал вывод, что вскрытие позволило установить примерное время смерти любовников. Все же он спросил полицейского об этом.

— С Джиффордом никаких проблем, — объяснил тот. — Пищеварение едва началось. Тут все зависит от времени его ужина. Но, тем не менее, установлено, что он убит в промежутке между половиной десятого и половиной двенадцатого вечера. — Он опять помолчал, прежде чем продолжить. — Что касается девушки, эксперт не так уверен, потому что она почти ничего не ела. Но по трупу установлено, что она умерла практически одновременно с ним. Точнее, между двадцатью двумя и тремя ночи.

Беркли кивнул головой.

— Двое подозреваемых исключаются, — произнес он. — Тем более что вы проверили отпечатки пальцев Линн Симпсон и Джеффри Максвелла.

Даггетт улыбнулся, показывая, что понимает, куда клонит Беркли.

— Прибавьте к ним и Дороти Джиффорд. — сказал он. — Она провела вечер у телевизора, и в полночь, когда служанка вернулась из кино, была у себя. Она, следовательно, непричастна к гибели мужа.

Предупреждая возражения Беркли, он уточнил:

— Она действительно смотрела телевизор. В передаче дважды были срывы, и она вспомнила о них. Так получилось, что я смотрел ту же программу. Я задавал ей много вопросов на засыпку и могу засвидетельствовать, что она смотрела передачу от начала до конца.

Беркли улыбнулся, представив, как полицейский небрежно говорит, что в такой-то сцене актер такой-то был в клетчатой рубашке, и предвкушает, что она не поправит его. Дороти Джиффорд повезло: она не только не заснула у телевизора, но и сумела вспомнить все в деталях.

— Короче, все крутится вокруг закрытого крана и отпечатка пальца, — заявил Даггетт.

— И никакой догадки? — как бы невзначай сказал Беркли.

Лейтенант вздохнул:

— Не могу же я подшить догадки к делу в качестве доказательств. Я стараюсь оперировать фактами, поддающимися проверке.

Если предположить, что он все-таки что-то знает, то ясно, что делиться этим он не собирается. Беркли, правда, этому не очень верил. Если бы полицейский что-нибудь пронюхал, он бы не стал тратить время на разговоры.

— Я на вас рассчитываю.

Беркли пожал плечами.

— Я в этом деле не участвую, — заявил он. — Дороти Джиффорд нас просто попросила достать сведения о Сьюзен Оуэн. Я подозреваю, что Пит на нее немного нажал, чтобы не возвращать ей чек. — Он широко улыбнулся. — Надеюсь, вы нам сообщите, что узнаете о ней?

Даггетт посмотрел на него, стараясь понять, говорил ли он правду. Наконец он решил, что Беркли не врет.

— Я вам почти все рассказал, — ответил он, вставая. — Прошу извинить. Дела…

— Ваш приход всегда большая радость для нас, — серьезно уверил его Беркли. — Вам бы следовало почаще заходить к нам…

Полицейский нахмурился, поняв намек на свое бурное появление.

— Не надо поворачивать нож в ране, — воскликнул он. — Любой может ошибиться, да и вы сами не всегда такой честный, каким кажетесь. Я припоминаю, что в паре случаев я при желании мог бы вам устроить массу неприятностей.

— Вы что-то путаете, — иронически заметил Беркли. — Я слишком уважаю полицию и ее достойных сотрудников.

Они прошли в приемную, где Цинтия смерила лейтенанта осуждающе-недоверчивым взглядом. Тот сделал вид, что ничего не заметил, и одарил ее улыбкой, сопровождаемой галантным поклоном. Она покраснела и уткнулась в страницу, которую печатала.

— Не стоит на него сердиться, — заявил Беркли, закрыв за ним дверь. — Время от времени ему нужна разрядка. В таких случаях он проявляет особое расположение к частным детективам.

Звонок телефона помешал молодой женщине сказать то, что она думает.

— Я сам… — сказал Беркли, видя, что она тянет руку к телефону. Он вернулся в кабинет и снял трубку.

Звонил Джеффри Максвелл. Он только что прочитал статью в «Таймс» и хотел получить уточнения. Допрашивавшие его полицейские дали понять, что Сьюзен Оуэн покончила с собой, убив Джиффорда. Он ничего не понимал.

Беркли его уверил, что он сам только что раскрыл газету и знает ничуть не больше. Чтобы отделаться от Максвелла, пришлось пообещать ему держать его в курсе и сообщать новые детали.

Он едва успел положить трубку, как телефон опять зазвонил. На этот раз Линн Симпсон. Ее, казалось, потрясло, что Сьюзен Оуэн могли убить, а не она сама покончила с собой. Как будто это что-то меняло!

И ей Беркли поклялся всеми святыми, что ему ничего неизвестно, и пообещал позвонить, когда что-нибудь узнает.

Где два, там и три!

Не успел он раскрыть «Таймс», чтобы ознакомиться с новостями дня, как телефон зазвонил в третий раз. Ну, сейчас с просьбой дать ей разъяснения к нему обратится Дороти Джиффорд. Ан нет! С другого конца провода звучал незнакомый мужской голос:

— Мистер Беркли?

— Да.

— Мне необходимо вас повидать. Это касается Сьюзен Оуэн, — глухим голосом заявил неизвестный. — Это очень важно.

— Всю первую половину дня я буду у себя, — сказал Беркли, — приезжайте.

— Это невозможно, — ответил тот. — Нужно, чтобы вы приехали…

Беркли нахмурился.

— Вы можете объяснить, чего конкретно вы хотите?

— Не по телефону, — неуверенно произнес незнакомец. — Он помолчал. — Я не хочу, чтобы вы сообщили в полицию и чтобы они поджидали меня в вашей конторе…

— Если вы мне не доверяете, я не стану настаивать, — отозвался Беркли. — Могу дать вам адрес другого агентства…

— Не в этом дело, — поспешил заявить неизвестный. — Вы поймете, когда я вам все расскажу.

Беркли это стало надоедать.

— Колитесь, — сухо сказал он, — или отваливайте. Ну, или вы говорите, или я кладу трубку.

— Прошу вас, — прошептал незнакомец, — вы должны мне помочь… — В его голосе слышалась растерянность. Беркли молчал. Прошла долгая секунда. — Я могу засвидетельствовать, что Сьюзен Оуэн действительно покончила с собой… Но полиция меня арестует, если я это сделаю.

Беркли почувствовал интерес.

— Я буду ждать вас у центрального входа в Морской госпиталь, — произнес его собеседник. — Какая у вас машина?

Беркли понял, что нужно решать.

— Прошлогодний «форд» зеленого цвета, — ответил он.

— Жду вас в течение часа, — заключил незнакомец. — После чего, если вы не придете, я буду считать, что вас это не интересует…

5

Морской госпиталь находился в начале Парк Бульвара, главной артерии, пересекающей с севера на юг пятьсот гектаров парка Бальбоа в самом центре города. Съехав по развязке с автострады Хеликс, Беркли медленно подъезжал к бульвару. Строения госпиталя находились справа, отделенные от дороги широкими лужайками, засаженными деревьями.

Несмотря на то, что было еще рано, стояла невыносимая жара. Безжалостное солнце сверкало в бело-голубом небе. Но все равно на улицах было много народу. Туристы, приехавшие взглянуть на солнечный Сан-Диего, были полностью вознаграждены погодой.

Беркли все-таки поехал на встречу, назначенную таинственным незнакомцем. Вообще-то он должен был предупредить лейтенанта Даггетта, но он этого не сделал по двум причинам. Во-первых, ему было любопытно узнать, что хотел сообщить неизвестный. Если бы на место встречи нагрянула полиция, тот мог бы вообще не появиться. Во-вторых, он еще не забыл бурное вторжение лейтенанта в свой кабинет. А кроме того, возможно, это была плохая шутка, хотя Беркли так не считал. Он умел отличать настоящее волнение от хорошо разыгранного. И он чувствовал, что звонивший был взволнован по-настоящему.

Невзирая на запрет, вдоль тротуара и у входа в госпиталь выстроились машины. Метрах в тридцати впереди было свободное место, и Беркли, оглядевшись, нет ли рядом другого зеленого «форда» той же модели, припарковался там.

Прохожих было довольно много: туристы в ярких одеждах, моряки, входившие и выходившие из госпиталя. Подъехала флотская машина «скорой помощи» и дала короткий гудок, чтобы расчистить проезд. Закурив, Беркли стал наблюдать за улицей через лобовое стекло и зеркало заднего обзора. Прошло несколько минут. В «форде» не было вентилятора, и он начал задыхаться. Он протянул руку, чтобы открыть дверцу и выйти, но тут с противоположной стороны подошел молодой человек и просунул голову в окно.

— Мистер Беркли?

— Да, это я.

Подошедшему было на вид лет двадцать — двадцать пять. Он был одет в полотняные брюки, клетчатую рубашку и спортивную куртку. Лицо, как и у десятков тысяч его сверстников по всей Америке, без особых примет. Только выражение испуга и недоверия искажало его черты. Он лихорадочно огляделся, прежде чем открыть дверцу и упасть на переднее сиденье.

— Включайте мотор и поехали, — приказал он, забившись в угол машины.

Быстрым движением он засунул руку под куртку, вытащил оттуда маленький автоматический пистолет двадцать второго калибра и наставил его на Беркли.

— Я не хочу вам ничего плохого, — уточнил он. — Это простая предосторожность.

Беркли оглядел сначала молодого человека, потом его пистолет — обычная игрушка, которую можно купить в свободной продаже. Но заряжен он был настоящими пулями!

— Ну и что вы этим хотите доказать? — спросил он, указывая кивком на пистолет. — Что вы сильнее меня?

Тем не менее он держал руки на руле. Его пассажир был очень взволнован и по-прежнему держал его под прицелом. Если он испугается, выстрелит не раздумывая.

— Я хочу быть уверенным, что вы не захотите помешать мне уйти, — сказал он, бросив взгляд на заднее стекло. — Теперь поезжайте.

Беркли предпочел послушаться без рассуждений. Ветер освежил бы воздух в салоне и, кроме того, он не хотел, чтобы кто-то из прохожих заметил пистолет. Его пассажир мог совсем потерять голову.

Не делая резких движений, он завел мотор и вывел «форд» со стоянки. Пока он набирал скорость, незнакомец несколько раз посмотрел через заднее стекло машины, не преследует ли их другой автомобиль. Он немного расслабился.

— Поверните здесь, — он указал на одну из аллей, которая упиралась в зоосад.

Беркли выполнил и это требование.

— Может, теперь вы все-таки расскажете вашу историю? — предложил он.

Молодой человек в последний раз посмотрел через заднее стекло и упер ствол пистолета в бедро, не убирая пальца со спускового крючка.

— Меня зовут Генри Байнтер, — заявил он, переключив свое внимание на Беркли. Он замялся. — Это я закрыл газовый кран в квартире Сьюзен Оуэн.

Беркли ожидал чего-то в этом духе. Он продолжал невозмутимо вести машину. Ему совершенно не хотелось попадать в аварию. Генри Байнтера, казалось, такое отсутствие реакции разочаровало.

— Вам это не интересно? — спросил он.

Беркли пожал плечами.

— Ну разумеется, кто-то должен был сделать это, — заметил он. — Вы утверждаете, что это вы, что я и констатирую.

Байнтер помрачнел, открыл рот, но ничего не сказал.

— Вам бы следовало начать сначала, — сказал Беркли. — Мы бы сумели лучше разобраться.

Молодой человек заколебался.

— Сьюзен Оуэн была моей… подругой, — выдавил он, наконец, из себя признание. — Я надеялся, что она выйдет за меня замуж…

Беркли мысленно вздохнул. Вечная история — молодой воздыхатель и набитый долларами старый любовник.

— Вы знали о Джиффорде? — спросил он.

Байнтер беспомощно развел руками.

— Нет, но я подозревал, — ответил он. — Она тратила гораздо больше, чем зарабатывала, а я знал, что семья ей денег не посылает… — Он снова заколебался. — Бывали дни, когда она отказывалась меня видеть или запрещала мне приходить к ней. Несмотря ни на что, я любил ее и надеялся, что она изменится, — добавил молодой человек глухим голосом. — Я хотел сохранить свои иллюзии.

Беркли совершенно не интересовали его любовные огорчения.

— Объясните мне, что произошло, — перебил он его. — Когда вы попали в квартиру Сьюзен Оуэн?

Байнтеру потребовалось довольно много времени, чтобы ответить.

— Во второй половине дня в воскресенье Сьюзен сказала, чтобы я не приходил к ней в уик-энд. Значит, она была не одна. Я хотел в этом убедиться и объясниться.

Беркли подумал, что это было не слишком разумно. Молодая женщина просто выгнала бы воздыхателя раз и навсегда.

— У меня был свой ключ от квартиры, и я хотел зайти без звонка, чтобы застукать ее, если она была не одна, — сказал Байнтер. — Мне надоело такое положение, и я хотел очистить свою совесть. — Он устало пожал плечами. — Войдя в подъезд, я почувствовал запах газа, — продолжал он. — Но только открыв дверь квартиры и увидев их обоих, лежавших на кровати, я понял… — При этом воспоминании он прижался к дверце и опустил голову. — Я сразу понял, что они мертвые, — сказал он. — Не помню, что я сделал сначала — открыл окна, чтобы проветрить, или закрыл газовый кран на кухне…

Он замолчал. В горле у него стоял комок. Беркли заметил, что указательным пальцем он больше не касается спускового крючка пистолета.

— А дальше? — спросил он. — Что вы сделали дальше?

Молодой человек сделал неопределенный жест.

— Не помню, — ответил он. — Я как будто помешался. Помню, я прочел записку, которую она напечатала на машинке..

— Почему вы не сообщили в полицию?

Генри Байнтер покачал головой.

— Было ясно, что она давно умерла. Ей уже ничем нельзя было помочь, — ответил он. — А потом я подумал, что, позвонив в полицию, я рискую навлечь на себя неприятности. — Видя скептическое выражение лица Беркли, он добавил: — Теперь-то я понимаю, что должен был поступить иначе, но я был немного не в себе. Я думал только об одном: уйти и забыть обо всем…

Немного помолчав, он вновь заговорил:

— Кажется, я закрыл все окна и ушел…

— Оставив газ закрытым? — вставил Беркли.

Молодой человек бессильно махнул рукой.

— Я же вам сказал, что был немного не в себе, — выговорил он. — Я не отдавал себе отчета в том, что я делал. Сейчас я понимаю, что вел себя как последний идиот!

Беркли подумал, что его собеседник был недалек от истины.

— Что дальше?

— Я вернулся к себе и в стельку нализался, — объяснил Генри Байнтер. — Только вчера днем я проснулся и позвонил Линн Симпсон, и она мне сказала, что вы только что вышли от нее, чтобы пойти к Сьюзен…

— Вы знаете мисс Симпсон? — перебил его Беркли.

— Я много раз встречал ее вместе со Сьюзен и знал, что они были очень дружны, — ответил молодой человек. — Я хотел убедить ее пойти повидать Сьюзен, чтобы она обнаружила трупы. Когда она мне сказала, что на Линкольн Акрз направился частный детектив, я подумал, что в этом больше нет необходимости.

Беркли решил, что вся эта история выглядела правдоподобно. В конце концов, никогда нельзя предугадать реакцию человека. Вполне возможно, что у этого сдвинулись мозги, когда он увидел труп Сьюзен Оуэн.

— Я совсем забыл про газовый кран, — признался Генри Байнтер. — И только когда прочел в газете, что полиция обнаружила отпечатки… — Он снова пожал плечами. — Я понял, что рано или поздно они выйдут на меня и что я по уши влип в дерьмо.

— Почти что так, — подтвердил Беркли. — Если только у вас нет твердого алиби на ночь с субботы на воскресенье.

Генри Байнтер покачал головой.

— Я вернулся к себе, — сказал он, — лег пораньше и заснул.

— Один?

— Один, — подтвердил молодой человек.

Он неуверенно посмотрел на Беркли.

— Вы должны меня вытащить, — сказал он, — газеты пишут, что речь идет о двойном убийстве и что на голове Сьюзен нашли подозрительные следы, как будто ее оглушили. Полиция обвинит меня в том, что я убил Джиффорда, а потом прикончил и ее…

Беркли подумал, что это было более чем возможно. Если бы даже удалось отыскать свидетеля, видевшего Байнтера в воскресенье, полиция могла считать, что он возвращался, чтобы уничтожить доказательства, которые могли его разоблачить. Тот факт, что он не открыл вновь газовый кран и не стер отпечатки, будет не замечен на фоне остального.

Парень не так богат, чтобы нанять ловкого адвоката, способного убедить присяжных в его невиновности. И наоборот, все легко поверят, что он действовал под влиянием эмоций, а неловкость, проявленная им, послужит доказательством неумышленного убийства. В самом лучшем случае он отделается двадцатью годами…

— Я не купаюсь в золоте, но кое-какие сбережения у меня есть, — заявил Генри Байнтер. — Если хотите, я признаю все ваши расходы и буду много работать, чтобы выплатить вам… Теперь, когда Сьюзен больше нет, меня здесь ничего не удерживает. Я могу завербоваться на Аляску, на нефтяные разработки. Там хорошо платят…

Прежде чем Беркли сумел что-либо сказать, он добавил:

— Я следил за многими вашими расследованиями по газетам. Я уверен, что вы сделаете все возможное. Если кто-то может вытащить меня, так это вы…

В его словах было слишком много наивности, чтобы принять их за лесть, призванную добиться согласия. Засунув руку в карман, он вытащил оттуда две пятидесятидолларовые купюры.

— Вот, это в качестве аванса… У меня в банке еще больше двухсот долларов…

Беркли сделал ему знак убрать купюры обратно.

— Речь не о деньгах, — заявил он. — Во-первых, я хочу быть уверенным, что ваш рассказ — правда. Затем, может быть, мне не придется доказывать вашу невиновность. Если существует настоящий преступник, полиция его найдет. Я лично знаю лейтенанта, ведущего расследование, и могу вас уверить…

— Если легавые сцапают меня, они уже не будут искать дальше, — перебил его молодой человек с горечью. — У них прекрасное доказательство — отпечаток моего пальца и прекрасный мотив. — Он продолжал настаивать: — Мне никто не поверит. Да я и сам не поверил бы, если бы мне кто-то рассказал такое.

Именно это Беркли и хотел ему сказать. С одной стороны, это свидетельствовало в пользу Байнтера. Между смертью пары и обнаружением трупов прошло полтора дня. Если у него был ключ, он мог сто раз вернуться в квартиру и уничтожить все улики против себя. С другой стороны, это могло стать прекрасным применением для чека, столь щедро выписанного Дороти Джиффорд. Ее, несомненно, обрадует поимка убийцы ее мужа.

— Если вы откажетесь мне помочь, — заявил Генри Байнтер, снова хватаясь за свой пистолет, — у меня останется только один выход. Я помешаю вам предупредить полицию, а сам смотаюсь в Мексику. — Он решительно махнул рукой. — Я не хочу подохнуть в тюрьме из-за преступления, которого не совершал.

Беркли скептически поморщился:

— Что-то слишком быстро для невиновного вы хватаетесь за оружие.

— Мне нечего терять, — отозвался молодой человек. — Я не имею ничего против вас лично, но я не стану колебаться, если вы меня вынудите!

Беркли мог бы ему заметить, насколько нелогично он себя вел. Ему достаточно было сказать «согласен», убедить Байнтера вернуться домой и позвонить в полицию, когда парень не сможет ему угрожать.

— Вы ничего не выиграете, смотавшись в Мексику, — заметил он. — Рано или поздно вас арестуют и выдадут. — Видя смущение Генри Байнтера, он добавил: — Ваше бегство будет расценено как признание вины. Полицейские не станут искать дальше и навесят все на вас. А настоящий убийца будет разгуливать на свободе. — После секундной паузы он продолжил: — И наоборот, если вы сами пойдете в полицию, до того, как вас арестуют, это станет признаком доброй воли…

Байнтер покачал головой.

— Никогда! — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Я не сдамся, поможете вы мне или нет.

Беркли понял, что убеждать его сейчас не имеет смысла.

— Вы не хотите облегчить мою задачу, — вздохнул он.

В глазах молодого человека блеснул огонек надежды:

— Значит, вы согласны?

Они подъехали к Олд Глоб Тиэтэр. Беркли притормозил и обернулся к своему собеседнику.

— Давайте договоримся, — сказал он. — Я не имею права скрывать изобличающие вас улики. Если я сумею найти доказательства вашей невиновности, тем лучше. И наоборот, если я обнаружу что-то, свидетельствующее против вас, я обязан буду поставить в известность полицию.

Генри Байнтер кивнул.

— Мне нечего бояться, — уверил он. — Я ведь не убивал. — Он замялся. — А об оплате…

Беркли остановил его:

— Поговорим об этом позднее. Если вы собираетесь скрываться, то прошу вас не исчезать совсем. — Он указал на пистолет. — На вашем месте я бы избавился от этой игрушки. Так у вас не возникнет желания пустить ее в ход. Она вам не поможет, наоборот.

Молодой человек согласился:

— Думаю, вы правы, но я, тем не менее, предпочел бы…

Он не успел закончить фразу. Неожиданно черная машина обогнала «форд» и прижала его к тротуару.

За секунду до столкновения Беркли успел заметить на заднем сиденье лицо одного из инспекторов бригады по расследованию убийств. Вот только этого не хватало!

Не раздумывая, он нажал ногой на педаль тормоза и одновременно бросился на Генри Байнтера. Нужно было во что бы то ни стало помешать ему наломать дров! К счастью, молодой человек поздно среагировал. Застигнутый врасплох резким торможением, он ударился головой о лобовое стекло. Беркли уже схватил его за запястье и повернул ствол пистолета вверх. Однако они ехали на малой скорости, и удар о стекло был недостаточно сильным для того, чтобы оглушить Генри Байнтера. Грязно выругавшись, тот попытался освободиться, стараясь ударить Беркли в лицо.

Миндальничать с ним было некогда. Беркли уладил проблему прямым ударом в челюсть. Зубы молодого человека щелкнули, и он перестал сопротивляться. Полицейские, выскочив из машины, наставили на них свои пистолеты. Беркли узнал инспектора. Его звали Морриссон. Он подошел к «форду». Так как он видел пистолет Генри Байнтера, Беркли из осторожности оставил руки на виду.

По причинам, известным одному ему, Морриссон питал к Беркли сильную неприязнь. Каждый раз, когда ему представлялся случай, он старался нанести ему удар ниже пояса. Он даже не скрывал своего горячего желания увидеть детектива в тюремной камере. В этой ненависти было что-то маниакальное, и Беркли старался не искушать судьбу.

— Лейтенанту Даггетту пришла в голову отличная мысль проследить за вами, — засмеялся Морриссон.

Он поднял Генри Байнтера, голова которого свисала на грудь.

— Мне кажется, что этот тип может многое нам рассказать.

Двое полицейских обогнули «форд», чтобы открыть противоположную дверцу. Инспектор достал пару наручников и с особым выражением посмотрел на Беркли.

— И вы тоже, кстати…

Беркли с мысленным вздохом протянул руки. Лучше было не возражать.

6

Только к вечеру Беркли смог, наконец, покинуть центральный комиссариат. Его терзал голод и еще сильнее ярость. На лейтенанта Даггетта он злился больше, чем на инспектора Морриссона. Даггетт даже не показался, предоставив своему помощнику вести допрос. Хорошо хоть, что к нему не применили «третью степень». Беркли ясно видел по глазам полицейского, что он поступил так не из-за отсутствия желания. Просто ему были слишком хорошо известны дружеские связи детектива с некоторыми журналистами. Нужно быть сумасшедшим, чтобы спровоцировать против себя кампанию в прессе.

По задававшимся ему вопросам Беркли сумел восстановить ход событий. Лейтенант не был полностью убежден в его непричастности к появлению статей в утренних газетах. Он заключил, что Беркли мог скрыть какой-нибудь козырь, и приказал Морриссону проследить за ним.

Случаю было угодно, чтобы Генри Байнтер появился именно в этот неподходящий момент! И после всего попробуйте доказать ошалевшему от удачи Морриссону, что все дело в почти невозможном стечении обстоятельств и что этого молодого человека он видит впервые. Случай был действительно уникальным, и полицейские прежде всего занялись сличением отпечатков пальцев Байнтера со следом на газовом кране в кухне Сьюзен Оуэн.

Прекрасно понимая, что убеждать инспектора в чистоте своих намерений бессмысленно, Беркли упорно молчал, открывая рог лишь для того, чтобы напомнить о конституционных свободах граждан.

Морриссон в конце концов сдался, если только лейтенант Даггетт не сказал ему, что на этот раз достаточно. Ведь у них в руках был превосходный обвиняемый — Генри Байнтер. Даггетт не был идиотом и не обвинял Беркли в соучастии в двойном убийстве. Ибо такова была теперь официальная версия.

Генри Байнтер действовал из ревности. Имея свой ключ, он проник в квартиру Сьюзен Оуэн. Оглушив молодую женщину, он убил Лайонела Джиффорда. Стремясь избавиться от нежелательного свидетеля, каковым она являлась, он отравил ее газом и напечатал на машинке «предсмертное письмо», надеясь создать видимость самоубийства. Его ошибкой было то, что он не открыл газовый кран и не подумал, что следы ударов, нанесенных Сьюзен Оуэн, будут замечены.

Беркли был вынужден признать вполне правдоподобной эту версию. Сказать по правде, он и сам не был полностью уверен в невиновности Байнтера.

Рядом с центральным комиссариатом, на Маркет-стрит и на соседних улочках, было много закусочных. В одной из них Беркли знали достаточно хорошо для того, чтобы приготовить ему бифштекс, несмотря на позднее время.

Во время допроса инспектор Морриссон и его подручные подкреплялись сэндвичами и прохладительными напитками, но они не предложили Беркли разделить их трапезу.

Отпив немного пива, Беркли закрылся в телефонной кабине и позвонил в агентство. Трубку снял Пит.

— Чем ты там занимаешься? — набросился он. — Все тебя ищут, а я не знаю, что отвечать. Мог бы позвонить!

Любезен, как всегда…

— Представь себе, мне этого очень хотелось, — огрызнулся Беркли, — но наш старый друг Морриссон подох бы, лишившись моего общества.

— Не хочешь ли ты сказать, что обнаружил новый труп!

— Еще не все потеряно, — иронически отозвался Беркли. — Сейчас только шестой час, и, если повезет, я могу до ночи найти даже парочку… — Он немного помолчал. — А на данный момент я наткнулся на убийцу, который пришелся Даггетту по вкусу…

— А ты не мог бы говорить пояснее? — Пит начал терять терпение.

Беркли рассказал ему о том, что произошло днем, начав с утреннего вторжения лейтенанта, и пересказал услышанное от Генри Байнтера.

— А теперь, если ты не возражаешь, я набью себе брюхо, — закончил он. На другом конце провода воцарилось молчание. Потом Пит заговорил притворно равнодушным тоном:

— А этот Байнтер, ты ведь не бросил его…

— Ты же меня знаешь, — перебил его Беркли. — Я не могу не защищать вдов и обездоленных.

Предчувствуя взрыв, он поспешил добавить:

— Я еще ничего не решил. Хотел поговорить с тобой.

— И так все ясно, — отрезал Пит. — Пусть он сам разбирается с Даггеттом!

Беркли предпочел не спорить.

— Ты говорил, меня спрашивали? — поинтересовался он.

— Прежде всего Дороти Джиффорд, — ответил Пит. — Она хотела узнать, раздобыл ли ты что-нибудь о девчонке.

Беркли вздохнул:

— Если позвонит еще, скажи, что я этим занимаюсь. Кто еще?

— Джеффри Максвелл, дважды, — сообщил Пит. — Сказал, что ты должен ему позвонить по делу огромной важности. Я понял, что он не хотел вдаваться в подробности по телефону.

— Постараюсь увидеться с ним, как только поем, — заверил Беркли.

— И еще Портал, — добавил Пит. — Ему передали, что ты звонил, и он хотел узнать подробности.

— Все?

— Да!

— Не знаю, сколько меня продержит Максвелл, — сказал Беркли. — Тебе не стоит меня ждать. Если завтра мне придется отлучиться из конторы, я оставлю тебе записку.

Пит, когда не занимался никаким расследованием, старался не задерживаться на работе. Он посвящал все вечера жене и детям. Он уверял, что отцовское присутствие необходимо, чтобы привить им чувство ответственности, не понимая, что те не очень слушались его.

— Не забудь, Максвелл не наш клиент, — заметил он. — Понял?

Беркли улыбнулся. Даже землетрясение не заставит Пита забыть о реальности.

— Прекрасно понял, — ответил Беркли.

Положив трубку, он высунул голову из кабины, чтобы спросить, готов ли его заказ. Но так как пришлось разжигать заново печь, он должен был подождать еще минут пять. Он закрыл дверь, набрал номер «Таймс» и попросил позвать Сэма Портала. Тот вскоре взял трубку.

— Вот как, занялся делами и забыл про друзей? — сказал он с иронией.

— Наоборот, — ответил Беркли. — Доказательством служит мой звонок. У меня имеется заголовок для завтрашней газеты. Есть чем записать?

— Момент… Давай!

— Это чуть длинновато, но ты выкрутишься, — заметил Беркли и начал: — «Драма на Линкольн-стрит. Подозреваемый, задержанный полицией, возможно, невиновен. Помешавший кровопролитию частный детектив задержан с превышением власти».

Журналист свистнул.

— Можно подумать, ты хочешь свести с кем-то счеты, — заметил он. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, и нам за это не набьют морду…

— Именно поэтому я и сказал «возможно», — заявил Беркли. — Если окажется, что это все-таки он убил, ты всегда сможешь изменить заголовок: «Подозреваемый действительно истинный виновник». Читатель просто подскочит.

Портал рассмеялся.

— Ты загубишь свой талант, — иронически сказал он. — Когда легавые отберут у тебя лицензию, можешь идти к нам. У тебя великолепные задатки репортера… — Он вновь посерьезнел. — Жду продолжения.

Беркли в общих чертах рассказал ему то, что знал, сообщил достаточное количество деталей, чтобы вышла связная статья. Портал остановил его, когда он дошел до описания допроса Морриссоном.

— Патрон не любит, когда мы рычим на полицию без достаточно серьезных причин. Если бы они тебя хорошенько отделали…

Беркли выругался.

— Таких друзей, как ты, надо беречь! — сказал он. — В следующий раз попрошу их об этом. Морриссон будет в восторге, если сумеет сделать приятное нам обоим.

И добавил:

— В любом случае вы ничем не рискуете. Если Байнтер невиновен, Даггетт и Морриссон и рта не посмеют раскрыть.

— А если он виновен?

— Я разрешаю тебе пасть на колени…

Журналист щелкнул языком, показывая, что его это не увлекает.

— Ты бы мог поохотиться и за другим зайцем, — подал совет Беркли, — ведь о пистолете, из которого убили Джиффорда, не было сказано ни слова. Ведь должен же он кому-то принадлежать. Вот и займись этим. Если бы Даггетт нашел владельца, ему не понадобилось бы отсылать отпечатки Байнтера в ФБР, чтобы найти ниточку.

— А может, это пистолет Джиффорда или девицы? — заметил Портал.

— Это подтвердило бы, что она покончила с собой, пристрелив Джиффорда, — объяснил Беркли. — Байнтер был бы признан невиновным, а его версия событий — правильной.

Портал вздохнул.

— Хорошо, я устрою из этого коктейль, — согласился он. — Держи меня в курсе и, если что узнаешь, звони, лучше до того, как номер будет набран.

— Договорились.

— Еще один маленький вопрос, — торопливо сказал журналист. — Насколько я понял, Джиффорд был хороший кот. На этом можно было бы сыграть, разыскав парочку его любовниц. Читатель любит пикантные истории…

Беркли вовремя вспомнил, что Дороти Джиффорд нанимала его именно с целью помешать огласке подобных фактов. Хотя Сьюзен Оуэн было невозможно скрыть, упоминать о Линн Симпсон, пожалуй, не стоило.

— Я не хотел бы, чтобы ты чересчур расходился на эту тему, — сказал он. — Если расследование затормозится, будет видно, а пока не надо…

— О'кей, — согласился Портал. — Придержим это к резерве. Твоих данных за глаза хватит на статейку…

Беркли повесил трубку и вышел из кабины.

Официант сделал ему знак, что бифштекс готов.

Секретарша в приемной «Бальбоа Адветисин» полностью соответствовала картине, которую Беркли хранил в памяти со вчерашнего дня. Те же длинные ноги, открытые мини-юбкой, те же глаза лани, окруженные накладными ресницами.

Хотя она разбирала документы, но одарила Беркли такой улыбкой, как будто весь день только и мечтала о новой встрече с ним.

— Мистер Беркли? — проворковала она с легкой вопросительной интонацией. — Мистер Максвелл предупредил меня о вашем приходе. Он ждет вас в своем кабинете.

Она взяла телефонную трубку рукой, ногти на которой были слишком длинными для настоящих, и просюсюкала несколько слов.

— Прошу вас подождать две минуты, — обратилась она к нему, закончив разговор. — Мистер Максвелл придет за вами.

По ее голосу Беркли понял, что в этом было нечто необычное. У патрона не было привычки лично встречать посетителей.

— Садитесь, — она указала на кресло.

Беркли поблагодарил и отошел на три шага, чтобы позволить ей, вынув из сумочки зеркало, проверить в порядке ли ее макияж.

Почти тотчас вошел Джеффри Максвелл, с широкой улыбкой протягивая руку.

— Я очень рад вас видеть, — радушно произнес он. — Вас труднее найти, чем президента «Дженерал Моторс».

— Меня на целый день задержали дела, — извинился Беркли.

— Неважно, — уверил Максвелл и фамильярно взял его под руку. — Главное — это то, что вы все-таки пришли.

Подойдя к двери кабинета, рекламный деятель впустил Беркли, закрыл за ним дверь и указал на кресло.

— Сигару? — предложил он.

Беркли отказался.

— Благодарю, я предпочитаю сигареты, — сказал он, доставая пачку.

Максвелл придвинул к нему пепельницу и сел напротив. Игривое выражение внезапно исчезло с его лица. Он посуровел.

— Я звонил вам потому, что у меня возникла проблема… — заявил он.

Беркли хотел сказать, что он так и думал.

— Если я смогу быть вам полезен…

Максвелл потер подбородок, как бы раздумывая, с чего начать.

— Так вот, — сказал он наконец. — Как большинство крупных фирм, мы ведем некоторые дела очень конфиденциально…

Кажется, он понял, что начало было нелепым, и поднял руку.

— Вы наверно удивились, что я не упомянул о Лайонеле Джиффорде, — сказал он, пожимая плечами. — Это был мой старый друг, и его смерть потрясла меня. Но мы все там будем, а кроме того, он ведь мог погибнуть и в автокатастрофе… — Он скривился. — Плача о нем, мы его не воскресим…

Он замолчал, а Беркли не решался нарушить молчание.

— Я вам сказал, что в некоторых случаях нам приходится действовать скрытно, — заговорил Максвелл, — чтобы улаживать деликатные вопросы или избежать появления в нашем офисе лиц, которых не должны здесь видеть.

Беркли не нуждался в подобных разъяснениях. Все корпорации имеют свои маленькие секреты от конкурентов или сотрудников налогового управления…

— В пятницу Лайонел Джиффорд унес несколько досье, — продолжил Максвелл. — Он должен был встретиться кое с кем в этот уик-энд.

Он помолчал.

— Эти досье исчезли!

Беркли нахмурился.

— С чего вы это взяли? — спросил он.

— Лайонел при мне положил их в свой портфель перед уходом, — объяснил Максвелл. — Как только я узнал новость, я созвонился с Дороти, чтобы поставить ее в известность. Полиция не обнаружила никаких документов в квартире на Линкольн Акрз.

Предупреждая вопросы Беркли, он уточнил:

— Это типично мужской портфель с инициалами Лайонела. Полиция, разумеется, говорила с Дороти. В той квартире нашли его вещи и составили список, чтобы передать ей. С другой стороны, он не мог совершить такую неосторожность, как оставить досье в машине, потому что туда мог забраться вор.

Беркли подумал, что было бы интересно спросить его о Генри Байнтере.

— Я бы хотел, чтобы вы приложили все усилия для розысков портфеля, — заключил Максвелл. — Эти досье имеют огромное значение как для «Бальбоа Адветисин», так и для тех, о ком в них идет речь.

— А почему вы решили, что Лайонел Джиффорд не встретился с ними и не передал…

— Я связался с этими людьми, — отрезал Максвелл. — Встреча должна была состояться в воскресенье, во второй половине дня. В это время Лайонел был уже мертв.

Беркли скептически улыбнулся.

— Вы в этом уверены? — спросил он. — Если это такие важные бумаги…

Максвелл снова прервал его категорическим жестом.

— Эти люди вне подозрений, — энергично заявил он. — Я имею все основания так думать. По этой же причине я не называю их имен. Я гарантирую, что они никак не замешаны в убийстве Лайонела.

Беркли понял, что, продолжая настаивать, он ничего не добьется. Потом он, может быть, вернется к этому.

— Простите, что я затрагиваю эту тему. Каково ваше положение после всего происшедшего? — спросил он.

Максвелл ответил сразу.

— Мы предвидели, что один из нас может внезапно умереть, — объяснил он. — На этот случай мы сделали взаимные распоряжения. Теперь я получу контрольный пакет, а Дороти унаследует все остальное. Я же обязан выплатить ей компенсацию в сумме, указанной в договоре.

Он пожал плечами:

— Смерть Лайонела пошла мне на пользу ровно настолько, насколько моя была бы выгодна ему. Мы хотели сохранить преемственность в ведении дел.

— Миссис Джиффорд в курсе?

— Разумеется, — ответил Максвелл. — Лайонел имел долю и в других предприятиях, и она не останется нищей. Состояние, которое она унаследует, будет больше, чем весь капитал «Бальбоа Адветисин».

Это совпадало с тем, что она рассказала Беркли.

— Дороти мне говорила, что поручила вам собрать сведения о Сьюзен Оуэн, — продолжил Максвелл. — Одновременно вы могли бы заняться поиском документов. Кроме того, у вас, кажется, есть знакомства в полиции.

После статьи, которую напишет Портал, его отношения с Даггеттом могли охладеть, но Беркли не счел нужным упоминать об этом.

— Кроме возмещения расходов, я заплачу вам две тысячи долларов, если вы отыщете документы, — сказал бизнесмен.

Предложение было соблазнительным, и Беркли вспомнил о рекомендациях Пита. Однако поведение Максвелла казалось ему неискренним. Он чувствовал, что тот пытается втянуть его в грязное дело.

— Я выдам вам аванс. Что вы думаете о…

— Предпочитаю пока не отвечать, — оборвал его Беркли. — У меня есть уже клиентка — Дороти Джиффорд, и я не могу браться за новое дело, не зная, сумею ли я вести оба одновременно.

— У вас ведь есть компаньон, если я не очень навязчив, — заметил Максвелл.

— Он тоже занят, — соврал Беркли. Но, увидев огорчение на лице Максвелла, он пошел на попятную: — Я не отказываюсь, просто не хочу давать обещание, не зная, смогу ли выполнить его.

Максвелл кивнул головой, показывая, что понимает.

— Я попытаюсь убедить Дороти, что бумаги важнее, чем девчонка, с которой можно подождать, — сказал он. — Вас это устроит?

— Это устроит, — согласился Беркли.

Он поглядел в глаза бизнесмену.

— Если полиция первой выйдет на портфель Лайонела Джиффорда, — предположил он, — что это будет значить для вас?

Максвелл поморщился.

— В досье нет ничего противозаконного, — ответил он, — но было бы лучше, если бы они не всплыли. Это могло бы помешать нашим делам.

Беркли спросил себя, должен ли он этому верить.

— А как продвигается полицейское расследование? — спросил Максвелл, меняя тему разговора. — В газетах пишут, что они напали на след.

Беркли совсем не хотелось говорить об аресте Генри Байнтера. Ему пришлось бы сообщать слишком много деталей. Скоро Максвелл и так все узнает.

— Следствие получило первые результаты, — заявил он, — но еще рано делать окончательные выводы. Внешние признаки часто бывают обманчивыми.

Максвелл понял, что Беркли не желает распространяться на эту тему, и отступил.

— Вам действительно не нужен аванс? — произнес он, засовывая руку во внутренний карман пиджака.

Беркли покачал головой:

— Спасибо, после решим.

Дважды за один день он отказывался от денег: сначала с Генри Байнтером, теперь с Максвеллом. Хорошо, что при этом не присутствовал Пит!

Он бросил взгляд на часы:

— Я должен возвратиться в контору.

Максвелл встал, показывая, что у него больше нет вопросов.

— Я постараюсь созвониться с Дороти, — сказал он, — и попрошу ее позвонить вам, чтобы подтвердить, что она уступает мне место.

— Договорились, — произнес Беркли, тоже поднимаясь.

Следуя за рекламным боссом, он направился к двери.

7

Беркли вошел в контору, когда Пит уже ушел. Однако на его столе был оставлен листок бумаги с двумя строчками, написанными рукой Пита:

«Звонила Линн Симпсон. Просила перезвонить ей домой».

Спрашивая себя, зачем он мог ей понадобиться, Беркли отыскал номер ее телефона и набрал его. Прозвучало полдюжины звонков, прежде чем молодая женщина сняла трубку.

— Мне нужно поговорить с вами, — заявила она. — Вы можете приехать?

— О чем идет речь? — спросил он по привычке.

Она заколебалась.

— Я бы хотела поговорить с вами лично, — ответила она.

Снова помолчав, она продолжила:

— Если вы свободны, я могла бы что-нибудь приготовить. Мы бы поговорили и поужинали…

Беркли засмеялся:

— Я свободен, но должен вам признаться, что встал из-за стола час назад и больше есть не хочу.

— Может, согласитесь выпить стаканчик?

Беркли подумал, что это был удобный случай задать ей несколько вопросов о Сьюзен Оуэн. Раз они были большими подругами, пока между ними не встал Джиффорд, она могла бы немало сообщить о ней. Это как раз данные на рапорт для Дороти Джиффорд.

— Хорошо, — согласился он. — Закончу одно дело и приеду.

— Жду.

Беркли положил трубку и некоторое время смотрел на аппарат, задумчиво потирая подбородок.

Вопрос о Сьюзен Оуэн уступал место поискам портфеля Джиффорда. Если Максвелл сказал правду, то очень вероятно, что бумаги пропали из квартиры, раз встреча была назначена на вторую половину дня в воскресенье. Вопрос — когда, в какой момент? Следовало ли считать это мотивом убийства Джиффорда? В этом случае «самоубийство» Сьюзен Оуэн было устранением опасного свидетеля. Но для этого нужно было знать содержание бумаг и имя человека, с которым Джиффорд должен был встретиться. Пока Максвелл не ответит ему на эти вопросы, поиски не могут ни к чему привести.

Пока Беркли мог попытаться допросить Генри Байнтера. Хотя тот уверял, что не помнит, что произошло в квартире Сьюзен Оуэн, он мог бы заметить там портфель. Если «да», то значит, кто-то проник в квартиру, чтобы взять его. Если «нет», то это ничего не значило, но полиция могла бы заинтересоваться портфелем. Если она не сумеет доказать, что именно Байнтер взял документы, это станет свидетельством его невиновности.

Идеально было бы поговорить с Байнтером без свидетелей, но Беркли сомневался, что лейтенант Даггетт окажет ему такую любезность. Оставался только один способ задать этот вопрос.

Беркли снял трубку и набрал номер адвоката, с которым советовался всякий раз, когда возникала необходимость в помощи юриста. Звали его Вернон Дэвис, и его кабинет находился в нескольких кварталах от агентства. Хотя он и не специализировался на убийствах, его знания и опыт были достаточными, чтобы прибегнуть к его услугам в подобном случае.

Вернон Дэвис был еще в своем кабинете и сразу ответил. Беркли в нескольких словах объяснил ему, чего он хотел.

Первое — убедиться, что Генри Байнтер еще не взял себе адвоката и что ему не назначали защитника в полиции. Если нет, он должен был назваться его адвокатом и задать вопросы, ответы на которые хотел знать Беркли. Если да, — войти в контакт с назначенным защитником и добиться того же.

Вернон Дэвис обещал заняться этим сегодня же вечером или самое позднее завтра. Он пообещал позвонить после встречи с Генри Байнтером. Тогда Беркли написал несколько слов для Пита на тот случай, если адвокат позвонит в его отсутствие. Он уже собрался уходить, когда раздался звонок. Это была Дороти Джиффорд.

— Мне только что позвонил Джеффри Максвелл. Он сказал, что попросил вас найти портфель Лайонела, — она сразу же перешла к делу. — Я согласна.

Беркли вспомнил, что у него не было случая выразить ей соболезнования и поспешил исправить свою небрежность.

— Благодарю вас, — сказала она. — Хотя мы и не были образцовой парой, смерть Лайонела — это что-то ужасное. Я никак не могу в это поверить, это ужасно…

Беркли показалось, что она хотела сказать нечто большее. Главным пострадавшим в этой истории оказалось ее самолюбие. Но, унаследовав от супруга солидное состояние, она утешится.

— Я глубоко вам сочувствую, — уверил он, соблюдая формальности. — Я…

Она не дала ему договорить.

— Самое худшее то, как это все произошло, — отрезала она. — Лучше бы он разбился на машине.

Беркли внутренне вздохнул. И она и Максвелл явно питали слабость к дорожным происшествиям. Но уж в чем можно быть уверенным, так это в том, что смерть Джиффорда вызвала не только сожаления!

— Вы что-нибудь узнали об этой… женщине? — осведомилась Дороти Джиффорд.

Беркли не понравился ее командный тон. Но она подписала чек…

— Я как раз собирался встретиться кое с кем по этому вопросу, — ответил Беркли, — но если вы считаете, что…

— Джеффри Максвелл объяснил мне, что найти досье, унесенные Лайонелом, гораздо важнее, — прервала она его. — Теперь для меня на первом месте интересы «Бальбоа Адветисин».

Умная женщина.

— Мистер Максвелл сказал вам, что в этих бумагах? — небрежно спросил Беркли.

— Я не спрашивала, — ответила она. — Я ему полностью доверяю.

Беркли поморщился — сорвалось!

— Что думает полиция об этой истории? — поинтересовалась Дороти Джиффорд. — Я прочла в газетах, что она оказалась не такой простой, как представлялось вначале…

Очень деликатно! Беркли счел, что она вправе претендовать на исчерпывающую информацию. Он пересказал ей всю историю ареста Генри Байнтера. Когда он закончил, она долго молчала.

— Вы думаете, что он невиновен? — спросила она наконец.

— Не знаю. Внешне все против него, но это не значит, что он виновен. Или надо признать, что он действительно потерял голову. Но не забудьте, что Сьюзен Оуэн умерла в ночь с субботы на воскресенье и у него было достаточно времени, чтобы вспомнить, что он закрыл газ.

— А полиция? Что думает она?

— Пока она удовольствовалась Генри Байнтером, но лейтенант Даггетт не такой человек, чтобы ограничиться внешними признаками. Он размотает до конца.

— Иначе говоря, — заключила Дороти Джиффорд, — не исключена возможность, что эта девка действительно покончила с собой после того, как убила Лайонела?

— Для этого прежде всего нужно доказать невиновность Генри Байнтера, — заметил Беркли. — Кроме того, остаются следы ударов, обнаруженные экспертом. Наконец, исчезновение документов вашего мужа.

— Это не доказывает совершение преступления. Нет доказательств того, что досье были у Лайонела, когда его убили.

— Теоретически это верно, — признал Беркли. — Но тогда где они?

— Вы не верите в самоубийство этой девки? — настаивала Дороти Джиффорд.

— Я его не исключаю, — ответил Беркли. — Но есть масса совпадений, которые трудно объяснить.

Он помолчал и добавил:

— Я поручил одному адвокату переговорить с Генри Байнтером о портфеле вашего мужа. Когда он это сделает, мы будем знать что-то определенное.

— Вы не считаете, что должны поговорить об этом с полицией?

— Я предпочитаю сначала узнать, что мне скажет адвокат.

У Беркли была еще одна причина, о которой он предпочитал ей не сообщать. После допроса у Морриссона у него не было никакого желания облегчать работу полицейским, заявив о существовании портфеля.

— С другой стороны, — продолжил он, — возможно, будет лучше, чтобы первым на портфель вышел я, а не полицейские. Джеффри Максвелл намекнул мне об этом.

— Вы правы, — признала Дороти Джиффорд и добавила: — Мне остается пожелать вам удачи.

Они обменялись еще несколькими общими фразами, и Беркли, пообещав держать ее в курсе, повесил трубку. Она не заговорила с ним о похоронах Джиффорда, и это было хорошо. Он не любил такого рода церемонии.

Подумав, он дописал в записке для Пита пару строк, в которых пояснял, что целью их поисков теперь становится портфель Джиффорда, и просил ничего не говорить Сэму Порталу без его разрешения. Потом он вышел из кабинета, запер дверь и направился к лифту, чтобы спуститься в подземный гараж за машиной.

Линн Симпсон встретила его в зеленом платье с довольно скромным декольте, но очень коротком: ее загорелые бедра были открыты на треть. Она заплела свои черные волосы в косу, спускавшуюся на плечо, и тонко подвела свои большие глаза. Шею ее украшало колье из металла с подвеской в стиле хиппи. Она оказалась между грудями, приятно натягивавшими ткань платья. Ее пальцы были унизаны дешевыми кольцами, какие еще можно найти в индейских резервациях. Очень красивая женщина.

— Вы восхитительны, — уверил Беркли, когда она впустила его. Она улыбнулась и поблагодарила его взмахом ресниц.

— Я счастлива, что вы смогли прийти, — сказала она.

Она провела его в скромно меблированную комнату. На стенах были развешаны репродукции абстрактных картин. Шторы защищали помещение от сильных солнечных лучей. На потолке играли красные блики.

— Садитесь, — предложила она. — Вы что-нибудь выпьете?

Она заранее установила на столике батарею бутылок и несколько стаканов.

— Виски, — выбрал Беркли.

— Секундочку, я принесу лед.

Он уселся в кресло и закурил, а она пошла на кухню. Он услышал звук открывающейся дверцы холодильника. Линн Симпсон скоро вернулась со стаканом, в котором лежали кусочки льда, и запотевшей бутылкой содовой и стала разливать.

— У вас уютно, — заметил Беркли, обводя рукой комнату.

Она засмеялась.

— Я тут ни при чем, — призналась она. — Все было так, когда я сюда переехала. Я только поменяла местами пару безделушек и немного переставила мебель.

Она подала ему стакан и села рядом на широкую банкетку. Машинально она одернула подол платья, чтобы не слишком открывать обзор. Беркли не был врагом прекрасного…

— Ну… — сказала она.

Они выпили.

— Вы хотели со мной поговорить? — напомнил Беркли.

Линн Симпсон немного помрачнела и уткнулась носом в стакан. После недолгого молчания она ответила:

— Так вот… Мне кажется, что я влипла в грязную историю…

Ну и денек выдался!

— То есть?

Она заколебалась.

— Я была у дома Сьюзен примерно в то время, когда она умерла, — объяснила она, глядя в глаза Беркли. — Рано или поздно полиция узнает об этом, и у меня могут быть неприятности…

— Что вы там делали?

Она пожала плечами.

— Это полный идиотизм, я понимаю… теперь, — заявила она. — Я была на вечеринке, и мне пришла в голову мысль найти Сьюзен и пригласить ее. Я смоталась на своей машине на Линкольн Акрз.

— А позвонить вы не могли?

Молодая женщина снова заколебалась.

— Честно говоря, я хотела узнать, у нее ли Лайонел, — призналась она. — Не знаю, почему я вела себя так по-дурацки, но я немного выпила и поддалась настроению.

— Вы заходили в квартиру?

Она покачала головой:

— Нет. Когда я приехала, я поняла, что это глупо и мне ничего не дает. — Она немного помолчала и продолжила: — В этот момент произошел странный эпизод. Из дома кто-то вышел, стараясь остаться незамеченным. Какая-то странная фигура в слишком длинной куртке и широкополой шляпе, надвинутой на глаза.

Беркли навострил уши.

— Тогда я не придала этому значения. Я подумала, что это мужчина, приходивший к женщине, живущей в доме, который не хотел, чтобы его узнали. Я села в машину и вернулась на вечеринку. — Она озабоченно сморщилась. — Теперь я почти уверена, что он специально маскировался, — закончила она. — Судя по тому, что я прочитала в газетах… Я спрашиваю себя, не был ли это именно убийца.

Беркли тоже спросил себя об этом.

— Почему вы не обратились в полицию?

— Я целый день думала, должна ли я сделать это или нет, — ответила она. — Я никак не могу решиться и поэтому хочу посоветоваться. — Она покривилась. — Если полиция глубоко копнет, как я провела ночь с субботы на воскресенье, то обнаружит пробел, — объяснила она. — А если мою машину заметили и узнали меня, станет известно, что я ездила на Линкольн Акрз… Отсюда до обвинения в двойном убийстве из ревности — один шаг.

— Не стоит драматизировать, — заметил Беркли. — Мне кажется, что вы там оказались случайно.

Молодая женщина отнеслась к его словам скептически.

— После того, как я рассказала, что все время была на вечеринке? — спросила она. — Наоборот, они подумают, что я делаю признание, пока они сами не вышли на меня.

Беркли признал, что в ее словах был резон.

— Вы не заметили у того человека портфеля?

Линн Симпсон подумала и отрицательно покачала головой:

— Кажется, нет, — произнесла она. — Я бы запомнила.

— Вы могли бы его узнать?

— По правде говоря, нет, — ответила она. — Было темно, и я не могла разглядеть его лицо. Только общие черты: это человек среднего роста, довольно худой, но это не точно из-за широкой одежды… И потом, я же на вечеринке выпила…

Беркли подумал, что все это очень-очень расплывчато. Как она сама сказала, это мог быть мужчина, приходивший к подруге, или просто один из жителей дома. Нужно проверить. Как бы то ни было, это еще одно совпадение.

— Он сел в машину?

Молодая женщина ответила, не сомневаясь:

— Он ушел пешком. Я хорошо помню, потому что подождала, пока он отойдет, чтобы вернуться в машину. Я совсем не хотела, чтобы меня заметили и чтобы Сьюзен узнала, что я за ней следила.

— Вы помните точное время?

Она показала мимикой, что нет.

— Не могу сказать точно, но что-то около часу ночи. Может, немного позже.

Это не очень-то продвинуло Беркли.

— Вы знаете Генри Байнтера? — спросил он.

Линн Симпсон улыбнулась.

— Он славный парень, и он сильно любил Сьюзен, — заявила она. — Мне кажется, он заблуждался на ее счет…

— Мог ли он быть тем человеком, которого вы видели?

Молодая женщина изумленно подняла брови.

— Почему? — спросила она. — Вы хотите сказать, что это он убил Лайонела и Сьюзен? Зачем вы приплетаете его к этой истории?

— Сначала ответьте на мой вопрос, — настаивал Беркли.

Раздумывая, Линн Симпсон сжала губы.

— Не могу утверждать, — сказала она. — Но теперь, когда вы сказали, мне кажется, что это, может быть, и он… — Она опять засомневалась. — Но я же вам говорила, что было темно, — повторила она, — я не могла бы присягнуть, что это был он. Если бы вы не назвали его имени, я бы о нем и не подумала.

Настаивать бессмысленно! У присяжных подобное свидетельство не имело бы значения. Ни в ту ни в другую сторону. Если обвинение пыталось бы использовать его против Байнтера, адвокату ничего не стоило бы доказать его хрупкость. Однако, если его умело преподнести, оно могло бы усилить недоброе отношение присяжных к Байнтеру.

— А почему вы спрашивали о Генри? — повторила Линн Симпсон.

Беркли ей объяснил.

— Но, — воскликнула она, когда он закончил, — это значит, что Сьюзен вправду покончила с собой!..

— Ничего это не значит. — Он объяснил ей, как и Дороти Джиффорд чуть раньше, что остаются следы ударов на голове Сьюзен Оуэн, происхождение которых хотела узнать полиция. А так как объяснить логически это она не могла, то это доказательство используют против Генри Байнтера. Кажется, его доводы не убедили молодую женщину.

— Насколько я его знаю, Генри не способен совершить хладнокровное убийство, — заметила она. — Он спокойный и уравновешенный парень. Даю голову на отсечение, что он сказал правду и Сьюзен он не убивал.

— Не впервые человек становится убийцей из ревности, — возразил Беркли. — Это как с быком, который видит красное.

Линн Симпсон упрямо покачала головой:

— В таком случае он обоих бы застрелил, а не душил ее газом. Он ее любил и мог потерять голову от ярости. Но он бы не смог убить таким способом.

Беркли признал, что это логично. Если дела Генри Байнтера не наладятся, нужно будет подкинуть эту мысль его адвокату.

Пару минут она молча глядела на него, морща лоб, потом спросила:

— А как же со мной? Мне вы что посоветуете?

Беркли пожал плечами.

— Разумнее всего было бы обо всем рассказать полиции, — заявил он. — Вас, разумеется, допросят, но не думаю, чтобы они причинили вам много неприятностей. А если вы будете выжидать, вам труднее будет оправдаться.

Молодая женщина подумала.

— В общем, мое свидетельство немного значит, — сказала она. — Достаточно рассказать об этом юристу, чтобы прикрыть себя на случай, если полиция обнаружит пробел в моем рассказе. Я смогу сказать, что старалась избежать шумихи вокруг себя, а заявление докажет, что я не пыталась скрыть правду от правосудия. — Она указала на него стаканом. — В этом случае вы могли бы стать моим свидетелем.

— Это выход, — признал Беркли. — Но проще было бы действовать по правилам.

Она остановила его жестом.

— Я напишу вам письмо, где все расскажу, — заявила она. — Если полиция захочет меня замести, вы его покажете… — Не дав ему времени согласиться, она села за маленький секретер. — У вас ведь есть знакомый адвокат, — добавила она. — Вы передадите ему письмо, не сказав, что в нем. И меня не в чем будет упрекнуть.

Беркли показалось, что все это она придумала заранее, а его мнение спросила для проформы. Это могло означать, что она не так невиновна, как хотела казаться. Может, она желала что-то скрыть? Вполне возможно. Но что? Пока не доказано обратное, у Беркли не могло быть никаких причин подозревать ее в прямой причастности к убийству Джиффорда и Сьюзен Оуэн. Однако у него осталось чувство, что она хотела использовать его в целях, ему неизвестных. Следовательно, в будущем надо было держаться с ней осторожно.

Линн Симпсон написала письмо, подошла к креслу, в котором сидел Беркли, и протянула ему листок.

— Что вы об этом думаете?

Беркли прочел. Все, рассказанное ему, уместилось в двадцать строчек. В конце она заявляла, что ее нежелание сообщить в полицию продиктовано страхом перед возможным раздуванием дела в газетах. После текста шло сегодняшнее число и ее подпись.

— Все правильно, — согласился он, — но сомневаюсь, чтобы это понравилось полиции.

— Посмотрим… — она вернулась к секретеру, положила письмо в конверт и отдала его Беркли. Тот положил его в свой портфель.

За разговором они допили виски. Линн Симпсон взяла его стакан, чтобы поставить его на столик.

— Вы все еще не хотите есть? — поинтересовалась она.

— Все еще, — подтвердил Беркли, — но если вы хотите поужинать…

— Я тоже не хочу, — уверила она его. — Я поздно пообедала на пляже.

Видя его удивление, она уточнила:

— Сегодня я не захотела работать. Позвонила им утром, сказала, что устала, и взяла отгул. Сейчас у нас не очень много работы.

Кажется, ее неожиданно осенила идея.

— Вы могли бы пригласить меня поужинать в Коронадо или на Мишен Бей, — сказала она. — Я знаю рестораны. которые открыты допоздна.

Беркли сделал вид, что раздумывает. Манди как раз гастролировала со своей труппой по побережью. До ее возвращения он мог проводить вечера по своему усмотрению.

— Это неплохое предложение, — отозвался он.

Он потер подбородок тыльной стороной ладони.

— Но отсюда туда…

Линн Симпсон засмеялась.

— Отсюда туда… — весело повторила она.

Она встала у него за спиной так, что ее коса касалась его щеки.

— Я знаю способ занять время… — прошептала она.

Беркли не нужно было спрашивать, что это за способ.

Он хотел встать, но она надавила ему на плечи, а потом провела рукой по его спине.

— Что вы о нем думаете? — спросила она грудным голосом.

Беркли чувствовал ее дыхание на своем затылке.

— Что я о нем думаю?..

Молодая женщина наклонилась и поцеловала его в губы. Ему достаточно было протянуть руку, чтобы обнять ее за талию. Она повалилась к нему в кресло, подол ее платья зацепился за поручень и обнажил ее бедра и черные кружевные трусики.

— Вы помнете мне платье, — прошептала она, прижимаясь к нему.

— Вы можете его снять…

Соединяя слово с делом, Беркли расстегнул «молнию». Мурлыча как кошка, она помогла ему, сбросив платье с плеч, обнажая высокие бронзовые груди.

— Вы что, никогда не носите лифчик? — иронически поинтересовался он.

— А разве я в нем нуждаюсь? — прошептала она, высунув язык.

Беркли был не в состоянии ей отвечать. Держа ее в объятиях, он поднялся и понес ее к банкетке…

8

Беркли вошел в свою квартиру, включил телевизор и разделся, чтобы принять душ.

Прошло уже два дня. Бригада по расследованию убийств продолжала держать Генри Байнтера за решеткой, добиваясь от него признания. С таким же упорством молодой человек настаивал на своей невиновности, утверждая, что все произошло так, как он рассказал. После вмешательства Вернона Дэвиса прокурор округа был вынужден предъявить обвинения, основанные на имевшихся доказательствах: ключ от квартиры Сьюзен Оуэн у задержанного, а также отпечаток его пальца на газовом кране. Предварительное слушание дела, на котором должно было быть решено, передавать ли его в суд, было назначено на начало следующей недели.

Кроме этого, не было никаких успехов. Полиции все еще не удалось установить происхождение оружия, из которого был застрелен Лайонел Джиффорд. Пистолет был продан лет двенадцать назад человеку, следов которого обнаружить не удалось. Принимая во внимание либеральность законов Соединенных Штатов в вопросе продажи оружия, трудно было надеяться на конкретный результат. Пистолет мог пройти через десятки рук и пропутешествовать по всем пятидесяти штатам, прежде чем всплыть в квартире на Линкольн Акрз.

После статьи в «Таймс», посвященной «неслыханному» поведению полиции по отношению к Беркли, лейтенант Даггетт передал ему, что разрешения на свидание с Генри Байнтером он не получит. Вернон Дэвис, таким образом, оказался посредником между ними. Молодой человек все-таки передал Беркли двести долларов, которые были у него в момент ареста, а тот отдал их адвокату в качестве аванса.

Генри Байнтер не вспомнил, видел ли он в квартире Сьюзен Оуэн портфель, но, учитывая его состояние в момент, когда он был в квартире, полагаться на его слова было трудно. В остальном расследование сводилось к заурядному сбору информации о Генри Байнтере и Сьюзен Оуэн. Результаты были ничтожными.

Соблюдая договоренность с Линн Симпсон, Беркли не сообщил о ее поездке на Линкольн Акрз в ночь убийства. Он лишь передал конверт адвокату, чтобы тот смог засвидетельствовать, что письмо было написано именно в тот день, дата которого была в нем указана. Однако, с другой стороны, казалось, не было никакой опасности. Судя по всему, полиция не подвергала сомнению ее рассказ.

По уже известной причине Беркли не смог поговорить с Даггеттом и о портфеле.

Последние два дня он провел в монотонных и бесплодных проверках. С прилежанием, достойным похвалы, он опрашивал жильцов дома Сьюзен Оуэн. Добрая половина их вообще отсутствовала в ночь с субботы на воскресенье. Другие не выходили из дома и не принимали гостей, похожих на человека, описанного Линн Симпсон.

Были возможны три варианта: первый — один из жильцов врал из личных мотивов; второй — молодая женщина выпила лишку, и ей это привиделось. Наконец, это действительно был убийца Из-за отсутствия более точных примет поиски вернулись к отправной точке.

С портфелем Лайонела Джиффорда было то же самое. Джеффри Максвелл по-прежнему отказывался назвать имя человека, с которым Джиффорд должен был встретиться, а потому продолжать поиски значило напрасно терять время. Однако, рассчитывая на порядочный гонорар, Пит воспротивился тому, чтобы Беркли послал Максвелла к черту. Он сам вел переговоры с директором «Бальбоа Адветисин» по финансовому вопросу, оставив за собой право прервать расследование, если Беркли сочтет, что оно не приведет к желаемому результату. Иначе говоря, речь шла о том, чтобы вытянуть из богача побольше денег, что должно было компенсировать затраты на Генри Байнтера.

С Линн Симпсон Беркли общался, сочетая приятное с полезным: занимаясь с ней любовью, он вытянул из молодой женщины все, что она знала о Сьюзен Оуэн. Из этих сведений он составил рапорт на четыре страницы, который и представил Дороти Джиффорд. Больше той ничего не было нужно.

Тут, подстегиваемый возможностью извлечь выгоды и предвкушая радость отпуска в кругу семьи, Пит заставил Беркли совершить поступок, граничащий со злоупотреблением доверием. Беркли как ни в чем не бывало сообщил Дороти Джиффорд, что Линн Симпсон тоже входила в число любовниц ее мужа. Заодно он рассказал ей под большим секретом, что молодая женщина была у дома Сьюзен Оуэн и видела человека, которого не узнала, возможного убийцу Лайонела Джиффорда. Но Дороти Джиффорд не раскошелилась. Она вполне справедливо сочла, что сумма, уплаченная ею агентству «Беркли энд Джиббс», с лихвой покрыла расходы на розыски. Для нее дело закончилось. Или Генри Байнтер — истинный убийца, как и предполагала полиция, или, если он был невиновен, речь шла об убийстве и самоубийстве, что было вполне логично. Беркли не стал настаивать.

Короче, у них оставалось два клиента: Максвелл, который, казалось, находил своеобразное удовольствие, усложняя их задачу отказом отвечать на вопросы, могущие продвинуть расследование, и Генри Байнтер, которому в данный момент штат Калифорния предоставлял стол и кров. В практическом же плане речь шла о двух аспектах одного дела. Один клиент платил и за себя, и за другого, так что Пит был полностью доволен.

Беркли вошел в ванную. Приятно принять душ после жаркого дня. Он оставался там минут двадцать, растираясь губкой, потом вытерся и набросил легкий халат. Вчера, как и позавчера, он навещал Линн Симпсон в ее квартире. Удовольствие, полученное им, выходило за рамки обычного. Линн Симпсон была здоровой девушкой без предрассудков. За свою жизнь она набрала солидный опыт в искусстве любви. Это было очень приятно…

В тот вечер молодая женщина сказала, что не сможет встретиться с ним, и Беркли не стал спрашивать почему. В каком-то смысле это было хорошо. Приятное начало их связи грозило незаметно перерасти в привычку. Беркли совершенно не хотелось заводить продолжительный роман, тем более что на следующей неделе должна была вернуться Манди, а он не любил осложнений. К тому же ночь здорового сна пошла бы ему на пользу.

Он прошел на кухню, налил виски и вернулся в комнату. По телевизору шел вестерн. Банда злых индейцев в боевой раскраске с громкими криками преследовала по заросшим кактусами холмам раненого ковбоя, скальпу которого угрожала серьезная опасность. Беркли покрутил переключатель. На других каналах было не лучше. По одному показывали обнимающуюся при лунном свете парочку. Сопровождавшая кадр слащавая музыка давала представление о том, чего можно было ждать в будущем. По другому показывали четверку волосатых обезьяноподобных музыкантов, зверски терзавших различные инструменты. Беркли предпочел вестерн. Храбрый ковбой прискакал к широкой пропасти, и, видимо, жить ему оставалось немного. Тут, несомненно, для того, чтобы дать лошади передохнуть, на экране возникло радостное лицо диктора, восхвалявшего паштеты для кошек.

Телефонный звонок отвлек Беркли от бесконечного перечисления витаминов, содержавшихся в чудо-продукте. Приглушив звук, он снял трубку. Звонил лейтенант Даггетт.

— Как поживаете? — иронически поинтересовался Беркли. — Уж не хотите ли вы мне сообщить об освобождении Генри Байнтера? Или вы получили ордер на мой арест за соучастие?

— Ни то ни другое, — мрачно ответил полицейский. — Но в ваших же интересах примчаться в центральный комиссариат. — Он добавил что-то, похожее на ругательство. — Только что Джеффри Максвелл убил Линн Симпсон.

9

Все страны имеют общие черты, не считая неисполненных предвыборных обязательств политических деятелей. Твердо установившаяся традиция требует, чтобы полицейские комиссариаты занимали самые отвратные дома в городах. Тот, что находился на Маркет-стрит, не был исключением из правил. Беркли, зайдя в него, в который раз заметил омерзительные стены серого цвета.

Лейтенанта Даггетта не было в его кабинете, но секретарь, печатавший на машинке, был предупрежден о визите Беркли. Он пригласил его сесть и попросил подождать. Через пять минут в кабинет просунул голову инспектор Морриссон. Увидев Беркли, он недовольно пробурчал что-то о «частниках, вечно сующих всюду свой длинный нос», и ушел, сказав, что отправляется на поиски лейтенанта.

Вскоре появился и Даггетт. Черты его лица обострились. Он был не в духе. Жестом отпустив секретаря, он уселся за письменный стол.

— Вы нам приносите несчастье, — вздохнул он. — Каждый раз, когда вы оказываетесь замешаны в дело, все идет наперекосяк.

Беркли привстал.

— Я не просил вас приглашать меня сюда, — заметил он. — Если вы боитесь меня, я не настаиваю…

Даггетт примирительно махнул рукой:

— Садитесь и забудьте то, что я сказал.

Он снова вздохнул.

— Уверен, что вы многое знаете, — продолжил он. — Но я также предполагаю, что вы ничего не скажете, пока я не расскажу, что произошло.

Беркли кивнул.

— Точно, — подтвердил он. — Особенно, что касается второго пункта.

Лейтенант вытащил пачку сигарет, взял одну себе, другую предложил Беркли.

— Как я сказал вам по телефону, Джеффри Максвелл только что убил Линн Симпсон в ее квартире. Пуля в голову. Патрульная машина задержала его, когда он пытался скрыться.

Он пожал плечами.

— Ему не повезло, — прокомментировал он. — Сосед убитой позвонил и сказал, что ему показалось, будто он слышал выстрел. Патруль находился за несколько улиц. Его предупредили по радио. Они приехали как раз вовремя и сцапали его.

Беркли нахмурился. Смерть молодой женщины явилась для него ударом, но он уже свыкся с этой мыслью, пока доехал до комиссариата. Однако он плохо понимал, зачем Даггетт вызвал его среди ночи.

— Если его взяли на месте преступления, то я не понимаю…

Полицейский прервал его.

— На первый взгляд все ясно, — сказал он. — Но Максвелл утверждает, что он невиновен, и рассказывает историю, в которой упоминает вас.

Беркли встретил его слова с недоверием.

— Даю вам слово…

— Не продолжайте, пока не узнаете, что он говорит, — отрезал Даггетт.

Он внимательно посмотрел на Беркли.

— Поручал ли вам Максвелл разыскать портфель Лайонела Джиффорда, в котором тот будто бы унес документы в пятницу, накануне своей смерти? — спросил он нейтральным голосом.

Беркли признал:

— Это правда. Но это мне не объясняет, как…

— Сообщаю вам, что, когда Максвелла задержали, при нем был черный портфель с буквами Л.Д., в котором лежали досье, содержавшие материалы о весьма сомнительных делах «Бальбоа Адветисин», — указал Даггетт. — Надеюсь, вам это что-то говорит.

Беркли не удержался и громко выругался. В то же время в его мозгу отдельные кусочки информации сложились в картину. Нечего говорить, Линн Симпсон слишком дорого заплатила!

— Мне кажется, вас кто-то одурачил… — сказал полицейский. — Ну ничего, скоро увидим.

Он помолчал, потом продолжил:

— Давайте закончим с Максвеллом. Он все отрицает. Наплел тут нам целый роман! Будто бы он ни в чем не виновен, его якобы завлекли в ловушку. А не позвонил он нам и навострил лыжи только потому, что хотел надежно спрятать документы. Если предположить, что он не убивал девушку, то эти бумажки задвинут его в тень на много лет.

— Может быть, вы начнете сначала? — заметил Беркли.

Лейтенант последовал его совету.

— Максвелл уверяет, что кто-то позвонил ему по телефону и предложил поехать к Линн Симпсон и забрать портфель в обмен на две тысячи долларов, — объяснил он. — Он пришел, но человек, открывший ему дверь, навел на него пистолет. Там было темно, и он не разглядел лица. Он утверждает, что заметил слишком широкую куртку и широкополую шляпу, закрывавшую лицо…

На этот раз Беркли сдержался и не выругался.

— Он утверждает, что этот человек приказал ему повернуться лицом к стене и оглушил его. Когда он очнулся, то увидел труп девушки и портфель. Единственной его мыслью было спрятать документы. Послушать его, он бы позвонил нам потом.

Выражение лица Даггетта красноречиво говорило о его отношении к этой версии.

— А пистолет?

— Лежал в портфеле под досье, — ответил лейтенант, — с его отпечатками. Разумеется, он утверждает, что преступник сделал их, пока он был без сознания.

Он убрал со стола руки.

— Думаю, здесь все ясно. Линн Симпсон завладела портфелем и шантажировала его, а он застрелил ее, чтобы вернуть документы и не заплатить. Возможно, у него были и иные причины.

Разумеется, представленное в таком свете дело не оставляло сомнений в виновности Максвелла. Однако Беркли был не совсем в этом уверен. С одной стороны, новое появление незнакомца, которого Линн Симпсон видела на Линкольн Акрз и о котором он не мог узнать ни от кого, разве что от нее самой. С другой, если портфель был у нее, вполне возможно, что его ей передал Джиффорд, а еще вероятнее, что она взяла его из квартиры Сьюзен Оуэн. В таком случае, вероятно, Линн Симпсон была убийцей Джиффорда и своей подруги. Тогда Максвелл оказывался ее сообщником. Они поддерживали между собой связь, иначе как он мог узнать о таинственном незнакомце, даже если тот был плодом воображения Линн Симпсон. Но тогда зачем молодая женщина рассказала обо всем Беркли? И зачем Максвеллу было поручать ему поиски портфеля? Были ли эти расхождения вызваны желанием каждого прикрыть себя в ущерб другому? Вполне возможно. Но мотивы были по-прежнему неясны. Кроме того, Джиффорд умер до полуночи, то есть значительно раньше того времени, когда Линн Симпсон подъехала к дому Сьюзен Оуэн. Неужели замаскированный как на карнавале незнакомец существовал в действительности? Слишком уж это сложно! Да, еще есть Генри Байнтер…

— А кто ему позвонил и пригласил к Линн Симпсон? — спросил Беркли. — Он не узнал голос?

Лейтенант покачал головой:

— Он говорит, что было плохо слышно или же его собеседник нарочно говорил через что-то, чтобы было невозможно узнать голос.

— А в квартире?

— Он утверждает, что незнакомец шепотом приказал ему встать к стене и оглушил.

Как бы то ни было, в этом преступлении Генри Байнтера нельзя было обвинить.

— Вы установили личность свидетеля, позвонившего вам?

Даггетт заколебался.

— Это единственное, что не сходится, — ответил он. — Многие соседи показывают, что слышали звук, похожий на выстрел, но никто не сказал, что позвонил он.

Он пожал плечами.

— Но это ничего не значит. Обычно люди не очень стремятся ввязываться в такие дела. Вполне возможно, что один из них позвонил, а теперь не хочет признаваться, чтобы не быть свидетелем.

Беркли прекрасно знал, что люди обычно охотнее разговаривают с частным детективом, чем с полицейскими.

— Если Максвелл утверждает, что его оглушили, — заметил он, — у него на голове должны остаться следы удара…

— Они у него есть, — согласился Даггетт. — Но это ничего не доказывает. Он мог сам себя ударить на всякий случай. Я мог бы вам привести полдюжины таких примеров.

Он замолчал, чтобы затушить сигарету в пепельнице, и продолжил:

— На всякий случай я отправил сотрудника к Дороти Джиффорд. Она весь вечер провела у телевизора. Кажется, показывали вестерн.

Беркли улыбнулся:

— Я в любой момент могу ее спросить, откуда скакал ковбой и удалось ли ему в конце концов перепрыгнуть через пропасть.

Видя удивление полицейского, он пояснил:

— Я как раз смотрел фильм, когда вы позвонили.

Даггетт поморщился:

— Вы счастливец — проводите вечера у себя дома!

Он холодно взглянул на Беркли:

— Теперь о вас…

Беркли подумал, что шутки кончились. Линн Симпсон умерла, Максвелл арестован, так что у него не было причин молчать.

— У Вернона Дэвиса есть письмо, переданное ему Линн Симпсон, — заявил он. — Содержание мне известно.

Он рассказал полицейскому все, кроме тех деталей, которые, как он считал, касались только его. Даггетта он, конечно, не обманул, но тот не стал спрашивать, чем занимались Беркли и молодая женщина.

— Иначе говоря, — заключил он, когда Беркли закончил, — вы располагали сведениями, которые могли помочь расследованию, и не сообщили их.

Беркли насмешливо посмотрел на него:

— После той шутки, которую вы со мной сыграли, отдав меня в лапы Морриссона, вы еще надеялись, что я побегу к вам? Тем более что Линн Симпсон очень просила меня ничего не говорить, а вам, надеюсь, известно, что такое профессиональная тайна.

Он с невинным видом пожал плечами.

— Я не хочу учить вас вашей профессии, — добавил он. — Но вы бы заметили пробел в ее распорядке дня, если бы захотели…

Даггетт стиснул зубы.

— А вам не пришло в голову, что она, может быть, была бы жива, если бы вы действовали иначе? — выкрикнул он.

— А что бы это вам дало? — ответил Беркли. — Вы бы записали ее показания, ну, может, побранили за то, что опоздала прийти к вам. Не забудьте, что у вас уже есть один обвиняемый — Генри Байнтер, и вы уверены в правильности своей версии.

Лейтенант ничего не сказал, но Беркли с удовлетворением заметил, что его доводы проняли полицейского. Тогда он добавил:

— Помешать Максвеллу убить ее можно было только, приставив к ним обоим круглосуточную охрану. Если бы она и пришла к вам, вы бы не стали ее охранять. И не говорите мне, что я неправ.

Даггетт попытался успокоить его.

— Согласен, — признал он. — Скажем, слова у меня опередили мысль.

Но признавать себя побежденным он не хотел.

— Но все-таки, если бы вы рассказали мне о портфеле…

— Это ничего бы не изменило! — прервал его Беркли. — Вы бы обвинили Генри Байнтера в том, что это он стащил портфель из квартиры Сьюзен Оуэн, и стали бы допытываться, что он с ним сделал.

Полицейский раскрыл рот, но ничего не сказал.

— Смерть Линн Симпсон причинила мне боль, — сказал Беркли. — Даже если ей было на меня наплевать, она не заслужила этого. Теперь вы говорите, что я виновен в ее гибели.

— Замнем это, — сдался Даггетт. — В любом случае уже поздно…

Он взял со стола карандаш и стал вертеть его в пальцах.

— С Байнтером все ясно. Еще день-два, и он расколется…

Беркли поморщился.

— А портфель? — заметил он. — Как вы объясните, что он был у Линн Симпсон?

— Ну, объяснить это нетрудно, — ответил Даггетт. — Во-первых, мы можем предположить, что она все еще была любовницей Джиффорда, хотя и заявила обратное. В этом случае он мог оставить портфель у нее, а после его смерти она, поняв, что из этого можно извлечь выгоду, попыталась шантажировать Максвелла.

Беркли признал, что это было вполне возможно.

— Вторая возможность, — продолжал лейтенант. — Портфель с Линкольн Акрз забрал Байнтер и передал его ей, из чего следует их сообщничество в попытке шантажа Максвелла…

На этот раз Беркли не согласился.

— Зачем это Байнтеру? — перебил он. — Если он действовал из ревности или мести, он не стал бы заниматься портфелем Джиффорда. Это противоречит обвинению, выдвинутому вами против него.

— Я анализирую все возможности, — заметил Даггетт, — и не утверждаю, что эта — самая вероятная. Но она объясняет их обращение к вам. Рассказывая о незнакомце, которого она якобы видела в ночь убийства, Линн Симпсон хотела навести вас на мысль, что портфель — истинная причина преступления. Тем самым она отводила подозрение от Байнтера и толкала нас на поиски несуществующего человека, выдуманного ей самой.

Беркли поморщился.

— Откуда же о нем узнал Максвелл? — поинтересовался он. — Ведь его описание совпадает с тем, что дала Линн Симпсон.

Полицейский отверг это возражение.

— Она рассказала ему об этом, когда связалась с ним, чтобы вернуть портфель, — заявил он. — Если только вы сами…

Беркли хотел было ответить «нет», но вовремя вспомнил, что по совету Пита упомянул о незнакомце в докладе Дороти Джиффорд, а та, в свою очередь, могла рассказать о нем Максвеллу. Но это была лишь деталь.

— Зачем Максвеллу было убивать? — задал он новый вопрос. — Если портфель был у нее, значит она была прямо замешана в убийстве Джиффорда. Ему было достаточно пригрозить ей, что он заявит в полицию, и она отдала бы документы. Соучастие в убийстве куда серьезнее шантажа. Перед таким выбором она наверняка уступила бы…

Даггетт покачал головой:

— Она, несомненно, подумала, что Максвелл предпочтет заплатить, а не садиться в тюрьму, пусть и ненадолго. Кроме того, она могла сказать, что портфель ей отдал Джиффорд и она непричастна к его смерти. Для человека богатого, каким является Максвелл, запрошенная ею сумма просто смехотворна.

— Справедливо, — снова согласился Беркли. — Но если она не собиралась его разорять, то ему тем более не было смысла ее убивать, раз она обещала отдать документы.

Лейтенанта это не убедило.

— Известно, как шантаж начинается, но никто не знает, как такие дела заканчиваются. Он боялся, что она увеличит свои требования, если он уступит в первый раз. Она бы его не отпустила.

Он пожал плечами.

— Пока еще не все ясно, но мы выясним, — заключил он. — Принимая во внимание, что Максвелла взяли почти с поличным, никакой состав присяжных не поверит в историю, которую он рассказал. Если у него есть хоть крупица здравого смысла, он признает себя виновным, упирая на шантаж как на смягчающее обстоятельство.

Беркли подумал, что дела у директора «Бальбоа Адветисин» неважные. Действительно, все доказательства были против него.

— Значит, вы не верите в существование типа, оглушившего его?

— Выдумки! — ответил полицейский, — Когда он понял, что попался, он решил использовать то, что вам рассказала Линн Симпсон, в надежде выкрутиться.

Беркли вспомнил о неприятном впечатлении, которое на него производил Максвелл. В общем-то все было возможно.

— А Байнтер?

Даггетт улыбнулся.

— Принесите мне доказательства его невиновности, и я с радостью выпущу его, — иронически заметил он.

В дверь постучали, и в кабинет зашел Морриссон. Бросив на Беркли неприязненный взгляд, он подошел к лейтенанту и что-то прошептал ему на ухо. Тот кивнул:

— Хорошо, я вас догоню.

Пока инспектор выходил, Даггетт повернулся к Беркли.

— Сожалею, но я должен идти, — вздохнул он. — И в эту ночь мне не удастся выспаться…

Его лицо выражало решительность.

— И последнее, — сказал он. — Максвелл просил меня передать вам, что хочет, чтобы вы помогли ему выйти отсюда, — он насмешливо посмотрел на Беркли. — Я прощаюсь с вами и желаю приятно провести время…

— Можно сказать ему два слова? — спросил Беркли.

Даггетт изобразил глубочайшее сожаление.

— Боюсь, что сейчас это невозможно, — ответил он. — Вокруг него и так много народу…

Беркли не стал настаивать. Оба поднялись.

— Что ему сказать? Вы согласны или нет? — осведомился лейтенант.

— Скажите, что, прежде чем дать ему ответ, я должен подумать, — ответил Беркли.

Выйдя из здания, он закурил сигарету и пошел к стоянке, на которой оставил свою машину. Сев за руль, он вдруг подумал о Линн Симпсон, тело которой лежало в одной из морозильных камер морга. Вкус сигареты показался ему странным.

10

Беркли никак не мог уснуть. Лежа на кровати в своей квартире, в темноте, он уже два часа мучился без сна. Он сделал все, чтобы победить бессонницу: принял душ, чтобы расслабиться, выпил два стакана «Олд кроу» и прочитал страниц сорок из современного, совершенно идиотского романа. Никак! Едва он начинал забываться, к нему возвращались те же мысли, и он просыпался.

Лайонел Джиффорд, Сьюзен и Линн Симпсон, с одной стороны… Генри Байнтер и Джеффри Максвелл — с другой… Трое мертвых и двое живых, обвиненных в убийствах, но продолжавших утверждать, что они невиновны. Беременная женщина, покончившая с собой, убившая своего любовника, которая, может быть, не делала ни того ни другого…

Сотню раз Беркли прокручивал в голове это дело, прокручивал и так и эдак, строил различные предположения и сотню раз натыкался на ту же стену, на те же препятствия.

Перед его глазами стояли трое убитых и двое обвиняемых, осуждения которых судом присяжных будет добиваться полиция…

Беркли никак не мог заснуть. Слишком многое не сходилось. Ни одно из возможных объяснений, придуманных им, не было логически безупречным. Но как объединить разрозненные элементы? Как составить из них целостную картину? Невозможно! Беркли наконец задремал и вдруг проснулся, поняв все. Это было озарение, и он несколько раз кивнул головой перед этой очевидностью. Чувство это владело им несколько секунд. Потом появилась масса возражений, способных разрушить только что построенное здание. Он методически отбросил их одно за другим. На этот раз он вычислил верно! Он вскочил и начал быстро одеваться.

Еще не рассвело. На чернильно-черном небе сверкали звезды. Луны не было. С холма были видны огни вывесок и уличных фонарей, освещавшие четыре главные улицы и пересекавшие город автострады. Вдали на Порт Айленде маяк пронизывал своим лучом океан. В заливе между портом и выступающим языком Коронадо плавало несколько рыбачьих лодок. В небе летел самолет. Поднялся легкий бриз, несколько освежавший воздух и шевеливший листву деревьев.

Беркли оставил машину и пошел к перекрестку пешком. Почти все виллы были без света, в спящем квартале царил полный покой. Где-то вдалеке залаяла собака, другая, поближе, ответила ей.

Дойдя до перекрестка, Беркли повернул направо и прошел вниз еще метров пятьдесят. Он остановился под деревом, выступавшим над каменной стеной, и стал всматриваться и вслушиваться. Силуэт виллы возвышался над лужайкой, частично закрытый пальмами. Все было спокойно.

Беркли легко влез на низкую стену и спрыгнул с другой стороны. Собаки здесь не было, иначе она давно бы проявила признаки жизни. Напрягая все чувства, он, скрываясь в тени деревьев, подошел к вилле. Гул самолета затих, его заменило урчание мотора спортивной машины, ехавшей, видимо, к Фрайар Драйв.

Готовясь к визиту, Беркли взял пистолет, прихватил бутылочку масла, ломик из хромированной стали и отмычку, способную открыть большинство замков. Несколько лет назад один завязавший домушник, которому он оказал услугу, научил его обращаться с этим инструментом. Это было не очень трудно.

Как часто бывает в сильную жару, одно из окон террасы оставалось открытым. Осветив на мгновение комнату, чтобы не натолкнуться на какой-нибудь предмет, Беркли увидел, что он находится в салоне, пол которого покрыт ковром. Он остановился и прислушался.

Вилла была двухэтажной, следовательно, спальни находились на втором. Значит, на первом не должно быть ни души. Беркли, знавший, что нужно искать, быстро дошел до цели. Во втором салоне, кроме большого проигрывателя, в нише стоял телевизор. На полках помещалось до сотни дисков. Здесь же находились портативная телекамера и видеомагнитофон последней модели. На этажерке — масса видеокассет.

Беркли постоял секунду, созерцая оборудование. Его сердце бешено колотилось. Больше ему ничего не требовалось.

Он осторожно прикрыл дверь в салон, сожалея, что не может прокрутить кассеты. Но то, ради чего он пришел, он увидел.

Освещая себе путь короткими вспышками фонарика, он вернулся в первый салон, бросил последний взгляд на обстановку и вылез в окно. Снаружи все было по-прежнему спокойно. На небе появилась тонкая светлая полоска, возвещавшая приближение восхода. Он сел за руль. Теперь он знал, что заснет без труда.

Беркли поднес к уху параллельные наушники и услышал несколько длинных гудков. Сидевшая в кресле с трубкой в руке Цинтия была взволнована и нервно кусала губы. Пит смотрел на своих компаньонов недовольно-осуждающе…

Беркли подмигнул девушке, чтобы подбодрить ее. Они несколько раз прорепетировали разговор, она должна была справиться. Даже ее волнение пойдет на пользу.

Наконец трубку сняли.

— Алло? — произнесли на другом конце провода.

Беркли сделал Цинтии знак начинать.

— Я — подруга Линн Симпсон, — неуверенно начала она. — Она оставила мне письмо, вскрыть которое я должна была в случае ее смерти. В нем она все рассказала.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, — ответил голос. — Кто вы и что вы хотите?

Беркли сделал Цинтии знак продолжать.

— Линн оставила мне письмо, где все написала, — повторила она. — Если вы не хотите, чтобы я отнесла его в полицию, приходите сегодня вечером к маяку Поэнт Лома. Я отдам вам его в обмен на десять тысяч долларов сотенными купюрами…

— Что вы хотите сказать? — перебил ее голос. — Кто вы?

На этот раз Беркли не пришлось подбадривать Цинтию.

— Десять тысяч долларов, сегодня вечером, в восемь часов, на Поэнт Лома, — повторила она. — Я сама подойду к вам. Учтите, я приняла меры на случай, если со мной что-нибудь произойдет…

— Но…

— Если вы не придете, завтра письмо попадет в полицию, — закончила Цинтия. — Не забудьте!

Беркли нажал на рычаг и широко улыбнулся девушке.

— Вы были великолепны, — уверил он, дружески положив ей на плечо руку.

Потом он обратился к Питу, только что выключившему магнитофон:

— Теперь нам остается только ждать…

11

Маяк Габрило, построенный испанцами на оконечности Поэнт Лома, — это исторический памятник, известный всем Соединенным Штатам. Его архитектура не представляет особого интереса, но там прекрасно сохранилась оптическая система, а уж панорама, открывающаяся с маяка, заслуживает того, чтобы полюбоваться ею. С высоты песчаного холма, на котором возвышается маяк, видны океан, большая часть залива Сан-Диего и весь город.

В этот час автостоянка была забита, и машины стояли даже на обочине. Огромное пурпурное солнце готовилось нырнуть в Тихий океан и заливало окрестности огненными бликами. Бесчисленные окна домов на другой стороне залива блестели в солнечных лучах. В узком входе в залив двигались два эсминца, вспенивая воду, переливавшуюся всеми цветами радуги к величайшей радости туристов.

Беркли достал сигарету и взглянул на часы. Без трех минут восемь… Сейчас все решится! Трезво рассуждая, он оценивал свои шансы на удачу в пятьдесят процентов. Если не получится этот маневр, другой придумать будет сложно. Неудача будет означать, что его ловушку раскусили, и теперь преступник будет начеку.

Нужно будет начинать все сначала, имея дело с предупрежденным противником, который постарается любой ценой избежать тюрьмы. В лучшем случае дело может остаться невыясненным до конца.

Еще несколько машин приехало на фейерверк солнечного заката. В небе появилась маленькая черточка — заходящий на посадку самолет. Именно в этот момент Беркли заметил белую машину, припарковавшуюся в запрещенном месте у мачты со звездно-полосатым флагом. Он почувствовал какое-то щекотание в желудке и пару секунд смотрел на нее. Получилось!

Дороти Джиффорд была одета в черный костюм, хорошо подходивший к трауру, свои светлые волосы она повязала темным платком и закрыла глаза большими солнцезащитными очками. В руке у нее была та же сумка, с которой она приходила в агентство.

Отойдя на несколько шагов от машины, она остановилась и стала разглядывать туристов. Беркли покинул свой пост и подошел к ней. Продолжавшая осматриваться Дороти Джиффорд стояла к нему спиной и почувствовала его присутствие, когда он был в нескольких шагах от нее.

— Вы пришли вовремя, — сказал он, когда она поворачивалась к нему. Она вздрогнула от неожиданности, черты ее лица исказились, но через секунду она овладела собой. Ей даже удалось почти естественно улыбнуться.

— Мистер Беркли… Какая неожиданность! Вы тоже приехали полюбоваться закатом? Надо признать, что зрелище того заслуживает.

Беркли покачал головой.

— Это моя секретарша позвонила вам и попросила прийти сюда, — заявил он. — Раз вы здесь… — он указал на сумочку, которую она держала в руке. — Деньги при вас?

Дороти Джиффорд замялась. Ее улыбка исчезла, а плечи немного опустились.

— Вы победили… — глухо сказала она. — Я вам заплачу…

С решительным видом она открыла сумочку и запустила в нее руку. Отскочив на два шага, она выхватила пистолет, держа его так, чтобы был виден только ствол.

— Садитесь в мою машину, за руль! — холодно приказала она.

Беркли спокойно наблюдал за тем, как оружие нацеливалось ему в грудь.

— Если вы выстрелите, вам не удастся убежать в такой толпе, — заметил он. — В ваших же интересах вести себя разумно.

Дороти Джиффорд стиснула зубы, но оружие не опустила.

— Мне теперь терять нечего, — сухо сказала она. — Если вы не подчинитесь или сделаете резкое движение, я пристрелю вас и в толпе.

Беркли опустил руки.

— Вы наверное думаете, что сумеете пересечь мексиканскую границу? — сказал он с иронией. — Надеюсь, вы позаботились перевести туда деньги. Вам нелегко будет найти работу…

Дороти Джиффорд отошла еще на два шага. Теперь она стояла рядом с капотом.

— Это мое дело, — ответила она, по-прежнему держа его под прицелом.

Стараясь избегать резких движений, Беркли обогнул машину и открыл дверцу. Дальнейшее произошло молниеносно. Из-за машины выскочил сержант О'Донелл, впервые одетый в штатское. Прежде чем Дороти Джиффорд успела повернуться, его огромная волосатая рука сжала ей запястье. Пистолет упал вместе с сумкой, из которой посыпались пачки зеленых банкнот.

Вскрикнув от боли и ярости, Дороти Джиффорд попыталась другой рукой выцарапать ему глаза, но сержант был гораздо проворнее, чем можно было предположить по его внешности. Он перехватил ее запястье на лету и спокойно завел ей руку за спину.

— Тихо, милашка… — произнес он, широко улыбаясь, в то время как она безуспешно пыталась ударить его ногой. — Все, тебе хана…

Опережая Пита и Сэма Портала, один из фотографов «Таймс», изображавший до этого туриста, подскочил, наставляя на нее объектив. Из-за маяка выбежали еще двое полицейских в штатском. Беркли подумал, что теперь можно, наконец, снять пуленепробиваемый жилет, сдавливавший его, как корсет, под которым он нещадно потел.

Как правильно заметил сержант О'Донелл, все кончилось.

Лейтенант Даггетт приказал принести сэндвичей и пива.

Они сидели вчетвером в его кабинете в центральном комиссариате: Пит, Сэм Портал и Беркли расположились на стульях, а полицейский — в кресле, лицом к ним.

— Пока что она отказывается отвечать на наши вопросы, — сказал он. — Она утверждает, что взяла пистолет потому, что при ней была крупная сумма, а вам она угрожала потому, что вы хотели ее обокрасть…

Беркли рассмеялся.

— А почему бы, собственно, и нет, — пошутил он. — Но раз уж она здесь, она могла бы вам объяснить, что она делала на Поэнт Лома с десятью тысячами долларов в сумочке.

Даггетт развел руками и отпил глоток пива.

— Ей дали прослушать запись ее разговора с вашей секретаршей, но она утверждает, что на пленке не ее голос, что это монтаж…

Он откусил кусочек сэндвича.

— Я согласился прикомандировать к вам О'Донелла и еще двух моих людей, не требуя объяснений, — продолжил он. — Результат кажется убедительным, но я хотел, чтобы вы просветили тупого фараона, каковым я являюсь. Начнем с того, что навело вас на мысль, что это была Дороти Джиффорд?

Беркли допил стакан и вытер платком губы.

— По здравом размышлении это представляется очевидным. Во-первых, она больше всех выигрывала от смерти Джиффорда. Кроме акций «Бальбоа Адветисин», контрольный пакет которых переходил Максвеллу, она наследовала все его состояние.

Он предложил своим собеседникам пачку сигарет, они отказались, а он закурил.

— Затем, если предположить, что Генри Байнтер и Максвелл говорили правду, после смерти Линн Симпсон не оставалось никого, кроме нее, — добавил он.

Сэм Портал усмехнулся.

— Если подумать, то твоя заслуга невелика, — заметил он, — любой бы мог додуматься до этого…

Намек был явно адресован лейтенанту, но тот сделал вид, что не слышит.

— С момента, когда я предположил, что виновна она, стало очевидно, что оба ее алиби вовсе не являются таковыми. Она уверяла, что смотрела телевизор…

Даггетт поднял руку, чтобы остановить его.

— Я ручаюсь, что она видела субботнюю вечернюю передачу, — уверил он. — Я сам смотрел то же самое и могу засвидетельствовать, что она до мельчайших подробностей рассказала перипетии сюжета. Она не могла это выдумать, а значит, она смотрела передачу с начала до конца… — внезапно он остановился, как будто в его мозгу мелькнула догадка. — Господи Боже! — воскликнул он. — Вы хотите сказать, что она…

Беркли кивнул.

— Именно, — подтвердил он. — Когда я ночью пробрался на виллу, я в одной из комнат увидел видеомагнитофон и телевизор, к которому его можно подключить.

Журналист щелкнул пальцами с красноречивым свистом.

— Иначе говоря, — закончил Беркли мысль, — Дороти Джиффорд действительно смотрела передачи, показанные в дни убийства ее мужа и Линн Симпсон, но посмотрела она их позднее, записанными на видеомагнитофон!

— Дьявольски изобретательно! — прокомментировал Сэм Портал с набитым ртом. — Как думаешь, уступит она нам исключительные права на публикацию своих мемуаров, если мы пообещаем ей…

— Ладно, — с нетерпением перебил его полицейский. — Об этом вы договоритесь после.

Ему, должно быть, было очень стыдно за то, что он так горячо защищал алиби Дороти Джиффорд, когда приходил в контору к Беркли.

— Она почти наверняка стерла записи. Но самое главное, она теперь не сможет доказать, что была у себя.

Даггетт кивнул головой.

— Ну а теперь расскажите, как, по-вашему, все произошло?

Беркли пожал плечами.

— Тут я вынужден вставлять свои гипотезы, — сказал он.

— Ну-ну…

Беркли выпустил дым сигареты.

— Первое. Вскрытие показало, что Сьюзен Оуэн была на четвертом месяце беременности, — заявил он. — Затем в разговоре со мной Линн Симпсон дала понять, что, по ее мнению, та действительно была влюблена в Джиффорда. Значит, можно предположить, что он хотел начать с ней жизнь сначала.

— Верно… — согласился Даггетт.

— С другой стороны, Дороти Джиффорд не заблуждалась по поводу своего мужа, но соглашалась закрывать глаза на его поведение, лишь бы только сохранить внешние приличия.

До сих пор Пит не произнес ни слова, спокойно поглощая сэндвичи и запивая их пивом, оплаченным муниципалитетом.

— Было бы странно, если бы она вела себя иначе. Ведь все состояние принадлежало ему, — вставил он.

Беркли заметил улыбку на лицах лейтенанта и Сэма Портала. В денежных вопросах Питу было что сказать.

— При разводе она теряла бы и положение в обществе, которое занимала благодаря ему, и преимущества, даваемые большим состоянием, — продолжил Беркли, — а то содержание, которое он бы ей выплачивал, было бы каплей по сравнению с тем, что она имела.

Даггетт кивнул:

— С мотивом согласен. Раз она не может избежать скандала из-за его твердого намерения порвать с ней, она решает взяться за оружие. Она убивает его и одновременно мстит сопернице, устранив и ее.

Он остановился, потом сказал:

— Хотел бы я знать, как она это сделала.

Беркли вздохнул:

— И здесь я могу только предполагать, но, кажется, я не слишком отклонюсь от истины.

— Когда она поймет, что ей не выкрутиться, она расколется, и мы проверим, — произнес полицейский.

Сэм Портал хотел что-то сказать, но передумал и сделал Беркли знак продолжать.

— Ночь с пятницы на субботу Джиффорд провел со Сьюзен Оуэн, — сказал тот. — Вечером в субботу он вернулся на виллу. Почему? Я не знаю. Портфель он взял с собой.

Он на мгновение замолчал, пожатием плеч показывая, что он все еще излагает свои предположения.

— Или он сообщил ей о намерении развестись с ней, и она потеряла голову от ярости, или она уже знала о беременности Сьюзен Оуэн и о том, что Джиффорд хочет на той жениться, бросив ее. Как бы то ни было, она убила его двумя выстрелами в грудь.

Он замолчал, ожидая возможных возражений собеседников, но те молчали.

— Дороти Джиффорд приняла меры предосторожности, включив видеомагнитофон, чтобы обеспечить себе алиби. Потом она положила тело Джиффорда в багажник своей машины и поехала на Линкольн Акрз.

— Возможно, — заметил Даггетт. — Они были примерно одного роста, и она достаточно сильна, чтобы перетащить его…

— Когда Сьюзен Оуэн открыла ей дверь, она оглушила ее, — продолжил Беркли. — Может быть, она даже связала ее, просунув под веревки тряпки, чтобы на коже не осталось следов…

— А как она узнала ее имя и адрес? — заметил инспектор.

— Это мог ей сказать сам Джиффорд, — ответил Беркли, — или, что более вероятно, она следила за ним. Именно поэтому я думаю, что она действовала не под влиянием эмоций, а заранее все обдумав.

— А тело? — спросил Даггетт.

— Она могла поднять его в квартиру сразу же. С лифтом это нетрудно. Однако было еще рано, и, хотя дом стоит в удалении, а жильцы в большинстве уехали на уикэнд, она могла с кем-нибудь столкнуться. Скорее всего, она привезла его во второй раз.

Переведя дыхание, он продолжил:

— Потом она отправилась на виллу, оставив машину Джиффорда на Линкольн Акрз. Когда служанка вернулась из кино, она смотрела телевизор, это подтверждало ее алиби.

Сэм Портал позволил себе иронически засмеяться по адресу Даггетта, который сделал вид, что ничего не видел.

— Позднее, когда служанка заснула, она уехала на Линкольн Акрз на своей собственной машине, которую предусмотрительно оставила на улице. Она оделась в одежду своего мужа и надела широкополую шляпу, чтобы ее не узнали.

— И только тогда она убила Сьюзен Оуэн?

Беркли кивнул.

— Та, должно быть, даже не пришла в себя, — сказал он. — Дороти Джиффорд дала ей две таблетки снотворного, чтобы быть уверенной, что она не очнется.

Сэм Портал вздрогнул.

— Лейтенант может тебе подтвердить, что это возможно, — ответил Беркли. — Достаточно положить таблетку под язык и налить в рот воды. Даже у спящего срабатывает глотательный рефлекс.

Даггетт кивнул.

— Тогда Дороти Джиффорд осуществила задуманную постановку. Она надела на мужа пижамные брюки, чтобы представить, что он спал в момент смерти, подсунула под дверь газеты, чтобы газ не уходил из квартиры, и напечатала на машинке предсмертное письмо. Разумеется, она была в перчатках, чтобы не оставить отпечатков. Для завершения картины она тщательно вытерла пистолет и вложила его в руку Сьюзен Оуэн, а кроме того, она привезла из дома подушку с пулевыми отверстиями.

Опережая замечание журналиста и Даггетта, он уточнил:

— Коль скоро ей пришлось прострелить ее, возможно, она сделала это на вилле. Подушку она прихватила с собой еще в первый приезд.

Видя, что у собеседников нет возражений, он продолжил:

— Наконец, она притащила Сьюзен Оуэн на кухню и накачала ее хорошей дозой газа, а затем перетащила ее назад в комнату и положила на кровать рядом с Джиффордом. Всунутое в Сьюзен снотворное избавило Дороти от проблем…

— А одежда Джиффорда? — заметил Сэм Портал. — Она же была перепачкана кровью…

— Или она раздела его на вилле, или унесла ее с собой, когда уходила, — ответил Беркли. — В любом случае, у Джиффорда там были вещи, а может быть, она привезла костюм и прочее, когда приехала во второй раз. Что же до одежды, запачканной кровью, она ее сожгла или уничтожила каким-нибудь другим способом.

— Мы сделаем на вилле обыск, может, что-нибудь обнаружим, — пообещал Даггетт. — Как бы то ни было, вполне возможно, что мы обнаружим пятна крови в багажнике машины.

— Потом она открыла газовый кран и ушла… — закончил Беркли.

Он со вздохом пожал плечами:

— Тут-то она наткнулась на Линн Симпсон, подъехавшую именно в этот момент, и та узнала ее, несмотря на маскарад…

— Необязательно, — заметил Даггетт. — Может, ее фигура заинтриговала Линн Симпсон, и она просто проследила за ней. Но это не имеет значения.

Журналист кивнул:

— Я только не понимаю, почему она пришла к тебе, а не стала ждать, пока обнаружат трупы?

— Она, разумеется, думала, что кто-нибудь почувствует запах газа и обнаружит их раньше, — ответил Беркли. — Она боялась, что все сорвется. С другой стороны, было логично, что она беспокоится по поводу исчезновения мужа. — Тут он развел руками. — Единственное, чего она не могла предусмотреть, было появление Генри Байнтера, который закрыл газ…

— А Линн Симпсон? — спросил Даггетт.

Беркли сделал жест безразличия.

— Классический шантаж, — ответил он. — Ей представился случай легко заработать много денег, но она была недостаточно осторожна, за что и поплатилась…

Лейтенант нахмурился.

— Зачем же она рассказала вам, что видела кого-то у дома на Линкольн Акрз? — заметил он. — К чему ей было рисковать?

— Думаю, для того, чтобы Дороти Джиффорд насторожилась, — объяснил Беркли. — Линн Симпсон знала, что я работаю на нее и что, если я ей расскажу, она поймет предостережение. Так оно и случилось.

Сэм Портал допил пиво и взялся за свой последний сэндвич.

— А почему она не заплатила?

— Она решила, что это никогда не кончится и мало-помалу ей придется отдать все свое состояние, — ответил Беркли. — Единственным выходом было устранить и Линн Симпсон тоже. Но в этом преступлении обвинить Генри Байнтера, коль скоро он сидел в тюрьме, было трудно. Тогда ей пришла в голову мысль использовать Максвелла. Заодно она избавлялась от портфеля Джиффорда, одновременно вводя его в дело. А раз так, мне уже не нужно было продолжать его поиски.

— Значит, это она позвонила Максвеллу и, изменив голос, назначила ему встречу у Линн Симпсон?

Беркли согласился:

— Та, возможно, велела ей прийти к ней с деньгами. Так что ей оставалось только согласовать часы. Остальное нам рассказал Максвелл. Дороти Джиффорд оглушила его, оставшись неузнанной из-за темноты. Он вполне мог принять ее за мужчину, если она спрятала волосы под шляпу и подняла воротник куртки, закрыв лицо.

— А потом она позвонила в полицию, сообщила, что слышала выстрел, и спокойно вернулась к себе досматривать телепередачу, — добавил Пит.

Сэм Портал потер подбородок:

— А пистолеты?

Беркли показал жестом, что этого он не знает.

— Нет ничего проще, чем достать огнестрельное оружие, — сказал он. — Может быть, они принадлежали ей самой или ее мужу.

Журналист кивнул головой в сторону лейтенанта:

— Наш будущий начальник полиции, разумеется, это установит…

Тот не соизволил ответить.

— Иначе говоря, — продолжил Портал, — вы должны поставить толстенную свечу за здоровье Генри Байнтера. Если бы он не закрыл газ, вы бы не раскрыли этого идеального преступления.

На этот раз Даггетт нахмурился. Он раскрыл рот, чтобы ответить, но сделать ему это помешал телефонный звонок. Он снял трубку, несколько секунд послушал, выругался и закончил разговор.

— Я вынужден просить вас покинуть помещение, — заявил он. — Кажется, Дороти Джиффорд намерена что-то сказать. Мне бы не хотелось, чтобы она передумала…

Портал взглянул на свои часы.

— Теперь мне надо ломать голову, как преподнести эту историю в статье… — он поднялся и, подмигнув Беркли, показал на Даггетта. — Пошли, — сказал он. — Полиция и без нас сумеет объяснить, как она распутала дело без посторонней помощи.

Жаклин Гуде

Jacqueline Goude

― ОГОНЬ И КРОВЬ ―

Feu et sang

Перевод В. Климанова

Персонажи и события, описанные в этом романе, полностью вымышлены. Всякое сходство с действительностью является простым совпадением.

Ж.Г.

Глава 1

Маленький огонек побежал вдоль стены гаража. Горела бензиновая дорожка…

В двадцати метрах на втором этаже главного здания владений семьи Моржево вспыхнул свет. Это был нескладный дом с асимметричными башенками на углах и балконами в стиле барокко, расположенный посреди парка. Днем, под ослепительным корсиканским небом, все его обитатели дышали легко, что было необычной роскошью для этих мест.

Но была ночь. Тетушка Клеманс задернула занавески на своем окне, и свет исчез.

Пламя быстро распространилось вокруг гаража и охватило ригу: вспыхнула соломенная крыша, надетая как фуражка жандарма над горой сена и хвороста. Огонь начал лизать дверь, и клок сена, выступавший из-под нее, был поглощен им с хрустом мнущейся бумаги…

Как и каждый вечер, прежде чем лечь, тетушка Клеманс опустила абажур лампы, стоявшей на ночном столике, и ее свет исчез под пеной венецианских кружев. Она спокойно повернулась спиной к окну, расстегнула ворот корсажа, поднесла руки к ожерелью, закрывавшему ее морщинистую шею, и посмотрела на себя в трельяж, стоявший напротив кровати, с которой свисал полог из чуть пожелтевшего от времени муслина. Тетушка Клеманс страстно любила себя и не желала стариться. Когда-то она была очень красива и была хороша еще и теперь.

— Опять слишком светло, — задумчиво прошептала она и набросила на абажур новое кружевное покрывало.

Снаружи уже занялась дверь риги. В мгновение ока огонь взобрался на крышу, как бы бросая вызов звездному небу.

Тетушка Клеманс вздрогнула. Оконное стекло разлетелось на куски.

— Что такое?

Ей никто не ответил. Она еще не испугалась по-настоящему. Разумеется, это ветер резким порывом распахнул окно; ветер, надувавший тяжелые бархатные занавеси цвета морской волны.

На первом этаже послышались торопливые шаги.

— Пожар!

— Это рига!

— Скорее!

Захлопали двери. Во внезапно разбуженном доме началась суматоха.

Клеманс шагнула к двери своей комнаты, но вдруг остановилась. Ее ресницы, слишком длинные для настоящих, взлетели над изумленными глазами. Тройное зеркало показывало ей ту же картину, что рисовалась тенями на стене над зеркалом: занавески медленно раздвинулись, и в проеме окна возник силуэт человека. Он казался огромным. Пламя, разбушевавшееся вовсю, как проекционный аппарат неимоверно увеличивало его.

Клеманс обернулась. В то же самое мгновение силуэт ожил и спрыгнул с окна.

Клеманс хотела закричать, но смогла лишь выдавить едва слышный стон. Она отшатнулась, коснувшись обеими руками гладкой холодной поверхности зеркала, и прижалась к нему. Словно во сне она слышала доносившиеся до нее издалека голоса остальных. Панические, безумные крики из глубины парка:

— Где Клеманс?

— Ты вызвал пожарных?

— Становитесь в цепочку…

— Воду лучше всего брать из ближайшей цистерны. — Нет. Шлангом. Шлангом с огорода!

Они суетились вокруг горящей риги. Им на помощь пришли жители деревни: если огонь разойдется, может выгореть все! Старухи в черном кружили, как вороны над падалью, каркая на полуитальянском-полупровансальском диалекте, на котором не говорят больше нигде. Мужчины их не слушали. Они отдавали приказы, выкрикивали советы, что-то делали вразнобой. В то время как одни передавали из рук в руки ведра с водой, другие рубили топорами ближайшие кусты, чтобы преградить путь огню. Они искали друг друга и не находили, огонь освещал лишь неясные двигающиеся тени, похожие одна на другую. Они звали друг друга, не ожидая ответа…

На соседнем лугу закричал ослик.

Прогоревшая балка сломалась и рухнула с оглушительным разрывом петарды.

Только тогда Клеманс закричала.

Через четверть часа дверь ее комнаты резко распахнулась. Это был Жак, тот, кого местные жители, возможно ошибочно, считали сыном Моржево.

Он включил верхнее освещение. Вспыхнул яркий свет.

— Уже почти потушили, — начал он. — Пожарные приедут…

Он не закончил. Тетушка Клеманс лежала, свернувшись клубком, на ковре посередине комнаты. Ее лица, закрытого руками, не было видно, но в трех зеркалах безжалостно отражались ее седые волосы, одежда вышедшего из моды покроя, туфли с заостренными носками, продававшиеся в парижских магазинах лет сорок назад.

Отражался и ее затылок, не прикрытый шиньоном. Топор, которым ее убили, еще торчал в нем. По ковру растекалась лужа крови.

Глава 2

Вскоре подошли остальные. Первой появилась Катрин. Она не принимала участия во всеобщем безумии. Пожар? Она, как художник, наблюдала за его необычайными красками. Ее удивила вызванная им паника. Едва Жак, смотревший с балюстрады, заметил ее, он тут же спустился к ней.

Его чувства к матери были смешанными. Он горячо любил ее, но иногда ее вид раздражал его, и он даже начинал ее ненавидеть. Он обращался с ней не как с матерью, а как с женщиной. Да и в ее поведении с ним было гораздо больше кокетства, чем это допустимо по отношению к сыну. Она ни разу не появлялась перед ним небрежно одетой или в туалете, не подчеркивающем ее достоинств. То же кокетство присутствовало и в чувствах. Она никогда ничего ему не доверяла, никогда не расслаблялась с ним. Ее разговор с ним, как и со всеми, был живым, остроумным, она сочиняла каламбуры и обо всем и обо всех говорила с легкой иронией.

Она была очень красива…

— Далеко искать не надо, — вскоре заметила она. — Поджег скорее всего один из кибиточников. Малютка все время бродит вокруг…

— Это не она, — резко возразил Жак.

— Нет?.. Она по-прежнему неприступна?

— Мама!

Катрин зло рассмеялась.

«Она ведет себя, как ревнивая женщина», — подумал Жак.

Он безжалостно судил ее и в то же время испытывал к ней безграничную нежность. Но вечно холодная Катрин обрывала его порывы еще до того, как он успевал их выразить. Даже когда он был ребенком.

Его считали замкнутым и равнодушным молодым человеком, правда, очень красивым. И действительно, с черными волосами, зачесанными назад, с ровным загаром и чуть напыщенной манерой держать голову, он был очень хорош. Немного сноб. И такой молодой…

Он приехал на каникулы. Ему было двадцать лет, учился он в Политехнической школе. Поступить туда было уже неплохо, но нужно еще ее закончить. Жак не строил иллюзий. Если по конкурсу он не войдет в число лучших, ему придется делать карьеру в армии.

Правда, у него оставался еще один выход — найти промышленника, готового оплачивать его обучение, чтобы потом взять на свой завод инженером. Но тогда Жак будет зависим, как и в армии, к тому же, как он считал, еще более унизительным образом. А его семья даже не подумает преподнести ему в подарок несколько миллионов франков, чтобы помочь освободиться. Молодежь должна уметь выпутываться самостоятельно. Это закаляет характер.

Жак упорно учил математику. Он должен был стать одним из первых.

Но занимаясь аппликацией критерия конвергентности Коши или определяя движение в векторном пространстве, он иногда размышлял над реальными путями добывания необходимой суммы.

— Где Клеманс? — резко выкрикнул дедушка, шедший в нескольких шагах позади Катрин.

Он был вне себя. Пожар взбесил его. Его пытались отправить отдохнуть, но он захотел носить ведра с водой, пока пожар не будет потушен. Крестьяне, которыми он грубо командовал, не посмели ему сказать, что он им только мешал.

— Где Клеманс?

— Почему?..

— Нас поджег ее протеже! Этот мальчишка все время шляется с этими, из кибиток. Это он! Его видели! Да больше и некому! С ним это уже не первый раз! И если эта старая дура…

— Немного потактичнее, — спокойно прервал его Жак. — Она умерла.

Катрин посмотрела на сына с неожиданным удивлением. Многие семьи завидовали тому, что ее сын такой блестящий и хорошо воспитанный молодой человек, щедро одаренный и такой умный. Он далеко пойдет!

Однако Катрин хотелось, чтобы иногда он послушал идиотский диск, или надел джинсы, или… Она и сама не знала, но ей хотелось, чтобы он не был таким совершенным.

Внезапное увлечение Жака не очень ей нравилось. Он, скептик-технарь, читал Достоевского. Однажды вечером она нашла у него на столе том «Преступления и наказания»…

— Почему вы так на меня смотрите, мама? Катрин вздрогнула.

— Просто так. Ты сегодня плохо выглядишь. Мне кажется, ты слишком много работаешь.

Теперь все они собрались в кабинете. Было почти два часа ночи. Они были подавлены.

— Вот так история! — подвел итог дедушка. Клеманс была его сестрой. Всю жизнь они провели в непрерывных тяжбах из-за отцовского наследства.

Дедушка напряженно сидел на неудобном стуле с высокой спинкой, остальные — в креслах вокруг широкого прямоугольного стола. Ножки его оканчивались леопардовыми когтями, а четыре угла украшали фигурки женщин со змеиными хвостами, изгибавшиеся с выражением боли или сладострастия.

— Я обожаю дурной вкус этого стиля, — сухо объясняла Катрин, если замечала скептическую мину на лице гостя. — Я обожаю все пышное. В глубине души я — простая мещанка, сильно привязанная к традициям.

Дом принадлежал семье больше века. Предки-судовладельцы построили и меблировали его на широкую ногу. С дюжиной слуг в нем было удобно жить. Но теперь из прислуги в доме не жил никто, женщины из деревни приходили по утрам убирать, готовить и прислуживать за столом. По вечерам они возвращались к себе.

— Самое неприятное, — сказал Жак, — то, что это преступление бессмысленно. Ничего не похищено. Даже кошелек, валявшийся на ночном столике. Ни ожерелье, ни кольца.

Вдруг он замолчал.

Все подумали об одном и том же.

— Сейф точно был закрыт? — настойчиво спросила Катрин.

— Его нельзя открыть, — ответил дедушка. — Следов взлома нет, а слово-шифр не знает никто, кроме Клеманс и меня.

Это было самое главное.

Значит, драгоценности не похищены. Но тогда зачем ее убили?

— Если никто не возражает, — предложил Юбер, — я хотел бы проверить: хочу собственными глазами убедиться, что драгоценности еще там.

У Юбера были резкий профиль, широкий лоб мыслителя, каштановые волосы и серые, почти металлического цвета очень выразительные глаза. Он не был красив, он был изыскан.

Разговаривая с ним, обычно склонялись, не потому что его любили или уважали, но потому что он был ужасно нужен. Он был незаменим. Усердный и незаменимый. Это он в прошлом году в присутствии нотариуса сумел настоять на единственно возможном способе спасти то, что еще осталось от состояния семьи Моржево.

Раньше основные средства были вложены в лес. Каждый год производились рубки. Однако очень скоро семья заметила, что прибыли недостаточно для содержания дома. А налоги выросли просто непомерно.

Юбер пошел напрямик. Нужно все продать и построить отель с баром, дансингом, кинотеатром, со всем необходимым для привлечения туристов в любое время года.

Дедушка иногда возмущался по поводу планировавшихся перемен и горько спрашивал свою дочь Катрин, по какому праву Юбер распоряжается всем в доме.

— Кто он здесь такой?

— Мой любовник, и этого достаточно, — отвечала Катрин.

Вскоре стало ясно, что денег от продажи недостаточно, чтобы покрыть расходы на строительство. Слишком широко они размахнулись. Цена только участка земли возле пляжа была просто астрономической. К счастью, оставались фамильные драгоценности. Нужно было продать и их.

Но формально они принадлежали Клеманс, они составляли ее долю наследства, а она отказывалась их уступить. Она ревниво прятала их в своей комнате, находя радость в рассматривании драгоценностей, и упрямо молчала в ответ на любые призывы к ее здравому смыслу.

В общем, умерла она весьма кстати.

— Пошли туда, — сказал Юбер. — У нас как раз хватит времени посмотреть и вернуться до приезда инспектора.

И он первым поспешил к лестнице.

В комнате Клеманс все оставалось так же, как и тогда, когда туда заходил Жак.

Прежде чем повернуть колесики замка сейфа, Катрин убедилась, что все в сборе. Ее сын, отец и любовник. Не хватало еще одного человека.

— Где Поль?

— Здесь я, — проворчал Поль Моржево. Она пожала плечами.

Он действительно был здесь. Его не заметили, но он присутствовал. Тень. Она вышла замуж за тень. Если бы она потрудилась изучить его, то, возможно, не нашла бы ничего, за что упрекнуть своего мужа, но никто и никогда не брал на себя труд изучать его. Он как будто не существовал. Невыразительное лицо с вялыми чертами. Призрак.

Катрин вышла за него только для того, чтобы иметь кого-нибудь рядом с собой, но с тех пор чувствовала себя еще более одинокой.

Теперь у нее был Юбер.

Сейф был встроен в стену за зеркалом и прикрыт карандашным наброском женского лица. В их роду были художники, сама Катрин рисовала очень недурно. Везде в доме валялись ее работы.

Катрин сняла рисунок. Она медленно повернула колесики и потянула на себя тяжелую стальную дверь.

Все, явно взволнованные, ждали.

Жак прислонился к обратной стороне зеркала, Юбер опустился на колени рядом с Катрин, за ним встал Поль Моржево. Дедушка закурил трубку.

— Ну что? Сейф открылся.

— Вы видите так же, как и я, — сухо произнесла Катрин.

Сейф был простым по форме. Без секретных отделений. Один обычный ящик в форме куба. Он был пуст. Все пятеро замерли.

— Звонят! — внезапно заметил Жак.

Приехал инспектор из Аяччо, которому позвонили сразу, как обнаружили преступление.

— Не стоит здесь задерживаться, — сказал Юбер.

Инспектора сопровождал жандарм в форме. Они осмотрели тело. Теперь им занимался медэксперт.

Присев на стол в кабинете, инспектор знакомился с семейством Моржево. Он подозревал всех. Ему не нравилась их манера держаться. Слишком вежливые, слишком усердные. Запутывают дело.

— Пожар… — начал Жак.

— Плевать мне на пожар, — громогласно оборвал его инспектор.

Жак замолчал. Он взял со стола журнал и стал рассеянно его перелистывать. Юбер мельком взглянул на наручные часы. Дедушка шумно вздохнул. Он задремал. Моржево выглядел измученным. А в светской улыбке Катрин было столько наглости, что она не ускользнула даже от государственного чиновника.

Инспектор запустил пальцы в волосы, что являлось у него знаком глубокого раздумья.

— Итак, — произнес он, собрав всю свою выдержку, — каков был круг знакомств убитой?

— Ну, наконец, — отозвался Юбер. — Клеманс помешалась на одной цыганской семье, обосновавшейся здесь некоторое время назад.

— Корзинщики, — объяснила Катрин.

— У них довольно милые девочки, — с почти игривой улыбкой заметил Моржево.

— Я прошу тебя! — вмешался Жак.

— Простите его, — сказала Катрин. — Одна из девчонок ему не дается, и поэтому он злится…

— В любом случае, — продолжил проснувшийся дедушка, — поджег парень, а не цыганки!

— Какой парень?

— Поджигатель. Он уже отсидел раз за это. Поджег не помню что. Этих подонков слишком рано выпускают на свободу! А у этого еще и с головой не все в порядке.

— Как не в порядке? — спросил инспектор.

— Да нет, — воскликнула Катрин, — не будем преувеличивать. Он не ненормальный по-настоящему!

— Деревенский дурачок?

— Да нет, — опять сказала Катрин. — Это мальчик с несколько запоздалым развитием, скажем так. Он не слишком умен, но он безвреден.

Прежде чем продолжить, она бросила на мужа взгляд, смысл которого инспектор не понял.

— Он сирота. Вырос неизвестно где, ходил от одних к другим. Он просто несчастный ребенок.

— И потом, даже если он и поджег гараж, это еще не значит, что он ворвался к Клеманс и зарубил ее топором, — заключил Юбер, старавшийся показать свою беспристрастность.

Инспектор подозвал жандарма и тихо обменялся с ним несколькими словами.

— Ладно, — сказал он через некоторое время. — Так кто этот парень? Как его зовут?

Жак пожал плечами.

Дедушка громко закашлялся, а Юбер ответил, что не ведет досье на всех местных жителей.

Моржево притворился глухонемым.

Лишь Катрин ответила с той же очаровательной улыбкой:

— Его зовут Кристоф.

Глава 3

Его никто не заметил. Он пробежал через парк и затаился в зарослях рододендронов. Сейчас, когда толпа начала расходиться, он мог спокойно перелезть через решетку.

Он обошел дома по козьей тропе, все изгибы и неровности которой знал наизусть. Свежий ветер успокаивал его. С наслаждением вдыхая запах смолы, он поднялся на самое высокое место тропы, как раз над сосновым бором. В тени крон первых деревьев прятался небольшой лужок с тощей травой. На нем стояли кибитки.

Их было две. Первая — Виолетты. Она жила в ней одна, по крайней мере днем. Быстро проскочив мимо, он постучал в ставень второй кибитки.

Он стал глубоко дышать, чтобы унять сильное биение сердца.

Антуанетта решительным движением задвинула железным засовом ставни.

— Что там? — послышался из-под одеяла сонный голос Пажи.

— Не задавай вопросов! — ответила Антуанетта.

— Как ты разговариваешь с матерью? — проворчала Пажи.

— Замолчи! — энергично парировала Антуанетта. После ее «замолчи» говорить было бесполезно.

Пажи не решилась что-либо добавить, но тайком соскользнула с кровати и улеглась на пол кибитки.

— Я гашу свет? — спросила Антуанетта, наклонясь над керосиновой лампой, как бы собираясь задуть огонь.

— Нет! — закричала Пажи, ударившись коленом о швейную машинку.

И чтобы объяснить свое нежелание, она заговорила:

— Слышишь? А? Ты слышишь их? Уже два часа ночи! А тарарам как днем! Шлюха!.. Она теперь принимает гостей каждую ночь!

— Мы уже начинаем привыкать, так?.. Ну и что ты хочешь?

Пажи опасливо улыбнулась. Ей удалось подобраться к окну. Она протянула руку к засову.

— Не открывай!

— Почему?

— Потому!

— Кто там?

Едва слышный голос отчаянно позвал снаружи:

— Антуанетта!

— Я тебе сказала: не открывай, — повторила Антуанетта.

— Я — мать или не мать? — с достоинством произнесла Пажи, бросив тайком на дочь не очень уверенный взгляд.

Она сняла засов и открыла ставни.

Он стоял совсем рядом, прислонясь к раскрашенному деревянному подоконнику и вцепившись в него руками, затем вскочил на подножку. Веснушки и соломенные волосы, падавшие на глаза, возникли в окне кибитки. Его ладони и колени кровоточили. Он был очень бледен и выглядел загнанным. Ему было не больше девятнадцати лет.

— Здравствуй, Пажи, — почтительно выговорил он.

— Ну и что, ты зайдешь или нет?

— Убирайся, — глухо сказала Антуанетта. Кристоф с сожалением прошептал:

— Если она хочет, чтобы я ушел, я уйду!

— У вас обоих идиотский характер, — просто заметила Пажи, — может, все-таки войдешь, чтобы я могла закрыть окно? Мы могли бы поговорить… Что произошло? За тобой гонятся легавые?

Кристоф спрыгнул внутрь кибитки. Она и так была небольшой, а убогая мебель совсем ее загромоздила. Единственный стул, к тому же колченогий, был завален старой одеждой. Он поставил на пол будильник, лежавший поверх пачки заплесневелых книжек, и уселся верхом на его место.

Пажи легла рядом с Антуанеттой под красное одеяло.

— Так что, за тобой гонятся легавые? Что ты натворил?

— Думаю, как обычно, — усмехнулась Антуанетта, — просто чиркнул спичкой. Потому-то мы и слышали вой пожарных машин…

— Но, Антуанетта…

— Хватит!

— Я тебе клянусь… — попытался возразить Кристоф. Только сейчас она заметила, что он был бледен и взволнован.

— Что случилось?

— Да ничего!

— Ты в крови!

— Я натыкался на камни!

— Если хочешь спать здесь, — вмешалась Пажи, — возьми в сундуке покрывало и отодвинь швейную машинку, чтобы освободить себе место…

— Нет, — сказала Антуанетта, — я на него достаточно насмотрелась. Не нужен он здесь! Пусть уходит!

Он провел бы еще одну ночь под открытым небом. Он уже привык к этому за то время, когда у него не было своего дома.

— Если я уйду, — прошептал Кристоф, — легавые точно меня схватят.

— Беги быстрее их! Это твоя забота, ты ни на что не годишься! — злобно выкрикнула Антуанетта.

Кристоф пожал плечами. Он правда ни на что не годился. Когда ему исполнилось четырнадцать, он захотел научиться какому-нибудь ремеслу. Он знал в городе одного ремесленника, бравшего учеников, и подписал с ним договор. Это был гончар.

Кристоф был настойчив: принес к себе глину и стал работать по вечерам в одиночку, постепенно самостоятельно открывал секреты ремесла, которым его не учили. Он приобрел некоторую уверенность. Наконец однажды, поняв, что в основном овладел своей профессией, он создал вазу с двумя ручками. Это была нелегкая задача. Но, несмотря на спешку, Кристоф добился великолепного результата. Он надел рубашку, тщательно причесался и понес свое изделие хозяину. Надеясь на благоприятное впечатление, произведенное его работой, он хотел попросить перевести его из учеников в рабочие.

Хозяин не принял его, но ответил, что сокращает число работников и продлевает срок ученичества. Тогда Кристоф поджег его мастерскую.

Проведя год в исправительной школе в Аяччо, он вернулся в деревню. Работы для него не нашлось, да он и не искал ее, и стал шататься повсюду с Франческо, своим приемным отцом, темной личностью. Тот помог ему окончательно превратиться в проходимца. Он стал ходить к Антуанетте.

Антуанетта была совершенно не похожа на Кристофа. Он был блондин, она — брюнетка. Она была хорошенькой и знала это: длинные ресницы, маленькое ироническое личико, очень стройная, с тонюсенькой талией. Но была еще и жестокой, злой и скрытной. Она была лгуньей, обманывавшей парней, и не любила работать. Она первой в кантоне получила аттестат о среднем образовании и могла бы продолжать учебу, чтобы стать учительницей, но она ничего не хотела делать, была неблагодарной, оскорбляла тех, кто хотел ей помочь. Сын Моржево, вслед за отцом, хотел заняться ею, но она не проявила благодарности, которую они вправе были ожидать от девушки ее лет и положения. Ей все было неинтересно.

Очень скоро Кристоф понял, что влюбился в нее.

— Ну, и что ты ждешь? — спросила Антуанетта, зевая без стеснения.

Тихий стук в дверь заставил вздрогнуть всех троих.

— Кто там?

— Виолетта.

— Что случилось?

— Я из-за Кристофа. Что с ним? Он здесь?

— Нет, его здесь нет, — крикнула Антуанетта, мгновенно вскочила, притянула к себе Кристофа и, толкнув его на кровать, накрыла одеялом. Потом открыла дверь.

Вошла Виолетта. Куда бы она ни приходила, она сразу же оказывалась в центре всеобщего внимания. Ее можно было презирать, но она покоряла, и мужчины против воли поддавались ее чарам и начинали желать ее. Ее богатый опыт с лихвой восполнял неверное очарование невинности. В общем, она была обыкновенной женщиной, умевшей вовремя смеяться, кричать или плакать. И она чувствовала это.

— Так что Кристоф? — спросила Пажи, лежавшая, съежившись, на краю кровати.

Она не решалась двигаться, боясь пошевелить красное одеяло.

— Он натворил глупостей, — заявила Виолетта. — Я хотела вас предупредить, потому что он все равно припрется сюда. Он свел счеты со старой Клеманс. Больше она не будет надоедать беднякам.

— Это сделал Кристоф?

— Да. Люди видели, как он убегал. Во всяком случае я вас предупредила. Мэр и так делает все, чтобы вышвырнуть нас отсюда вместе с кибитками. Не стоит наживать себе новые неприятности с этим парнем… Понятно?

Виолетта вышла. Антуанетта закрыла за ней дверь.

На краю обсаженной акациями тропинки вырисовывались в молочном свете луны два четких силуэта. Жандармы. В форме. Вооруженные до зубов…

Неожиданно Кристоф откинул одеяло.

— Мне уйти?

— Тебе кто разрешил двигаться?

— Теперь ты хочешь, чтоб он остался? — спросила Пажи. — Но это невозможно! Что мы будем делать, если за ним явятся легавые?

— Замолчи! — буркнула Антуанетта.

Глава 4

Виолетта резко поднялась, чтобы отодвинуть клетчатую занавеску, закрывавшую окно. Ночь стала почти совсем черной из-за того, что облака закрыли тонкий серпик месяца.

Виолетта великолепно знала здесь каждую тропинку, каждый камешек и каждый прутик. Вон ту ветку шевельнул не ветер, а вот та сосна обычно не отбрасывала такую густую тень. У Виолетты был острый ум.

Она разбудила своего очередного любовника.

— Франческо!

— Заткнись! — ответил мужчина, правда, беззлобно.

— Франческо, легавые.

Мужчина вздрогнул и одним прыжком вскочил на ноги.

— Что ты сказала?

— Смотри!

Откинув покрывало, бывшее когда-то оранжево-зеленым, но давно уже ставшее серым, он по привычке нащупал одежду и сандалии. Одетый, он не чувствовал себя таким беспомощным перед лицом опасности.

Теперь из окна высунулся Франческо.

— Целая армия…

— Это не за тобой, а за Кристофом.

— Что он натворил?

— Подпалил Моржево и замочил старуху.

— Паршиво.

— Они за мальчишкой.

Франческо наконец застегнул сандалии и закурил сигарету.

Опасность не была так уж велика. До восхода солнца оставалось еще добрых два часа. Сейчас легавые ничего не могли сделать, не нарушая закон.

— Плевать им на закон, — сказала Виолетта. — Думаешь, они станут церемониться? Захотят войти, войдут. Станут они соблюдать такие мелочи.

— И найдут меня, — заскрипел зубами Франческо.

— Отпустят. Они не тебя ищут. Не могут же они принять тебя за Кристофа!

— Они найдут причину задержать меня. Знаю я их. Он раздавил сигарету о подошву и засунул ее в карман.

— У меня появилась мысль. Мы займем их. Он спокойно направился к двери.

— Что ты делаешь?

— Ложись в постель и не рыпайся.

— Я не люблю, когда мной командуют, — нарочито ровным голосом заметила Виолетта.

Франческо, уже готовый выйти, обернулся:

— Что?

— То самое.

Он подошел к ней, решительный и опасный.

— А я люблю женщин, которые слушаются.

Она отступила к стене кибитки. Подойдя и прижав ее в угол, он положил свои тяжелые руки на шею девушки.

— Знаешь, что я с тобой сделаю, если ты начнешь валять дурака?

Она видела только блеск его глаз. Вздрогнув, она попыталась оттолкнуть его и прошептала:

— Ты ведь знаешь, что я сделаю все, что ты захочешь! Он вернулся к двери. Взявшись за ручку, он угрожающе произнес:

— Да. Я это знаю.

Она пожала плечами и закурила сигарету.

Два жандарма, спрятавшись за зарослями акаций, зевали от нетерпения. Сколько еще ждать, не шевелясь, не разговаривая, не куря?

Вдруг один толкнул локтем другого:

— Смотри!

— Ну, дверь открывается.

— Кто-то выходит…

— Наш!

Они привстали, готовые вскочить в любую секунду.

— Идет к нам.

— Пусть идет!

Никто из цепочки жандармов, сидевших в засаде, не подавал признаков жизни. Правда, только эти двое и видели, как Франческо выходит из кибитки.

В лицо Франческо уперся луч фонарика, и он остановился.

— Ну-ка, иди сюда. Документы. Кто такой? Франческо притворился дурачком.

— Я — за доктором. Что вам от меня надо? Она заболела. Что-то серьезное. Пожалуй, подохнет! Пропустите меня!

Жандармы озадаченно переглянулись.

Этот парень не был похож на того, чьи приметы им сообщили. Арестуй его — поднимется шум, тот, второй, который сейчас, может, еще не знает, что окружен, насторожится.

Тишину разорвал болезненный крик Виолетты.

— Слышите? — обратился к ним Франческо, — Она помирает!

— Можно на нее взглянуть?

— Если хотите… врач…

— Ладно, иди за своим врачом…

Франческо не заставил их повторять. Когда он исчез между первых домов деревни, жандармы вошли к Виолетте. К ним присоединился инспектор.

Виолетта, отвернувшись к стене, время от времени кричала и не отвечала ни на один вопрос. Не обращая внимания на ее крики, жандармы тщательно обыскали кибитку изнутри.

Было три часа ночи.

Потом из окна высунулась Пажи. Ее увидели не Сразу, потому что ночь становилась все темнее. К кибитке подошел инспектор.

Он не очень рассчитывал задержать преступника. Ночь пропала зря. Люди напрасно сидели в засаде.

— Можно войти? Полиция! Лицо Пажи окаменело.

— Мы спим. Она знала закон.

Инспектор коротко переговорил с другим полицейским, в форме. Тот грубо и недвусмысленно объяснил ему, куда он засунет этот закон. И потом, можно ли считать кибитку нормальным жилищем? В любом случае можно быть уверенным, что у этих женщин не в порядке документы. Значит…

Инспектор посмотрел на дверь, казалось, качавшуюся над тремя ступеньками. Кто знает, может быть она даже не была заперта?

Прежде чем он подошел, дверь открылась… Вышла Антуанетта.

Все ясно услышали звук поворачивающегося в замке ключа.

Антуанетта не успела сделать и трех шагов, как ее окружили полицейские.

— Куда ты идешь?

— Я гуляю, — ответила Антуанетта с притворно скромным видом.

Инспектор почувствовал, что в нем поднимается волна непреодолимой ярости.

— Берегись, малышка! Как бы тебе не нажить неприятностей! Кто у тебя?

— Моя мать.

— А еще?

— Никого.

— А парня случайно нет? Блондина лет девятнадцати?

— Что вы выдумываете? — удивилась Антуанетта, взмахнув ресницами.

Одна за другой гасли звезды. Ночь приобрела чернильный цвет. Приближалась гроза. Инспектор включил фонарик и прикрепил его над дверью. Свет падал на Антуанетту и полдюжины полицейских, преграждавших ей путь.

В руках у Антуанетты была плетеная корзинка.

— Я шла за грибами, — мило объяснила она.

— Хватит выдумывать! Открой нам!

— У меня нет ключа.

— Позови свою мать.

— Она опять заснула.

Они несколько раз ударили в дверь, но не получили никакого ответа. Зато услышали грохот передвигаемой внутри мебели, доказывавший, что в кибитке не спали.

— Ладно, — сказал инспектор. — Как бы то ни было, ждать осталось недолго.

— Я могу идти? — простодушно спросила Антуанетта.

— Я тебя предупреждаю, — зарычал инспектор. — Если мы найдем подозреваемого у вас, это будет дорого стоить и тебе, и твоей матери! А теперь убирайся!

— Спасибо, месье, — крикнула Антуанетта, — я пойду поздороваюсь с Виолеттой. Кажется, она подыхает! Я хочу взглянуть…

Теперь полицейские даже не пытались прятаться. Они окружили кибитку плотным кольцом.

Наконец стрелки часов показали четыре. — Открывай, или я выломаю дверь! — закричал инспектор.

Пажи со спутанными волосами, часто моргая глазами, бормоча проклятья, похожая на ужасные видения апокалипсиса, повернула ключ и отодвинула засовы.

Полицейские ворвались внутрь.

Они увидели матрац, прикрытый красным одеялом, швейную машинку, три сундука, керосиновую лампу, два литра жавелевой воды, сваленные в кучу прутья для плетения корзин, несколько кастрюль и старое тряпье. Полицейские перевернули все.

Никаких следов Кристофа.

Они и не подумали извиниться перед Пажи, отекшее лицо которой, пока они уходили, не выразило ни радости, ни возмущения.

Через некоторое время она улыбнулась.

Хлынул проливной дождь.

Глава 5

— Жак!

— Папа?

Как всегда, этот юноша и этот мужчина, совсем не похожие друг на друга, встречаясь, испытывали смущение. И в то же время их ложное положение делало их союзниками против остальной семьи.

— Где все?

— Завтракают. Обсуждают. Кажется, тетя Клеманс оставила завещание.

Солнце уже палило нещадно. Поль Моржево повел молодого человека через парк к лесу. Ни тот ни другой не любили семейные советы. Жак — потому что его жизнь шла в другом месте, а Моржево чувствовал, что на него там смотрят, как на чужака.

Он единственный из них был корсиканцем по происхождению, и его соотечественники до сих пор злились на него за брак с «иностранкой». Почему он женился на Катрин? Она была элегантна, хороша собой. А он был обычным молодым человеком, без состояния, без честолюбия. Он никогда не любил ее.

За него решили обстоятельства…

— Что ты обо всем этом думаешь?

Он старался обращаться с Жаком по-товарищески, а Жак в ответ демонстрировал по отношению к нему безукоризненную вежливость, прекрасно понимая неуместность сыновней привязанности.

— Рассуждая логически, — сказал Жак, — драгоценности из сейфа могла взять только Клеманс. А сделала она это, чтобы помешать нам завладеть ими после ее смерти.

— Не могла же она забрать их с собой!

— Может быть, она хотела завещать их кому-нибудь конкретно?

— Она опасалась нас…

Моржево, ссутулившись, шел по дорожке. Он выглядел, как мелкий служащий накануне ухода на пенсию. Его одежда всегда была помятой, волосы чересчур длинными. Он редко выглядел опрятным, и еще реже — энергичным. В нем не было решительно ничего.

Но сегодня его вид был как никогда мрачным и подавленным. Жаку стало немного жаль его.

— Не бери себе в голову. Так или иначе они выпутаются с отелем.

Моржево поднял голову. Его глаза бегали.

— Если бы ты знал, как мне наплевать на их отель! Я спрашиваю себя, что произойдет теперь! И, если хочешь знать, мне страшно!

Это было заметно. Он вспотел от страха. От физического, отвратительного, заразительного страха.

«Хорошая обстановка для моей работы», — подумал Жак.

Ему захотелось поскорее вернуться в Париж…

Из леса доносились смешанные запахи тимьяна, мяты, горький аромат эвкалиптов. Пьянящий запах, выводивший из себя. Они спустились лесом к дороге, ведущей в город.

Ни малейшего ветерка. Казалось, все замерло в таинственном ожидании. Толстый слой пыли заглушал звук их шагов. Над дорогой нависали розовые скалы.

На лугу смуглые черноглазые ребятишки, босоногие, без рубашек, молча дрались, стиснув зубы. Не было слышно ни единого крика.

Вдали угадывалось море…

— Давай дойдем до города, — предложил Моржево. — Зайдем к нотариусу насчет завещания.

— И что нам это даст?

— Надо узнать. Ведь не просто так убили Клеманс? Я хотел бы выяснить, кто ее наследник.

Им мог быть лишь член семьи. Если только Клеманс не пожертвовала свое состояние благотворительным организациям. Но она не была святошей.

— Но, — возразил Жак, — наследство все равно исчезло.

— Может быть, мы узнаем, кто ей наследует.

Жак сделал раздраженное движение. Кто бы ни стал наследником, результат будет один и тот же: все остальные члены семьи объединятся и будут давить на него. Все оговорено заранее — деньги должны пойти на строительство отеля. Отказаться — значит навсегда порвать с семьей. Кто из них решится на это?

— Я мог бы, — прошептал Жак, — но наследую не я. Он никогда не ладил с Клеманс.

К тому же она все прекрасно знала и не могла ничего изменить. Такая уж у них семья. Может быть, составить завещание ей понадобилось потому, что она придумала какую-нибудь хитрость?

— Если хочешь знать мое мнение, — сказал Моржево, — Клеманс всегда была занудой.

Нотариус не пожелал вскрывать завещание до тех пор, пока все семейство Моржево не будет в сборе.

Он довез Моржево и Жака до дома. Было около полудня. В столовой, стены которой покрывали зеркала в рамах из резного дуба, был накрыт стол. Сидя в глубине залы, под портретами прабабок, Катрин грызла соленый миндаль. Дедушка потягивал чинзано. Юбер тоже был здесь.

— О, это наш дорогой нотариус! — воскликнула Катрин. — Какую скверную новость вы нам принесли?

Нотариус ответил не сразу. Он был явно смущен.

— Новость столь ужасна? — пошутила Катрин. — Я не предлагаю вам миндаль, вы его не любите! Но выпейте стаканчик.

Нотариус сел и вынул из портфеля пакет. Завещание.

— Ну и что, вскроем его?

Нотариус заявил, что на маленьком семейном собрании отсутствует еще один человек. Все похолодели.

Они почувствовали себя на Северном полюсе, после того как нотариус объявил им, что все свое состояние Клеманс завещала Кристофу, незаконнорожденному сыну Поля Моржево.

Глава 6

Проснувшись, Кристоф не сразу понял, где он находится. Грубый голос Виолетты вернул его к действительности.

— И долго ты собираешься тут оставаться?

— Не знаю, — ответил Кристоф. — Сейчас смоюсь.

— Я не спешу, — уверила его Виолетта без особого энтузиазма.

Теперь Кристоф все вспомнил. В прошлую ночь Антуанетта выпустила его из кибитки через люк в полу, находившийся под матрацем, который пришлось передвинуть. Понимая, что при таком скоплении полицейских до леса ему не добежать, Кристоф спрятался между колесами, за подножкой. Потом Антуанетта вышла, и, пока она отвлекала внимание полицейских, он нырнул в темноту к кибитке Виолетты. Ее уже тщательно обыскали. Ему удалось ускользнуть с помощью Антуанетты. Пока что он был в безопасности.

— Я не спешу, — повторила Виолетта, — но и не задерживаю тебя.

Кристоф поднялся.

Однако, прежде чем он успел дойти до двери, вошел Франческо и молча толкнул его назад.

— Что случилось? — спросила Виолетта.

Франческо нашел бутылку вина и налил себе. Долгим взглядом он посмотрел на Виолетту. Та обвязала волосы шелковым платком и надела желтое платье с большими сиреневыми цветами, плотно облегавшее ее жилистое тело.

— Есть новости.

Казалось, Франческо только теперь заметил Кристофа, который стоял, прислонившись к стенке и засунув руки в карманы.

Если на Кристофа смотрели, у него появлялись тяжелые манеры взрослого мужчины, но когда он оставался один, его движения были обычно очень изящны. У него было красивое лицо. Даже слишком красивое, с глазами, специально созданными, чтобы губить души.

Но он этого не знал.

— Что? — поинтересовалась Виолетта.

— Я тебе объясню, — ответил Франческо.

— А я? — спросил Кристоф.

— А ты останешься здесь. Мы что-нибудь с тобой придумаем.

Виолетта против своей воли покорялась приказам Франческо. Она боялась его. Это был горячий человек, не терпевший возражений. О его прошлом было мало известно, за исключением того, что он уже был осужден за убийство. Но случилось это давно, тогда он жил под другим именем.

Виолетта любила принимать мужчин, которые ей нравились, и тогда, когда ей хотелось. У нее был переменчивый характер. Она совершенно не желала возиться с Кри-стофом. В ее голове уже мелькали способы, как от него избавиться. Но прямо возражать Франческо не стоило: это было бы неосторожно.

Приходилось делать вид, что соглашаешься.

— И на сколько он у меня останется?

— На сколько я захочу. Дайте мне действовать, и мы все разбогатеем.

— Из-за Кристофа? — изумилась Виолетта.

— Из-за Кристофа, — подтвердил Франческо. Кристоф поднял на него удивленные глаза.

— Что я должен делать?

— Что велят. Пока — молчи. Понял? Может, тебе не нравится? Ты не доволен? Хочешь еще что-нибудь?

— Я ничего не хочу, — возразил Кристоф.

— Это уже слишком много, — усмехнулась Виолетта. Франческо бросил на нее недоверчивый взгляд.

— Что у тебя в кармане? — спросила Пажи.

— Отстань! — ответила Антуанетта, ставя корзинку рядом с собой.

Она пыталась подсунуть большой камень под чугунную плитку, на которой медленно нагревался котелок с водой. Ветер непрерывно сбивал пламя. Она не знала, куда от него деваться. Сидевшая на ступеньках кибитки в трех шагах от нее Пажи плела корзинку, но вдруг закашлялась, ей в глаза попала горсть пепла.

— Да оставь ты его! — крикнула она.

— Но он опрокинется!

— Что ты хочешь сделать?

— Прокипятить рубашку Кристофа, она вся в крови…

— Антуанетта! — раздался голос Франческо.

— Не нравится мне этот тип, — заметила Пажи. Антуанетта оставила плитку, котелок перевернулся — вода залила огонь — и побежала к Виолетте.

— Чего?

Она зло посмотрела на Кристофа. Она думала о нем с самого утра. Без ее помощи он попал бы в лапы жандармов. Он целиком зависел от нее, это ей нравилось. Если долго смотреть на кого-нибудь, он непременно посмотрит на вас. Но Кристоф вырезал из орешника рогатку и не обернулся. Виолетта состроила выразительную гримасу.

— Зачем ты меня звал? — спросила Антуанетта Франческо.

Франческо улыбнулся ей, как улыбаются зверьку, которого хотят приманить. Он был не очень уверен, что у него получится то, что он задумал.

— Мы ведь всегда хорошо ладили с тобой?

— А я, — вмешалась Виолетта, — не стала бы связываться с этой соплей.

— Тебя никто не спрашивает, — отрезал Франческо. — Речь идет о Кристофе. Если за ним не присмотреть, его засекут. А если его схватят — всему хана. Надо помешать ему шататься туда-сюда. Сможешь?

— Я не уйду. Я не хочу уходить… — уверил Кристоф, вырезая геометрический узор на рукоятке рогатки.

— Я слышал, — сказал Франческо. — Но я тебя знаю. И Виолетту тоже. Она вышвырнет тебя через пару дней. Пажи никого удержать не может… Значит, Антуанетта?

Антуанетта прошлась по кибитке, подозрительно оглядываясь по сторонам. Они пинком опрокинула горшок с чахлым цветком и вытерла пальцы о занавеску. Кристоф продолжал вырезать.

— И что это нам даст?

— Это мое дело. Я все беру на себя. Надеюсь, ты мне доверяешь?

Антуанетта села на кровать. Кристоф занялся вырезыванием своих инициалов. Она повернулась к Франческо и спросила:

— А если Кристоф не захочет меня слушать, что мне делать?

Франческо сел рядом с ней. Осторожно и даже нежно, будто игрушку или конфету, он вынул из кармана темный металлический предмет.

— Умеешь с ним обращаться?

— Давай, — сказала Антуанетта.

Это был старый мелкокалиберный револьвер, отполированный руками прежних владельцев. Она с серьезным видом осмотрела его. Она умела обращаться с оружием.

— Если кто пристанет к тебе — стреляй по ногам, — приказал Франческо.

Антуанетта откинулась на постель.

— Ладно. Я останусь с ним, — заявила она. Неожиданно она схватила рогатку Кристофа, переломила ее о колено и выбросила обломки в окно.

Удивленный Кристоф вскочил, готовый ударить ее.

— Почему ты такая злая?

— Не знаю, — призналась Антуанетта. — Надо как-нибудь развлекаться…

— Ну, — недовольно обратилась Виолетта к Франческо, — сейчас начнется.

— Знать ничего не хочу! — ответил Франческо.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Вскоре он услышал пронзительный крик, но не понял, кто из троих кричал. Ему было совершенно безразлично. Его интересовало только то, что Кристоф стал наследником Клеманс. Он только что узнал это от горничной Моржево и подумал, что такой шанс нельзя упускать.

На доме Моржево не было тени. Все заливал яркий солнечный свет. Дом, похожий на крепость, сверкал всеми железными скобами балконов.

Катрин закрыла зонтик и первой вошла в большой салон. На ней было платье с глубоким декольте, подчеркивавшее фаянсовую голубизну ее глаз и тяжелую массу венецианских волос. Катрин умело сохраняла свою зрелую красоту.

Она вошла не торопясь как бы с почтением. На стенах висели портреты предков, голубоглазых и светловолосых, оттенок шевелюры варьировал от пшеничного до огненно-рыжего. Изображенные на портретах женщины были удивительно похожи на Катрин.

Она села в кресло, накрытое покрывалом, краски которого еще не выцвели.

Когда-то здесь стояла мебель Булля и других знаменитых мастеров, но оригиналы один за другим заменили копиями или просто подделками, купленными за гроши у антикваров. Но, несмотря ни на что, обстановка впечатляла. Над ней нужно было господствовать, иначе она подавляла. Пожалуй, лишь одна Катрин соответствовала этому стилю торжествующей роскоши.

Она не без сожаления думала, что со всем этим придется расстаться.

— Они все еще на террасе, — сказал Юбер, входя вслед за ней. — Допивают кофе. Они придут…

— Юбер! — перебила его Катрин.

— Да?

— Когда мы уезжаем?

Он сделал неопределенный жест:

— Если бы это зависело только от меня…

— Но должны же эти драгоценности где-нибудь быть! Ведь не могли они раствориться в воздухе!

— Будем надеяться!

Они решили уехать в Англию и там начать новую жизнь. Но уехать без денег было невозможно. Деньги — это единственное, без чего нельзя уехать. Катрин знала, где можно тайком продать фамильные драгоценности. Еще вчера она и Юбер думали, что разработали свой план до мельчайших деталей. Но в плане был один недостаток: они не сумели заполучить драгоценности. Те попросту исчезли из сейфа Клеманс, и никто не знал, что с ними стало.

— Ну так ищите их! — холодно произнесла Катрин. — Покажите, что вы не кукла! Или я поверю, что у вас не больше мыслей, чем у моего мужа! Стоит бросать одного…

— Вы несправедливы, — возразил Юбер, не повышая своего хорошо поставленного голоса.

У него, напротив, было множество мыслей, и он часто применял их в жизни. Он незаметно забрал в свои руки дела семьи Моржево и стал незаменимым. Он так сумел подчинить себе Катрин, что та верила, будто решения, подсказанные им, родились в ее собственной голове. Это он первым подумал оставить Корсику. Он чувствовал, что способен на большее, чем завладеть на глазах у всех женой и имуществом другого…

— О чем вы говорите? — закричал дедушка, врываясь как ураган, хлопая стеклянными дверями и опрокидывая по пути столик. — О нашем маленьком Кристофе? — продолжил он, усевшись на свое место. — Я в восторге от всего этого! Он ведь немножко мой внук. Вернее, мог им быть…

— Очевидно, — заметил Жак, — он теперь член семьи, раз наследует…

— Оставь, пожалуйста, свой неуместный юмор, — перебила его Катрин. — Ситуация достаточно печальная…

Она бросила на мужа, вошедшего последним, взгляд мученицы. Но Моржево то ли не испытывал угрызений совести, то ли думал о чем-то своем, и не отреагировал.

— Самое скверное, — опять заговорил Жак, — что никто не знает, где Кристоф. А когда его найдут, его арестуют за убийство. И Бог знает кому тогда достанутся драгоценности!

Он поставил на проигрыватель пластинку со скрипичным концертом Альбана Берга. Катрин имела склонность к экзотическим ритмам, Юбер делал вид, что любит Бар-тока и Вивальди, дедушка не стыдился признаться в пристрастии к застольным песням. Что касается Моржево, никто никогда не интересовался его вкусами.

— Нет, — произнесла Катрин, поворачивая ручку, чтобы уменьшить звук, — его не арестуют, потому что к тому времени найдут подлинного убийцу.

— Подлинного? — переспросил Моржево.

— Ну да! Того, кто убил, — объяснил дедушка, не понимавший того, что Паскаль называл «прелестью оговорки».

Катрин сделала вид, что шокирована. Тонкий дымок сигарет витал вокруг элегантной мебели, редких безделушек, севрских ваз и тяжелых позолоченных рам. Все думали о преступнике. Они представляли его неотесанным мужланом, высоким, сильным, небритым, может быть, пьяницей. Внешность негодяя. Необразованный. Сомнительная репутация. Судимости… Идеальный преступник… Тем временем к дому подбирался Франческо. Он был одет в парусиновые брюки с заплатками на коленях и рваную грязную белую рубашку, оставлявшую открытым загорелый мускулистый торс. Он гордо нес свое словно из камня выточенное лицо с квадратным подбородком, изрезанное глубокими шрамами и сразу говорившее, кто он такой: бандит с большой дороги.

Корсика, возможно, единственный уголок, где таким людям еще вольготно живется.

Он обошел постройки. На его поясе висел нож с тонким лезвием в кожаном чехле. Этот внешне безобидный предмет мог превратиться в грозное оружие. Обычный нож, какие бывают у туристов.

Глава 7

Первым Франческо заметил Жак. Он раньше встречал его пару раз в деревне, не зная, кто он такой. О нем рассказывали ужасные истории, но Моржево не интересовались местной жизнью.

Жак с озабоченным видом поднялся.

— Что случилось? — спросила Катрин.

— Пойду посмотрю, — ответил Жак.

Он считал преждевременным бить тревогу лишь из-за того, что вокруг дома бродит подозрительный тип.

Он вышел в сад, но мужчина уже исчез. Жак осмотрел кусты, дальние уголки дома и входы в погреба, но никого не нашел.

Навстречу ему вышел Поль Моржево.

— Ты нашел его?

— Нет.

На лице Моржево вновь появилось выражение тревоги, вызывавшее у Жака отвращение. У этого человека совершенно не было чувства собственного достоинства. Жак испытывал к отцу почти физическую неприязнь, которую не мог преодолеть. Как Катрин, такая красавица, могла… Моржево развивал свою мысль:

— Надо бы проверить замки. Старые звонки можно переделать в систему сигнализации…

— А что, если убийца — один из нас? — пошутил Жак. Но Моржево не оценил его юмора. Он боялся…

Жаку было двадцать. Он нуждался в моральном обосновании своих поступков, особенно тех, которые представлялись ему достаточно значимыми. Но его мораль была субъективной. Несколько дней назад он рассуждал сам с собой:

«Я представляю определенную интеллектуальную величину и призван кое-что совершить в этом мире, должен ли я ставить сам себя в затруднительное положение с самого начала и бесцельно потерять много лет — именно тех, которые называют самыми лучшими в жизни, — только потому, что мне не хватает денег, чтобы завоевать себе свободу и независимость? В этом доме живет старуха, не нужная никому, которую никто.'не будет оплакивать, потому что она сама никого не любит. Она достаточно пожила на свете и больше ни на что не годится. Из этого я делаю вывод, что ее смерть не станет преждевременной и не вызовет сожалений. Часть ее денег по праву принадлежит мне. Ее смерть была бы настолько полезной для меня, что я могу без ложного стыда ускорить ее, и, делая это, буду лишь до конца логичен по отношению к самому себе…»

Но этого-то Жак и не сделал. Он не был логичен по отношению к самому себе. Клеманс убил не он.

Кто-то сделал это за него. Очень хотелось знать — кто.

Он не верил в виновность Кристофа, не находя у него достаточных мотивов, к тому же был уверен, что Кристоф не мог открыть сейф. Но другого убийцы он не представлял себе и не мог объяснить пропажу драгоценностей. Во всем этом было что-то, не соответствующее правилам. И это был первый шаг к крушению его мира.

Было и еще одно важное обстоятельство — Антуанетта. Жак хотел эту девушку. Следуя своей невозмутимой логике здорового молодого человека, он плохо понимал, как эта полуголодная девчонка, с кругами под глазами, могла сопротивляться ему. Ну, в начале она могла покочевряжиться, чтобы показаться оригинальной. Но потом? Чего она добивалась? Он растерянно спрашивал себя, сколько денег следовало ей предложить…

Проходя через опустевшую к четырем часам дня деревню, он непрерывно думал об этом. Стояла невыносимая жара. Кружившие вокруг него насекомые непрерывно трещали, а у него трещала голова, но он решительно шел по середине дороги, гордо распрямив плечи. Он не любил выглядеть страдающим, хотя бы и от жары.

Омерзительное поведение Моржево, человека, которого ему приходилось называть отцом, вызывало у него отвращение. Чего он боялся? Да, тетю Клеманс убили, ну и что дальше?

Жак не видел причины для страха.

Он подошел к кибиткам. На протянутых между ними веревках сушилось белье. Рядом лежал матрац, из огромных дыр которого ветер выдувал солому. Истоптанная земля была замусорена огрызками овощей и битой посудой.

Жак остановился, возмущенный и зачарованный этой грязью и нищетой. Все это было неотделимо от Антуанетты. Это был ее мир, куда он никогда не сможет войти.

Но это неважно. Он хотел Антуанетту и все.

Он сильно потряс дверь кибитки, но та не открылась. Задетый этим, он позвал. Он был лишен сословных предрассудков и все же никак не мог понять, почему ему, пришедшему в столь жалкое место, не спешили открыть дверь.

Пажи распахнула окно.

— Уходите, месье.

— Мадам Пажи…

— Просто Пажи, без мадам. Уходите. Это лучшее, что вы можете сделать. Вы не знаете Антуанетту, а я знаю. Она — моя дочь. И если я советую вам не подходить к ней, то только ради нее и ради вас. Мне вы симпатичны.

— Я знаю, что мне нужно делать! — заявил Жак.

— Тем хуже, — ответила Пажи.

Она засмеялась, закрывая окно, и Жаку стало не по себе. Но он тут же подумал, что Антуанетта, должно быть, у Виолетты — иначе она бы отозвалась, — и он постучал в дверь второй кибитки.

— Что вы тут делаете?

Жак обернулся и оказался лицом к лицу с Франческо, недоверчиво разглядывавшим его.

— А вы? — спросил Жак.

Жак прекрасно знал, что не один обхаживает Антуанетту. Но есть еще и Виолетта. А Франческо не производил впечатления человека, увлекающегося женщинами. Сюда его привело какое-то серьезное дело и, судя по выражению его лица, он так просто не отпустит молодого человека.

— Я? — переспросил он.

Его рука схватилась за висевший на поясе нож.

Жак имел некоторое представление о дзюдо. Он вспомнил лицо Франческо, когда тот кружил возле их дома. На нем было то же выражение, что и теперь. Он напоминал окруженного охотниками зверя. Жак невольно подумал о паническом страхе Поля Моржево…

Он неожиданно опрокинул своего противника приемом, который в спортзале назвали бы запрещенным, и, воспользовавшись своим преимуществом, обезоружил его. Франческо пытался продолжить борьбу, но теперь уже Жак стал угрожать ему оружием. Он приставил острие лезвия к его горлу и, прижав противника к земле, сильно ударил его другой рукой; Жак не собирался убивать. Увидев, что Франческо потерял сознание, он остановился, вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Он шумно дышал, из глаз исчезло обычное выражение. Он был возбужден. Встав, посмотрел на лежавшего у его ног человека.

Теперь ему нельзя было оставаться рядом с кибитками или заходить в них.

Он решил спрятаться где-нибудь поблизости и подкараулить Антуанетту, когда она пройдет мимо. Спешить ему некуда. Он подождет. Рано или поздно она выйдет и будет одна…

Он затаился в пятидесяти метрах от повозок, за колючим кустарником. Тень от похожих на зонтики сосен немного освежала тяжелую атмосферу, и все же жара по-прежнему была невыносимой. Он снял мешавший ему галстук и расстегнул ворот рубашки.

Он ясно представлял себе Антуанетту, ее крепкое тело, маленькие загорелые ладошки, готовые сжаться в кулачки, ее неистовство, с трудом скрываемое под опущенными ресницами, и воображал, как докажет ей, что он сильнее. И она признает это. Против своей воли…

Нож, отнятый у Франческо, упал на мох, но он не подобрал его. Он был слишком занят…

Он так глупо отвлекся…

Ножа рядом уже не было. Жак не сразу понял это, вскочил и закричал. Но он был прижат к кустам, как будто нарочно посаженным так, чтобы окружить его и помешать бежать. Нож приближался к его груди…

Виолетта стояла в своей кибитке, уставив глаза в пустоту и прижавшись алыми губами к оконному стеклу. На ней была мандаринового цвета туника с разрезами по бокам, ее кожа была загорелой и гладкой. Она думала о взгляде, брошенном на нее солдатом, приехавшим в деревню в отпуск.

Сидя на кровати, Кристоф и Антуанетта склонили головы над книгой. Светлые и черные волосы перемешались. Антуанетта сжимала в пальцах револьвер, лежащий в кармане ее фартука, а Кристоф читал вслух. Читал он плохо, спотыкаясь на трудных словах.

Эту измятую книгу они нашли у Пажи:

«Как кречета манит к себе высота,

Так этих бродяг, истомленных нуждой,

Из Палосской бухты из ихней родной

Пьянящая вдаль уводила мечта».

Кристоф, завороженный магией слов, спросил:

— Что это значит?

— Ничего, — ответила Антуанетта.

Кровь, струившаяся из груди Жака, смочила мох и сосновые иголки вокруг его тела. Треск стрекоз становился невыносимым…

В другой кибитке Пажи чинила перину, из которой вываливались перья. Она думала о Франческо, чьи широкие планы казались ей нереальными, и беспокойно спрашивала себя, что с ними со всеми будет, как они станут жить и что есть в случае неудачи.

Глава 8

— Франческо!

Он вошел к Пажи, и она тотчас перестала вдевать нитку в иголку. Она с ужасом вгляделась в его опухшее лицо.

— Ты откуда?

— У тебя есть вода?

Смущенно бормоча, она порылась в сундуке, нашла чистые тряпки, и поставила ведро с остатками воды на спиртовую горелку. Она сделала ему припарку из трав, и опухоль, натягивавшая его шрамы, спала.

Жалобный крик ночной совы заставил обоих поднять голову.

— Это тебе?

— Да, — ответил Франческо.

Так местные мальчишки предупреждали его о приближении жандармов.

— Я смываюсь. Пусть Антуанетта подумает над тем, что я ей сказал!

Он быстро вышел из кибитки…

Инспектор из Аяччо вместе с полицейским в форме топтался за акациями. Его отыскали в гостинице, где он остановился после убийства. Один браконьер обнаружил труп Жака Моржево. Он ни к чему не притронулся.

Сзади полицейских визжала стайка ребятишек, один грязнее другого. Их даже не пытались отгонять, слишком много их было.

Браконьер погонял палкой пару коз и показывал полицейским, куда идти. Проходя мимо кибиток, он перекрестился, чтобы отогнать злых духов. Он был не очень бойким. Да еще полицейские из хитрости обращались с ним весьма фамильярно…

Наконец они вышли на лесную опушку.

— Вот здесь.

Нож узнал хозяин гостиницы. Он принес носилки по приказу медэксперта, приехавшего на машине, едва ему сообщили об убийстве.

— Это же нож Франческо!

— Чей?

— Франческо. Контрабандиста…

Инспектор понял, что слово «контрабандист» было слишком деликатным для обозначения деятельности упомянутого человека.

Его нужно было арестовать.

И, главное, нужно помешать ему получать помощь от всей деревни. Следовательно, действовать надо быстро. Инспектор побежал назад, в деревню.

— Я не убивал его! — вопил Франческо в задней зале местного бистро.

Он был великолепен. Официантка даже раскрыла рот от восхищения. Хозяин заведения не знал, как заставить его замолчать. Удивленные, взволнованные, ничего не понимающие завсегдатаи оставили карты, отложили меню, отставили стаканы. Новость разнесли ребятишки своими нежными голосочками. Увидев, что их поняли, они потихоньку убежали сеять панику в других местах…

— Его ведь твоим ножом! — упрямо заметил кто-то.

— Я вам говорю: он украл его у меня!

— Кто?

— Сын Моржево.

— Его-то и убили!

— Черт!

— Тебя возьмут, Франческо!

Все повернули головы. Виолетта открыла дверь и остановилась на секунду, медленно покачивая бедрами. Дыхание мужчин стало прерывистым.

— Я не хочу неприятностей! — закричал хозяин.

— Что случилось? — спросил Франческо.

— Все дороги под охраной. Они обыскивают все дома. У них твоя фотография. Завтра ее напечатают в газете!

— Сволочи…

— Тебя поймают, как крысу.

Виолетта прислонилась к двери, и разрез платья высоко открыл ее ногу. Молодой солдат-отпускник задохнулся и покраснел.

— Они явятся сюда, — настаивала Виолетта. — Они идут за мной.

— Сдавайся, — посоветовал хозяин.

— Окно, — подсказала Виолетта.

Один из жандармов повернул ручку двери. Франческо уже бежал через лесные поросли.

На следующий день весь район считал его врагом общества номер один. Его приметы были сообщены всем полицейским постам. Его фотографию напечатали в газетах. Всем дали понять, чем рискуют те, кто ему поможет.

Он прятался в горах, это точно. Но где? Инспектор подумывал прочесать местность с собаками. — Второе убийство в одной деревне, в одной семье — это слишком. Это настораживает.

Кристоф ждал ночи.

Антуанетта засыпала быстро. А вот Виолетта не спала.

Кристоф лежал неподвижно, широко раскрыв глаза. Он ждал благоприятного момента. Антуанетта поставила кровать поперек двери, так что выйти, не разбудив ее, было невозможно. Она выпустит его только, когда проснется.

Но он все равно уйдет. Через окно.

В темноте он чувствовал на себе взгляд Виолетты. Почему она не засыпает? Она раздражала его. Он пошевелился, и она привстала.

— Ты спишь? — прошептала она.

— Да, — буркнул он. Приходилось начинать все сначала.

Он терпеливо прождал четверть часа, прислушиваясь к ровному дыханию Антуанетты. Он чувствовал, что Виолетта делает то же самое. Слышал, как она тоже задерживает дыхание. Так не могло продолжаться.

Лежа на покрывале, он придвинулся к перегородке. В этот момент он наткнулся рукой на коробок спичек. Он вздрогнул и открыл его. Может быть, из-за темноты, а может, из-за запаха фосфора, так хорошо ему знакомого, он до боли ясно вспомнил, как поджег мастерскую.

Заново переживая поджог, он машинально вытащил из коробка одну спичку. Он едва удерживался, чтобы не закричать.

— Как душно! — вздохнула Антуанетта.

— Замолчи, — ответила Виолетта, — Кристоф заснул…

Он лежал скрючившись, потирая о ладонь шершавую головку спички…

Почти не сознавая, что делает, он поднялся и повторил свой жест. Выскочил голубой огонек.

— Что ты вытворяешь?

Антуанетта включила карманный фонарик и сурово посмотрела на Кристофа.

— Ты с ума сошел?

— Я всегда это говорила. Никогда не знаешь, что у него в голове, — прошептала Виолетта.

Он стоял перед ними с пугающе пустыми глазами.

— Пропустите меня!

Они инстинктивно отпрянули.

Не глядя на них, он подошел к двери, отшвырнул кровать, снял щеколду.

— Ты куда? — воскликнула Антуанетта. Он не ответил.

Только тогда Антуанетта вспомнила о своем револьвере. Но пока она его отыскала, Кристоф скрылся из виду.

Он долго шел, сам не зная куда, Ветер развевал его волосы. Перед его глазами плясали тысячи звезд…

Глава 9

Еще не наступила полночь.

Дом Моржево превратился в настоящую крепость. Тревога внезапно охватила всю семью. Они все заперли, закрыли окна железными ставнями, поставили на двери новые засовы.

Тело Жака отвезли в мэрию.

Семья забилась в малый салон, темную комнату с обильной позолотой на потолке, теперь потускневшей. Мебель была затянула черными чехлами. Стены закрыты красными драпировками. Картины изображали батальные и охотничьи сцены. Два маленьких светильника с красными абажурами отбрасывали рыжеватый свет на лица.

Они едва осмеливались взглянуть друг на друга. Им нечего было сказать друг другу. Каждый замкнулся в своем ужасе. Кто станет следующей жертвой?

И все ради драгоценностей…

— Стучат, — неожиданно прошептал дедушка.

— Где?

— Во входную дверь, в. холле.

Катрин лежала в кресле. Она еще не надела траур. Ее светлое платье резко контрастировало с угрюмым видом. Скорбь ее была более тяжкой, чем скорбь матери. Скорбь зверя, у которого отняли детеныша. Она не плакала. Она словно окаменела.

— А если это ловушка? — проговорила она.

— Чья?

— Убийцы.

— Он бы не стал объявлять о себе.

— Я посмотрю, — сказал дедушка.

Юбер подозрительно посматривал на Катрин. Ее скорбь его не тронула. Он ей не верил. Она разыгрывала роль. И 10 спектаклем могло последовать какое-нибудь предательство…

Тридцативосьмилетний Юбер был хорош собой, умен, очень честолюбив, его вкусы были эклектичны, тщеславие — безгранично. Жизненный опыт сделал его безжалостным. Знакомясь с человеком, он сразу же предполагал худшее. Он давно понял, что худшее — всегда вернее. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что он — подонок и хорошо приспособился к жизни. Жить-то надо.

Уж не нашла ли Катрин драгоценности и не собирается ли она бежать без него? Но он физически необходим ей. Он старался успокоить себя…

Моржево, как всегда, выглядел погруженным в созерцание собственной посредственности. Он оказался бы на своем месте за конторскими книгами, в сером халате. И его можно было вычеркнуть из мира живых, где ему нечего делать. Но обычно такие живут до глубокой старости.

Вскоре дедушка вернулся. За ним шел плохо причесанный подросток. Кристоф. Все изумились.

Они не думали, что он придет сам. Откуда он взялся? Он поднял глаза.

Они жадно смотрели на него. Шакалы, готовые броситься на добычу. Катрин выпрямилась в кресле. Юбер добродушно улыбался. Моржево выглядел настороженным.

А дедушка сохранял замкнутость, за которой скрывался интерес.

Где можно быть более счастливым, чем в своей семье? Кристоф робко сел на табурет.

— А вот и я, — простодушно произнес он.

Это прозвучало смешно, но никто и не подумал засмеяться.

Он быстро оглядел непривычную для него обстановку, не понимая, зачем нужны эти темные цвета, красные драпировки, не пропускающие свет. Все выглядело ненастоящим. Он не мог бы здесь жить. Ему казалось, что он в театре.

Все члены семьи переглядывались. Как его разговорить? Что он знает о драгоценностях? Его нельзя настораживать. Нельзя и показывать свою заинтересованность.

Юбер протянул ему сигарету, но Кристоф не курил.

Катрин по-матерински спросила:

— Ты убежал от полиции? Он кивнул.

— Где ты прятался?

Он неопределенно кивнул головой:

— Там.

К нему подошел Моржево. В конце концов, это был его сын. Он, правда, о нем не заботился, но имел на него права. Существует же голос крови.

— Ты обычно спал на риге, до того как она сгорела, да?

— Да, — отозвался Кристоф.

— А ты разговаривал с тетей Клеманс, когда она гуляла по вечерам?

— Да.

— О чем?

— Она была чокнутой, — откровенно ответил Кристоф.

Он наморщил нос, поразмыслил и добавил:

— Она говорила, что ее хотят убить…

Дедушка кашлянул, прочищая горло, посмотрел по сторонам и заговорил:

— Сейф…

Но Кристоф внезапно поднялся. Он не слушал.

— Ах да, вспомнил! — закричал он.

— Вспомнил? — мягким голосом спросила Катрин.

Он покопался в карманах и наконец нашел листок, который искал.

— Вот!

— Что «вот»?

— Я должен был отдать это тете Клеманс.

— Когда?

— В тот день. Но она умерла, и я не знаю, что делать. Юбер осмотрел бумагу. Это была банковская расписка.

Дата на ней показывала, что выдали ее до убийства.

— Откуда у тебя это?

Кристоф как раз хотел рассказать. Клеманс велела ему отнести в городской банк шкатулку. Он взял велосипед и поехал. Взамен ему дали эту бумажку.

Он снова поднял глаза и заметил, что на него смотрят с изумлением.

Он опять пожал плечами.

— Ты переночуешь здесь, — сказала Катрин. — В комнате Жака.

Его нельзя было отпускать до того, как драгоценности попадут к ним в руки.

— Давай.

Дедушка завладел распиской.

Кристоф стал разглядывать свои дырявые башмаки. На него смотрели. Им восхищались. Он был слишком мил. Сам он едва сдерживал приступ смеха, а о его присутствии вскоре уже забыли. Они избегали смотреть друг на друга. Если драгоценности лежали в банке, значит Клеманс убил не грабитель? Значит, ее мог убить наследник? Но кто?

— Надо положить расписку в сейф, — предложил дедушка.

Великолепный выход. Дедушка наберет комбинацию, а ключ возьмет Моржево.

Юбер и Катрин обменялись взглядами любовников.

Дедушка открыл шкаф и достал оттуда бутылку и стакан.

Моржево распрямился, как переводящее дух загнанное животное.

Кристоф зевнул…

В комнате Жака валялся разбитый диск.

Глава 10

Кристофа устроили в комнате Жака. Катрин звонила своей портнихе.

Юбер собирался отправиться на стройку. Он часто ездил туда на поезде. Приходилось делать вид, что интересуешься ею. Моржево его сопровождал…

В конце дня дедушка наладил старую машину с ручным управлением. Ехать за драгоценностями поручили ему.

Итак, дело завершилось. Скоро они вернут себе драгоценности. Закончат строительство отеля. И жизнь опять пойдет, как прежде.

Они будут приносить яркие цветы на могилу Жака, который не должен был умирать так рано…

Мотор покашливал и на камнях то там, то тут оставались лужицы бензина, отравлявшего воздух и даже заглушавшего запах лаванды. Дедушка поправил зеркало заднего обзора и осторожно нажал на акселератор. Дорога была очень плохой. Неровная, узкая, с крутыми поворотами. Слева — обрыв, справа — отвесные скалы, откуда в любую минуту могли сорваться камни. И солнце. Палящее солнце.

Дедушка резко затормозил, чтоб посмотреть на девушку, стоявшую на повороте дороги. Вокруг ее загорелого полногубого лица с величественным бесстыдством развевались волосы, а платье цвета морской волны плотно облегало ее тело. Это была Виолетта.

— Подвезете?

Дедушка засомневался. Никогда не знаешь, чего ждать от этих цыганок. Говорят, они немного колдуньи. И все как одна — шлюхи и воровки.

— В город.

— А обратно? Я вернусь не сразу!

— Ничего, — сказала Виолетта. — Выкручусь.

Она держала в зубах цветок ракитника и, смеясь, жевала его. Он раздосадовано посмотрел на нее. Она продолжала смеяться.

— Ладно, — сказал он наконец. — Садись скорее.

Она открыла дверцу и проскользнула на сиденье, принеся с собой все запахи леса.

Снега левого склона Монте Чинто отражали солнечные лучи. Далеко внизу, на фоне безоблачного неба, вырисовывались сосны. Быстрая речушка разрезала долину. Среди деревьев затерялась маленькая полянка.

Франческо, поймав в силки зайца, спокойно поджаривал его. Пускай легавые побегают. Они его не найдут. Он знал все тропинки, гроты, все неровности почвы, куда мог спрятаться человек. Он был уверен в себе.

Один друг в Бастии добывал ему фальшивые документы. Он переберется на континент. Марсель — город больших возможностей.

История с драгоценностями не клеилась. Надо ее бросать.

Огонь угас тихо, без дыма. Нужно иметь большой опыт разжигания костров, чтобы не было дыма, по которому его можно засечь. У Франческо был такой опыт. Внезапно он вздрогнул.

Кто-то шел к нему. Гуляющий или легавый? Случайность или… Он поспешно забросал костер землей и залег под куст. Послышалось неумелое подражание крику совы — так сообщала о своем приходе Виолетта. Она время от времени приносила ему хлеб.

Он дождался, пока она выйдет на открытое место. Одна. Никогда не следует полностью доверять женщине. Даже самые лучшие в конце концов продают вас за бесценок. Так уж они устроены.

Она вышла на полянку.

Он покинул свое укрытие.

— Все нормально?

— Да.

Она, видимо, не спешила. Он обнял ее за талию, но она высвободилась.

— Нет.

— Что случилось?

— Мне надо поговорить с тобой.

Он сел, вытянув длинные ноги, и пристально посмотрел на нее.

— Иди сюда.

Она подошла, опустилась на колени и приблизила к нему свое лицо. У нее были алые губы и мутные глаза.

— Это немного рискованно, — прошептала она. — Но если у тебя есть хоть немного смелости…

Медленно приближался вечер.

Дедушка выехал из города. Он пообедал в ресторане. Меню было подобрано со знанием дела. Повидавшись с преданными верными друзьями, он возвращался.

В банке ему отдали шкатулку.

В этот час небо, еще не розовое, приобретает новый оттенок, то ли еще синий, то ли уже серый. Дорога была совершенно пуста.

Дедушка, насвистывая песенку времен своей молодости, вел машину, не рискуя понапрасну.

Он был старым хитрецом, знающим жизнь. Изворотливый, ловкий человек, вдобавок жизнерадостный и прямой. Он без труда обманывал других, но никому не позволял провести себя. Он не боялся нежелательных встреч.

Он был создан, чтобы жить.

Он с удовольствием насвистывал веселый мотив припева.

— Ты ничего не слышишь?

— Нет, — ответила Виолетта.

Дорогу перегородил ствол дерева. Наверху, спрятавшись за скалой, ждали они, Виолетта и Франческо. Небо становилось красным.

— Чую я, что сорвется, — произнес Франческо.

— Почему? — удивилась Виолетта. — Нет никаких причин…

Франческо промолчал. Ожидание становилось мучительным. А если поедет другая машина? Машина легавых, например…

— Ты считаешь, что драгоценности будут с ним?

— В шкатулке. Он сам мне сказал.

Солнце скрывалось за горой. Быстро темнело. Дорога исчезала в сером тумане.

По-прежнему все было тихо.

— Он может поехать другой дорогой!

— Она длиннее!

— Но и оживленнее!

— Надо ждать…

Франческо лег, свесив ноги в канаву. Трава была сухой и жесткой. После тяжелой дневной жары заметно посвежело. Но он об этом не думал. Он пристально смотрел на ствол дерева, лежащий поперек дороги.

Машина дедушки появилась, когда совсем стемнело. Ночь была безлунной. Фары плохо освещали дорогу, и он не заметил препятствия, пока не наехал на него. Он резко затормозил. Бампер заскрежетал о кору молодого дерева.

Вначале он ничего не понял.

Вышел из машины и увидел ловушку. Он вдруг подумал, что может умереть, как и любой другой, и прожитая жизнь показалась ему очень короткой и пустой. Он хотел жить. Не двигаясь, он настороженно всматривался в темноту, догадываясь, откуда может исходить опасность.

Вдали послышался шум мотора.

Возможно, это его спасение.

Он почувствовал, как две руки схватили его сзади за горло. У него было больное сердце. В голове бешено проносились мысли, и какой-то внутренний голос подсказал, что или его задушат, или у него случится приступ. Он не пытался вырваться, покорно оставаясь в руках нападавшего.

Рокот мотора приближавшейся машины становился все яснее.

Дедушка бессильно упал на колени и по прикосновению юбки понял, что его душит женщина. Она была необыкновенно сильной. Ему показалось, что он проваливается в полную пустоту. Над его головой раздались голоса, казавшиеся ему нереальными:

— Он готов?

— Нет.

— Не шути.

— Не вижу ничего смешного…

Он никак не мог понять, что говорили о нем. Все это его не касалось. Убивали не его, а кого-то другого, чье место он занял в кошмарном сне. Сейчас он проснется…

— Сюда едут!

— Драгоценности, живо!

— В машине!

— Они должны лежать в шкатулке!

— А старик?

Через несколько секунд машина будет здесь.

— Он умрет?

— Нет.

— Ты его не слишком сильно?

— В самый раз, чтобы он ничего не видел. Звук мотора стал оглушительным.

Дедушка падал в черную дыру, становившуюся все более глубокой. Бездонная пропасть. Все исчезало, переставало существовать. У него кружилась голова. В глазах что-то мелькало. И больше ничего, ничего. Смерть…

Из остановившегося «дэ эс» вышла пара.

— Он дал дуба?

— Нет.

— А что с ним?

— Ограбили. Все обойдется.

— Этих стариков не пришибешь…

— Таких теперь нет. Сильное было поколение.

Мужчина был молод, женщина — весела. Они расхохотались. Как забавен этот ограбленный старик, лежащий на дороге. Такое увидишь только на Корсике.

Убрав дерево, перегораживавшее дорогу, они сели в «дэ-эс». Будучи отпускниками они не могли терять времени…

Франческо и Виолетта больше не могли бежать. Мускулы ног напряглись, и каждый шаг вызывал резкую боль. В груди горело, горло пересохло, по лицу и всему телу струился пот.

— Все нормально?

— Да.

Они скатились под откос.

Франческо прижимал к себе украденную шкатулку.

Подошла Виолетта. Она не доверяла ему, но и не решалась показывать это. Она скрыла свои страхи за нежным движением.

Он оттолкнул ее.

— Не сейчас. Надо посмотреть.

Он поставил шкатулку на мох и поднял крышку. Виолетта наклонилась, сверкая в темноте глазами. Она с почти чувственным удовольствием воображала, как увидит маленькие камушки, представлявшие собой кучи тысячефранковых купюр. Как приятно разглядывать их!..

Франческо чиркнул спичкой.

Они молчали. Ничто не выдавало их разочарования. Только лица застыли.

В шкатулке действительно лежало несколько камушков, но таких валяется множество во всех речках.

Глава 11

Придя в себя, дедушка ничего не мог вспомнить. Он не мог понять, где он и что с ним произошло.

Потом в его мозгу стали всплывать отдельные детали, и постепенно он вспомнил все.

Тогда он расхохотался взрывным, агрессивно-веселым смехом. Он и на сей раз всех провел. Он еще кое-что может.

С трудом поднявшись, добрел до машины и тихо двинулся с места, предварительно убедившись, что черный полотняный мешочек с драгоценностями лежит там, куда он его положил — под сиденьем. Он не напрасно принял предосторожности. Грабители остались ни с чем.

Вспомнил о Виолетте. Это она все подстроила. Он сразу раскусил эту шлюху и подстраховался.

Ее волосы пахли смолой и мятой, а ляжки были круглыми, как цветок тюльпана. Все-таки красивая девка…

Он засмеялся и нажал на акселератор.

К решетке, окружавшей его владения, он подъехал незадолго до восхода солнца. Все в доме, должно быть, спали. Он затормозил и вышел из машины открыть ворота, прихватив с собой драгоценности. Он не желал расставаться с ними ни на минуту.

Он думал только о том, что все тревоги дня и ночи позади. Больше всего ему хотелось поскорее лечь в постель и заснуть.

Изо всех сил толкнул он тяжелые железные ворота. И вдруг услышал:

— Руки вверх!

Голос был нарочно изменен и заглушён кашне, обернутым вокруг лица мужчины. Фигуру скрывал широкой плащ.

Мужчина навел револьвер на дедушку, покорно поднявшего руки.

Силы старика были на пределе.

— Кто вы такой?

Мужчина не ответил. Он сделал знак вернуться к машине. Дедушка попятился к самой дверце.

Не выпуская его из виду, мужчина принялся тщательно обыскивать автомобиль. Через несколько Секунд он раздраженно крикнул:

— Где шкатулка?

— У меня ее украли, — объяснил дедушка, начавший бояться.

Голос грабителя показался ему знакомым.

— На меня напали, — словоохотливо объяснил старик, — на затылке до сих пор шишка. Я защищался, но…

На этот раз мужчина даже не старался изменять голос. Юбер. Он держался с циничной уверенностью, и это не предвещало ничего хорошего. Дедушка устал бороться. Он хитрил, изворачивался, а теперь приходилось начинать сначала. Ему это надоело.

— У меня нет их. Они все забрали.

— Не ври.

Дедушка опять отступил к машине. Он быстро прокручивал в голове прошедшие события, Клеманс была старой дурой, но угадала, что ее убьют. Она не ошиблась. Это сделал Юбер. И Жака убил тоже он. И его он тоже убьет. Нельзя отдавать ему драгоценности. Он не станет убивать, пока не получит их. Надо тянуть время, сколько можно.

— Ну да, они у меня.

— Конечно у тебя.

— Они у меня, но…

— Что «но»?

— Но нес собой…

Дедушка распрямился, словно почувствовал прилив сил. Ему удалось незаметно бросить мешочек на землю и оттолкнуть его ногой под колесо машины. В темноте Юбер ничего не заметил.

Юбер угрожающе придвинулся к нему. Теперь, сняв маску, он пойдет до конца. У него нет иного выхода.

Юбер ясно вспомнил свою бедную юность — юность человека из разорившейся семьи. В те времена он не искал себе друзей в высших классах общества, даже порвал все старые связи. Он тогда был вожаком маленькой, но хорошо организованной шайки в Аяччо. Милые мальчики, неразборчивые в средствах, подцепляли перезрелых отпускниц. И если представлялся случай, они не гнушались ни шантажом, ни воровством, но при неудачах в тюрьму садились другие, а не Юбер. Против него никогда не было улик. Вместо него расплачивались друзья.

Однажды один из них захотел отомстить. У него были безумные глаза, а в руках — револьвер и бритва…

От воспоминаний Юбер вздрогнул. У него вместо бритвы был нож, который он небрежно раскрыл.

— Ну, так где они? — спросил со зловещим безразличием.

Он не стискивал нож в кулаке, а держал его легко и непринужденно.

Дедушка закричал от ужаса.

— Я ничего не скажу, — вопил он. — Ты их никогда не найдешь!

— Правда?

Юбер остался спокойным и не потерял самообладания. Люди, принадлежащие к определенному классу общества, умеют оставаться воспитанными в любой ситуации. Если ты собираешься пытать человека, это еще не повод быть вульгарным и грубым. Юбер никогда таким не был.

Он медленно поднес нож к лицу дедушки.

— Я не спешу, — заявил он с каким-то смакованием.

В эту минуту в доме громко стукнула дверь и он в нерешительности застыл, прислушиваясь.

— Ты куда, Катрин?

Она была одета только в нейлоновый пеньюар. Муж удержал ее. Из прически выпали шпильки, и по ее плечам рассыпалась волна восхитительных медных волос.

— Идешь к своему любовнику?

— Оставь меня!

Моржево все знал, но по привычке закрывал глаза на ее поведение. Он любил рыбачить. Время от времени он бурно взрывался, но надменность Катрин быстро усмиряла его.

— Однажды я убью вас обоих! — закричал он.

— Не будь дураком, — перебила его Катрин. — Ты не понимаешь, что он может предать нас!

— Как?

— Драгоценности! Драгоценности! Ты ничего не понимаешь? Он убежит с ними! Надо его задержать! Бежим!

Когда его просили таким тоном, Моржево делал все.

Они побежали через сад. Острые камни дорожек вонзались в босые ноги Катрин, но она не обращала внимания на боль. Она услышала крик своего отца и замерла от ужасного предчувствия.

Неожиданно дедушка решился. Ударом ноги он вышиб револьвер из руки Юбера.

Чтобы не потерять равновесие, Юбер едва успел схватиться обеими руками за кусты, росшие вокруг ограды владения. Он вскочил с ладонями, до крови исколотыми шиповником. Дедушка в это время был уже далеко. Он пробежал ворота, пронесся мимо цветочных клумб и продирался через кусты.

Юбер подобрал свой револьвер и бросился вдогонку.

Дедушка заметил, что мало-помалу теряет сознание. Он больше не чувствовал боли. Двигалось только тело, мысли остановились. Сердце стучало так сильно, что долго так продолжаться не могло.

— Стой! — кричал Юбер. — Стой!

Теперь он видел старика перед собой. Тихо занимался туманный день. Юбер метнулся в сторону, отрезая беглецу путь к дому. Он оттеснял его к парку, на широкое выгоревшее пространство, где недавно был гараж. Трава там еще не успела вырасти заново. А на земле еще валялись обгорелые балки и куски старого железа. Как после войны.

— Послушай, — опять закричал Юбер, — мы могли бы договориться.

Дедушка был похож на автомат. Его бег замедлялся, но остановился он лишь на краю площадки, на углу решетки. Там был колодец. Он прислонился к колодцу и смотрел, как приближается Юбер.

Тот подвернул брюки, чтобы не запачкать их в грязи, потому что земля была влажной от росы. В руке он по-прежнему держал револьвер.

— Я не хотел тебя убивать, — крикнул он. — Только хотел попугать! Где драгоценности?

Дедушка не слышал. Он влез на край колодца и схватился рукой за ворот с намотанной веревкой. Заметив вдалеке бегущих Катрин и Моржево, он принялся вопить, чтобы привлечь их внимание. Это был уже не вызов, а безумие. Ничего не соображая, он пьянел от своих криков.

— Убей меня немедленно, если посмеешь!

Юбер был расстроен и несколько шокирован. Без прежнего азарта он бежал по пеплу, безуспешно пытаясь призвать старика к разуму. На всякий случай он сделал еще один угрожающий жест.

И вдруг дедушка потерял равновесие. Секунду он качался на краю, а потом рухнул в колодец. Раздалось глухое «бух», и все стихло.

Юбер засунул револьвер в карман, подошел к колодцу и нагнулся над черной водой…

Рассвело.

Наконец подбежали Моржево и Катрин.

— Что случилось?

— Он упал, — ответил Юбер.

Повисло тяжелое молчание. Катрин тут же отвела Юбера в сторону и, пристально глядя на него, спросила:

— Это ты столкнул его?

— Нет, — ответил Юбер, — клянусь. Я не толкал его. Он упал сам.

Глава 12

Антуанетта собирала на лугу тмин. Рядом с ней играли цыганские дети. Их мать, женщина с богатыми формами, громкими криками сзывала свое потомство:

— Тонио, ну-ка иди есть суп!

— Нет! — ответил ребенок с любезностью ощетинившегося дикобраза.

— Тонио, иди есть! Чтобы вырасти и стать мужчиной…

— Я не буду есть суп! — упрямо повторил мальчик.

Антуанетта распрямилась и увидела Кристофа, бежавшего во весь дух по деревенской улице. Она взяла корзинку, с которой не расставалась, и побежала ему навстречу.

— Пошли, — позвала она Кристофа.

Взяв его за руку, она потащила его за собой. Они разделили пластинку жвачки, прошли вверх по дороге, потом растянулись на траве и с серьезным видом закурили. Им было хорошо…

Было еще рано. Тело дедушки достали из колодца и перенесли в дом.

— Что будем делать? — спросил Моржево.

Ни Катрин, ни Юбер не могли предложить никакого выхода. Сообщить в полицию? И что они скажут? Все как будто нарочно сложилось так, чтобы подозрения пали на одного из них.

Положили труп на стол на кухне. Надо было что-то решать, пока все спали и они не рисковали нарваться на любопытных. Лучше всего — избавиться от тела. Пусть думают, что дедушка уехал, исчез. Полиция вновь обвинит неизвестного убийцу.

— Помоги мне! — приказала Катрин мужу. — Мы положим его в чемодан.

К Юберу вернулась его находчивость. Он бросился на чердак и вскоре вернулся, таща огромный чемодан.

— Вот.

— Надо согнуть ему ноги, — заметил Моржево. — Это не так просто. Мы слишком долго ждали.

Он взял труп за плечи и вопросительно посмотрел на жену.

— Одну секунду, — сказала Катрин.

Ей было необходимо выпить вина. Еще немного, и она потеряла бы сознание. Она была бледна как смерть. Юбер саркастически взглянул на нее.

«Ты считаешь себя очень сильной, — обратился он к ней мысленно. — Но если бы тебе пришлось бороться против меня, ты бы никогда не победила. Ты чересчур чувствительна».

— Кто-нибудь из вас поможет мне? — Моржево начал терять терпение.

Катрин и Юбер шагнули к нему. Их изящные белые руки соприкоснулись над трупом. Вскоре тело было засунуто в чемодан.

— Берись за одну ручку, а я — за другую, — обратился Юбер к Моржево.

— Куда пойдем?

— Пока к машине.

— Нужно вернуть чемодан, — спохватилась Катрин. — Если его найдут, могут возникнуть неприятности.

— Тогда поехали с нами, — предложил Юбер.

Он очень боялся, как бы она не нашла драгоценности и не уехала без него. После смерти сына и отца ничто не удерживало ее в этом доме. Она могла решиться внезапно.

— Но я и не собираюсь оставлять тебя, — тут же уверила она.

Она прошла с ними по аллеям парка.

Чемодан привязали к крыше автомобиля.

Вдруг под ногу Юберу попал черный мешочек с драгоценностями, валявшийся под передним колесом, и он быстро нагнулся. Катрин увидела его движение и догадалась, что оно означало.

— Готово, — крикнул Моржево. — Теперь лучше всего доехать по дороге до реки и бросить тело в поток. На милость Божью…

— Ты поведешь? — спросил Юбер.

Катрин подошла к нему и шепнула на ухо:

— Помни, любовь моя, что я ни на минуту не забываю о тебе.

— Что она сказала? — спросил Моржево.

Они не ответили. Резко завизжали тормоза, и как раз за их машиной остановилась еще одна. Из нее вышел инспектор из Аяччо в сопровождении двух человек. Он не выбирал выражений.

— Хотите смыться по-английски? Катрин подскочила:

— Месье…

— Никто не может уезжать без моего разрешения. Понятно? Куда вы собрались?

— Инспектор… — начал Моржево.

— Я не с вами говорю!.. Итак, мадам Моржево?

— Да никуда, — ответила Катрин.

— Черт! — взорвался инспектор. — Вы укладываете чемоданы! Выкатываете машину! И хотите меня уверить, что собираетесь всего лишь на пикник! Вы что, издеваетесь надо мной? Если вы надо мной издеваетесь…

— Мне кажется, тут маленькое недоразумение, — вежливо вставил Юбер.

Восхищенные взгляды двух жандармов тотчас обратились на этого человека с изысканными манерами, осмелившегося перебить инспектора.

Инспектор чуть не задохнулся. Секунду он постоял в нерешительности, потом почти нежно переспросил:

— Что вы сказали? Юбер любезно повторил:

— Вы не могли не заметить, что мадам Моржево не одета для выезда.

Она была по-прежнему в халате.

— Я в отчаянии, — вставила Катрин, — но по утрам…

— Согласен, — отрезал инспектор. Он повернулся к мужчинам и спросил:

— А вы?

— Мы?.. Мы собирались навестить подрядчика. Нам ведь государство не платит. Вот и приходится трудиться в поте лица, чтобы заработать на жизнь…

И тут один из жандармов влез с каверзным вопросом.

— А что у вас в чемодане? — робко пробормотал он.

— В чемодане?.. — повторил Юбер, вставая на подножку автомобиля.

Он с тоской взглянул на пальмы парка. В то же время сделал вид, что открывает крышку.

— Бутылки, — объяснил он. — Мы хотим сделать запасы для бара. Если вы желаете убедиться…

Инспектор подошел к ним и вдруг сказал:

— Нет, спасибо.

— И все же…

— Нет! — рявкнул инспектор.

Моржево отер с лица пот, хотя было еще не очень жарко.

— Насчет отъезда я вас предупредил! К тому же на дорогах будут выставлены посты, а вокзалы возьмут под наблюдение. Дело нешуточное! И не надо делать вид, будто вас это не касается! Я только не знаю, что это: бесчувствие или цинизм!

— Бесчувствие, — прошептал Юбер.

Инспектор по-прежнему в сопровождении своих помощников сел в машину и взялся за стартер.

— После вас!.. Да отъезжайте же, ради Бога! Вы думаете, я могу просто так жечь бензин!

Юбер быстро сел за руль и завел мотор, а Моржево, с мокрой от пота спиной, устроился рядом с ним.

— Подонок! — прошептала Катрин.

Она смотрела, как обе машины исчезли в облаке пыли, донесенном до нее легким ветерком. Раздраженным движением она встряхнула запылившиеся полы халата.

— Подонок! Он увез драгоценности…

Глава 13

Они забыли, что была суббота — базарный день в деревне. Дорога была запружена народом. Приходилось ехать со скоростью пять километров в час и останавливаться каждую минуту.

Юбер нервно нажал на клаксон.

— Заткнись! — пробормотал какой-то пьяница.

Две или три хозяйки отшатнулись от машины, осеняя себя крестом. Еще одна в ужасе собирала своих ребятишек. Две девушки засмеялись. Торговец галстуками за секунду убрал солнечный зонтик, служивший ему лотком.

— Вот что значит известность, — пробормотал Юбер.

Чемодан был привязан к крыше машины не очень надежно. У них не хватило времени потуже затянуть веревки. Если они развяжутся в такой толпе…

— Надо возвращаться, — через некоторое время предложил Моржево.

— Хорошо бы еще развернуться!

Развернуться они не могли. Позади них толпа опять смыкалась, суетясь вокруг прилавков. Толстые торговки, крича на своем красочном диалекте, чуть не силой совали в руки прохожим золотые дыни, перец, абрикосы, укроп и кабачки. Продавцы ожерелий, более скромные, завлекали молодых покупательниц улыбками донжуанов. Мрачный араб резкими криками призывал обратить внимание на его корзинку с лимонами.

Машина почти не двигалась.

Если кто и боялся толчеи, так это Юбер. Но время от времени приходится засучивать рукава и, стиснув зубы, бросаться в толпу.

— Мы никогда не доберемся, — сказал он вдруг. — Оставим машину здесь и понесем чемодан на руках.

Моржево не ответил.

Он никогда не любил Юбера. Только терпел его из-за своей мягкотелости. Он знал, что тот был намного умнее его. Он не был ревнивцем, но чужой ум пугал его.

У него хватило времени, чтобы обдумать ситуацию. Старик вернулся из города с фамильными драгоценностями, и вот он мертв. А куда делись драгоценности?

Моржево подумал: «Они в кармане у Юбера, и он пытается навесить на меня покойника».

— Ты выходишь? — спросил Юбер.

— Нам некуда торопиться…

— Наоборот. Солнце палит прямо на крышу машины. Это была другая сторона вопроса. Сторона немаловажная…

Группа ребятишек, взявшись за руки, с песнями кружила возле автомобиля. Их родители закупали продукты на неделю и обменивались последними новостями. Заходил разговор и об убийствах.

Инспектор из Аяччо размышлял в маленьком кабинете жандармерии.

Антуанетта и Кристоф купались в реке.

Виолетта занималась любовью.

Пажи варила суп.

Обычное утро…

— Ну, — Юбер потерял терпение, — ты решил?

Это произошло мгновенно. Мотор работал на малых оборотах. Они оба вышли из машины, и тотчас толпа подхватила их и затолкала. И вдруг лопнула веревка, удерживавшая чемодан. Он секунду лежал неподвижно, потом начал медленно сползать. И тотчас все оглянулись. Моржево и Юбер застыли в нерешительности.

У них было два выхода: попытаться поймать чемодан и избежать катастрофы. Или бежать, все равно куда, как можно быстрее.

— Ползет, ползет, сейчас упадет! — радостно завопил какой-то мальчишка. Юбер поднял руки. Слишком поздно. Все равно его не удержать.

Он в последний раз обменялся взглядами с Моржево. Не следовало здесь задерживаться.

Оба бросились бежать, расчищая себе путь плечами.

Люди, стоявшие вокруг машины, поспешно расступились. С оглушительным грохотом чемодан рухнул на дорогу и раскрылся. Раздались крики ужаса. Содержимое чемодана было не слишком красивым…

Юбер возвращался к Дому, тогда как Моржево бежал к зарослям, направляясь в горы. Их пропускали. Те, кто мог преградить им путь, еще ничего не знали. Так они не бегали с самого детства. Они ничего не видели, не обращали внимания на острую боль в боку, не замечали, что задыхаются. Они бежали ровными прыжками, прижав локти к бокам.

Моржево первым скрылся из виду.

Толпа, собравшаяся возле трупа, начала расходиться. Люди заговорили о том, что надо бы сообщить жандармам.

— Нет, не жандармам, а инспектору из Аяччо!

Несколько мужчин порешительнее не давали остальным слишком близко подходить к телу. Торговля возобновилась. Продавцы на своем красочном языке зазывали покупателей. Хозяйки проверяли содержимое кошельков. Кое-кто внезапно вспомнил, что пора варить овощи или что их ждет стирка. Надо было, не теряя ни минуты, кончать с покупками…

Наконец Юбер завернул за угол поля, засаженного изогнутыми оливами, похожими на деревья с пейзажей Ван Гога. До решетки владений Моржево ему оставалось каких-нибудь сто метров. Он не знал точно, что будет делать. Нужно посоветоваться с Катрин. Она уже давно придумала хитроумные пути бегства и знала, где раздобыть фальшивые документы, с которыми можно было бы перебраться на континент. В этом он мог положиться на нее. У него — драгоценности, у нее — нужные связи. Вдвоем они выкрутятся. Он обернулся посмотреть, не преследуют ли его.

Нет. Никто не обратил на него внимания. Погоня начнется позднее. У него еще есть время.

Он перепрыгнул через решетку.

Ему не пришлось искать Катрин. Она ждала его, готовая к уходу. Строгая прическа, костюм из джерси цвета морской волны, элегантные и удобные туфли, плотно облегающие ногу. Туфли, в которых при необходимости можно бежать. Она все предусмотрела. Наверняка положила в сумочку свой револьвер.

— Все пропало? — крикнула она.

— Кроме чести! — ответил он.

Он вытащил из кармана черный мешочек с драгоценностями и протянул его ей.

— А теперь бежим!

Им нельзя было заходить в деревню. Приходилось избегать встреч с людьми. На вокзал нельзя. Дороги тоже исключаются, они под наблюдением. Катрин не выключила в столовой радио. Пусть считают, что они в доме. Пока будут выламывать дверь, они выиграют время. Вместо того чтобы вернуться в парк, отделявший строения от дороги, они направились в другую сторону, за дом. Там находился огород. Они быстро прошли его, миновали участок, занятый фруктовыми деревьями, и вышли в поле.

— У нас один шанс из двух, что удастся прорваться.

— Это не так плохо, — заметила Катрин. Скоро они подошли к реке.

Когда-то через нее был переброшен мост, но во время войны его взорвали. К услугам желавших перебраться на другой берег был перевозчик, нанятый коммуной. Он жил рядом, в маленькой хижине. Его лодка стояла в камышах. Перевозчик был старым пьяницей, топившим в вине любовные разочарования. Одно из двух. Или он будет не способен понять происходящее, и это лучший выход для всех, или он еще трезв и придется с ним объясняться, рискуя все испортить, не говоря уже о потерянном времени.

Катрин первой забралась в лодку. Она отвязала цепь, стараясь поменьше греметь ею.

Течение было быстрым. В воде смешивались все оттенки голубого и зеленого цветов, кое-где виднелась лишь белая пена. В реке плавали стайки длинных ловких рыбок.

— Он спит? — спросил Юбер.

— Нет.

За их спиной послышались тяжелые шаги. Перевозчик. У него была седая борода, на голове — соломенная шляпа. На вид — лет сто, не меньше.

Вдали затрещали выстрелы.

— Слышишь?

— Да.

— Они штурмуют дом с автоматами.

— Мы вовремя ушли, — сказала Катрин.

Она достала пудреницу, подкрасила губы и пообещала себе, что по новому паспорту ей будет не больше тридцати пяти.

— Эй, дамы и господа, хотите на другой берег или совершить маленькую прогулку?

Судя по лицу, перевозчик был навеселе.

— Большую прогулку, — ответил Юбер, И ударом кулака сбил его с ног…

Катрин села в середине лодки. От реки веяло приятной свежестью. Юбер взял весла и принялся с силой грести.

— Как это романтично, ты не находишь? — нежно спросила Катрин.

Стрельба вокруг дома усилилась.

Катрин положила пудреницу в сумочку и не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на драгоценности. Она была женщиной, и камни очаровывали ее. Она развязала мешочек и высыпала его содержимое себе на колени. Ей не нужно было долго разглядывать их. Тем не менее, чтобы окончательно убедиться, осмотрела все-таки каждый. Ошибиться она не могла. Слишком хорошо она в этом разбиралась. Юбер энергично греб. Странно равнодушным тоном она произнесла:

— Мы пропали.

— Что? Драгоценности?

— Они все фальшивые.

Глава 14

Полдень.

Антуанетта плакала от злости из-за того, что не родилась парнем. Оставшись одна в кибитке, она рассыпала содержимое своей корзинки на красной перине. И вдруг она рассмеялась сквозь слезы. Все разыскивают эти драгоценности, и никто не догадывается, что уже много дней они лежат в ее корзинке. Она не украла их, тетушка Клеманс сама отдала их ей. Никто не мог найти общего языка со старой Клеманс. Антуанетта нашла, потому что не скрывала восхищения ее безнадежным кокетством. Часто их мнения о жизни и людях совпадали.

Клеманс не хотела расставаться с драгоценностями, чтобы досадить своей семье. Но вскоре она начала опасаться, что их у нее отнимут силой. Все — Юбер, Катрин, Моржево и Жак, не считая дедушки, — мечтали заполучить драгоценности по различным причинам. Клеманс велела изготовить копии, чтобы обмануть их, уверить, будто драгоценности остаются у них под рукой, тогда как на самом деле они хранились бы в надежном месте — в банке.

Вдруг она почувствовала, что любой член ее семьи не остановится перед убийством.

Она перепугалась и сделала не так, как предполагала, а наоборот. Она отдала настоящие драгоценности Антуанетте, которой она доверяла, а копии отдала Кристофу, чтобы тот отвез их в банк. На следующий день она собиралась объявить, что драгоценностей у нее больше нет, показать расписку, спрятать ее в надежном месте и дать им понять, что они ничего не выиграют от ее смерти.

Но ее убили слишком быстро.

Антуанетта забыла про свои слезы. Ее запястья украсили сверкающие браслеты. Вокруг шеи она обернула жемчужные бусы. На голову водрузила бриллиантовую диадему, На пальцы надела кольца и, не зная, что делать с остальным, обмотала вокруг щиколоток цепочки с зелеными, красными, золотистыми и фиолетовыми камнями. На это великолепие через окно кибитки падали яркие солнечные лучи. Четверть первого. Скоро вернется Пажи… Антуанетта услышала тяжелые шаги. Может быть, это к Виолетте? Нет, не к ней. Виолетты не было дома. Значит, к ней самой. Антуанетта с беспокойством взглянула на дверь. Сережка с рубином упала к ее ногам и затерялась в пыли, но она не подняла ее. Начался ветер. Стебли осоки стлались под его порывами, казалось, еще мгновение — и они сломаются, но один порыв сгибал их, а другой распрямлял. Они не ломались. Они были переменчивы, как сама природа. С влажной земли поднимались тяжелые, терпкие запахи. Катрин ждала в ложбине, на лугу возле реки. Она сидела, скрытая высокой травой, и напряженно ждала, заранее готовясь к худшему. Сейчас разыгрывалась ее последняя ставка, но она уже не верила в удачу. Может быть, поэтому она была так спокойна и так сильна. Надежда делает слабым. Когда надеяться не на что, страх пропадает и становишься свободным. Катрин была ужасно свободна…

В любую минуту здесь мог появиться жандарм и арестовать ее, но ей все было безразлично. Она доиграет до конца ради себя самой, но выигрывать ей уже не хотелось. Уехать с Юбером… а зачем? Заниматься любовью и делать деньги. Здесь, на Корсике, или там, в Англии, что это меняет? Не очень-то веселая перспектива…

Юбер все не возвращался.

Она закурила. Плевать на дым. Место слишком пустынное, чтобы кто-нибудь заметил его.

Юбер вспомнил о дружбе Клеманс с Антуанеттой. Он знал эту девчонку. Такая могла, зная что-то, хранить секрет просто так, без умысла. Из шалости. Юбер был уверен, что сможет найти к ней подход и заставить говорить.

Но это займет ужасно много времени.

Катрин закурила вторую сигарету, она нервничала. Однако она не боялась. Да и что могло с ней случиться? Она никого не убивала. Даже если ее арестуют, то не смогут обвинить ни в смерти отца, которая была простой случайностью, ни, тем более, в гибели Клеманс и Жака. Она была тут ни при чем.

Ветер уносил дым. Она следила за ним взглядом…

Но кто же все-таки убийца? Поль Моржево? Она презрительно улыбнулась. Он ни на что не годен. На отель ему наплевать. И что он стал бы делать с драгоценностями? Ему так мало было нужно для жизни. Заурядный человек, рожденный, чтобы удить каждый день рыбу. Совершенно очевидно, что, выйдя за него замуж, она совершила ошибку. В молодости мало задумываешься о своих поступках. Сделать глупость может каждый.

Может быть, Франческо? О нем рассказывали страшные вещи. В любом случае, его можно заподозрить. Жаль, что люди подобного сорта неумны. Возможно, он не идиот, но у него нет тонкости. Это куда серьезнее… И не Кристоф… А Юбер?

Катрин плохо представляла себе Юбера в роли убийцы, роли, слишком рискованной для него. Много опасности и сомнительные выгоды, это на него не похоже. И все-таки, если не он, то кто…

Катрин быстро потушила сигарету. Она почувствовала, что рядом с ней кто-то есть, но не знала точно в какой стороне. Может, возвращается Юбер?

А если не он?

Она встала, взглянула на тростники, но ничего не увидела и совсем вышла из своего укрытия. Гора, поросшая соснами, стоявшая перед ней, была в тени. Солнце освещало лишь долину, где расположилась деревня, и извилистую дорогу. Катрин стояла в самой низине. Она сделала несколько шагов. В ушах свистел ветер. Из леса до нее доносился шорох листьев. Чуть дальше от реки трава становилась сухой, желтой и хрусткой, готовой вспыхнуть. Весь август стояла жара. С ней рядом находился человек, она была в этом уверена. Она услышала, как хрустнула под его ногой ветка. Она добежала до ближайших деревьев и резко обернулась.

— А, это ты?

— Да, я, — ответила она.

Это был Моржево. Казалось, он был доволен встречей с ней, но не удивлен.

— Ты откуда?

— А ты что здесь делаешь?

Она пожала плечами. Она всегда старалась не посвящать мужа в свою личную жизнь из чистоплотности. Но нынешние обстоятельства оправдывали все. Несколько убийств, полиция, окружавшая их дом… все прежние чувства остались в прошлом…

— Жду Юбера, — ответила она.

— Правда?

Он, по крайней мере, не возмущался. Он, кажется, тоже приспособился к обстоятельствам, трагическим и смешным одновременно. Впервые в жизни Катрин спросила себя, о чем он думал и способен ли вообще думать. Что он будет делать потом, когда останется один. Ведь он останется один и без гроша.

— Я уезжаю в Англию с Юбером…

Он опять никак не прореагировал. Только сказал тусклым голосом:

— Нет, только не с Юбером.

На ее лице отразилось удивление:

— А почему нет?

Плечи Моржево опустились, как будто на них лег груз неумолимого рока:

— Потому что он мертв.

Глава 15

Засунув руки в дырявые карманы, Кристоф шел по деревенской улице и гнал перед собой камушек. Он был голоден. Около полудня он вернулся в дом Моржево, рассчитывая хотя бы на кухне найти что-нибудь съестное. Но у него ничего не вышло. Везде торчали легавые. Как грибы после дождя.

Кристофу надоело быть голодным. И еще ему надоело, что все его поучали. «Иди сюда. Сядь. Встань. Держись прямо. Поздоровайся. Вымой руки».

— Вот вам!

Точным ударом ноги он отшвырнул камушек в конец улицы и побежал, решив попросить поесть у Пажи или у Антуанетты…

Он распахнул дверь кибитки и, огорченный, остановился на пороге. Кибитка была пуста.

— Антуанетта!

Он обежал вокруг кибиток, осматривая местность. На дороге стояла группа людей, обсуждавших что-то. Крестьяне. Несколько женщин. Они окликнули его:

— Чего тебе надо?

— Ничего.

Волосы упали ему на лоб, закрывая брови. Кто-то заметил, что он похож на маленького бандита. Он засмеялся, и они потеряли к нему интерес.

— Убийство произошло не позднее полудня, — произнес один из мужчин, как бы заканчивая длинный рассказ.

— Кого убили? — выкрикнул Кристоф.

В его взгляде появилось беспокойство. Люди засмеялись.

— Зачем тебе?

— Просто, чтобы знать.

— Месье Юбера.

— Кто его убил?

— Если бы знали!

— А где…

Кристоф вдруг замолчал, повернулся к ним спиной и пошел обратно в деревню. Месье Юбера убили, а Антуанетта исчезла. Он спрашивал себя, нет ли связи между этими происшествиями. Он спустился к бистро и проскользнул внутрь. Мужчины играли в карты.

— Виолетты здесь нет?

— Кто тебя прислал?

— Никто.

— Виолетта у легавых!

— Ее допрашивают!

— Ее арестуют?

— Может быть.

— А…

Кристоф осекся. Но он должен был задать этот вопрос.

— А Антуанетта?

— Кто это?

— Да вы знаете, — сказал один из игроков. — Девчонка — брюнетка, которая пристает ко всем… Будь у меня такая дочь, я…

— Нет, мы ее не видели! Кристоф ушел.

Он направился к жандармерии. Он привык ходить туда, когда у Франческо бывали неприятности. Кристоф держался поблизости и, когда представлялась возможность, обменивался с ним знаками. Он перескочил через шлагбаум, прошел прямо по клумбе и добрался до окна. Он прижался лицом к стеклу. Это был кабинет комиссара.

Виолетта сидела на стуле и нагло разглядывала тех, кто ее допрашивал.

— Я не сделала ничего плохого.

— Будешь говорить, когда тебя спросят.

— Я требую адвоката!

— Уже побежали!

Они изучали рапорт. Инспектор из Аяччо молча курил.

— Когда выстрелили в Юбера, ты слышала крик?

— Я вам говорю, кричал не он!

— А кто?

— Антуанетта.

— Где она?

— Я ей не нянька.

Вдруг инспектор заметил за стеклом лицо Кристофа.

— Этот что тут делает! — загремел он. Дальше Кристоф не слушал.

Он спрыгнул на клумбу и во весь дух помчался прочь. Кое-что он узнал. В Момент смерти Юбера Антуанетта была еще в кибитке. Теперь ее там не было. За час она могла далеко уйти. Но куда?

В деревне он стал спрашивать торговцев. Старухи, сидящие на порогах своих домов, ничего не видели. Продавец сыра, ходивший со своим осликом из дома в дом, тоже. Кристофу все сильнее хотелось есть. Вдруг его окружило стадо коз. Их колокольчики оглушительно звенели. На все стадо был лишь один пастух. Он каждое утро ходил по фермам, собирая коз, и пас их где придется.

— Ты не видел Антуанетту?

— Видел.

— Когда?

— Ну, не очень давно.

— Куда она шла?

— В горы.

Пастуху было лет пятьдесят. Он много знал, но рассказывал неохотно.

— Зачем ты ее ищешь? — спросил он наконец.

Лицо Кристофа замкнулось. Он подобрал палку и одним ударом сшиб куст крапивы перед собой.

— Я хочу поговорить с ней. Пастух никак не мог решиться.

— Слушай, что я тебе скажу. Мне показалось, что она направлялась как раз туда, где прячется Франческо. Теперь делай что хочешь. Я тебе ничего не говорил. Понял?

— Понял, — ответил Кристоф. Он решительно плюнул на землю.

Пастух увел своих коз, и звон колокольчиков постепенно затих вдали. Теперь Кристоф знал, что Антуанетта пошла к Франческо. Но зачем? Кто мог помочь ему? Может быть, Виолетта? Но она не захочет, да и потом, она ведь у легавых…

Он медленно побрел к кибитками. Антуанетта должна была пройти через сосновый бор до склона горы. Туда вело множество тропинок, похожих одна на другую. Она их хорошо знала. И он тоже. Он знал, что там легко заблудиться, но и найти человека тоже легко, если он оставляет знаки на перекрестках.

— Кристоф!

Пажи звала его с подножки кибитки.

— Вывернулись?

— Я была в деревне, — объяснила Пажи. — Ты ел? Он удивленно округлил глаза.

— Нет.

— У меня есть суп, — сказала Пажи, — и овощи. Не понимаю, куда подевалась Антуанетта?

— А я знаю, где она, — ответил Кристоф. Он вошел и сел верхом на швейную машинку.

— Вы знаете тайники Франческо?

— Не все, — вздохнула Пажи. — Лес сильно изменился за последнее время, так что я не хожу в него. Его так вырубают. Он не похож на прежний.

На маленькой горелке грелся котелок. Она достала металлическую тарелку.

— Мне кажется, Антуанетта там, — сообщил Кристоф, беря ложку из старой коробки для пирожных.

— Зачем она туда пошла? — удивилась Пажи.

— Не знаю, — ответил Кристоф.

Он беспокойно поглядывал на тарелку, в которую она наливала суп, Два половника. Три. Тарелка полна… Пажи размышляла. Об этих Моржево, которых убивали одного за другим, о драгоценностях, которые все искали. Все, кроме Антуанетты.

— Ты хорошо знаешь Франческо?

— Да, — ответил Кристоф.

— Я хочу сказать, его характер?

— И характер.

— Как ты думаешь, ради драгоценностей, большого количества, он способен убить?

— Думаю, да, — сказал Кристоф.

— Даже друга?

Кристоф схватил тарелку и начал жадно есть. Он ответил с полным ртом:

— У Франческо нет друзей. Пажи нахмурилась.

— Что она сделала? — спросил Кристоф, не донеся ложки до рта.

— Она пошла продавать драгоценности Франческо. Она давно это задумала.

— Он их не купит. У него нет ни гроша. Он вскочил.

— Но ведь он убьет Антуанетту!

Кристоф уронил ложку и выбежал наружу. Он хотел есть, нестерпимо хотел есть. Жаркое солнце и ветер возбуждали его. Он побежал к горе.

Он ни о чем не думал.

Он не знал, что будет делать.

— Антуанетта! — жалобно позвал он.

Он мчался большими скачками, не щадя сил. В онемевших пальцах он сжимал коробок спичек, взятый у Пажи. Он чувствовал странную пустоту внутри себя. Пейзаж казался ему нереальным, как если бы он умирал. Это пугало и завораживало. Он представлял себе огонь, лес в огне… Пожар начнется с маленькой искорки…

Он хотел есть.

Кристоф бежал все быстрее, подставляя ветру свое лицо отчаявшегося ребенка. На его губах появилась улыбка.

Глава 16

— Как умер Юбер? — спросила Катрин.

Муж все больше возбуждал ее любопытство. Она, оказывается, совсем его не знала. Каковы были его намерения? Он ответил не сразу…

Они медленно шли к лесу и, оборачиваясь, видели вдали деревню. Единственными звуками, которые они слышали, были крики птиц, шелест листьев и шорох пресмыкающихся под ногами. Здесь встречались ящерицы всех цветов и змеи.

— У нас больше нет выхода, ни у тебя, ни у меня, — неожиданно сказал Моржево.

— Как это?

— Нас разыскивает полиция. Мы никогда не сможем объяснить свое поведение после смерти твоего отца.

— Мы испугались…

— В полиции это не пройдет. Ты собиралась сбежать с Юбером? А его убили. В любом случае, у вас не было денег. Чтобы уехать, нужны деньги…

— Драгоценности…

— Где они?

Катрин пришлось признаться, что этого она не знала.

— А я знаю, — просто сказал Моржево. Катрин вздрогнула:

— Они у тебя?

— Пока нет.

— Ты их получишь?

— Надеюсь.

Она шла рядом с ним. Он должен был выглядеть торжествующим, а она умоляющей. На самом деле все было наоборот. Она оставалась такой же красивой, а он казался жалким неудачником. Они выглядели теми, кем были. Обстоятельства не могут изменить характер человека.

— Ты на меня не сердишься? — спросила она, словно понимая необходимость извиниться за то, что остается спокойной и безмятежной.

— За что?

— За… все.

Он бросил на нее взгляд, совершенно не успокоивший ее.

— У меня была с тобой веселая жизнь, — прошептал он. Он начал, не торопясь, перечислять свои обиды. С самого начала она была капризной, кокетливой, легкомысленной, деспотичной… Она никогда не обращала на него внимания. Он мечтал о тихой семейной жизни, о домашнем очаге. Но он жил как в цирке, где ему к тому же была уготована худшая роль. А потом родился Жак, похожий на другого. И все считали это нормальным и правильным. Они плевали на него. Они все говорили: «Моржево не в счет». А горничная забывала пришивать ему пуговицы к рубашке.

— Даже это? — удивилась Катрин.

— Разумеется! — закричал Моржево. — Тебе этого не понять! Пуговицы — это мелочь! А молчание за столом. Ирония друзей. Распечатанные письма. Враждебный ко мне ребенок, росший у вас на глазах. И тысячи мелочей… Бесконечные дни… Тогда я привык ловить рыбу. Но ночи… Я ведь не мог ловить рыбу по ночам? Он вдруг замолчал. Катрин почти не слушала его. Как обычно…

— Когда я получу драгоценности…

— Когда ты получишь драгоценности? — быстро повторила она.

Он дрожал.

— Ты пойдешь со мной. Тебе не останется ничего другого. У тебя не будет денег, чтобы ускользнуть от полиции, от допросов и всего остального. Представляешь, какая жизнь начнется у тебя потом? Отель достроить ты не сможешь. Тебе придется продать его незаконченным. Много ты не выручишь. И как будут относиться к тебе соседи? Тебя ждет нищета. Тебе придется искать работу. И все это будет сопровождаться целой серией грязных и мерзких историй, о которых ты еще не догадываешься…

— А почему ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Почему?

Он засмеялся почти умилительным смехом.

— Ты красива, Катрин. Я тебя хочу. Скоро я получу драгоценности…

— В общем, ты мне заплатишь за…

Она тоже рассмеялась. Ей впервые предлагали деньги таким образом. И надо же, предлагал их ее собственный муж. Забавно. Юбер оценил бы юмор ситуации. Жаль, что он умер…

Она продолжала смеяться. Она видела выражение лица Моржево, догадывалась, что он на пределе, что он взбешен, но не могла остановиться. Она заливалась истерическим смехом и в то же время огромное презрение к себе и к другим, охватывало ее. Как она могла так долго жить среди всего этого? Почему она не попыталась уйти? Совершить самоубийство? Но с собой кончают в шестнадцать, не позднее. А потом к жизни привыкают. Она засмеялась еще сильнее…

— Мы все подлецы, — громко заключила она.

— Мы все были подлецы, — мягко поправил Моржево.

Она вдруг испугалась. Ей показалось, что в тени деревьев прячутся неведомые опасности. Она была одна с человеком, который вот уже двадцать пять лет был ее мужем и которого она совершенно не знала.

— Откуда ты узнал, что Юбер умер? — с беспокойством спросила она.

— Потому что это я убил его, — ответил Моржево.

Теперь они шли молча. Им больше нечего было сказать друг другу. Они зашли в глубь леса. Мох стал еще более влажным. Они поднимались по склону горы. Здесь было прохладнее, чем в долине.

За время своих бесчисленных походов на рыбалку Моржево завязал дружбу с местными стариками. От них он узнал о местах, где лучше всего расставлять силки, а также о гротах, где при необходимости можно спрятаться. Некоторые из них были опасны, могли рухнуть на голову. Другие — надежны и тщательно скрыты плющом и травами. В одном из таких гротов и прятался Франческо. Моржево тщательно продумал план действий. Они с Катрин застанут Франческо врасплох, сзади, откуда он меньше всего ждет нападения.

Моржево, как и Юбер, в конце концов догадался, что настоящие драгоценности прятала Антуанетта. Но вместо того чтобы напасть на нее в двух шагах от деревни, рискуя привлечь внимание многочисленных полицейских, он задумал гораздо более тонкую комбинацию.

Сначала убить Юбера, до того, как он войдет в кибитку. Выстрела, которым он покончит с Юбером, окажется достаточно, чтобы напугать Антуанетту. Она не осмелится дольше хранить драгоценности у себя, к тому же не исключена вероятность нового обыска. У нее останется лишь одна возможность получить за них хоть что-нибудь — договориться с Франческо. И как можно скорее, потому что Франческо, за которым охотится полиция, долго на острове не задержится.

Ей придется немедленно отправляться на поиски Франческо.

Пытаться перехватить ее по дороге дело не слишком верное. Будет лучше напасть на самого Франческо, приняв все необходимые предосторожности, чтобы избежать неудачи. Действовать придется молниеносно.

В юности Моржево не пришлось учиться. И тем более принимать участие в забавах золотой молодежи Аяччо. Кузен устроил его работать в виноторговую фирму, и по воскресеньям, после полудня, он отдыхал, стреляя в тирах и на ярмарках.

Так он стал настоящим снайпером.

Глава 17

— И что ты сделала с драгоценностями? — выкрикнул Франческо.

— Угадай, — Антуанетта, жеманничая, села на камень.

Она вспотела и задохнулась от бега. Ей хотелось отдохнуть. Она разгладила на коленях складки фартука в зеленую и красную клетку и удовлетворенно вздохнула. У Франческо был пугающий вид первобытного дикаря.

— Я очень люблю шутки! — мрачно уверил он ее.

— Правда? — кокетливо осведомилась Антуанетта.

— Обожаю, — подтвердил он, шагнув к ней.

Было почти совершенно темно. Потолок — скошенный и низкий. Вся пещера состояла из узкого коридора, расширявшегося затем в крошечную комнатку в два на три метра. Это место служило когда-то убежищем для благородных разбойников. Будь рядом наковальня, Франческо был бы точь-в-точь Вулкан в своей кузнице.

— Если хочешь, мы можем поговорить, — примирительным тоном предложила Антуанетта, скрещивая руки.

— Еще бы! — ответил Франческо. Он сделал еще один шаг к ней.

Только теперь Антуанетта поняла, что с ней что-то может случиться и что, возможно, Франческо думал не только о драгоценностях. Она резко вскочила и вскрикнула. В это мгновение в глубине грота сорвался камень. Она и Франческо несколько секунд стояли молча и неподвижно, но больше ничего не услышали.

— Что это было? — тихо спросил Франческо.

— Крыса? — предположила Антуанетта.

— У меня нет крыс!

— Неважно!

— Наоборот, — сказал Франческо.

В горах он относился серьезно к любому шуму. Только так он мог дожить до старости. Он готов был поклясться, что там кто-то был. Нужно немедленно подготовиться к отпору, предполагая худшее. А худшее — это не полиция. Да полиция и не стала бы подкрадываться сзади. И к тому же операции должно было предшествовать развертывание сил, о котором он не мог не знать.

— Буду рад за тебя, если это не ты раскололась…

— Клянусь… — начала Антуанетта.

— Заткнись.

Нападавший несомненно рассчитывал на эффект внезапности. Он надеялся, что о его присутствии не известно.

— Смываемся. Ты пойдешь со мной, — шепнул Франческо.

Он скользнул в узкий коридор, Антуанетта за ним. Он раздвинул зелень, закрывавшую вход, и шагнул наружу. В ту же секунду от скалы срикошетила пуля. В половине сантиметра от его колена. Стрелок был хорош. Франческо живо отскочил назад.

— Это мы — крысы, — пробормотал он. Они попали в ловушку. Крепко попали. Антуанетта улыбалась. Он с размаху залепил ей пощечину.

— Ты все подстроила?

— Нет.

Растирая ушибленную щеку, она отступила и забилась в угол напротив камня. На ее лице отразилась обида.

— Ты понимаешь, что нас пристрелят?

— Необязательно, — возразила она. — Еще не все потеряно.

Он ничего не сказал. Однажды в Бастии его брали в меблированных комнатах. Он сбежал по крышам. Полчаса он прятался за трубой. Вокруг него свистели пули. Одно неверное движение, и он бы упал с высоты в двадцать метров. Но он выкрутился. Он всегда выкручивался. До сегодняшнего дня.

— Ладно, посмотрим, что можно сделать…

У него тоже был револьвер. Если бы ему удалось снять стрелка, он мог бы предпринять вылазку.

— Сможешь сыграть роль приманки?

— Попробую, — ответила Антуанетта.

Она подошла к выходу и, сняв фартук, подняла его на палке. Тотчас же прозвучал выстрел. Франческо немедленно выстрелил в ответ. Но он плохо засек место. Промах. Придется начинать сначала. Но другой теперь будет настороже. Франческо догадался, где тот прятался. В десяти шагах от выхода лежал сорвавшийся с вершины горы камень. Корни деревьев не дали ему скатиться дальше. За ним-то и прятался стрелок. Великолепное прикрытие.

— Его ход, — сказал Франческо, — посмотрим, кто раньше устанет.

Скоро ожидание стало невыносимым.

— А нельзя уйти через второй выход? — спросила Антуанетта.

— Нет. Щель слишком узкая. Да и там тоже кто-нибудь стоит.

Франческо взглянул на свой револьвер и неожиданно спросил:

— Ты мне так и не сказала, что сделала с драгоценностями?

— Я их положила так, чтобы Кристоф нашел.

— Где?

— По дороге.

— Как это «по дороге»?

— На каждом перекрестке, — объяснила Антуанетта. — Мы привыкли оставлять друг другу знаки. Я их разложила везде.

— Значит, он придет сюда?

— Да, — ответила Антуанетта.

Моржево сидел за скалой. Он был так же спокоен, как на ярмарке, когда целился в картонную мишень. Мучительное тревожное чувство он будет испытывать потом. Он чувствовал тошноту, когда смотрел на труп убитого им человека. Это было физическое ощущение, против которого он ничего не мог поделать. Ему нравилось убивать, но потом наступала реакция. Вид крови, которую он проливал, вызывал у него болезненные ощущения. Но пока он ничего не чувствовал. Он знал, что ему придется убить двоих: Франческо и Антуанетту. Нужно было вывести их из равновесия, напугать и заставить совершить какую-нибудь глупость. А потом пристрелить обоих. Но как поведет себя Катрин? Она беспокоила его больше всего. Она не возражала ему, согласившись с необходимостью двойного убийства. Казалось, она находит это нормальными Даже Моржево, не останавливавшийся перед совершением преступления, испугался ее согласия. Ее поведение настораживало. Может быть, она разыгрывала комедию? Но тогда что она готовила? Сидела рядом с ним с самым равнодушным видом.

— Жаль, что придется убить Антуанетту, — невинным тоном произнес он.

— Тебе мало меня? — шутливо отозвалась Катрин.

Он решил, что она ищет, чем бы его уколоть. Всю жизнь она только этим и занималась. Так и не встретив никого, кто мог бы ее укротить. Ей повезло. Но всегда везти не может… И вдруг его осенило. «У нее тоже есть револьвер. Она убьет меня, когда я буду меньше всего ждать нападения». Надо ее разоружить.

— Открой свою сумочку!

— Ты упустишь их, — перебила она его.

Франческо и Антуанетта предприняли новую вылазку.

Он оставил Катрин и тщательно прицелился. Франческо тотчас ответил на его выстрел, и рука Моржево окрасилась кровью. Он выронил оружие. Подобрав револьвер левой рукой, он продолжал стрелять. Катрин перевязывала ему пальцы платком. Франческо протянул девушке второй револьвер.

— Стреляй, а я выберусь наружу.

Пули с невероятной скоростью щелкали по скале. Франческо, перекатившись по земле, вскочил на ноги и, добежав до кедра, корни которого образовывали надежное укрытие, залег там.

Антуанетта перестала стрелять. У нее кончились патроны.

— Они нас обошли, — сказал Моржево. — Один выскочил.

Его рана горела. Он считал ее серьезнее, чем было на самом деле, и воображал всю руку, охваченную гангреной. К какому хирургу он обратится? Одновременно усилилась ненависть к Катрин. Она по-прежнему была спокойна.

— Оставь меня!

— Если ты сорвешь платок, туда может попасть грязь.

— Ты будешь только рада!

— Наоборот, я ведь стараюсь помочь тебе.

— Может, я должен осыпать тебя цветами?

— Нет, спасибо, — серьезно ответила Катрин. — Никаких орхидей для Катрин Моржево.

Она низко пригнулась. Франческо возобновил стрельбу.

Моржево размышлял. Франческо не мог кувыркаться с драгоценностями. Для проделанного им броска была необходима полная свобода. Моржево решил, что драгоценности остались в пещере под охраной Антуанетты. Пещеру и надо было атаковать.

— Катрин! — позвал он.

Они оба бросятся к входу в пещеру. Возможно, одного из них убьют. Моржево надеялся, что это будет не он. Вдруг до них донесся крик, повторенный горным эхом:

— Антуанетта! Кричал Кристоф.

Невозможно было сказать, откуда шел звук. Он слышался отовсюду. Не успев отзвучать справа, имя повторялось слева. Был ли Кристоф в долине? Или на плато? Или у истока реки? Определить было невозможно. Это сама Корсика, сама земля, пахнущая травами й лавандой, в отчаянии звала…

Глава 18

Услышав голос Кристофа, Моржево отказался от своего плана. Сначала нужно было выяснить, что собирается делать Кристоф.

— Если он придет сюда, я убью и его!

— Это же твой сын, — сказала Катрин.

— Откуда мне знать? А если он сын Франческо или еще кого! К тому же мне на это наплевать…

Одной рукой он перезарядил револьвер и принялся стрелять не целясь, просто ради удовольствия. Это было нечто вроде опьянения. Он чувствовал себя сильным и могущественным, чувствовал себя ЧЕЛОВЕКОМ; другим против их воли приходилось с ним считаться. Наконец-то он получил главную роль — роль распорядителя жизни. Франческо лежал в своем укрытии. Антуанетта не шевелилась. Катрин сделала легкое движение — она взяла свою сумочку. Не подавая вида, Моржево наблюдал за ней. Она открыла сумочку и достала тюбик с губной помадой. Он. успокоился и продолжал стрелять. И вдруг она навела на него свой автоматический пистолет.

— Брось револьвер! — крикнула она.

Он не мог направить на нее свое оружие. Она не дала бы ему времени. Он замер в нерешительности. Неужели она выстрелит? Неужели осмелится? Она осмелилась…

Кристоф снова закричал:

— Антуанетта!

И снова гора ответила ему.

Он собирал драгоценности, оставленные Антуанеттой, и складывал в платок. Но больше он их не находил. Их нигде не было. Он пришел.

Он посмотрел вокруг, пытаясь разглядеть ее сквозь густую листву. Возле каждого дерева росли побеги высотой более двух метров. Вдали угадывался сосновый бор, а здесь лес состоял из деревьев самых разных пород: дубы, осины, дикие вишни и смоковницы с широкими листьями. Он шел по ковру из опавших листьев, сосновых иголок и мха.

Вдруг он услышал выстрелы, совсем близко…

Моржево закрыл глаза и глубоко вздохнул. Пистолет Катрин дал осечку. Удача отвернулась от нее. Он выстрелил дважды. После первого выстрела она пронзительно закричала. Она была смертельно ранена. Вторая пуля добила ее. Тело Катрин соскользнуло по скале.

На его лице появилось выражение разочарования.

— Она не должна была умирать так быстро… — тупо прошептал он.

Его затошнило. Не как в предыдущих случаях, а гораздо сильнее. Тогда физическое недомогание смешивалось с чувством победы. Он был прав. А с Катрин был неправ. Ему казалось, что все произошло помимо его воли. Такое чувство, будто убил не он. Он выстрелил, совершил преступление, но не выиграл. Это было трудно объяснить. Она находилась так близко от смерти, что он только помог ей умереть. Только помог… Глаза Катрин остекленели. Кожа приняла ужасный оттенок. Моржево почувствовал позывы к рвоте. Ему было очень плохо.

Теперь он все понял. Раньше он не продумал тщательно свои планы, не довел до конца свою мысль. Теперь — да. Он испытывал к Катрин не любовь, даже не желание.

Ненависть, Только ненависть. Болезненную ненависть, приводившую его в отчаяние каждый день, все двадцать пять лет их совместной жизни. Он хотел увлечь ее в легкое, блестящее существование, противиться которому не может ни одна женщина. Позволить ей развлекаться, даже брать любовников. Чтобы она была довольна, счастлива, если это возможно. И однажды вечером, после праздника, он убил бы ее…

Он машинально повторил:

— Она не должна была умирать так быстро… Он был сбит с толку.

Он толкнул труп ногой, чтобы скатить его еще ниже, так, чтобы не видеть его, но одежда Катрин цеплялась за колючки, и ему пришлось освобождать ее. У него действовала только одна рука, а бросать револьвер он не хотел. Рот Катрин скривился в гримасе. Ее лицо было ужасным. Скулы выступили, глаза ввалились, а натянутая кожа казалась зеленовато-прозрачной. Но он не мог не смотреть на нее. Его как будто околдовали. Он забыл даже о собственной безопасности.

Через ее лицо он видел лица других: бескровное и морщинистое лицо Клеманс, лицо Жака, такое молодое, гротескную маску дедушки, единственного, кого он не убивал, и презрительную гримасу, застывшую на лице Юбера… Скоро лицо Катрин исчезнет. Он стал отходить, не сводя с нее глаз.

Его насторожил запах дыма. Он выпрямился, крепче сжимая револьвер. Ему не пришлось долго ломать голову над тем, что происходит. Это было ясно как Божий день. Подозрительный треск все приближался. Дым поднимался выше макушек самых высоких деревьев.

Лес горел…

Глава 19

Кристоф с нежностью смотрел на пламя… Все сгорит!

Он думал, что Антуанетта умерла. Его обманул крик Катрин. Он решил, что Франческо убил Антуанетту. Он чиркнул спичкой и поднес огонек к пучку сухой травы, высовывавшейся из-под опавших листьев. Потом он закрыл коробок.

Огонь охватил нижние ветки деревьев, касавшиеся горящей травы. Пылающие сосновые шишки отлетали на десятки метров и, будто зажигательные снаряды, разбрасывали огонь. Остальное делал ветер. Зрелище было грандиозное и страшное.

Послышался топот. Это мчались, ища спасения, испуганные животные. Словно из-под земли выскакивали кролики. Птицы кричали так, будто их было в десять раз больше, чем на самом деле. Даже насекомые пытались улететь. Горящие бабочки, кружа, падали на землю, как крохотные факелы. Кристоф оставался на месте, повернув к огню разгоряченное лицо, похожий на молодого колдуна, завороженного своими собственными заклинаниями. Его волосы порыжели. На теле появились ожоги. Тлеющая одежда сваливалась кусками. Но он не обращал на это внимания. Он испытывал чувство исполненного долга. Все сгорит. Ничего не останется, ну и хорошо. Он привязал к поясу платок с драгоценностями.

Он ничего не боялся.

И вдруг в его душу закралось сомнение. Там, за высокими языками пламени, — плясавшими перед ним, кто-то был. До него доносились голоса. Он прислушался.

— Франческо! Сюда!

— Я ничего не вижу.

— Это из-за дыма. Пригнись. Не дыши. Надо добраться до реки.

— Мы никогда до нее не доберемся!

— Не мели ерунду!

— Отстань!

Он узнал голос Антуанетты. Значит, она не умерла?

Он должен догнать ее. Но тут же он понял, что это невозможно. Их разделяло пламя. Он побежал вдоль кромки огня, пытаясь отыскать место, где было бы можно проскочить через пылающий кустарник. Пламя угрожающе придвинулось к нему. Горящие головешки, падавшие сзади, зажгли траву и кусты. Он оказался в огненном кольце.

— Сюда! — кричал Франческо. — Здесь еще не горит!

— Так дальше!

— Ничего, придется сделать крюк! Кристоф услышал, как они побежали. Он огляделся, ища выход.

Огонь разбегался во все стороны. Кристоф оказался в самом центре пожара. Вот-вот гора станет одним огромным факелом. Он схватил палку и широкими ударами ломал кусты перед собой, чтобы перекрыть путь огню и попытаться пройти самому. Он бежал под объятыми пламенем высокими деревьями. Дым ослеплял его. И это было самое страшное. Огонь шел поверху. Но дым в некоторых местах становился таким густым и черным, что от его резкого запаха хотелось лечь и заснуть. Но если бы он остановился хоть на секунду, он бы погиб.

Он бежал по гнездам змей, застигнутых пожаром врасплох, по дохлым птицам, по высохшим улиткам, он уже ни на что не смотрел. У него начали разваливаться сандалии. Босиком он бежать не сможет. Упадет и больше не встанет. Кристоф обогнул пещеру. Голосов Франческо и Антуанетты больше не было слышно. Он беспокойно спрашивал себя, удалось ли им выбраться?

За пещерой был крутой склон, внизу текла река. Он покатился вниз, прикрывая лицо руками, он больше уже не чувствовал ожогов, как будто ему сделали обезболивающий укол. Непроглядный дым закрыл небо. Солнца не было видно. Свет теперь шел снизу. Тени перевернулись. Они не лежали на земле, а висели в воздухе. Предметы изменили свои очертания до неузнаваемости. Невозможно было понять, где находишься. Внезапно Кристоф увидел, а вернее угадал, перед собой реку. Если ему удастся добраться до нее, он спасен. Ему останется просто дойти по ней до деревни. Он хотел найти Антуанетту, но понимал, что это невозможно. Каждый добирался до реки сам. Они ничем не могли помочь друг другу. Они даже не видели друг друга.

Повсюду был огонь. Только огонь.

Кристоф боялся потерять сознание, не дойдя до реки.

Потом он опять побежал. Неожиданно на нем вспыхнула рубашка. Он упал на землю и стал кататься по ней там, где опавшие листья еще были слишком влажными, чтобы загореться. Пожар все разгорался, становясь все сильнее и охватывая новые участки леса. Ветер перекидывал пламя. Это было похоже на морской прилив, накатывающий на город. Огромные деревья, сгорев у корней, валились на землю. С начала пожара прошло всего несколько минут, а катастрофа уже приняла гигантский размах. Не пройдет и часа, как вся Корсика узнает о трагедии…

Когда Кристоф добрался до реки, он был не в состоянии думать. Он бросился в воду, как животное, как дикий зверь. Он долго пил и наконец поднял голову.

— Антуанетта!

— Все в порядке? — спросила Антуанетта.

Она выглядела ничуть не лучше Кристофа. Увидев его плескающимся в воде, она рассмеялась.

— Еще не все, — сказал Франческо. — Я не хочу, чтобы легавые замели меня при выходе из леса. Грязная история!

Франческо пострадал меньше их. Казалось, ничто не может одолеть его.

— Что же нам делать? — спросил Кристоф. Драгоценности по-прежнему висели в привязанном к его поясу платке. С ними ничего не случилось. Франческо смотрел только на них. И вдруг он вздрогнул.

Моржево сидел на берегу, недалеко от них. Он тоже выглядел очень жалким, но продолжал сжимать в руке револьвер.

— А я? Не забывайте обо мне! — медленно произнес Моржево.

Огонь вокруг них бушевал все сильнее, но они этого не замечали.

Глава 20

Стол, за которым работал инспектор из Аяччо, был завален бумагами.

— Ну что еще? — рявкнул он на жандарма, осторожно постучавшего в дверь кабинета.

— Пожар…

— Какой пожар?

— Лес горит!

— Ну и что я по-вашему должен делать?

Делать было нечего. Вызвать пожарных? Бесполезно. Надо ждать, пока пожар не погаснет сам.

Инспектор из Аяччо поднял брови, и жандарм исчез. Инспектор бегло просмотрел свои заметки и, сев за машинку, стал составлять рапорт. Следствие подошло к развязке. Он составил хронологическую таблицу событий.

Дело начиналось задолго до убийства.

«Тетушка Клеманс отказывается отдать драгоценности, необходимые для окончания строительства семейного предприятия. Тогда Катрин Моржево и Юбер решают ограбить ее и убежать в Англию.

Моржево узнает об этом и решает опередить их. Он сам хочет украсть драгоценности. В его голове зреют планы мести.

Он поджигает ригу, инсценируя ограбление, и убивает Клеманс, которая не выходила из своей комнаты и видела его. Но оказывается, что драгоценностей в сейфе нет.

Его начинает беспокоить Жак, единственный в семье, кто задает себе вопросы. Остальные предпочитают ничего не знать. Жак мешает преступнику. Моржево встречает его возле кибиток и убивает ножом Франческо. И таким образом Франческо становится главным подозреваемым.

Затем почти случайно погибает дедушка.

Затем Юбер…»

— Арест Моржево неизбежен! — прошептал инспектор.

Он вскочил и начал быстро ходить по кабинету. Он сам не верил своим словам. Он боялся услышать о новом преступлении. О новых преступлениях. Когда убийца чувствует себя загнанным в угол, он не останавливается ни перед чем. Он убивает любого встречного. Все равно кого…

Пока это не выходило за замки одной семьи…

Но непременно выйдет. Инспектор сел. Чего ради нервничать? Он ничего не мог сделать. Он вставил в машинку новый лист. Он собирался перепечатать рапорт, подправив стиль, уточнив детали, исправив неточности… В конце концов, деньги ему платили за работу. Вот и надо было работать. Он не хотел обкрадывать государство. И кроме того, он не любил бездельничать.

— Прежде всего я хочу драгоценности, — заявил Моржево.

Франческо смерил его презрительным взглядом. Да, у него был револьвер, и он держал их под прицелом. Его позиция была сильнее. Но у него не было опыта. И, главное, он весь взмок от страха. Он не очень опасен.

— Не двигайся! — приказал Франческо Кристофу.

— Его я убью первым!

— А драгоценности?

Кристоф стоял в воде. Если бы Моржево убил его, течение утащило бы тело вместе с драгоценностями. Достать их было бы нелегко. Моржево не сумел бы извлечь мешок, не расставаясь со своим револьвером. По обоим берегам реки вздымались стены огня, качавшиеся, словно волны. Возможно, на Моржево подействовала необычная обстановка. Или воспоминание о Катрин. А может быть, обескураживающая уверенность жертв. Но он был менее решительным, чем обычно. Неожиданно Франческо бросился в реку и исчез в мутной воде. Моржево тотчас выстрелил туда, откуда расходились круги. Пули отлетали рикошетом от подводных камней. Кристоф и Антуанетта воспользовались отвлекающим маневром Франческо и быстро поплыли.

Моржево не умел плавать. Он не двигался с места, боясь, что его подхватит течение. Он не мог стрелять наугад, потому что у него оставалось мало патронов. Он вошел в реку по колено и выстрелил в Кристофа; светлые волосы которого были видны под водой.

Но течение нарушило его расчеты, да и движения его были не такими быстрыми, как раньше. Удушливый дым, плохо перевязанная рана — все нарочно соединилось, чтобы вызвать у него страшную головную боль. Голову как будто сжали в тисках. Да с левой руки он и стрелял не так метко, как с правой.

Он не попал в Кристофа.

Моржево прицелился снова, но кто-то неожиданно вывернул ему руку.

Это Франческо вынырнул из воды у его ног. Началась драка. Револьвер упал и затерялся среди подводных растений. Франческо был худым и мускулистым. Жизнь на воздухе обострила его чувства. Он был одновременно нервным и сильным и должен был выйти победителем из схватки с Моржево, который отнюдь не был ловким. Моржево вцепился во Франческо, пытавшегося сунуть его голову в воду. Порыв ветра сорвал со стоявших возле воды деревьев несколько горящих веток. Одна из них попала прямо в лицо Франческо. Он упал навзничь, отпустив Моржево. Тот выпрямился. Он убьет своего противника. Не уйдет отсюда, пока не убедится, что тот мертв.

Одним больше…

Франческо, оглушенный ударом, пытался встать.

Нельзя дать ему перевести дыхание.

Моржево ногой стал вдавливать его лицо в прибрежный ил. Если Франческо удастся вдохнуть воздуха, он восстановит силы. Моржево давил, пока мог…

Ему казалось, что тот слишком долго умирает…

Но Франческо не собирался умирать. Ему удалось подставить Моржево подножку, и тот упал в воду. Началась яростная схватка. Победителем в ней мог стать не сильнейший, а более ловкий, который успел глотнуть воздуха, вынырнув на поверхность…

Антуанетта и Кристоф плыли рядом, ни о чем не беспокоясь, ни о чем не вспоминая.

День прошел. Что ждало их завтра? Они не знали. Но сегодня уже закончилось.

— Кто-то идет, — сказал Кристоф.

— Франческо?

— Не знаю.

— Надо узнать.

Они подплыли к берегу и встали на ноги.

Дым был непроницаемым, как туман. К тому же слепил огонь. Даже с закрытыми глазами они видели пламя. Они различили силуэт.

— Окликнем или спрячемся?

— Спрячемся, — решила Антуанетта.

Река в этом месте расширялась. Они укрылись в прибрежных тростниках…

— Вот он! — неожиданно воскликнул Кристоф. Силуэт стал более четким.

Глава 21

Это был Моржево.

Он шел по самой кромке воды, хватаясь руками за траву, росшую на берегу, а вернее, за то, что от нее осталось. Огонь пожрал все.

— У него нет револьвера, — прошептал Кристоф.

— Его нельзя упускать.

— Может быть, он — мой отец.

— А может, и нет. Кристоф замолчал. Моржево шел прямо на них. На него было страшно смотреть.

Он спешил, как будто его кто-то преследовал. Время от времени он оглядывался назад.

— Он не твой отец, — сказала Антуанетта.

— Не двигайся, — шепнул ей Кристоф.

Он был сильнее ее. Он держал ее за руки, и, как она ни старалась, ей не удавалось освободиться.

— Отпусти меня!

Вдруг Антуанетта перестала вырываться и их губы соприкоснулись.

Вода от них расходилась кругами, достигавшими Моржево, но он не обращал на это внимания. Он шел все быстрее, прошел мимо, не заметив их. Он побежал бы, если бы мог, но приходилось идти по воде, и это замедляло движение.

Он обернулся еще раз и увидел Франческо. Франческо не умер.

Ему удалось встать на ноги. Он собирался оглушить Моржево, но нога соскользнула с камня, и он ушел под воду. Моржево воспользовался этим, чтобы убежать. Он надеялся спастись, опередив Франческо… Франческо поплыл. Моржево вышел из воды. Он был недалеко от большой поляны. Пока Франческо выберется на сушу, он будет уже далеко…

— Что вы тут делаете?

— Ничего! — дружно ответили Антуанетта и Кристоф невинным тоном.

— Почему вы его не остановили? — закричал Франческо. — Вам это не пришло в голову?

— Пришло, но он уже ушел, — ответила Антуанетта…

Франческо был далеко.

Он тоже вышел из воды и побежал через поляну. Трава на ней выгорела большими пятнами, но широкое пространство осталось нетронутым. Пожар остановился здесь. Сгорел только лес. Дальше все было зеленым и веселым. Как всегда. Дым рассеивался. Небо опять становилось ясным, а солнце опять начало нещадно палить.

Они были недалеко от деревни…

— Давай вернемся, — предложила Антуанетта. — Пажи не любит, когда мы уходим далеко…

Они взялись за руки и поплыли…

— Я же говорил, что полиция не ошибается, — процедил сквозь зубы инспектор из Аяччо.

— Что? — переспросил жандарм, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Ничего, — ответил инспектор. Он хорошо поработал.

Ему было известно, что Моржево где-то близко. Он не мог бежать, потому что дороги и вокзалы были взяты под охрану, не говоря уже о портах. Ни одна рыбацкая лодка не могла выйти в море без разрешения полиции, проверявшей личность пассажиров.

Оставалось только ждать. Рано или поздно преступника возьмут.

И это произошло.

Два жандарма на мотоциклах арестовали обессилевшего и запыхавшегося Моржево, который без сопротивления позволил отвести себя в ближайший полицейский участок. Убийца сидел под замком. Процесс обещал стать сенсационным…

— Ну, опять начинается, — вздохнула Пажи.

Из соседней кибитки слышались смех Виолетты и мужской голос…

Лес продолжал гореть, пламя пожара смешивалось с яркими красками заходящего солнца. Это ничем не грозило деревне, но никто из ее жителей не ляжет спать в эту ночь, чтобы быть готовым к любой неожиданности. Никогда не известно…

— Знаешь, — обратилась Антуанетта к Кристофу, усевшемуся на свое место — на швейную машинку, — знаешь, поджигателей, оказывается, сажают в тюрьму!

— Знаю, — ответил Кристоф. — Я там уже побывал.

— Не говорите глупостей, — вмешалась Пажи. — И верни мне мои спички. Я их везде искала. Ты просто несносный мальчишка, и как это Антуанетта пригласила тебя?

— Мы помирились, — объяснил Кристоф.

— Надолго ли? — насмешливо прошептала Антуанетта.

— А драгоценности? — спросил инспектор. — Куда они делись?

— Они по праву принадлежат Кристофу.

— Он еще должен будет доказать свои права. А для начала их надо отыскать. Это же целое состояние!

— Да, — отозвался жандарм.

Он был абсолютно равнодушен к драгоценностям. Он-то их и в глаза не увидит…

— Драгоценности мои! — сказала Антуанетта. — Их мне отдали!

— Неправда, — ответил Кристоф. — Они были твои, пока ты их не разбросала по дороге. А нашел их я!

— Разделите их, — предложила Пажи.

— Никогда! — хором заявили они.

Кристоф хотел развязать платок, куда он их положил, и вдруг вскрикнул. Антуанетта подняла голову:

— Что с тобой?

— У меня их нет!

— Не шути так!

— Клянусь тебе.

— Ты их потерял?

— Надо думать…

— Тем хуже, — заметила Антуанетта. — Ну ладно. Когда в деревне будет ярмарка, купим другие.

— Конечно! — ответил Кристоф, немного все-таки расстроившийся…

Где-то в другом лесу, на другой горе, Франческо искал убежище, чтобы переночевать. Его карманы были набиты драгоценностями, ловко выкраденными им у Кристофа. Но он об этом больше не думал. Он думал о новых приключениях…

Жерар Де Вилье

Gérard de Villiers

(Gérard Adam de Villiers)

― ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ХАНДРИТ ―

«SAS broi du noir»

Перевод В. Климанова

«Благодарите Бога, что вы доживете до старости».

(Пословица племени тутси)

Глава I

Человек по имени Жюлиус Нидер незаметно вытащил пистолет из лежавшей около него свернутой в комок куртки.

Это был револьвер система «Смит энд Вессон» тридцать восьмого калибра, с барабаном и глушителем, изготовленным в гараже Стенливиля. На войне как на войне.

Слабый щелчок отведенной назад собачки был заглушён ревом четырех моторов «Дугласа-6» компании «Эр-Конго», набирающего высоту, чтобы успеть уйти от циклона, столь частого в начале тропической зимы.

Жюлиус Нидер находился в состоянии страшной расслабленности, хотя и был готов к выполнению очень щекотливою задания: убийство в самолете с пятьюдесятью пассажирами. Однако Жюлиус не собирался стать камикадзе. Его миссия будет выполнена, и он покинет самолет в Бужумбуре, столице Бурунди, живым и здоровым. Для этого нужно немного находчивости и немного везения.

Человек, которому предстояло стать жертвой, сидел в том же ряду кресел, что и Жюлиус, только с другой стороны центрального прохода, прислонившись к иллюминатору. Их разделял лишь один пассажир.

Было шесть тридцать вечера, только что стемнело. Большинство пассажиров дремало, расслабившись в креслах, в ожидании обеда и прибытия в Бужумбуру к десяти часам.

Чернокожий стюард без конца наполнял рюмки и подавал их пассажирам, старым колонистам, привыкшим десятилетиями поглощать виски и коньяк.

Один только Жюлиус Нидер не пил. У него было правило никогда не пить во время работы. Он внушал доверие: довольно плотное телосложение, загорелое лицо, редкие волосы. Жюлиус Нидер был одним из самых опасных секретных сотрудников в Конго и одним из самых способных убийц.

Чтобы никто не попытался сесть рядом, он разложил на соседнем свободном сиденье иллюстрированные журналы и чемоданчик. С полуприкрытыми глазами, удобно откинувшись на сиденье, он наблюдал за своей будущей жертвой.

«Дуглас-6» спокойно летел над зеленой массой тропического леса.

Человек, которому предстояло умереть, рассеянно смотрел в иллюминатор. Он был высокого роста, блондин с золотистыми глазами, очень элегантный, одетый в костюм из серой легкой ткани. Он машинально играл перстнем с печаткой, пытаясь разогнать тоску и плохое настроение. Прошло много времени с тех пор, как он впервые побывал в Африке, на континенте, к которому не испытывал особой любви.

Тем более что сейчас он направлялся туда с перспективой не вернуться назад.

Если ты принц, если имеешь право на титул его светлости, если принадлежишь к одной из самых старых фамилий Австро-Венгрии, трудно привыкнуть к мысли, что работаешь на разведку. Даже если это всемогущее и богатейшее ЦРУ, центр шпионажа США.

Принц Малко Линж, САС (САС — его светлость) для друзей и врагов разведки, хандрил. Разумеется, он работал ради доброго дела: реставрация родового замка в Австрии, куда он надеялся когда-нибудь вернуться навсегда, поглощала все его достаточно большое жалованье. Но эта поездка ничего хорошего не сулила.

До сих пор никто не пытался покушаться на его жизнь, однако вскоре это могло произойти.

Малко путешествовал под своим настоящим именем и со своим собственным австрийским паспортом с новенькой въездной визой, получить которую было не так-то просто. В Бурунди была революция, и страна не принимала иностранцев с распростертыми объятиями, тем более таких, как Малко, и тем более, если бы он рискнул раскрыть цель своего визита.

К счастью, его приятель Аллан Пап имел связи в консульстве. Все уладили за три дня. К сожалению, это привлекло к Малко неуместное внимание, потому что быстрое выполнение формальностей зависело от людей, которые не были так уж уверены в важности его приезда. Именно поэтому Малко не надеялся избежать серьезных затруднений. Он был рад избавиться от душной атмосферы Элизабетвиля.

Через два часа начнется суматоха. До тех пор у него есть право немного передохнуть.

Сидевший рядом с ним смуглый грек, толстый, с масляными волосами, бормотал с момента взлета непонятную молитву, очевидно, он побаивался самолета, несколько приближавшего его к Богу.

Стюард прошел по центральному проходу, оповещая:

— Сигареты продаются в хвостовом отсеке.

Грек поднялся, чтобы пропустить соседа, но не сел обратно. Он чувствовал себя спокойнее, прогуливаясь по салону самолета.

Другие пассажиры тоже поднялись и прошли в хвостовое отделение самолета — приятная возможность размять ноги.

Прошла стюардесса, раскладывая перед каждым пассажиром меню: тосты с икрой, телячий эскалоп, салат, сыр и сладкое. Компания «Эр-Конго» не скупилась.

Жюлиус Нидер, сидевший с закрытыми глазами, на какое-то мгновение открыл их и тотчас же зажмурился. Блондин вернулся на свое место. Он положил под голову подушку, устроившись поудобнее в кресле возле иллюминатора. Он спал.

Грек все еще прогуливался по проходу, и ничто не отделяло убийцу от его будущей жертвы.

Жюлиус Нидер, словно покупая галстук, долго примеривался к ситуации. И, наконец, наступил подходящий момент.

Его рука незаметно скользнула к лежащей рядом куртке и исчезла в ней. Получилось с виду нечто вроде холмика, но нужно было бы иметь слишком большое воображение, чтобы представить под курткой пистолет с глушителем.

Жюлиус поднял руку на какую-то долю секунды. Его рука и пистолет были скрыты в рукаве куртки.

Он был слишком поглощен делом и не видел, что происходит у него за спиной, но если бы он обернулся, то заметил бы, что человек, которого он собирался убить, стоит в проходе позади него.

Малко молниеносно понял: пассажир, занимающий такое же место, что и он, но в следующем ряду, ошибся и сел в его кресло. Слишком поздно. Ничего уже нельзя было предпринять. Малко незаметно отступил, чувствуя неприятный привкус во рту. Это из-за него ни за что ни про что умрет незнакомец. Его золотистые глаза сощурились от бессильной ярости.

Дьявольщина.

В то мгновение, когда убийца нажимал на курок, Малко широко открыл рот, чтобы крикнуть, но слабый звук выстрела смешался с резким взрывом, перекрывающим шум четырех моторов. «Дуглас-6» внезапно задрожал, как если бы попал в воздушную яму.

В хвосте самолета стюард уронил блок «Уинстона», который протягивал пассажиру, и выругался. Пелена тумана и ледяной холод охватили кабину.

Странный туман распространился по всему салону. Стоя в проходе, Малко чуть было не потерял равновесие — самолет пикировал. И тут же САС почувствовал резкую боль в ушах, как если бы ему в барабанные перепонки вонзали иголки.

Громкоговоритель прогнусавил:

— Ничего серьезного! Просьба незамедлительно занять свои места и не курить.

Малко нащупал свободное кресло, сел и — вздрогнул. На том месте, где он находился несколько минут назад, не было иллюминатора. В середине проема виднелась черная дыра, через которую врывался ледяной ветер. За бортом минус двадцать пять. Воздух ускользал через отверстие из разгерметизированного салона со скоростью четыреста метров в секунду.

Два пассажира в первом ряду потеряли сознание. «Дуглас-б» падал вниз с пронзительным гулом моторов.

Находящийся в кабине командир Де Кронер стиснул зубы.

За тридцать лет полетов это первый случай, когда ему пришлось пикировать с пятьюдесятью пассажирами на борту. Нужно срочно спускаться до высоты, где нормальное атмосферное давление. Машинально три члена экипажа надели кислородные маски. Они давали им возможность дышать, но не могли защитить от резкого холода.

Коти — радист — лихорадочно посылал радиограммы в Бужумбуру:

«Вызывает „СЖГОИ“, из-за неожиданно вылетевшего стекла иллюминатора спускаемся прямо над Камбаша. Двадцать часов двадцать три минуты».

К счастью, такие вещи происходят не каждый день.

Тревожная тишина царила в салоне. Огромный самолет медленно выпрямился. Пассажиры еще дрожали, но голубоватый туман уже начал рассеиваться. Стюард и стюардессы ходили по проходам, успокаивая каждого: опасность отступила.

За исключением Малко, никто не заметил убийства. Толстый грек решил вернуться на свое место. Внезапно он остановился напротив зияющей дыры и закричал. Затем медленно перекрестился.

— Здесь кто-то сидел, — прошептал он.

Пассажиры поднялись и бросились смотреть, Малко тоже взглянул. Немного бледный, он повернулся к стюарду и спросил:

— У вас есть шампанское?

— Разумеется, месье. Я вам сейчас принесу. Грек снова закричал:

— Он потерял ботинок!

Да, это было так. Человек, вытолкнутый из самолета колоссальным давлением со скоростью четыреста метров в секунду, зацепился за край иллюминатора, и один из мокасинов остался внутри, единственный след его присутствия.

Малко вздрогнул при мысли о падении в черноту со скоростью двести пятьдесят километров в час. Если пассажир не был убит сразу, то какими долгими показались ему последние секунды жизни!

А если бы пассажир не ошибся креслом, то это ему, Малко, пришлось бы умереть. У судьбы бывают счастливые повороты.

Стюард принес шампанское. Он выпил его медленно, не спуская глаз со стрелявшего человека, чье лицо уже запечатлелось в его безупречной памяти.

В кабине пилота радист послал вторую радиограмму:

«Пассажир, месье Наш, я повторяю — Наш, был вытолкнут наружу через разбитый иллюминатор запасного выхода по правому борту. Стоп. Продолжаем курс на Бужумбуру».

Жюлиус Нидер больше не притворялся спящим. Мысленно он ругался последним словами. Упустить подобный случай! Это могло быть великолепным убийством. Звон стекла разбитого иллюминатора и звук выстрела смешались. Никто никогда не нашел бы осколки от двух толстых специальных стекол и пулю, разбившую иллюминатор. Что касается тела, на нем бы не обнаружили никаких подозрительных следов. Револьвер с барабаном не выбрасывал гильзу.

Вся работа впустую, ради того, чтобы убить несчастного кретина, которому не повезло. Нужно будет все начинать сначала.

Эти мрачные мысли усугубил стюард, вежливо попросивший всех пассажиров собраться в переднем отсеке салона, чтобы не замерзнуть. Жюлиус Нидер встал, натянул куртку, положил пистолет в чемоданчик.

Сбившиеся в кучку пассажиры оживленно болтали, возбужденные происшедшим. Они были живы. Грек перебирал четки… Прошла стюардесса, неся охапку одеял, и всех укутала.

Малко, попивая шампанское, размышлял. Он подозревал, что прибыл как нежеланный гость, но не ожидал такой быстрой реакции. Действительно, в этой игре, ставки были фантастическими.

Пап, вероятно, ошибался, предполагая, что замешаны люди из КГБ. По надежным сведениям из Вашингтона, русские здесь были ни при чем.

Он хотел это выяснить и посмотрел на незнакомца, собиравшегося его убить. Слишком сильный загар выдавал в нем человека, долгое время прожившего в Африке.

Их взгляды встретились. На Малко смотрели серые умные и непроницаемые глаза.

В то время как пассажиры оживленно болтали друг с другом, нуждаясь в человеческом общении после пережитого волнения, незнакомец оставался в кресле, ни с кем не разговаривая.

Малко рассмотрел его энергичный профиль, руку, спокойно держащую сигарету, коротко подстриженные волосы, массивные плечи. Чувствовалась военная выправка.

Малко не ошибся.

Жюлиус перед тем, как назваться Жюлиусом, был украшением, одним из самых лучших бойцов десантно-диверсионной группы 60-го отряда катангских наемников, известного больше под названием «Группа Кобра».

В то прекрасное время бойцов «Группы Кобра» нанял король Бурунди для ликвидации маленького вооруженного восстания левых.

Увы, в революционном энтузиазме они взяли штурмом несколько посольств и немного помяли дипломатов. Разоблаченные публично, они вынуждены были скитаться в экваториальной зоне, занимаясь, чтобы прокормиться, разбоем.

Провал операции для Жюлиуса был трагедией. У него оставалось не более тысячи бельгийских франков, чтобы дотянуть до конца месяца. Нет труда — нет награды.

Малко, разумеется, не знал печальных мыслей своего потенциального убийцы, но он вновь вспоминал Аллана Папа, спокойно говорившего ему: «Я вам даю хорошее прикрытие, но будьте внимательны, как бы оно не превратилось в саван. Они сделают все, чтобы помешать вам устроиться там».

По-видимому, события начали разворачиваться.

Глава II

«Решительно, китайцы изобрели только порох», — с горечью и гневом думал Фэй, генерал-лейтенант воздушных сил США.

Прописная, но безрадостная истина.

Впереди его «линкольна-континенталь», мчавшегося со скоростью девяносто миль в час по 101-й дороге по направлению к Сан-Франциско, ехал черный «форд», принадлежавший военной полиции, с четырьмя пассажирами. Водители редких грузовиков, двигавшихся с неизменной скоростью шестьдесят пять миль в час, с завистью смотрели на исчезающие красные огоньки обгонявших их двух машин.

На крыше «форда» был включен Красный сигнал. Время от времени краснолицый толстый сержант давал сигнал сирены, чтобы удалить назойливого водителя, катившего по левой полосе. Рядом с ним другой сержант, черноволосый и коренастый, держал постоянную связь с базой в Ванденберге. На заднем сиденье начальник штаба командующего Фэй слушал те же новости по маленькому радиоприемнику, скрытому в кожаном подлокотнике.

Он нервно покусывал сигару, не заботясь о том, что на его безупречную форму падает пепел. С тех пор как его вызвали с обеда у губернатора, Фэй не мог избавиться от мучившей его тревоги. Это была грязная история, от которой не отделаешься. ДИА было на ножах с разведывательной службой военно-воздушных сил.

Легкий крен: «линкольн» съезжает со 101-й дороги. Фэй заметил зеленый указатель «Лос-Аламос». До базы оставалось не более восьми миль.

«Линкольн» еще увеличил скорость. По этой дороге ездили только военные машины. На «форде» включили постоянную сирену. Массивные двери входа «Б» медленно заскользили по стальным рельсам.

Как рекомендовала инструкция, оба часовых, вооруженных автоматами, держали их в боевой готовности.

Генерал-лейтенант подал знак, и часовые посторонились.

Машины влетели на территорию базы. Центральная диспетчерская тотчас же закрыла двери. Генерал Фэй беспокойно задвигался на сиденье. Нужно преодолеть еще пять миль по огромной территории базы.

Они проехали по ярко освещенным и пустым аллеям, ведущим к белому четырехэтажному зданию, стоявшему в стороне от морской базы и полигона запуска спутников. Когда «линкольн» затормозил, генерал Фэй вынул из портфеля зеленый знак и приколол его к лацкану. Даже он не мог бы выйти из машины без этого знака.

Ванденберг — это не мыс Кеннеди. Почти все запуски спутников или ракет классифицировались как секретные, поэтому разведка вооруженных сил установила здесь железную дисциплину.

Фэй вынырнул из «линкольна».

Два человека ждали его. Бритые головы, очки, невыразительные лица. У одного — форма генерал-лейтенанта, как у Фэя. Его звали Чипс, он руководил отделом по изучению вероятных опасностей.

Чипс протянул Фэю сухую ладонь.

— Ну как?

Другой — полковник — покачал головой, увлекая Фэя под руку:

— Один шанс на тысячу. Мы потеряли его за десять минут. Только лишь Претория наблюдает еще за ними. Но хотя их передатчик слишком слаб для связи, они их слышат.

Фэй стиснул зубы. Итак, больше нет надежды. С тех пор как существует база, это первая крупная неприятность. Это должно было когда-то произойти.

Группа вошла в белое здание, охраняемое одним автоматчиком, который посмотрел на их знаки. Они прошли в большой зал на первом этаже. Табло в глубине представляло собой огромную проекцию земного шара, покрытого разноцветными яркими линиями, беспрерывно появляющимися и исчезающими: траектории всех запущенных секретных спутников, как американских так и русских, видимых на экране радара.

— Где мы? — спросил генерал Чипс у капитана, сидящего перед табло и перед батареей телефонов и катодных осциллографов.

Капитан, очень бледный, спокойно ответил:

— Претория все еще его видит на своих экранах. Благодаря лазеру мы знаем, где он находится, с точностью до нескольких сантиметров. Но через минуту у нас не будет больше сигнала. Он окажется слишком слабым.

— Где он? — рявкнул Фэй.

Капитан почтительно повернулся к нему.

— Он упадет в озеро Танганьика, сэр, около берега.

— Какой страны?

— Кор… извините, сэр, республики Бурунди.

Фэй посмотрел на карту. Он думал о маленьком блестящем спутнике, имеющем триста пятьдесят граней для лучшего поглощения солнечной энергии, собирающемся исчезнуть в темных водах африканского озера.

— Вы абсолютно уверены в его положении? — спросил он.

— Да, сэр, наши компьютеры только что это проверили. Ошибка не может превышать нескольких сот метров.

Но какой им от этого прок — знать, где он упадет! В этот момент маленькая флотилия Седьмого флота бороздила Индийский океан, поджидая спутник «С 66» серии «Дискавери». И всего-то двенадцать тысяч километров.

Если это только не ошибка. Для этого пришлось бы предположить, что все компьютеры, вычисляющие траекторию спутника и управляющие тормозными ракетами, сошли с ума.

Фэй повернулся на каблуках. Здесь нечего больше делать. Сопровождаемый Чипсом и полковником, он поднялся в свой кабинет на втором этаже, открыл металлический шкаф, вытащил оттуда папку и раскрыл ее на столе. Оба техника сели напротив него.

Фэй пробежал глазами первую страницу: ничего такого, чего бы он уже не знал. Спутник относился к серии «НДС» — спутник ядерного обнаружения. Два дня назад он был запущен из Ванденберга ракетой «Титан ЗС», которая его аккуратно вывела на полярную орбиту в двухстах километрах от Земли, что давало ему возможность совершать несколько оборотов в сутки над цивилизованными странами. «Если только можно считать Китай цивилизованной страной», — подумал генерал…

Он снял телефонную трубку и приказал:

— Соедините меня немедленно с Вашингтоном, с ЦРУ, со справочным отделом, с национальным вычислительным центром. Я хочу знать все о политическом положении в Бурунди. И перезвоните мне как можно скорее.

В ожидании звонка он погрузился в мрачное созерцание двух фотографий, находящихся в деле: капитан Кини Нессер и майор Фредерик Айер. Сейчас они, должно быть, только что приводнились на озере Танганьика. Космические капсулы могли держаться на воде несколько часов, если не происходило аварии. На борту имелась спасательная резиновая лодка.

— Лучше бы они погибли, — задумчиво промолвил генерал.

Чипс и полковник молча согласились. Призрак Пауэрса, пилота «У-2», захваченного русскими, навис над ними.

Когда операция срывается, лучше бы уж она провалилась полностью. Вдовам щедро возместят убытки. Что касается космонавтов, то они знали, на какой риск шли.

— Система безопасности, вероятно, отключилась еще над Преторией, — высказал предположение Чипс.

Система безопасности, как ее лицемерно назвал генерал, — это груз тола, уничтожающий спутник-шпион в случае неудачи. Разумеется, пилоты не были в курсе этого приспособления, полезного, но не имеющего оправдания с точки зрения морали.

Зазвонил телефон. Это Вашингтон. Национальный вычислительный центр был замечательно точным механизмом. Он мог мгновенно дать сведения о политическом положении в любой стране мира с прогнозом того, что произойдет в любом ее районе в ближайшем будущем. Фэй переключил телефон на внутренний динамик, чтобы его сотрудники могли услышать сообщение.

«Вот самые свежие сведения о Бурунди, которые мы имеем, — сообщил бесстрастный голос. — С завтрашнего дня у вас будет более полный отчет.

Одиннадцать месяцев назад Республика Бурунди разорвала дипломатические отношения с США, бросив в тюрьму американского посла.

В настоящее время президент республики — двадцатипятилетний Симон Букоко. Он сосредоточил в своих руках обязанности премьер-министра, министра юстиции и государственные службы. Люто ненавидит иностранцев.

Восемь месяцев назад он сверг мвами (мвами — король (суахили). Бурунди также разорвала дипломатические отношения с Россией, отослав назад важную сельскохозяйственную делегацию.

Влиятельный человек страны — министр внутренних дел Виктор Кигнери, прокитайски настроенный, поддерживает тесные связи с соседней Танзанией, также прокитайской. Говорят, что он собирается организовать федерацию. Отношений с соседними Конго и Руандой почти нет.

Бурунди проголосовала за принятие Китая в ООН. Недавно в Бужумбуре, столице государства, были казнены несколько десятков чернокожих профсоюзных деятелей, что вызвало торжественное заявление Международной ассоциации профсоюзов.

Об экономическом положении…»

Генерал-лейтенант Фэй с раздражением выключил динамик и со словами извинения повесил телефонную трубку.

Ему было наплевать на экономическое положение Бурунди.

— Я не думаю, что завтра мы узнаем худшие новости, — сказал он мрачно. — Где ближайшая база воздушных сил?

— Монровия, три с половиной тысячи миль, — ответил Чипс, — а также Тегеран.

— В таком случае, — заметил Фэй, — наши русские друзья на этот раз будут в таком же глупом положении, как и мы. Дело уже не поправишь. Попросите стратегическую службу воздушных сил или Монровию послать немедленно на место воздушного разведчика, чтобы постараться что-нибудь узнать и удостовериться, что экипаж на дне озера.

— А если они добрались до земли? — спросил капитан. Фэй пожал плечами:

— Вы это узнаете завтра из газет.

— Не уверен. Этот район необитаем. У нас есть шанс вернуть их в строй.

— Быть может, при помощи колонны бронетранспортеров или вертолетов. Вы воображаете, что вы во Вьетнаме? И существуют вертолеты, летающие на расстояние семи тысяч миль?

— Если есть один шанс из тысячи, что они живы, — сказал Чипс, — мы должны их спасти. Это наши люди. И к тому же раскрытие их миссии вызовет огромный скандал.

— Я знаю, я знаю, — оборвал Фэй, — Я беру это на себя. Идите спать. Конференция завтра в девять часов утра, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Чипс и полковник встали и попрощались. Оставшись один, Фэй обхватил голову руками.

Он не хотел показывать своего смятения перед генералом Чипсом и полковником. Но положение было очень серьезным. Раз уж спутник-шпион, возвращаясь, не распался в атмосфере, возможны следующие три варианта: спутник приземлился, и тогда его нужно срочно уничтожить; второе — он затонул в озере Танганьика, и последлее — его экипаж сознательно скрылся после приводнения.

Во всяком случае, нужно принять какую-то из этих версий, иначе возникал риск международного скандала, по сравнению с которым случай с самолетом «У-2», шпионившим над территорией России, показался бы милой шуткой.

На фоне последних неприятностей это была почти удача, что спутник потерпел аварию в малонаселенном районе, где опасность обнаружения его местными властями маловероятна. Чем больше пройдет времени, тем более увеличится опасность: ведь космонавты попытаются добраться до цивилизации.

По прямой связи Фэй вызвал центр контроля за спутниками и имел продолжительную беседу. Повесив трубку, он понял, что предчувствие, охватившее его еще по дороге на базу, оправдалось.

Китайцы оказались снова намного впереди. Они нашли способ дистанционно управлять тормозными ракетами спутника, чтобы изменить его траекторию возвращения в атмосферу. Еще немного, и он бы упал в Китае.

Нервничая, генерал принялся ходить по кабинету. Именно он принял решение послать на спутнике двух человек, так как результаты автоматических спутников-шпионов не оправдали надежд. На их донесения нельзя было положиться. Ожидалось, что космонавты спустятся в ста километрах от Сикианга — колыбели китайской ядерной промышленности.

Нужно получить отснятые ими фильмы. Их нельзя было транслировать через телевизионную связь. Пленки должны быть доставлены на землю. Итак, эти люди лежат на дне озера Танганьика или находятся в каком-то уголке африканских джунглей, если им очень повезло.

Лучше бы их найти, пока ситуация не получила огласки.

Фэй ударил кулаком по столу. Затем снял телефонную трубку. Он дорого бы дал, чтобы не выносить сор из избы. Но у ДИА нет возможностей для подобных операций. Кроме электронных шпионов, они располагают только сетью военных и гражданских атташе, не слишком способных провести «черную» операцию. К тому же они действуют только в тех странах, где есть дипломатические представительства США. Значит, Бурунди исключалась.

Оставалась федеральная служба, агентство, способное прийти к нему на помощь, — ЦРУ, отдел по планированию. Они владели всеми необходимыми средствами для организации операции.

Несмотря на все волнения, генерал не смог сдержать усмешку. Он не хотел бы оказаться в шкуре агентов, обязанных вернуть в строй из глубины Африки спутник и двух космонавтов. И, разумеется, проделать все это незаметно.

Настоящее сафари-самоубийство! По сравнению с этим Паломарес покажется не более чем забавной шуткой.

«Дуглас-6» скандинавской авиакомпании тихо коснулся колесами посадочной полосы. Для большинства пассажиров это было первое знакомство с Африкой, и они с любопытством приникли к иллюминаторам, надеясь увидеть что-то необычайное. Но виднелись только деревья.

— Девять часов тридцать минут по местному времени, мы только что приземлились в Найроби, — объявила стюардесса. — Пассажиров, следующих в Иоганнесбург, просим сойти последними.

Его светлость принц Малко вытянулся в кресле первого класса. Он устроился в нем почти так же удобно, как в постели.

Откликаясь на его демонстративную усталость, две стюардессы по очереди стремились угодить ему. Малко даже имел возможность заказать любимую им русскую водку. Трудно было представить такое обслуживание в сердце Африки.

Нужно сказать, что еще двадцать четыре часа назад он находился в Нью-Йорке и перед ним стояла проблема попасть как можно скорее в Найроби.

Первым прямым скандинавским рейсом он прибыл в Копенгаген. Перед тем как отправиться в Найроби рейсом 961, Малко провел несколько часов в комнате отдыха, предоставляемой пассажирам компанией. Самолет должен был сделать остановки в Гамбурге, Цюрихе, Афинах, Хартуме и Кампале. Во время этой последней остановки силы оставили его: он заснул в кресле, ничто не могло заставить его пошевелиться.

Однако на сей раз пришлось выйти. Он автоматически поднялся и направился к выходу. К счастью, благодаря раннему часу еще не было слишком жарко.

— Принц Малко, пожалуйста.

Малко подошел и представился. Служащий протянул ему сложенную записку.

Внутри была только одна фраза: «Свидание в „Корико“ в полдень». Даже без подписи.

Малко с сожалением посмотрел на огромный реактивный самолет. Было бы неплохо продолжить полет до юга Африки, чтобы о нем еще заботились. Он любил летать на самолетах, особенно скандинавской компании, где встречал вежливость и сердечный прием, чего уже больше не водилось в авиакомпаниях США.

Но, увы, его путешествие заканчивалось. По крайней мере в настоящее время. Еще в полусонном состоянии он направился к таможне.

Когда Аллан Пап вошел в бар «Корико», три шлюхи-негритянки, сидевшие за столом около входа, обернулись и оживленно затараторили.

Одна из них вытащила из прически шпильку и игриво почесала грудь. Пап принадлежал к типу мужчин, нравящихся негритянкам: рост метр девяносто, бритая голова, плечи грузчика и голубые обманчиво наивные глаза. Ни одной капли жира при весе в сто десять килограммов.

Он окинул присутствующих взглядом и прошел в глубину зала.

Сутенеры в розовых костюмах развалились на стульях.

Двое европейцев сидели за пивом. Пап сел и пожал им руки. Он заказал кока-колу у грудастой официантки, одетой в бубу. Ей было не больше четырнадцати лет.

В «Корико» царил адский шум из-за автоматического проигрывателя, работавшего без остановки. Вокруг него собралась группа танцующих молодых негров, впавших в транс.

Чтобы услышать друг друга, нужно было орать, приставив рот к уху. Это имело то преимущество, что позволяло избежать любопытных ушей.

— Вы слышали о нашем друге Малко? — спросил один из белых. — О САС, если вам так больше нравится.

— Да, — лаконично ответил Пап.

Он схватил руку Малко и крепко ее пожал. Золотистые и голубые глаза какую-то секунду оценивали друг друга. Малко был утомлен. В Нью-Йорке прохладно, а здесь тридцать пять градусов в тени…

— Что происходит? — спросил Пап. — Я бы не очень хотел появляться вместе с вами.

Третий человек жестом успокоил его. Он назвался Полем Уолтоном. В ЦРУ он руководил отделом «Черная Африка» Департамента планирования. Поль Уолтон редко появлялся в Африке, но на сей раз побеспокоился, чтобы лично представить Малко Папу.

Аллан Пап был одним из его лучших людей.

Два года он провел в тюрьме в Индонезии, не раскрывая рта, приговоренный к смертной казни после того, как разбомбил центр Джакарты, чтобы помочь антикоммунистическому путчу, следуя, разумеется, точным инструкциям ЦРУ. Хотя индонезийцы в течение трех месяцев натравливали на него собак, разорвавших ему икры, он упорствовал в роли заблудившегося солдата, которого повстанцы соблазнили несколькими долларами.

Спустя какое-то время американское правительство заставило вмешаться посла. Папа обменяли на грузовое судно с удобрением, проданное незамедлительно на черном рынке.

Несколько месяцев ему пришлось перебиваться на подножном корму, но потом его вновь вовлекли в дело, в Африке. С тех пор Конго кишело шпионами из всех стран. Французы специализировались на поставке властям унтер-офицеров, верных трехцветному флагу, китайцы — на марксистском воспитании, а русские — на оживлении экономики, не считая различных негритянских государств, ненавидящих друг друга от всей души.

Лучшие союзники ЦРУ в его борьбе против проникновения коммунизма — леность негров, невероятное взяточничество в их среде и все виды мятежей. Даже самая глубокая мысль Мао Цзэдуна не смогла бы заставить пошевелить пальцем чиновника, преисполненного сознанием своей значимости.

Аллан Пап оказывал большие услуги. Официально он руководил маленькой транспортной конторой, работающей по заказу. Его воздушный флот состоял из старого «Дугласа-4», двух «Дугласов-3» и одного грузового самолета, что позволяло в крайнем случае перебросить несколько ящиков с пулеметами. И, кроме того, оказывать по рекомендации массу услуг полезным людям.

— Аллан, — сказал Уолтон, — нашему другу нужно поехать в Бурунди.

— А!

— Срочно.

Великан провел огромным пальцем по шероховатой щеке и рассеянно посмотрел в зал, где смешались бубу и облегающие платья, девушки носили невообразимые прически, воздвигнутые из грязных волос.

— Вы принимаете меня за Бога, — проворчал Пап.

— Это нужно, — настаивал Уолтон. — Иначе я бы не беспокоился.

— Невозможно, — отрубил Аллан.

— Почему?

Великан посмотрел на него презрительно.

— Видно, что вы не знаете, что такое африканская революция. С тех пор как Симон Букоко взял власть, прогнав короля, здесь невероятный бордель. Они арестовывают всех подряд, введен комендантский час и все такое прочее… Практически вся страна посажена за решетку, так как они не обращают внимания на то, что думают иностранцы о происходящем. Это классический вариант. Они предоставляют визы в час по чайной ложке и только тем, кто смог раздобыть пропуск.

Он повернулся к Малко:

— Единственное, что могу сделать, — это дать вам парашют и сбросить вас в эту очаровательную страну.

Малко почувствовал, что это путешествие в Африку становится малоприятным.

— На юге Африки есть прекрасные пляжи, — подсказал он. — Может быть, попытаться оттуда…

Поль Уолтон посмотрел на него испепеляющее. Воистину, до чего несносны эти «черные» агенты ЦРУ.

— Нет подходящего повода? — спросил он. — Может быть, сафари?

Аллан Пап засмеялся:

— В Бурунди есть только коровы — по три на каждого жителя. У вас примерно столько же шансов убить там льва, как в Канзасе.

Человек из ЦРУ не отступал:

— Может быть, договориться с местными властями, дав немного денег?

— Вы упрямы как осел. В таком случае знайте, что тип, возглавляющий полицию, Базун Никоро, — один из самых страшных мерзавцев, каких я знаю. Он ненавидит все, что с Запада. Его мечта — посадить в каталажку справедливости ради несколько бельгийских или американских шпионов. Вот вы и объявились кстати.

— У меня австрийский паспорт, — важно сказал Малко.

— Ну и что? Месяц назад они арестовали в аэропорту всю дипломатическую делегацию из Гвинеи, потому что один из дипломатов сделал замечание о грязи в туалете. Я вам говорю, что это страна чокнутых. Неважно, кто приезжает. Типы, взявшие власть, — наполовину безграмотные, опьяненные своим могуществом и абсолютно ни к чему не способные. К тому же страна разделена на две части, на два племени — тутси и уту, ненавидящих друг друга. Полный кавардак. Если все пойдет здесь хорошо, через десяток лет они будут в средних веках.

«Становится все более и более интересно, — подумал Малко. — Но, скорее всего, он не преувеличивает». Аллан Пап допил кока-колу и сделал вид, что встает.

— Я вам сказал все, что я знаю. Огорчен, что не могу вам помочь.

Поль Уолтон сжал губы и удержал Папа. К счастью, в шуме возникла пауза, и он мог говорить нормально.

— Аллан, — сказал он, отчеканивая слова, — нужно, чтобы САС уехал в Бурунди. И не через две недели. Вы единственный, кто может ему там помочь, и вы это сделаете. Это приказ.

Наступило тягостное молчание. Затем Аллан Пап положил огромные руки на стол ладонями вниз и медленно произнес:

— О'кей, я повинуюсь приказам. Вы хотите, чтобы он поехал в Бурунди, он туда поедет. Но после этого не приходите с жалобами, что я заставил вас потерять агента…

— Извините, — сказал Малко, — могу ли я вмешаться в ваш разговор?

— Позднее, — отрезал Уолтон. — Я вас слушаю, Аллан.

Великан иронически улыбнулся Малко.

— У меня есть одно прикрытие для вас, — сообщил он. — Но это будет, скорее, саван. Я помогу вам въехать в эту дрянную страну. Но вы из нее живым не уедете. Пожалуй, у вас лишь один шанс из ста. Если вам это подходит…

— В настоящее время речь идет не о выезде, а о въезде, — заметил Уолтон.

— Спасибо, — сказал Малко. Если вы собираетесь говорить обо мне в прошедшем времени, то меня это мало волнует.

Аллан не оценил реплику Малко. Он спросил у Поля Уолтона:

— Могу ли я обсудить с ним мои действия?

— Разумеется.

Вокруг них снова поднялся шум из-за нового шквала музыки. В баре осталось мало белых. Негритянки, завернутые в бубу броских расцветок, беспрерывно входили и выходили, нагло глазея на белых. Сексуальные способности туземок служили поводом для бесконечных грязных историй. Они все мечтали о белокожем любовнике, чтобы при возвращении в свою деревню было о чем рассказать сородичам. Одна из них слегка коснулась Малко. Он почувствовал ее твердую цвета тикового дерева ляжку. За десять шиллингов она готова переспать в строящемся высотном здании на Брод-стрит.

Малко пошевелился на неудобном стуле. Грязное дело эта Африка и эти люди, говорящие о нем как о покойнике.

— За несколько месяцев, — объяснил Пап, — я внедрился в главную банду торговцев алмазами. Я. часто помогал транспортировать их дрянной товар через маленькие перевалочные пункты, разбросанные в джунглях. Эти типы действуют от Южной Африки до Ливана, имея превосходную сеть сообщников. И один из центров транзита камней — Бурунди.

— Что вы делаете с алмазами? Пап криво усмехнулся:

— Эти алмазы годятся для покупки оружия. А оружие неплохо служит повстанцам.

— А!

Ему же алмазы напоминали вечера, проведенные с красивыми женщинами в венской опере.

Прошла грязная девка с ангельским лицом.

В один прекрасный день торговцы алмазами умрут насильственной смертью, а Пап вернется на Огненную Землю и окунется в другое невинное дельце.

— Значит, я должен выдать себя за торговца алмазами, если я вас хорошо понял?

Великан добродушно рассмеялся:

— Это не так уж просто. Сначала вам нужна виза. Вы нанесете визит типу, которого я знаю. У вас будет виза на сорок восемь часов за сто долларов. Конечно, парень на вас донесет, но это предусмотрено. И затем — Бужумбура, столица Бурунди. Вы найдете известного мне парня, и он сделает за деньги почти все, что угодно. Он служит проводником в джунглях для покупателей камней.

— Все это мне кажется замечательным, — сказал Малко, успокоенный. — Вы настоящий волшебник.

— Скорее, старая ведьма. Потому что с того времени, как я введу вас в этот круг, вы практически труп. Внимательно следите за мной. Никто не заподозрит, что вы агент ЦРУ. Но в Бурунди вся торговля алмазами в руках одного грека, Аристотеля, так называемого Ари-Убийцы. У него огромная прибыль. Не забывайте, для того, чтобы открыть официальный магазин по скупке камней, нужно платить пятьдесят тысяч долларов в год. Так как вы будете выглядеть вольным стрелком, у Ари возникнет мысль ликвидировать вас. Ведь если вы подадите дурной пример другим, он вылетит в трубу.

— Но как он об этом узнает? — спросил Малко.

— От типа, вручившего вам визу. Но без него не войти в дело. Я все улажу. Я ему скажу, что вы мне когда-то оказали услугу, и сообщу, что вы приедете. Для меня так будет вернее, а для вас мало что изменится.

Вновь мимо них прошла девка с ангельским лицом. Омерзительно икнув, она быстренько ретировалась.

— А сработает ли наша схема? Клюнет ли Ари на «вольного Стрелка»? — спросил заинтересованно Уолтон.

— Разумеется, есть множество мелких проныр, слышавших о торговле алмазами. Если все удастся, игра стоит свеч.

— Они пытались туда соваться? — спросил Малко.

— Ни один до сих пор мне об этом не докладывал. Час от часу не легче.

— Нужно, чтоб у вас было безупречное прикрытие. Я не могу терять результаты двухлетней работы. Не отступайтесь от Ари, и все будет в порядке. Но если вас разоблачат, мне останется лишь убраться восвояси, если успею. Итак, прежде всего вы должны уехать с большой суммой денег. И чтобы ни у кого не возникло подозрения, переведите ее с одного счета в банке на другой. Тогда никто не подумает о ЦРУ.

— Вы слышали о Сцилле и Харибде? — спросил Малко.

— И что?

— Ничего.

Смирившись, Малко допил пиво. Сколько раз он попадал в невероятные истории.

— Вся торговля происходит на юге, — добавил Пап. — Вы возьмете гидом парня, которого я вам назову, а дальше будете выпутываться сами.

— А если я окажусь в тюрьме в Бурунди? Американец пожал плечами:

— Я провел два года в индонезийской тюрьме, и ничего со мной не случилось.

— В этом идиллическом месте вы никого не знаете, в ком бы вы были уверены?

Пап покачал головой:

— Нет. У меня были хорошие отношения со старым королем, но его прогнали. Он меня несколько раз приглашал в гости, но я всегда отказывался. С этими парнями никогда не знаешь, где кончается дружба и начинается аппетит.

— О! — произнес шокированный Уолтон. — Не хотите ли вы сказать…

— Да.

Все та же омерзительная, но с прелестным личиком девка прошла опять мимо них.

— Впрочем, в некотором смысле вам везет. Мне сообщили из нескольких мест, что в джунглях есть большая партия алмазов, к которой проявляют интерес. Достаточно, чтобы вы о ней услышали… Но будьте внимательны. Помимо «вольных стрелков», эти типы смертельно боятся южноафриканских шпиков, пытавшихся внедриться в их банды. Но с вашей внешностью… Итак, как только вы будете готовы для получения визы, отправляйтесь в Элизабетвиль.

Поль Уолтон почесал шею:

— Все, кажется, превосходно. Но есть ли место, Аллан, куда бы вы могли еще прийти к нам на помощь? Возможно, что Малко придется выезжать из страны нелегально, и, быть может, с двумя другими людьми.

— Это несложно, — ответил Пап. — Я вам дам координаты одного из моих перевалочных пунктов в Конго, недалеко от границы с Бурунди. В течение месяца я буду туда наведываться раз в неделю. О'кей?

— О'кей, — сказал Малко без особого энтузиазма. Аллан Пап написал в блокноте и протянул листок Малко.

— Вот ваши адреса.

— Ну что ж! Я полагаю, что все улажено, — сказал бодро Уолтон.

— За исключением только одной детали — моих похорон, — иронически бесстрастно возразил Малко. — Я желаю быть сваренным в соусе.

— Ну, ну… все эти люди из ООН…

Уолтон оставил деньги официантке. Трое мужчин прошли к двери. На улице воздух был влажный и горячий. Пап сразу же их оставил, крепко пожав руку Малко.

Малко остался наедине с Полем Уолтоном. Весь этот разговор и такая манера обращения с ним были ему противны.

— Я думаю, не сесть ли мне в «Дуглас-6» скандинавской компании, улетающий завтра в Европу, — сказал Малко.

Поль Уолтон вздрогнул:

— Вы шутите!

— Нет. Это вы здорово посмеялись надо мной. Поль Уолтон взял его под руку:

— Мой дорогой САС, не будьте таким обидчивым. Я очень нуждаюсь в вас. Я знаю, что это опасная и деликатная миссия. Только вы один сможете ее выполнить. Это я решил послать нашего человека в Бурунди. Подумайте о тех людях, которые уже трое суток находятся в одиночестве. Нужно прийти к ним на помощь.

— Как случилось, что их до сих пор не нашли? Это кажется невероятным.

— Нет. Бурунди в полном административном распаде. Район, куда упал спутник, отрезан от столицы. В Конго некоторые белые блуждали в джунглях неделями, прежде чем им пришли на помощь. Быть может, наши люди, раненые, лежат в какой-нибудь хижине.

Малко искоса посмотрел на него:

— Дорогой мой, не продолжайте, а то я разрыдаюсь. А не связано ли ваше внезапное сострадание с будущим голосованием по поводу приема Китая в ООН? В странах третьего мира наступило бы всеобщее ликование, если бы обнаружили спутник и двух шпионов, потерпевших бедствие в нейтральной стране…

Уолтон не ответил. Они подошли к отелю «Бристоль».

— Я поеду в Бурунди, — сказал Малко. — Но единственно из-за того, что я хочу закончить перед началом зимы западное крыло моего замка. Но если я оттуда не вернусь, я надеюсь, что это помешает вам спать спокойно по крайней мере неделю.

С этими мстительными словами он отправился спать, так как буквально валился с ног.

Глава III

Маленькое неприметное здание консульства Бурунди в Элизабетвиле затерялось в глубине аллеи из бугенвилий, в районе, где сосредоточились посольства. Когда-то это был райский уголок. С тех пор как произошло то, что позже стали называть «событиями», большинство роскошных вилл стояли пустые, разграбленные и заколоченные. Блестящие дипломаты заменены лицами неопределенной национальности с таинственными интересами: здесь были ярко представлены все, кто на пяти континентах считались шпионами.

Малко всего этого не знал. У него была только одна мысль: как можно скорее покинуть зловещий Элизабетвиль.

Он толкнул дверь консульства и оказался в темном, без кондиционера зале. Под потолком крутился засиженный мухами вентилятор, бесполезно перемешивая горячий и тошнотворный воздух.

Три негритянские семьи вели бесконечный пустой разговор с единственным служащим в окошечке, который даже не повернул головы в сторону Малко.

Через четверть часа Малко, изнемогая от жары, подошел к окошечку.

— Вас зовут Инга?

Негр поднял полусонные глаза и певуче ответил по-французски:

— Да, это мое имя.

— Я друг Аллана, — сообщил Малко. — Мне нужно с вами спокойно поговорить.

Негр моргнул.

— У меня много работы. Быть может, завтра или послезавтра.

— Сейчас. Я жду вас в баре «Колониаль», — сухо сказал Малко. — У меня не слишком много времени.

Не дожидаясь ответа, он вышел. Жадность Инги не вызывала сомнения.

Отель «Колониаль» находился в трехстах метрах от консульства. Туда можно дойти пешком.

Инга действительно появился в отеле через двадцать минут. Малко выбрал столик в глубине зала под вентилятором.

Негр спокойно сел. Он просто-напросто закрыл консульство, оставив на улице несчастных, ждавших приема с утра. В Африке чиновник — король.

— Так-так, — сказал он протяжным голосом. — Вы друг месье Аллана?

— Да. Он мне сказал, что вы могли бы оказать мне услугу.

Лицо Инги было непроницаемо. Негры порой способны на беспредельную хитрость.

— Мне нужна виза в Бурунди, — сказал Малко.

— Ну, это очень долго, — ответил Инга. — Быть может, два месяца. Нужно написать в Бужумбуру.

Малко посмотрел на него:

— Мне это нужно в течение трех дней. Это легко, потому что вы выдаете визы. Достаточно поставить штамп в мой паспорт. Штамп за десять тысяч франков.

— Но… это опасно.

— А я еще более опасен, — сказал холодно Малко. — Мне нужно уехать как можно быстрее.

Негр снизу посмотрел на него. Ему не нравились золотистые холодные глаза собеседника.

— Не знаю, смогу ли я. Сейчас мне нужно вернуться, так как вот-вот придет шеф.

Шеф как раз занимался любовью со своей сожительницей. Негр, сохраняя достоинство, не захотел продолжать разговор. Малко не настаивал.

Он вытащил паспорт и протянул его чиновнику под столом, вложив в него пять тысяч бельгийских франков.

— Я зайду за ним завтра утром.

Инга положил паспорт в карман и глотнул пива «Полар».

— Почему вы так торопитесь, месье? Малко, превосходно играя свою роль, ответил:

— У меня дело в Бужумбуре. Я не хочу, чтобы оно ускользнуло от меня.

Инга кивнул, допил пиво и встал. Он вышел из бара с паспортом Малко в кармане.

Перейдя танцующей походкой знойную улицу и скрывшись от посторонних взглядов, он вытащил билет в пять тысяч франков и, сложив его вчетверо, засунул в ботинок.

Придя в консульство, Инга заперся в кабинете и принялся за работу.

Сначала он тщательно снял копию с паспорта Малко и вложил ее в конверт вместе с запиской, предназначенной комиссару Никоро, шефу отдела безопасности. Инга, бывший школьный учитель, должен был заботиться о том, чтобы не пострадала его репутация. Никто не был твердо уверен, что консул, назначенный революцией, умеет писать, а также, что он не является постоянным осведомителем полиции.

Но, к счастью, Инга никогда не пренебрегал делами подобного рода.

Запечатав конверт, он позвонил по телефону. В течение четверти часа он говорил на суахили. Имя Малко несколько раз мелькало в разговоре. Собеседник горячо поздравил Ингу. Он получит достойное вознаграждение. Благодаря таким людям, как он, ко всеобщему удовольствию организация функционировала безукоризненно.

Инга повесил трубку, перебирая в памяти, все ли он сделал, затем со спокойной душой решил отдохнуть.

Он отправился пешком в негритянский квартал. Войдя в свою ветхую глинобитную хижину, он первым делом спрятал деньги. Он бы, конечно, утаил часть денег, предназначавшихся партии, но это сделать было трудно, так как никто бы не поверил, что он ничего не взял за визу.

На следующий день Малко встал рано. По правде говоря, отель «Мемлинг» не особенно располагал к отдыху. Шума было не меньше, чем на базаре. Слуги проводили свободное время в коридорах, бесконечно переругиваясь, а жильцы громко спорили часов до трех ночи. Через фанерные перегородки слышимость была отличной.

Банк Восточной Африки находился почти напротив гостиницы. Малко первым делом отправился туда.

Чернокожий служащий быстро дал все интересующие его сведения. Для него уже поступил денежный перевод на сорок тысяч долларов.

Поль Уолтон был парнем серьезным.

— Переведите мне эту сумму на ваше отделение в Бужумбуре, — попросил Малко.

Он подписал несколько бумаг и вышел, сопровождаемый почтительными взглядами служащих.

Выйдя из банка, Малко сощурился. Солнце начинало печь немилосердно. Он остановил проезжавшее такси и попросил отвезти в консульство Бурунди. Лишь бы Инга не сдрейфил. Со времени встречи в Найроби он не видел ни Поля Уолтона, ни Аллана Папа. Теперь он сам полностью отвечал за миссию. Ведь Уолтон ему сказал, что это вопрос дней. Кто-то наверняка обнаружил бы космонавтов, если бы они были живы и если бы космическая капсула опустилась на землю.

Ему очень хотелось в этом деле иметь помощника, но Уолтон настроен решительно. Малко должен действовать в одиночку.

В конце концов, прикрытие, данное Папом, преследовало двойную цель. Во-первых, позволяло ему выполнить миссию. И, во-вторых, в случае беды Малко настолько бы вошел в роль торговца алмазами, что никто никогда бы не связал его деятельность с ЦРУ. Даже если бы он сам признался. Деньги, которые Малко получил, были посланы из Бейрута. Никто не смог бы установить их точное происхождение. ЦРУ там тоже имело хорошо устроенных, пользующихся достойной репутацией людей.

Все это могло по прибытии в Бужумбуру осложниться. Аллан Пап предупредил его, что организация Ари-Убийцы была мощной, имела отделения и сообщников во всей этой части Африки.

Наконец…

Теперь Малко считал командировки, которые ему остались до отставки. Еще пять или шесть, и его замок будет отреставрирован. Понадобится еще несколько «дел» для пополнения его сбережений, и тогда, если удача ему не изменит, он распрощается с разведкой.

В консульстве никого не было, кроме Инги, мирно сидевшего за грудой бумаг. Увидев Малко, он вынул его паспорт из ящика и протянул ему.

— Все улажено. Вы сможете находиться три месяца в Бурунди.

Малко рассмотрел визу. На эмблеме Бурунди ярко выделялись священный барабан и пальма.

Вторая банкнота в пять тысяч бельгийских франков незаметно перекочевала в руку Инги.

— Желаю вам счастливого пути, — сказал чиновник вежливо.

В самом деле, он сделал для этого все, что было нужно.

Покрытый потом, прилипнув к сиденью машины спиной, Жюлиус Нидер изнывал от жары. Он схватил бутылку виски, лежавшую на полу, и сделал несколько глотков.

Старый «москвич», взятый взаймы у негра — шофера такси, которому он когда-то оказывал услуги, невозможно вонял. Но обойтись без машины для выполнения секретной операции он бы не смог.

Жюлиус нащупал в глубине кармана последний банковский билет в тысячу франков. Нужно, чтобы эта операция удалась. В противном случае — нищета. Он был не очень известен в Элизабетвиле, развлекаясь такими пустяками, как вооруженные ограбления, или другими делишками. Паспорт на имя Жюлиуса Нидера давал некоторое спокойствие, ему не хотелось слишком рисковать и раскрывать свою личность, что привело бы к серьезным неприятностям.

Такси остановилось перед консульством Бурунди. Белокурый мужчина, вышедший из него, точно соответствовал приметам, кроме того, Жюлиус хорошо запомнил его в самолете. Он поспешно закрыл бутылку и завел мотор.

Такси-малолитражка стояло перед консульством. Через пять минут белокурый человек вышел из консульства и сел в машину. Жюлиус пропустил малолитражку метров на двести и. тоже тронулся.

Малко ждал такси на пороге гостиницы. Через два часа улетал его самолет из Н'жили, аэропорта Элизабетвиля. Он послал Папу каблограмму. Это его последний контакт с ЦРУ. У него больше не будет ни агента-резидента, который бы его встретил, ни места встречи. Колоссальное могущество ЦРУ не распространялось на Бужумбуру.

Молодая, очень красивая негритянка, одетая в разрисованное велосипедными колесами бубу, в белом платке на голове, проехала мимо Малко и соблазнительно подмигнула ему.

Подъехало такси, старый «пежо». Малко сел в него, не заметив машину с двумя пассажирами, которая тронулась следом. Человек, сидевший рядом с водителем, был Жюлиус Нидер. Он летел в Бужумбуру тем же самолетом, что и Малко.

Глава IV

— Ваш чемодан не открывали?

— Я только что прошел таможню.

— Нужно его открыть.

Огромный негр в каске прицелился в Малко чешским автоматом, на конце которого был закреплен штык, острый, как бритва, и выпучил на него злые глаза.

Малко поставил чемодан на землю, точно под плакатом, возвещающим: «Добро пожаловать в Республику Бурунди!», и открыл его. Слово «Республика» было грубо намалевано поверх слова «Королевство».

Под важным взглядом высокого негра другой солдат открыл большой чемодан фирмы «Самсонит». Вдобавок Малко был одет в дорогой костюм из альпака. Всегда изысканный, он взял с собой три очень легких костюма: голубой, серый и бежевый. Даже в сердце Африки Малко хотел оставаться элегантным.

Солдат уважительно приподнял тончайшие рубашки, украшенные незаметной монограммой и короной, погладил туалетный несессер из желтой кожи, и его взгляд остановился на фотографии замка Малко в Лиезене. Это была любимая фотография, с которой он никогда не расставался, но здесь, в Бурунди, это казалось довольно-таки неуместным. Негр повертел фотографию и, не осмелясь задать вопрос, положил на место.

Малко терпеливо ждал. Бесполезно поднимать шум.

Человек, который хотел его убить, прошел, не глядя, мимо него с маленькой дорожной сумкой. Малко задумчиво проводил взглядом его массивный силуэт. По крайней мере, у него был «друг» в этой скверной стране.

Он собирался закрыть чемодан, когда солдат, который рылся в его вещах, что-то радостно прокричал. Положив автомат, он запустил руку в чемодан и вытащил пару черных шелковых носков.

— Эта вещь должна помочь революции, — сказал он на дурном французском, запихивая носки в карман военной формы.

Такие заявления не оспаривают. Малко захлопнул чемодан. Один из его спутников, стоящий позади, краснолицый и потный, пробормотал:

— У негров три страсти: платки, носки и независимость.

Еще чего доброго расстреляют, если кто услышит. Это был один из тех немногих пассажиров, которые летели в Бужумбуру. Почти все остальные продолжали путь в Найроби. Или, вернее, продолжили бы, если бы не случай с иллюминатором. Потому что «Дуглас-6» оказался на приколе, и пассажиры ждали, когда его заменят. В лучшем случае это произойдет в течение следующего дня.

Однако бурундийцы не разрешили транзитным и не имеющим визы пассажирам переночевать в городе не по своей воле. Несчастные набились в зал ожидания и в бар без кондиционера.

Бельгийский экипаж напрасно кипел от злости.

Впрочем, прием был ледяной. Плакат гласил, что комендантский час действует с полуночи до шести часов утра и что любой человек, застигнутый на улице в неположенное время, будет застрелен без предупреждения.

Также было запрещено вести разговоры против нового правительства.

За неповиновение — сразу тюрьма.

Свободное и суверенное государство не шутило с правами гражданина. Хотя большинство его граждан жили голыми в непроходимых джунглях и в точности не знали, кто управляет государством, голос Бурунди скрупулезно учитывался при каждом голосовании в ООН.

Малко уже взялся рукой за ручку двери, ведущей в холл аэровокзала, когда послышался окрик солдата. Он застыл на месте.

— Вы не были обысканы!

Малко повернулся, терпеливо улыбаясь:

— Но это только что было сделано.

— Поставьте ваш чемодан и раздевайтесь.

Он не знал, что его белокурые волосы отождествлялись в глазах чернокожих с образом фламандца, который они больше всего ненавидели.

Теперь вокруг стояло трое солдат и сержант. Малко вспомнил то, что сказал ему Аллан Пап в Найроби, повествуя о Бурунди: «Там народ чокнутый. Если вы хотите остаться живым, всякий раз, когда солдат с ружьем что-то попросит, отдайте это. Неважно, что».

Малко уже снимал куртку, когда белый, который высказал шепотом свое мнение о чернокожих, подошел с лейтенантом-туземцем. Офицеру объяснили инцидент.

— Рады принять иностранца, — сказал он. Короткой фразой на курунди лейтенант отпустил солдат.

Четверо солдат хохотали. Малко поблагодарил и вышел.

Стойкий неприятный запах царил в «аэровокзале», представляющем собой конструкцию из дерева и железных листов.

С давних времен «Дугласы-6» «Эр-Конго» были единственными, кто приземлялся на отвоеванной у леса площадке. Командно-диспетчерский пункт походил на водокачку и не приносил большой пользы.

С начала революции им пользовались лишь военные.

Малко немного постоял. Повсюду спали негры, даже на земле. В одном углу сидел человек в окровавленных бинтах с ребенком, прижавшимся к его животу, как чудовищная пиявка.

В недавних стычках между племенами уту и тутси были ранены десятки людей.

В крошечном баре местная красотка с вожделением посмотрела на белокурые волосы Малко. Легкое голубое бубу, украшенное рисунком из швейных машинок, обтянуло ее ягодицы, настолько роскошные, что, казалось, они были ненастоящими.

Она воткнула в волосы жесткие стержни от шариковых ручек, словно символ богатства.

Ослепительная Венера одарила Малко лучезарной улыбкой. У Малко не было времени ответить на проявленный к нему интерес: два громкоговорителя в холле захрипели, послышался неясный шум, затем мужской голое оповестил:

— Сейчас выступит президент Букоко.

Злой голос президента оборвал его. Президент начал речь на поющем французском, официальном языке Бурунди:

— Я очень, очень сердит. Мой гнев чрезмерен. Я категорически запрещаю чиновникам заниматься любовью с девушками в помещениях правительственных учреждений. Вероятно, мне придется расстреливать таких людей.

Внезапно перейдя на незнакомый Малко диалект — урунди, он продолжал орать.

Малко посмотрел вокруг: негры слушали, застывшие, вытянувшись от страха по стойке «смирно», ужасно серьезные. Малко воспользовался этим, чтобы улизнуть.

Влажный горячий воздух охватил его. Несмотря на поздний час, было около тридцати градусов жары. Начинался сезон дождей, и, как правило они шли после шести часов вечера.

В то время как он искал глазами такси, несколько полуголых негритят дрались за ручку его чемодана. После упорного сопротивления Малко доверил его самому сильному. Высокий негр в каске американского пожарного и в плавках прошел мимо, таща огнетушитель на колесах.

— Бвана (бвана — господин (суахили)), такси?

Это был негр, одетый по-европейски: в брюках из серого холста, в красной куртке, вышитой китайскими розанами. Не имея жилета, он умудрился прикрепить конец огромной цепи никелированных часов к одной из пуговиц куртки, что совершенно нарушало целостность костюма.

— Какой самый лучший отель в Бужумбуре? — спросил Малко.

Негр покачал головой:

— Бвана, только «Пажидас» очень хороший.

— Хорошо, поезжай в «Пажидас».

Группа чернокожих десантников с любопытством смотрела на Малко. Они скучали. И жаждали развлечься за чужой счет. Малко залез в «крайслер» образца 1948 года и, чтобы избавиться от мальчишек, бросил им горсть конголезских монет. Убийца из самолета исчез. «Крайслер», громко урча, тронулся с места. Другой негр по африканской привычке сел рядом с шофером, и машина поехала по прекрасной дороге, ведущей из аэропорта. Малко вздохнул, покачиваясь на продавленном сиденье «крайслера».

Никогда еще Малко не был в такой странной командировке. Здесь, в Бурунди, был другой мир, иррациональный и непредсказуемый.

Великолепная автострада, обсаженная бугенвилиями, через пятьсот метров превратилась в дорожку из красного латерита, по обеим сторонам которой рос лес. Фары освещали сухую землю, деревья и колючие кусты. Согласно карте, Бужумбура была в двадцати пяти километрах. Еле приметные тропинки, углубляясь в лес, вели к невидимым деревням. Как всегда в тропиках, хотя наступила ночь, температура не упала ни на один градус.

Внезапно Малко сильно подбросило: «крайслер» влетел и вылетел из огромной ямы. Шофер обернулся и весело сказал:

— Бвана, дорога не очень хорошая.

Этого можно было и не объяснять. Негр так лавировал, что укачивало. Примерно каждые пятьсот метров встречались ямы. Малко бросало то в одну, то в другую сторону. И это была главная магистраль Бурунди!

Они потратили час, чтобы проехать двадцать пять километров до Бужумбуры. Сначала шли ряды саманных и глинобитных хижин, освещенных ацетиленовыми лампами и кишащих крикливыми и возбужденными неграми. Виднелись лавочки, что-то вроде нищенских универсальных магазинчиков, торгующих мотыгами, керосином, галстуками «бабочка» и дешевыми побрякушками. Привлекали внимание неоновые вывески с поэтическими названиями: «При свете луны», кафе «Сумерки». В большинстве этих «бой-дансингов» мужчины танцевали друг с другом. Нет, они не были педерастами. Просто их слишком занятые домашней работой жены не имели возможности развлекаться в дансингах.

Элегантные женщины в бубу остановили такси. Через опущенное стекло шофер сделал похабный жест и расхохотался.

В центре Бужумбуры движение стало более интенсивным; «крайслер» объехал вокруг большой площади и остановился перед отелем «Пажидас». Освещалась только одна сторона улицы. Малко поинтересовался, почему. Шофер объяснил: это вызвано мерами экономии.

Гостиница — современное семиэтажное здание с большим холлом, полным зеленых растений. Как только Малко вышел из машины, у него запершило в горле от городских запахов. Везде в Африке пахнет, но это было нечто невообразимое. С начала революции мусоропроводы не чистили. Машина с четырьмя трупами три дня стояла посередине проспекта, и никто не позаботился ее оттуда убрать.

Мимо отеля проехал джип с опущенным стеклом, полный свирепого вида солдат. Они играли в войну. Некоторые, несмотря на каски, раскрасили лица военными знаками своих племен.

Малко задрожал от леденящего холода в холле. Внутри работал кондиционер. Все служащие были негры. Без всяких слов Малко дали для заполнения карточку. Увидев цену, он подумал, что это ошибка: шестьдесят долларов!

— Шесть долларов? — спросил он. Негр покачал головой:

— Нет, месье, шестьдесят. Президент Букоко установил такую цену.

И это то, что называют полной демократией!

Малко улыбнулся при мысли о том, как удивятся бухгалтеры из ЦРУ, когда увидят отчет о расходах. За эту же цену в Нью-Йорке можно снять в «Уолдорфе» апартаменты с дюжиной горничных.

Негр с равнодушным лицом, одетый в бубу, взял чемодан Малко и понес его к лифту. Комната Малко помещалась на четвертом этаже. Поблизости от отеля находились высотные дома, тюрьма и ангар.

Негр положил чемодан на кровать и исчез. Единственное освещение состояло из чего-то, похожего на операционную лампу, направленную прямо на постель. Что касается кондиционера, то он производил не меньше шума, чем «боинг» при взлете, и давал горячий и омерзительный воздух.

Малко, обескураженный, сел на кровать. Он умирал от желания улететь первым рейсом неважно куда. Шефы из Вашингтона, сидя в своих прохладных кабинетах, разумеется, не имели ни малейшего представления о Бурунди… А должны были иметь, потому что посылали Малко в эту бессмысленную командировку. Он вновь видел Дэвида Вайса сидящим во вращающемся кресле и объясняющим ситуацию в Африке по карте:

— Для нас Бурунди не существует. Нет дипломатических отношений, никаких экономических связей. Но у них — законная делегация в ООН.

Впрочем, русские не менее обделены, чем мы. После различных оскорблений их посол был выслан и просидел без пищи два дня в аэропорту. Для них существуют только китайцы.

И еще! Перед революцией король узнал, что сорок китайцев дипломатической миссии прибыли в страну только с десятью паспортами. Он приказал бросить их в тюрьму. Может быть, они еще там.

— Очаровательная страна, — заметил Малко. — Вы не думаете, что было бы проще послать батальон морской пехоты, чтобы там поохотиться?

На карте Африки Бурунди выглядела крошечным зеленым пятнышком между озером Танганьика и Конго. Дэвид Вайс ткнул пальцем в южную точку страны, недалеко от границы с Танзанией.

— Компьютеры вычислили, что в этой зоне приземлился наш спутник. В ста пятидесяти километрах от Бужумбуры. Там большая часть мостов вышла из строя. Со времени провозглашения независимости их не чинят. Вы должны будете прочесать это место.

Я знаю, что это нелегкая командировка. После революции Бурунди поворачивается потихоньку к средним векам, утопая в крови. У них уже четвертая революция. За исключением Бужумбуры, страна состоит из деревень, затерянных в джунглях. Из столицы выехать на машине с гидом довольно просто. Вы говорите бегло по-французски?..

Да, из Бужумбуры нужно было выехать.

Малко занялся неотложными делами. Он повесил костюмы, чтобы они не измялись, и вынул туалетный несессер.

Сначала тюбик с зубной пастой. Он отрезал кончик острыми ножницами, чтобы извлечь спрятанный там тонкий ствол автоматического пистолета, который тут же в раковине и почистил.

Затем извлек из дна фляжки со спиртом рукоятку сверхплоского пистолета. При помощи маленьких приспособлений Малко смонтировал пистолет, специально изготовленный в технической лаборатории ЦРУ. Он был такой плоский, что совершенно незаметно носился под смокингом и отлично стрелял и обычными и анестезирующими пулями.

Малко вставил обойму. Затем положил в маленький чемоданчик фирмы «Самсонит» с двойным дном и закрыл его на ключ, надеясь, что пистолетом не придется воспользоваться.

Человек, хотевший его убить в самолете, находился в городе. Ничто не давало оснований считать, что он отказался от своего замысла. Малко не имел намерения оставлять свои кости в столице Бурунди. Мысленно он записал имя и адрес человека, который по рекомендации Аллана Папа мог ему помочь. Он умирал от усталости, лег и быстро заснул. Не тот момент, чтобы шататься по ночной Бужумбуре.

А в это время на другом конце города Жюлиус Нидер переживал неприятные минуты. Огромный детина в костюме цвета розового дерева бесновался около бледного и пристыженного Жюлиуса. Громко вопя, он осыпал его градом ругательств: каков в гневе Ари-Убийца, знала вся Африка.

— Дурак! — орал он. — Я приказал, чтобы ноги этого типа не было в Бурунди! Я знаю, почему он приехал! Парни с юга пытаются сбыть партию камней без нашего участия! Я не знаю, каким образом этот тип узнал об этом, но он прибыл, чтобы их заграбастать!

Жюлиус защищался:

— Я не сказал своего последнего слова. Здесь легче будет все осуществить.

Ари встал перед ним и заорал:

— Нет! Я не люблю привалов! Вы еще наделаете здесь глупостей! Завтра самолет на Камашу, вы полетите на нем, и чтоб ноги вашей здесь никогда больше не было!

Он порылся в кармане и протянул Жюлиусу банковский билет.

Это был билет в пять тысяч бельгийских франков. Жюлиус смиренно спрятал его в карман. Всего он не потерял.

Взбешенный Ари-Убийца закричал:

— Я сам займусь этим типом! По крайней мере дело будет сделано!

Когда на следующее утро Малко вышел из отеля, он увидел перед дверью двух негров, яростно дравшихся под взглядами дюжины мальчишек, которые при каждом нанесенном ударе прыгали от радости. Один из дерущихся снял рубашку и встал в позу профессионального боксера.

Увидев Малко, портье поспешил с большой дубинкой к дерущимся и вытолкал их на угол улицы.

— Где улица Киву? — спросил Малко у портье.

— Там. Недалеко, месье.

Африканская неопределенность. Это могло быть в ста метрах или в ста километрах. Так как поблизости не оказалось ни одного такси, Малко пошел пешком. Вскоре щебеночная мостовая уступила место глинобитной.

Несколько раз Малко спрашивал дорогу.

Примерно через два километра, разбитый и пропотевший, он увидел наконец в полуметре от земли столб с табличкой «дорога на Киву». Казалось, все таблички в этом городе рассчитаны на карликов.

Улица Киву была застроена разнородными современными высотными зданиями и деревянными хижинами. На большинстве домов номеров не было. Негры с любопытством рассматривали Малко. В этом квартале белые появлялись редко.

Внезапно он натолкнулся на полицейский участок, окруженный колючей проволокой и полный солдат в зеленых беретах.

Уставший от блужданий Малко прошел мимо подозрительно посмотревшего на него часового и вошел в участок. Сержант сидел за грязным столом, а два негра — вероятно, подозреваемые — с распухшими и невыразительными лицами сидели на корточках около стены.

— Вы не знаете, где находится дом номер шестьдесят четыре? — спросил Малко.

Сержант принял совершенно глупый вид и покачал головой. Затем пробормотал:

— Нет, бвана.

Чтобы его подбодрить, Малко спросил:

— А здесь какой номер?

Негр отчаянно наморщил лоб. Но это превышало его умственные способности.

— Я не знаю, бвана.

Он углубился в свои бумаги. Вокруг Малко молчаливо ждали солдаты. Обескураженный, он вышел из участка.

За неимением лучшего, Малко подозвал мальчишку и протянул ему пять франков.

— Ты знаешь дом месье Кудерка?

Это был хороший способ. Малыш взял Малко за руку, и через три минуты они оказались перед одноэтажным глинобитным домом. Едва можно было различить написанный мелом номер шестьдесят четыре.

Малыш быстро убежал. Малко толкнул дверь, ведущую во двор, и остановился.

Посередине двора группа чернокожих громко хохотала, окружив что-то, чего не было видно. Большинство из них носило бело-красно-зеленую форму молодежной организации Бурунди.

Малко вошел во двор. Один из негров обернулся и что-то сказал остальным. Тотчас же круг распался. Три или четыре негра с опущенными глазами, с непроницаемыми лицами пробежали мимо Малко. Другие исчезли в глубине двора и перепрыгнули через невысокую изгородь. Остался только один, спиной к Малко. Он мочился, нежно держа член двумя пальцами. Когда Малко поравнялся с ним, негр его заметил. Смесь страха, ненависти и еще чего-то, похожего на стыд, появилась на его лице. Негр быстро спрятал член в бубу и торопливо убежал, открыв предмет, на который он мочился.

Это была голова человека.

Растерянный, с подступившей к горлу тошнотой, Малко увидел, что голова движется.

— Если бы вы могли подкопать немного вокруг меня, то я бы легко выбрался.

Голос был смиренный и тихий. Малко опустился на колени и, преодолевая отвращение, раскидал рыхлую, пропитанную мочой землю. Человек, закопанный по самую шею, был почти лысым, с круглым лицом и с близорукими мигающими глазами. Когда он улыбнулся, Малко увидел его испорченные зубы.

Зеленый от бешенства, он копал изо всех сил. С трудом Малко вытащил человека за плечи. Вокруг не было больше ни одного негра.

Несчастный был весь в земле. Немного пошатываясь, он провел грязной рукой по лицу. Его полотняные рубашка и штаны были в жалком состоянии.

— Вы месье Мишель Кудерк? — спросил Малко.

— Да.

Мелкими шажками он направился к дому и вошел, приглашая Малко последовать за ним. Комната была плохо обставлена. На столе стоял маленький вентилятор.

Кудерк взял очки и медленно надел их, объясняя с жалкой улыбкой:

— Они были не так уж жестоки. Перед этим они позволили мне снять очки. Извините меня, садитесь, пожалуйста. Я приму душ…

Запах, который шел от Кудерка, был не из приятных.

После того как он исчез в глубине комнаты, Малко, обескураженный, поднял глаза к потолку. Ему удалось найти друга Папа! И этот человек должен был быть его проводником…

Мишель Кудерк вернулся в чистых брюках и рубашке, но цвет лица оставался все еще желтым, как будто лицо пропиталось мочой.

— Ну, наконец, что же случилось? — спросил Малко. Кудерк вздохнул:

— Если бы вы знали! Это, это ничего. Они не хотели мне зла. Но вы знаете, африканцы…

Он произносил слова со страхом.

— Почему они с вами так обращаются?

— Это длинная история, — пробормотал Кудерк. — Пятнадцать лет назад я приехал в эту страну. У меня был маленький журнальчик, и я хорошо жил. Затем произошла первая революция. И все было в порядке. Они не имели ничего против белых. Наоборот, они попросили меня остаться и сотрудничать с новым правительством. Затем я опубликовал в одном из номеров моего журнала статью о раздутых штатах чиновников, посоветовав королю отправить их в поля на сельскохозяйственные работы. На следующий день меня бросили в тюрьму, откуда я вышел только в прошлом месяце. Когда посол начал ходатайствовать за меня, король пригрозил разорвать дипломатические отношения. Так как я не был достаточно важной персоной, меня оставили гнить в тюрьме. Два месяца назад меня известили, что я буду расстрелян из-за моей статьи за антигосударственную деятельность. У них были серьезные намерения. Для них это единственный способ избавиться от меня, не теряя лица. Когда короля свергли, меня освободили из тюрьмы. Президент вызвал меня и объявил, что его предшественник был большой канальей и что он меня назначает помощником министра информации. Вновь будет выходить мой журнал. Просто перед публикацией я буду представлять для цензуры все мои статьи. Я ему ответил, что предпочитаю уехать из страны. Он страшно разгневался и сказал, что заставит меня изменить мнение, что Бурунди нуждается во мне. И вот теперь приходят сюда эти люди из молодежной организации и издеваются надо мной. Отобрали паспорт, все мои сбережения конфискованы, у меня нет денег. Я отдал бы все, чтобы уехать. Сегодня они пришли и сказали, что расплавят в моей голове все плохие мысли. На самом деле они не хотели причинить мне зло.

Ну что с него было взять! От его покорности у Малко закипела кровь.

Мишель Кудерк сощурил глаза, глядя на него.

— Почему вы пришли ко мне?

— Я друг Аллана Папа, — сказал осторожно Малко.

— А!

Кудерк сел на табурет.

— Как он поживает? Здесь, в Бужумбуре, его все потеряли из виду.

— У него все в порядке. Он мне сказал, что вы могли бы оказать мне услугу.

— Услугу!

Горький смех вырвался сквозь испорченные зубы.

— Но у меня больше ничего нет, я больше не существую. Даже негры писают на меня сверху, и я не могу ничего сказать… Тогда…

— Вы мне нужны, и это может быть для вас очень выгодно.

Мишель Кудерк встал и положил маленькую пухлую руку с грязными пальцами на чистейший лацкан костюма Малко. Зловонный запах заставил Малко отстраниться.

— Я хочу только одного, — выдохнул Кудерк, — уехать, послать к черту эту проклятую страну и больше никогда в жизни не видеть ни одного негра, вы меня слышите? Если бы у меня были деньжата, я бы поехал в ООН и порассказал, что такое негры.

— С деньгами вы могли бы уехать, — сказал Малко. — Я обещаю переправить вас через границу.

— Как?

— Я не могу сейчас вам это сказать. Если вы согласитесь мне помочь…

— Чем?

— Вы говорите на курунди, суахили, и вы хорошо знаете страну, не так ли?

— Да.

— Мне нужен гид, чтобы отправиться на юг страны. Кудерк пожал плечами:

— Мне не позволят выехать из Бужумбуры.

— Это все можно уладить. Вашей ноги никогда здесь больше не будет.

Кудерк грыз ногти. Он снизу посмотрел на Малко.

— Что вы собираетесь делать на юге? Там ничего нет. Это страна моссо. Настоящие дикари. Даже уту не хотят о них слышать.

— Я же вас не спрашиваю, что вы собираетесь делать с деньгами, которые я дам вам, — возразил Малко.

Кудерк нервно засунул руки в карманы.

— Вы работаете на Ари-Убийцу. Не рассказывайте мне сказки. Вы, как другие, собираетесь искать алмазы в карьере Белт.

— Я не работаю на Ари, — медленно сказал Малко. — Я работаю на себя.

Кудерк еще больше пожелтел.

— Я не хочу ваших бабок. С меня достаточно передряг вроде сегодняшней. У меня нет желания кончить жизнь в озере Танганьика с камнем на шее.

Малко подумал, что нужно нанести удар.

— У вас будет наличными пять тысяч долларов, — сказал он. — И паспорт. Я сам лично проведу вас через границу. Я тоже не вернусь в Бужумбуру. Или пуля в лоб, потому что я не могу оставить вас в живых после того, что только что вам рассказал. У вас тридцать секунд на то, чтобы решиться.

Малко, ненавидевший насилие, должен был заставить себя угрожать несчастному Кудерку. Во что бы то ни стало нужно уехать из Бужумбуры. Разумеется, он бы не выстрелил.

— Хорошо, — проворчал Кудерк, — я согласен. Но я надеюсь, вы надежны?

Малко не ответил, он вытащил из кармана пачку банкнот и вытянул из нее сто долларов.

— Вот задаток. Вы купите все, что нужно, чтобы подготовиться к путешествию. Рассчитывайте на пятнадцать дней. Нужно найти машину, хорошую, которая не сломается. Я хорошо заплачу. Встретимся завтра после полудня в «Пажидасе». Я живу в номере двадцать пять.

Он вышел, оставив деньги на столе. Улица Киву была пустынной, и он решил идти до отеля пешком.

— Эй, подождите, — крикнул Кудерк. — Вы, наверно, думаете, что туда ехать, как к району, где живут моссы.

— Я посмотрел по карте, — возразил Малко. — Дорога идет по левому берегу озера. Не больше ста пятидесяти километров.

Мишель Кудерк ухмыльнулся:

— Карта! Что она вам скажет, эта карта! Мосты разрушены на Рвзибази и на Каронже. Не говоря о других, не указанных на карте. И на это вы кладете пятнадцать дней!

— Увидим. В любом случае нужно ехать.

Глава V

Нужно долго стараться, чтобы на всем пространстве от тропика Рака до тропика Козерога найти такую гнусную рожу.

В Базуне Никоро, шефе бурундийской полиции, уживалось раболепие, приобретенное за двадцать лет колониального режима, и чувство своего могущества, которое ему давала его новая должность. Одетый в безупречный мундир из почти белого тергаля, который он менял два раза в день, потому что сильно потел, с наманикюренными ногтями, с выпрямленными волосами, что стоило бешеных денег, Никоро старался изо всех сил иметь вид джентльмена. Но все старания из-за его внешности были напрасны.

Нельзя было не заметить шрамы на щеках — знаки его племени, бельмо на правом глазу — результат наследственной трахомы. Его лицо с толстыми губами и единственным смотрящим глазом вызывало омерзение. Злоба, жадность и подлость сочетались на нем в идеальной пропорции. Перейдя непосредственно от осведомителя полиции к должности главного комиссара Бужумбуры, Никоро наводил ужас на подчиненных.

Они по большому секрету рассказывали, что он привозил контрабандой из Кении детей, предназначенных для ритуальных жертвоприношений. Это и служило источником его богатства.

Все проститутки индийского квартала отдавали ему часть денег, но главные доходы Никоро приносили связи с торговцами алмазами и систематический рэкет, которому он подвергал официальных покупателей. Вдобавок к пятидесяти тысячам долларов концессии торговцы давали ему двадцать или тридцать тысяч, чтобы избежать бесконечных придирок. Так как Никоро не имел никакого доверия к банкам, он прятал деньги в доме и регулярно избивал для острастки чуть не до смерти одного из своих слуг, дабы им неповадно было покуситься на его богатства. Он зачастую развлекался тем, что раскладывал перед собой банковские билеты и любовался ими.

Испытывая фантастическую любовь к Китаю и китайцам, Никоро не носил ничего, кроме военного мундира, и шумно выражал свои чувства всякому, кто хотел услышать о его ненависти к белой расе, включая русских. Никоро часто ездил в Танзанию или в другой прокитайский регион. Фактически это был самый влиятельный человек в Бужумбуре.

Вот о чем думал Мишель Кудерк, стоя перед безупречно чистым письменным столом из красного дерева. Новенький стодолларовый билет, лежащий на нем, непреодолимо притягивал взгляд.

Через час после ухода Малко к Кудерку явились люди комиссара, предупрежденные неграми из молодежной организации. Они обыскали его и нашли этот билет. И начались неприятности.

— Итак?

Кудерк сощурился.

— Что, господин комиссар?

Никоро подал знак головой. Бакари и М'Поло, чернокожие инспекторы, конвоировавшие Кудерка, бросились на него с кулаками. Его очки отлетели в другой угол комнаты. Они били его по очереди, с выражением старательности на лицах, подскакивая как танцоры. Чтобы защититься, Кудерк ухватился за галстук Бакари. Негр безжалостно укусил его за правую руку.

Мишель Кудерк упал. Оба негра остановились, словно автоматы, в которых кончился завод, поправили галстуки и ждали, переминаясь с ноги на ногу. Бакари вытер свою пыльную туфлю о брюки медленно встававшего Кудерка.

— Итак, месье Кудерк? — спросил спокойно Никоро. Несчастный задрожал.

— Почему ваши люди бьют меня, господин комиссар? Здоровый глаз Никоро закрылся от бешенства. Хотя Никоро говорил на превосходном французском, он плохо произносил свистящие согласные, и, когда сердился, акцент возвращался к нему.

Он стукнул кулаком по стодолларовому билету.

— Шволочи-белые, — завопил он, шепелявя. — Ты кончил издеваться над полицией? Где ты нашел этот стодолларовый билет? Шволочь, я тебя прикончу! Ты глумишься над полишией, ты высмеиваешь полишию, а…

Ненависть Никоро была чудовищна. Рядом с этим искаженным уродливым лицом водосточный желоб собора Парижской Богоматери показался бы весьма изящным. Выпрыгнув из-за стола, Никоро влепил Кудерку такую оплеуху, что тот отлетел и распластался у двери. Оба полицейских насмешливо смотрели на белого, загнанного и несчастного.

Комиссар ударил ногой по крестцу Кудерка, тот застонал. Затем Никоро схватил беднягу за воротник и приподнял.

Он поносил его, мешая слова, на суахили, на курунди и на французском.

— Ты украл деньги у негров, шволочь. Я разобью твою морду, я убью тебя, как шобаку.

Он повернулся.

— Бакари, дай нож.

Полицейский вытащил из кожаных ножен, прикрепленных к поясу, длинный кинжал и протянул его шефу. Никоро почти вырвал его у Бакари. Его зубы оскалились в злой улыбке. Он вновь обрел спокойствие. Резким взмахом руки Никоро скользнул концом ножа по поясу Кудерка и вытащил край рубашки. Разрезанный пояс распался. Кудерк поспешно схватился руками за брюки.

— Руки за голову, — завизжал Никоро.

Тот поднял руки, и брюки соскользнули до щиколоток, открывая кальсоны из серого полотна. Комиссар еще раз взмахнул кинжалом и рассек кальсоны на две части. Кудерк машинально старался закрыть руками свой белый и круглый живот. Лезвие кинжала целилось в низ живота.

— Теперь ты заговоришь. Если ты произнесешь хоть одно лживое слово, я прирежу тебя, — пригрозил комиссар.

Ухмыляясь, Бакари и М'Поло перешли на другое место, чтобы видеть Кудерка анфас.

— Итак?

— Что, господин комиссар? — спросил тихо Кудерк.

Кончик ножа погрузился в волосы лобка. Кудерк отскочил назад и наткнулся на дверь. Никоро подошел к нему, держа кинжал горизонтально и угрожая половому члену Кудерка.

— Мне их дали, эти деньги! — закричал Кудерк.

— Кто?

— Я никогда раньше его не видел. Он пришел ко мне от имени моего друга. Его зовут Малко Линж.

Никоро принял лукавый вид, но стоял по-прежнему, угрожая.

— Почему он дал тебе сто долларов?

Кудерк заколебался. Он соразмерял риск, но ненависть к комиссару чуть было не перевесила, и он еле удержался, чтобы не послать его ко всем чертям. Однако животный страх оказался сильнее.

— Он хочет иметь проводника.

— Проводника! Негр расхохотался.

— Ты! Что это за история? Ты лжешь.

— Нет. Он хочет проводника, чтобы поехать на юг. Он не говорит ни на суахили, ни на курунди, и он не знает страны.

— Почему он хочет поехать к моссам?

— Я не знаю.

— Почему он дал тебе такие большие деньги?

— Я объяснил ему, что у меня больше нет денег. Чтобы поехать, я должен купить себе кое-что из экипировки и продукты.

Плохо скрывая свое удовлетворение, Никоро опустил кинжал и повернулся, чтобы сесть за стол. Кудерк робко собрал остатки кальсон и поднял брюки. Затем он подобрал очки и надел их.

Полицейские стояли молча. Они искренне сожалели, что Кудерк заговорил. Не каждый день можно увидеть, как кастрируют белого.

Никоро, сдерживая ликование, рисовал что-то на листке бумаги. Он уже знал о присутствии этого Малко в Бурунди. Инга проделал свою работенку. Никоро узнал также кое-что другое: о перечислении Малко сорока тысяч долларов в местный банк. И было бы обидно, избавляясь от непрошеного человека, не воспользоваться этими деньгами, даже если другие думают иначе. Благодаря Кудерку он не упустит такой возможности. Этот тип не поедет на юг с пустыми руками: контрабандные алмазы не покупают в кредит.

Нельзя, чтобы Малко что-нибудь заподозрил. Никоро неохотно протянул Кудерку билет.

— Держи. Забирай это. Ты сделаешь, как я тебе прикажу. И будешь держать меня в курсе всего.

— Да, — еле слышно прошептал Кудерк, проклиная свою трусость.

— Ты не расскажешь о своем визите сюда?

— Нет.

Никоро встал и вновь схватился за кинжал. Подойдя к Кудерку, он медленно и четко произнес:

— Если ты предашь меня, я отправлю тебя в подвал и убью тебя сам. У тебя будет неделя, чтоб сдохнуть. А теперь убирайся.

Кудерк уже повернулся, чтобы уйти, когда комиссар окликнул его. Он хотел видеть, в каком тот состоянии.

— Где он, твой тип?

Разумеется, ему и так это было известно.

— В «Пажидасе».

— Хорошо, убирайся. Что нужно сказать?

— Большое спасибо, — прошептал Кудерк.

В проходе Бакари пнул ногой Кудерка в ляжку, в душе надеясь на ответный удар, чтобы потом как следует отдубасить белого. Но тот слишком хорошо знал негров. Кудерк даже не обернулся. Он плотно закрыл за собой дверь и очутился на улице, под палящим солнцем.

Проспект Упрона кишел народом. Был базарный день, и все чернокожие, прибывшие из джунглей, Мурамуйи, Рубанзы и Мвизара, хотели поглазеть на бывший дворец губернатора, ставший в свое время королевским дворцом, а вот теперь превратившийся в резиденцию президента.

Это было достаточно безобразное строение, но в глазах бурундийцев оно обладало притягательной силой. Здесь жили белые. Кудерк, обнаженный до пояса и с выбритыми в знак траура волосами, потолкался среди негров. Удивленный собственной смелостью, он пробормотал ругательство на суахили и быстро оглянулся, не услышали ли его негры.

Он еще дрожал от ненависти и страха и решил зайти выпить в «Кремальеру», находившуюся недалеко от площади Независимости. Кудерк заказал пиво «Полар» и протер очки. Он чувствовал во всем теле боль. У Кудерка разыгралось воображение. Он мечтал о кровавых погромах и о себе, Кудерке, беспощадно расстреливающем из пулемета ряды запуганных негров.

Это была красивая мечта. Но пока что он сидел в дерьме. Никоро сдержал бы свое обещание, если бы он его предал. Он не хотел кончить свою жизнь в подвалах службы безопасности. С другой стороны, Малко предоставлял ему единственный шанс убежать из этой проклятой страны. Но у него оставалось немного времени для размышлений.

Сильно болела укушенная рука. Кудерк пощупал ее обеспокоенный, колеблясь, идти ли на перевязку к фельдшеру. Ему всегда говорили, что укус негра так же опасен, как укус обезьяны. Его рана сразу инфицировалась, а от этого можно и подохнуть. Отвращение переполнило Кудерка, его зазнобило, и он заказал коньячный коктейль.

Комиссар Никоро уверенно толкнул дверь «Клуба избранных джентльменов», который располагался около «Кремальеры», лучшего ресторана Бужумбуры. Он стал лучшим после того, как закрыли «Мвами», находившийся около озера, потому что слишком много клиентов умерло там насильственной смертью; в частности, один за другим два министра. Там была терраса, через которую в ресторан без труда проникали вооруженные автоматами налетчики.

Клуб был местом встреч для всех высокопоставленных негров. Белые почти не посещали его, за исключением тех, кто проворачивал всевозможные махинации с правительственными чиновниками. Именно там заключались фантастические сделки, сбывался на международный рынок бурундийскйй кофе, дающий самую большую прибыль некоторым людям, в том числе и Никоро и немалому числу греков.

Клуб еще пустовал. Не было шести часов. Комиссар сел в кожаное кресло и заказал ликер «Ферне-Бранка». У него был слабый желудок, не выносивший кислых напитков.

Никоро прекрасно знал, что играет с огнем, ставя свои личные интересы выше интересов компаньонов. Этого вновь прибывшего нужно либо уничтожить, либо убрать из страны.

Бармен, переговорив с мрачным Никоро, ушел за стойку.

После ликера Никоро заказал коньяк, чтобы поразмыслить. От жадности у него пересохло во рту. Сорок тысяч долларов! Нужно действовать осторожно. Незнакомец не тот человек, который может оступиться. Лучше всего действовать по закону. К тому же, соблюдая легальность, он получал возможность поиздеваться над своей жертвой. Приободрившись, Никоро пригубил коньяк.

Вдруг резко распахнулась дверь, и на пороге появился огромный детина с маленькими круглыми красными раздраженными и живыми глазками, с головой, как бильярдный шар, затянутый в костюм цвета розового дерева. Улыбаясь, как крокодил, он прямо устремился к комиссару.

Его взгляд был налит бешенством и злобой. Официант засуетился с его заказом. Детина вытащил из-за пояса кольт тридцать восьмого калибра и направил его в живот Никоро. Тот посерел. В данной ситуации из него запросто могли выпустить кишки. Не случайно этого человека звали Ари-Убийца.

— Нико, — сказал он, — если ты со мной хитришь, ты скоро отправишься к своему чертову негритянскому богу.

Наивный человек мог бы удивиться, что простой посетитель позволил себе говорить таким тоном с одним из наиболее страшных и влиятельных чиновников республики.

Но Аристотель Палидис, кипрский грек, торговавший алмазами в Бурунди, был человек номер один. Его маклеры ездили за камнями в Кассаи и даже в Южную Африку. Затем они отправлялись в Ливан, избегая многих административных формальностей, в чем комиссар играл важную роль. Как бы случайно, посланцы Ари-Убийцы никогда не обыскивались. А все мелкие торговцы арестовывались или выдавались греку.

В Бужумбуре греки и индийцы держали в руках всю местную торговлю. Все платили Никоро большую ежемесячную дань в обмен на его активное или пассивное покровительство. Сейчас же комиссар потерял всю свою спесь. Если Ари-Убийца подозревал Никоро в желании за его спиной вести переговоры с вновь прибывшим, то Никоро необходимо немедленно раскрыть свои карты. С другой стороны, нельзя ни в коем случае рассказывать о сорока тысячах долларов. Жесткая дилемма. Комиссар полиции тянул время и нервно расстегнул верхнюю пуговицу мундира.

— Месье Ари, не нервничайте, — сказал он плаксивым тоном. — Что происходит? К вам недостаточно почтительны?

Ари задохнулся от бешенства:

— Я набью тебе морду! Какой-то тип шатается по городу, чтобы купить алмазы, а ты сидишь здесь и заливаешь свою глотку!

Никоро успокаивающе улыбнулся, что сделало его лицо еще более отвратительным. Несомненно, доброта — не его стиль.

— Я не бью баклуши, месье Ари. Я уже все знаю об этом человеке.

— Ну и что? Все, что я хочу, — это чтоб он исчез. Я за это тебе плачу, не так ли?

Разговор принимал неприятный оборот. Охваченный внезапным порывом, Никоро рассказал о допросе Кудерка. Немного успокоившись, грек спрятал револьвер.

Комиссар продолжал:

— До сих пор этот тип не сделал ничего незаконного. Я не могу арестовать его. И потом, было бы интересно узнать, откуда поступают камни, за которыми он приехал. Какие-то люди предают вас, месье Ари.

Ари заворчал:

— Мне начхать на них. Я хочу, чтобы ты как можно быстрее освободил меня от этого типа.

Он снова принял угрожающий вид, но теперь вместо револьвера тыкал в живот полицейского твердым, как сталь, пальцем.

— Постарайся, черномазый, выкрутиться. Иначе все пойдет насмарку. Ты знаешь, что я хочу сказать?

С этими зловещими словами Ари, хлопнув дверью, ушел из «Клуба избранных джентльменов», название которого он так мало ценил. В глубине души Никоро был доволен. Он знал, что когда-нибудь доберется до грека и отомстит за себя, за все свои унижения. Но прежде Никоро хотел бы получить от него много денег. Что касается прибывшего типа, то нельзя дать ему уехать. Идеально было бы забрать у него деньги законным путем, а затем отправить его к греку. У Ари была пантера с голубыми глазами по имени Сира, которая жила почти на свободе в его большом доме, находившемся на холмах к востоку от города. Ее уже использовали в нескольких делах. Достаточно день или два не давать ей пищи и заставить понервничать.

С помощью Мишеля Кудерка Никоро надеялся быстро закончить первую часть операции. Остальное было бы намного легче.

Никоро допил коньяк, подумав, что при первой же возможности нужно устранить бармена.

Застегнув мундир, он отправился обедать в «Кремальеру».

Брижжит Вандам встретила его очаровательной улыбкой. Каждый раз, когда Никоро видел Брижжит, он проклинал свою внешность. Брижжит была молодой женщиной, довольно высокой, с великолепной фигурой и пышными формами, с жадным и чувственным лицом, с копной рыжеватых волос.

В этот вечер на ней, как почти всегда, была шелковая блузка, позволяющая видеть бюстгальтер, и очень короткая чесучовая юбка.

— У нас сегодня цыпленок в сметане, — сказала она. — Я вам оставила.

Никоро с трудом проглотил слюну. С тех пор как он знал Брижжит, он постоянно испытывал желание переспать с ней. Она была вдовой толстого бельгийца, погибшего пять лет назад в автомобильной катастрофе. Брижжит имела репутацию любительницы негров, особенно молоденьких, совсем свежих мальчиков, приходивших из джунглей.

Чтобы задобрить Брижжит, Никоро дал ей разрешение на питание заключенных «белого дома», бужумбурской тюрьмы. Она поблагодарила его. Несколько раз Брижжит приглашала его, позволяла держать себя за руку, поднимала высоко юбки, но дальше этого дело не шло. Несмотря на всю свою власть, Никоро не осмеливался открыто ее атаковать.

Она была здесь, на расстоянии вытянутой руки, ее зад находился на уровне лица Никоро, как будто она делала это специально. Ее духи сводили комиссара с ума. Он обещал себе повести Брижжит при первом же удобном случае в «Корико». Там благодаря рассеянному освещению он обрел бы хладнокровие.

В темноте его физиономия не так отвратительна.

Глава VI

В баре «Пажидаса» внезапно погас свет. Так как дверь, ведущая в холл, была закрыта, наступила полная темнота.

Насторожившись, Малко соскользнул с табурета и отошел незаметно от места, где только что сидел. Покушение в «Дугласе-6» научило его относиться к неожиданностям с недоверием. Хотя убийца из самолета и не давал о себе знать, но он мог ждать своего часа. Это было тем более неприятно, что Малко не знал, работал ли этот человек на вражескую службу.

Оба вентилятора с тихим шипением остановились. В отеле «Пажидас» кондиционеры были не везде. Настоящая греческая экономия.

За баром открылась дверь, и послышалось ворчание:

— Мокко, черт побери, ледник!

Ворвался смуглолицый и коренастый грек в рубашке с длинными рукавами, держа электрический фонарь в одной руке и пакет в другой. Он обошел бар и почти натолкнулся на Малко. Это был шеф-повар и совладелец гостиницы.

— Авария! — пророкотал он. — Здешние болваны ни черта не делают, чтобы заработало электричество. Это может длиться весь день. При жаре мясо и рыба не продержатся и двух часов. Мне придется все перенести во вспомогательный ледник. Иначе — все к черту! Какая страна! Боже мой, какая страна!

— Почему вы не уезжаете? — спросил Малко. Грек невесело усмехнулся:

— Уже год правительство не платит долгов. А мне они должны за официальные обеды более пятисот тысяч франков. Если я откажусь их обслуживать, они бросят меня в тюрьму. Если я уеду, я разорен.

Он исчез с пакетом в руках. Малко, избегая темноты, скрылся в холле. Кондиционеры остановились. Через полчаса жара станет невыносимой. В ожидании Мишеля Кудерка Малко абсолютно нечем было заняться. Бужумбура — это маленькое провинциальное местечко. На проспекте Упрона и на площади Независимости располагались только туземные лавки. Элегантные виллы строились на высоком месте или на берегу озера. У Малко не было машины, и он мало заботился о том, как выглядит город, тем более в такую жару.

Он вышел на улицу. Со времени свидания в Найроби прошло пять дней. Это спокойствие не сулило ему ничего хорошего. Один раз его пытались убить. Несомненно, будет вторая попытка.

Было три часа дня. Кудерк опаздывал на два часа. Малко решил пойти его искать.

Мальчик-слуга спал на табуретке у входа. Когда Малко потряс его за плечо, он разогнулся, встал шатаясь и пробормотал несколько невразумительных слов на курунди.

— Мне нужно такси, — сказал Малко.

— Нет такси, бвана.

И бой снова уселся на табуретку. От него, как от самогонного аппарата, шел неприятный запах алкоголя. Малко, обескураженный, внимательно осматривал проспект Упрона. Это было время сиесты. Два или три негра спали в тени деревьев, растянувшись на земле.

Неожиданно красная малолитражка обогнула угол площади Независимости и покатила к отелю. Она затормозила напротив Малко, и две красивые, загорелые ноги спустились на землю. Молодая женщина вышла из машины и направилась прямо к Малко.

Тонкая блондинка в черных очках и с волосами до плеч. Проходя мимо Малко, она слегка тряхнула головой и подошла к стойке портье.

— Месье Малко здесь?

Она говорила достаточно громко, чтобы Малко смог ее услышать.

— Мадемуазель?

Она обернулась и остановилась с немного расставленными ногами, с откинутыми назад плечами. У нее была походка манекенщицы.

— Да?

— Прошу извинения, я— то лицо, которое вы ищете. Она смерила его неопределенным взглядом.

— Меня зовут Жиль. Я пришла от имени вашего друга Мишеля Кудерка. Он опоздал из-за машины. Он присоединится к вам у меня. Это более укромное место, чем отель. Если вы хотите поехать со мной…

Малко обуревали противоречивые чувства. Причина, по которой опоздал Кудерк, не была из ряда вон выходящей. Малко немного удивился, что Кудерк знаком с такой восхитительной девушкой.

У нее было открытое симпатичное лицо. И когда встречаешь такую девушку в стране, подобной Бурунди, то остается пасть ниц, вознося хвалу Господу.

— Едем.

Они сели в малолитражку. Не стесняясь своего спутника, молодая женщина — ей было лет двадцать пять — высоко задрала платье. Она быстро и хорошо вела машину.

— Как же вас зовут? — спросила она.

— Малко. Я австриец.

— Рада с вами познакомиться, Малко, — произнесла она. — Что вы делаете в Бужумбуре?

— А вы? Это не слишком хорошее место для молодой женщины.

Она беззаботно пожала плечами:

— Здесь зарабатывают деньги. Я одеваю элегантных негритянок. Так, как им это нравится. Я работала манекенщицей в Йоганнесбурге, в Южной Африке. А здесь я зарабатываю в десять раз больше. Когда-нибудь я отсюда уеду.

Малко почувствовал покалывание в кончиках пальцев, которое редко его обманывало. Жиль желала его. Этот приятный факт рассеял остатки недоверия.

Он снял очки и пристально посмотрел на нее. У нее был нежный и приятный профиль, мягко очерченный рот. Жиль улыбнулась, полуобернувшись в его сторону.

Они больше не разговаривали. Десять минут спустя машина, миновав живую изгородь, пламенеющую цветами, затормозила перед двухэтажным белым домом, построенным в колониальном стиле. Они находились в нижней части города, около озера Танганьика.

Малко последовал за Жиль. Они прошли через кухню. Три комнаты первого этажа были загромождены рулонами тканей, вешалками и эскизами платьев. В углу находились канапе и электропроигрыватель. Шторы были опущены. Здесь царили полумрак и приятная свежесть.

— Никого нет, — сказала Жиль. — Мои работницы приходят в пять часов. Этот дом служит мне одновременно ателье и очагом. Это практично.

Ее большие карие глаза, не моргая, посмотрели в упор на Малко. Она была почти такого же роста, как и он.

— Извините меня.

Малко уселся в углу дивана. Спустя пять минут она вернулась со стоящими на подносе рюмками и виски. Малко сделал усилие над собой, чтобы выпить виски, потому что больше он любил водку.

Жиль села рядом с ним на диван и подняла рюмку.

— За ваше счастливое пребывание в Бурунди. Кстати, а что вы здесь делаете?

— Дела. Что-то вроде поисковых работ, если хотите.

— И в этом вам помогает Кудерк. Он очень милый человек.

Она залпом выпила рюмку, встала и включила проигрыватель. Мягкий, теплый и какой-то не совсем обычный голос Фрэнка Синатры зазвучал в комнате.

Жиль вернулась к дивану и повернулась к Малко спиной.

— Помогите мне.

Какую-то секунду тот не понимал в чем дело. Спина приблизилась.

— Застежка, — сказала Жиль, Повнимательнее, не порвите шелк.

Рука Малко медленно скользила вдоль спины. Он расстегнул «молнию», и платье распалось, открыв бронзовую спину и белые, натянутые почти до талии трусики. Одно движение бедер, и платье упало к ногам Жиль. Она повернулась к Малко. Ее маленькая и высокая грудь была такой же загорелой, как и все тело.

— Красивее, чем двухцветные европейские самки, не так ли?

Малко не успел ответить, как она легла на диван рядом с ним и приказала:

— Раздевайтесь.

Можно было подумать, что он у доктора. Малко, наполовину развлекаясь, наполовину заинтригованный, подчинился. Жиль смотрела на него. Когда Малко разделся, она слегка провела рукой по его ягодицам:

— Иди. Я хочу заняться любовью.

Он взял ее на руки. Она прошептала:

— Ты мне сразу понравился. Когда тебя видишь, в голову сразу приходит мысль о сексе.

Жиль властно распласталась на нем. Она сама сняла трусики. Малко захотел ее поцеловать, но она отвернула рот.

— Потом.

У Жиль потемнели глаза. Она массировала спину Малко. Прижавшись к ее рту и зубам, Малко испытывал диковинное ощущение. Между ними не было ни любви, ни радости, ни даже разумного желания. Только жаждущие тела.

Она не закрыла глаза. Они не обменялись ни единым словом. В какое-то мгновение в ее взгляде мелькнуло почти нежное выражение. Они лежали задохнувшиеся и мокрые.

— Даже заниматься любовью слишком жарко в этой проклятой стране, — заметила безразличным голосом Жиль. — Однако все время испытываешь желание. Я думаю, что слуги подсыпают что-то такое в пищу, надеясь этим воспользоваться.

Не отвечая, Малко вытер пот, стекающий струйками по спине.

Жиль улыбнулась.

— Хочешь принять душ? Ванная там.

Малко встал, немного оглушенный, вошел в ванную комнату и закрыл дверь. Жиль курила, лежа на спине. Малко пустил сильную струю холодной воды. Какое невезение — заниматься этим паршивым ремеслом! Схватив кусок мыла, он намылился.

Весь в мыльной пене, ослепленный струями воды, он заметил неясный силуэт, отраженный в запотевшем зеркале над умывальником. Какую-то долю секунды он думал, что это Жиль. Но силуэт стал четче, и Малко почувствовал, как в бок что-то сильно надавило. Смыв пену с лица, Малко оказался нос к носу с толстым детиной с налитыми кровью глазами, затянутым в слишком тесный для него костюм. Детина сверлил печень Малко дулом револьвера тридцать восьмого калибра со взведенным курком.

Первая мысль Малко была о том, что, должно быть, у него совершенно идиотский вид — голый и в мыльной пене. Вторая — что сейчас у него будут неприятности. Третью он не успел сформулировать.

— Выходи! — заорал тип.

Раз уж заговорили, — значит, не война.

— Вы хотите принять душ?

Эти слова вырвались у него непроизвольно. «Я еще могу шутить», — подумал Малко.

Детина, одетый в фиолетовый костюм, завертелся от бешенства. Размахивая револьвером, он закричал:

— Ты, морда, макака, что ты здесь делаешь?

Малко пришло в голову, что это просто ревнивый любовник Жиль, но внешность его была слишком неподходящей для такой роли.

— Вы видите, что я моюсь, — сказал Малко, заворачиваясь в полотенце.

Толстяк поднял руку, огромную, словно банановый лист, и со всего маху влепил Малко пощечину.

— Если ты еще и шутишь, я тебя кокну прямо здесь. Малко, еще оглушенный, осторожно ответил:

— Меня зовут Малко, Малко Линж. Я здесь по делам. Не наступил еще момент, чтобы выставлять напоказ все свои титулы: его светлость, принц, кавалер мальтийского ордена.

— Лжец, — проворчал толстяк, — ты примчался за алмазами.

Малко начал незаметно вытираться. Он ступил на пылающую землю.

— Если вы это знаете, почему вы меня об этом спрашиваете?

— Я тебя об этом не спрашиваю. Я тебе говорю: убирайся ко всем чертям. И быстро.

— Могу ли я все же одеться? Толстяк слегка отступил.

— Поторопись.

Жиль заканчивала ревизию бумажника Малко, когда он завладел своими брюками. Не глядя на него, она произнесла:

— У него бумаги, как он и говорил. И расписка из банка на перечисление сорока тысяч долларов в Восточный банк.

Малко закончил одеваться. У него все внутри кипело от бешенства. Мишель Кудерк предал его. Жиль надела платье, но уже с бюстгальтером. Взгляд ее, пересекшийся со взглядом Малко, был совершенно невыразителен. Толстяк злобно пыхтел:

— Что ты собираешься делать с этими деньжатами? Малко, уже одетый, не испытывал больше состояния неуверенности. Он напомнил:

— Вы это уже спрашивали. Я здесь, чтобы купить алмазы. Это вам мешает?

Толстяк чуть было не заставил Малко проглотить револьвер, которым он яростно крутил перед его носом.

— Ты знаешь, кто я? — завизжал он. — Ари-Убийца! Это что-нибудь тебе говорит? Если ты не уберешься к чертям, я сразу же прикончу тебя здесь.

— А она?

— Она уберется тоже. Итак?

— Итак, что?

Ствол револьвера находился у двух сантиметрах от рта Малко. Он больше не колебался. Правой рукой он оттолкнул назад предохранитель, а левой резко повернул оружие к себе. Его удивительная память в нужный момент подсказала ему, как обращаться с этим видом оружия. Грек опоздал нажать на спусковой крючок на какую-то долю секунды. Чтобы не сломать себе указательный палец, ему пришлось выпустить револьвер.

Малко не оставалось ничего другого, как подхватить револьвер и поставить на предохранитель.

— Сядьте, — предложил он. — Поговорим. Почему вы хотите, чтобы я уехал?

Ошеломленный Аристотель забормотал:

— Я и мои товарищи заплатили здесь за все бюрократические формальности. Это стоило нам очень дорого. Никто не имеет права пользоваться нашими каналами.

Блестящий мозг ЦРУ не предусмотрел реакции тупоголового торговца.

— Я не занимаюсь вашими делами, — сказал Малко. — Не лезьте в мои. Впрочем, я здесь не останусь надолго.

Видя, что Малко не стреляет, грек осмелел.

— Если ты здесь коснешься хоть одного алмаза, — заорал он, — ты мертв! И если какой-то балбес согласился продать их тебе, он сдохнет вместе с тобой!

Вероятно, следовало сказать правду. Но Малко обязан был играть роль до конца. Аллан Пап прав: «прикрытие» настолько хорошее, что оно рискует превратиться в саван. Он встал.

— У меня нет времени спорить. Я мог бы вас пристрелить, но я не сделаю этого. Я приехал сюда, чтобы уладить одно дело. И это все. Вы ничего здесь не потеряете.

Ари бросил на него угрожающий взгляд:

— Дурак, ты уже мертв.

Малко сделал вид, что не слышал. Он мог бы убить грека. Но он не хотел осложнений и к тому же не был убийцей и не будет им никогда.

— Жиль, — сказал Малко, — поскольку вы меня привезли, сделайте одолжение, проводите меня отсюда.

Панический страх мелькнул в глазах Жиль. Она сделала движение в сторону Ари, но толстяк был слишком взбешен, чтобы заметить это.

— Сделай то, что он сказал, — заорал он. — И убирайся ко всем чертям!

Малко поклонился:

— Я надеюсь, больше не иметь удовольствия вас видеть. Но помните, о чем я вам сказал. Я не люблю, когда вмешиваются в мои дела.

— Ты не выберешься из этой страны живым, — возразил грек. — Или я не буду Ари-Убийцей.

Малко заткнул за пояс револьвер и сделал знак Жиль. Она прошла вперед, и они сели в ее малолитражку. Когда они проезжали по пламенеющей аллее, он приказал:

— Поезжайте к озеру.

Жиль зарыдала. С тех пор как Малко встретил ее, она в первый раз испытала человеческое чувство.

— Нет. Я умоляю вас, я…

— Я не хочу ни убивать вас, ни бить, — тихо сказал Малко.

Она нерешительно посмотрела на него. Уголок ее рта дергался от страха, она боялась смерти.

— Я боюсь, — сказала она. — Однажды он меня чуть не убил. А теперь, после того, как вы унизили его в моем присутствии, он…

— Но почему вы остаетесь с этой обезьяной?

— Деньги— ответила она с горечью. — Из-за денег я провела шесть месяцев в хижине в Южной Африке. Я возила алмазы. А теперь я работаю на эту банду здесь. Как только смогу, я уеду. Неважно куда…

Они подъехали к узкой дороге, тянущейся вдоль озера Танганьика. Здесь стояло несколько негритянских хижин и заколоченных вилл, покинутых бельгийцами. Вид был очень живописный.

— Остановитесь, пожалуйста, здесь.

Жиль повиновалась. Малко вышел из машины и пошел к топкому берегу. Размахнувшись изо всех сил, он бросил револьвер. Оружие исчезло в зеленой воде.

— Вашему приятелю бессмысленно доносить на меня в полицию, — заметил Малко, усаживаясь в машину. — Отвезите меня в «Пажидас».

Жиль не нужно было повторять. Она немного успокоилась. Малко посмотрел на нее с сожалением.

— Печально видеть такую красивую женщину, как вы, в этой передряге.

— Я уеду отсюда. Но будьте внимательны. Ари в самом деле убийца. У него здесь большие связи и влиятельные друзьям. Однажды сюда приехал такой же господин, как вы. Спустя три месяца в джунглях нашли то, что оставили от него стервятники и шакалы. А теперь он в моем присутствии пообещал вас убить. Он постарается сделать все, чтобы это осуществить.

— Я буду осторожен. Но почему он хочет таким образом помешать мне купить камни?

— Он боится. Он и его друзья — монополисты в этом деле. Они покупают камни по низким ценам. Когда продавцы не хотят продавать, они угрожают или устраняют их. Он боится, что вы предложите слишком много. Настоящие прибыли здесь имеют с закупок. Ари не хочет, чтобы вам стала известна истинная цена. Те, из Бейрута, взбесились бы. Они очень рискуют, а зарабатывают мало.

— Это очень интересно…

— Никогда никому не рассказывайте то, что я вам сообщила, — вздохнула Жиль. — Он меня убьет.

— Не бойтесь ничего.

Малолитражка подъехала к отелю «Пажидас».

— До свидания, Жиль, — сказал Малко. — Забудем прошлое. Несмотря на присутствие Аристотеля, свидание стоило этого.

— Малко…

Она положила руку на его бедро.

— Это… Это не было предусмотрено. Справьтесь о Кудерке. Ари только приказал мне привезти вас и уверил меня, что у вас нет оружия.

— Какая добросовестность!

— Нет.

Малко уже выходил из машины, когда Жиль тихо сказала:

— Я в самом деле хотела вас.

Малко, сделав неопределенный жест, вошел в гостиницу и сразу же вышел.

На этот раз на улице стояли такси. Он попросил отвезти его на улицу Киву, шестьдесят четыре.

Невзрачный, маленький силуэт Кудерка предстал перед глазами Малко, когда он толкнул дверь. Кудерк отодвинулся, закрывая лицо руками. Он был жалок. Малко презрительно сжал губы.

— Если я жив, то это не по вашей вине, — сказал он. — Ваш друг Аристотель не очень меня жалует.

Кудерк сжал руки:

— Он заставил меня. Иначе бы убил. Никоро сказал ему, что я работаю на вас. Впрочем, я не хочу иметь с вами никаких дел. Держите ваши деньги.

Он протянул Малко стодолларовый билет. Положение, очевидно, не улучшится. Без гида Малко придется сесть в самолет и покинуть страну.

— Не валяйте дурака. Мое предложение остается в силе. Мне бы больше не хотелось, чтобы вы меня предавали. Это в ваших же интересах, потому что, если я останусь в Бужумбуре, вы тоже останетесь здесь.

Эти слова заставили Кудерка задуматься.

— Вы правы, — сказал он боязливо. — Когда мы сможем уехать из страны?

— Я это говорил вам, — ответил терпеливо Малко. — Вы полагаете, что я собираюсь оставить свои кости в Бужумбуре?

Ответ был совершенно очевиден. Немного приободрившись, Кудерк уточнил:

— Я нашел машину. «Форд», в хорошем состоянии, за тысячу долларов. У нее хорошие шины и мотор. Она будет готова завтра утром. Но только, чтобы выехать из города, нужен пропуск. Вы должны попросить его во дворце. Может быть, они не осмелятся вам отказать. Но сегодня вечером слишком поздно. Туда надо идти завтра утром.

— Хорошо, я пойду туда завтра. В этот раз ждите меня здесь. Я сам за вами заеду.

Кудерк испуганно заморгал:

— Разрешите мне поехать к вам, я здесь боюсь. Быть может, Ари вернется. В гостинице он не осмелится ничего сделать.

— Как хотите, — ответил Малко.

Кудерк закрыл дверь, и они пошли по улице Киву. К счастью, такси, на котором приехал Малко, находилось поблизости. Они сели и поехали в «Пажидас».

Электричество снова горело.

В глубине холла в самом лучшем кресле восседало с большим достоинством удивительное существо в фиолетовом: чернокожий епископ.

— Это настоящий епископ? — спросил Малко.

— Разумеется. Это епископ Бурунди, но он не пользуется успехом. Негры говорят: да, он епископ, но так как он не белый, он не такой загадочный. И они требуют возвращения бельгийского епископа.

Малко расхохотался. Но Кудерк очень нервничал. Он без конца озирался вокруг, как будто ждал внезапного появления Ари.

— Я думаю, что мне нужно заняться машиной, — сказал Кудерк. — Слишком много людей видят меня здесь.

— Я надеюсь, что завтра все будет готово.

— Я тоже надеюсь, — смиренно сказал Кудерк.

Он протянул Малко маленькую пухлую руку и убежал сломя голову, провожаемый строгим взглядом епископа, который «недостаточно таинствен».

Малко поднялся в номер. Гостиница была почти пустой: несколько деловых людей, чиновников и африканских офицеров в пестрой разукрашенной галунами форме, как у портье. Он растянулся на кровати и, несмотря на гудение кондиционера, немедленно заснул.

В соседней комнате инспекторы Бакари и М'Поло потели в темных костюмах. Они не осмеливались снять галстуки, потому что без галстука полицейский не внушает уважения. Комиссар Никоро приказал им не упускать из вида белого с бабой. До сих пор это было легко. И даже приятно. Они получили удовольствие, наблюдая за любовной сценой белого с Жиль.

Малко внезапно проснулся. Было восемь часов. Он чувствовал себя относительно свежим, но все же испытывал глухую тоску. Он ощущал себя полностью изолированным. Даже Аллан Пап был на другом конце света. Они, должно быть, грызут себе ногти в Вашингтоне. Он волновался, думая о двух космонавтах. Были ли они еще живы? Ведь прошло уже шесть дней…

Бессмысленно думать о колоссальных возможностях ЦРУ, ведь он совсем один должен драться в этой стране сумасшедших. Ясно, что экспедицию зафиксировали бы сразу. У него же — большое чувство ответственности.

Он встал и выбрал изысканнейший голубой костюм и полотняную рубашку. Сверхплоский пистолет лежал на дне чемодана. Он подумал, что лучше его там и оставить. Аристотель не осмелится прямо в городе напасть на него… Убийца, которого зовут Аристотель. Воистину, нужно приехать в эту страну, чтобы встретить подобное.

На этот раз такси вытянулись цепочкой перед гостиницей. Маленький негритенок внезапно возник из темноты и взял Малко за руку:

— Такси, бвана? Садись.

Властно подвел его к «ситроену» и толкнул внутрь; шофер обернулся, широко улыбаясь:

— Куда ти хочешь ехать, бвана? Ти хочешь девочки?

— В «Ла-Круа-Дю-Сюд»!

Это был один из лучших ресторанов Бужумбуры. «Ситроен» с трудом тронулся с места, сопровождаемый на почтительном расстоянии неопределенного возраста «пежо», в котором находились Бакари и М'Поло, поспешно покинувшие гостиничный номер.

Проехав минут десять, шофер со шрамом на лице обернулся к Малко и сказал, по-прежнему улыбаясь:

— Бвана, я говорить французский хорошо и английский.

— А! Хорошо.

— Бвана, ты интересуешься хорошими алмазами? Малко вздрогнул. Разве он открыл уже ювелирный магазин? Уже все всем известно. Час от часу не легче.

— Нет. С чего ты взял? Чернокожий хитро засмеялся:

— Бвана, я знать, уверен.

— Ты ошибаешься.

Негр огорченно покачал головой:

— Хорошее дело, бвана. Я не говорить полицейским. Очень красивые камни. Если ты хочешь, я отвезу тебя на место, которое я знаю…

Это попахивало ловушкой. Еще один парень, купленный его греческим другом.

— Я не покупаю камни, — сказал твердо Малко.

Внезапно шофер рыгнул и полез рукой в рот. Затем он остановил машину и повернулся к Малко, протягивая ему руку. Что-то сверкало на его ладони.

— Смотри, бвана, красивые камни. Пятьдесят тысяч франков только.

Малко не мог не взять с его руки алмазы. Это были камни, полученные от банды. Он протянул их негру обратно:

— Спасибо, но меня это не интересует. Я же сказал тебе, я не покупаю алмазы.

Шофер забрал камни и спрятал их за десны.

— Подумай, бвана. Завтра я буду около гостиницы.

Машина поехала дальше. Малко спрашивал себя, остаться ли ему в роли торговца, но тогда не был ли он обязан покупать камни?

Они доехали до «Круа-Дю-Сюд». Малко дал королевские чаевые и хлопнул дверцей.

Едва он вошел в ресторан, как оба полицейских остановили свою машину около такси и вышли, криво ухмыляясь. Благодаря внутреннему освещению в малолитражке они ничего не упустили из этой сцены. Один из них открыл дверцу такси и сказал на суахили:

— Здравствуй.

Глава VII

— Сегодня нет шефа. Он выясняет отношения с женой. Не придет.

— Кто его заменяет?

Негр огорченно склонил голову:

— Никто не может поставить свою подпись.

Малко глубоко вздохнул, подавив желание схватить негра за курчавые волосы и повозить его головой по деревянной конторке. Их диалог, диалог глухих, длился добрую четверть часа.

В девять часов Малко пришел в резиденцию президента.

Никого.

Он прошел в ворота и пошел по аллее. Тоже никого. Здание, где сосредоточились различные административные службы, находилось прямо перед ним. Малко толкнул дверь, украшенную огромным коричневым барабаном, эмблемой Бурунди, и очутился нос к носу с бурундийским десантником, сидевшим на диване. Десантник держал на коленях толстую попискивающую девку и шарил у нее под бубу.

Увидев Малко, негр вскочил на ноги так стремительно, что девка откатилась к двери. В следующую секунду в живот Малко уперся ствол автомата. При этом негр изрыгал ругательства на суахили.

Благодаря пятисотфранковой бумажке недоразумение быстро уладилось. К счастью, десантник-часовой говорил по-французски. Убедившись, что Малко не собирается свергать совсем еще юную республику, негр предложил свои услуги в качестве гида в поисках администрации.

Чтобы продемонстрировать свою добрую волю, он спровадил девку, сильно шлепнув ее по заду, издавшему металлический звук. Громко хохоча, негр приподнял бубу, показывая девкины ляжки удивленному Малко.

Зад негритянки был украшен металлическими крышками от бутылок из-под кока-колы, закрепленными на трусах, что позволяло ей при ходьбе непристойно вилять задом.

Увы, усилия часового были тщетны. Важные чиновники проводили в отделах в среднем не больше двух часов в неделю. Найти ответственного, чтобы поставить печать на пропуск, оказалось невозможным.

Разумеется, если бы Малко обратился к Никоро, то начальник полиции с радостью выдал бы ему пропуск… Но он не знал этого.

Перед каким-то мелким чиновником Малко безрезультатно протоптался час, пытаясь получить пропуск. Тот лишь высокомерно крутил головой. Малко был подавлен.

Он уже собрался уходить, когда вдруг распахнулась дверь и на пороге появился необычный человек. Это был огромный негр с очень маленькой головой и с бесконечными галунами на плечах обезьяноподобной фигуры. Не глядя на Малко, он пересек комнату и закрылся в кабинете за стеклянной перегородкой.

Малко с придыханием спросил:

— Кто это?

— Шеф жандармерии, генерал Уру, — сказал испуганно негр.

— Он может подписать пропуск?

— Я не знаю, бвана…

Пятисотфранковый билет лежал уже на конторке. Молодой негр послушно встал и исчез в кабинете. Спустя двадцать секунд туда вошел Малко. Широко улыбаясь, начальник жандармерии протянул ему руку.

— Входите, пожалуйста, — сказал он тихим голосом, который резко контрастировал с его грозной внешностью.

Малко объяснил цель своего визита. Ему необходимо быстро получить пропуск для туристического путешествия по Бурунди.

Негр понимающе наклонил голову. Когда Малко замолчал, тот начал говорить ласковым голосом.

— Республика Бурунди окружена врагами, — сообщил он наставительно. — Мы должны заботиться с материнской нежностью о зарождающейся демократии. Сын короля, гнусный Н'Таре, закоренелый преступник, бежал i Конго. Он хочет собрать своих сторонников. Поэтому нужно следить за дорогами.

Генерал Уру выкатил страшные глаза.

— Мы мирные люди, но я заявляю со всей ответственностью, что я расстреляю всех, кто захочет вернуть продажный королевский режим.

Малко понимающе согласился с начальником жандармерии. Он достаточно хорошо знал Африку, чтобы понять что подъем красноречия предшествует любому решению.

Наконец генерал замолчал.

— Полковник… — растерянно сказал Малко.

— Генерал, — поправил чернокожий.

Малко, разумеется, не знал, что генерал Уру был раньше помощником королевского шеф-повара.

Его велеречивость обеспечила ему почетное право составлять все речи президента.

— Генерал, я уверен, что такая молодая страна, как ваша, испытывает большую нужду. Я хотел бы помочь Бурунди… гм… пожертвованием. К кому я должен обратиться?

— Ко мне.

— Но я полагал, что вы — шеф жандармерии.

— Я также замминистра по социальным делам.

— А!

Малко вынул пачку банкнот и вытащил из нее пять тысяч франков, затем спросил притворно равнодушным тоном:

— В таком случае, я могу вручить вам эту сумму? Это будет проще.

— Это будет проще, — эхом откликнулся Уру.

Он спрятал деньги в карман, почесал шею и важно сказал:

— Я вижу, что вы не мелкий бродяжка. Как человек, отвечающий за судьбу этой страны, я дам вам сногсшибательный документ. И да хранят вас Бог и Святая Дева.

Уру что-то торжественно написал крупными буквами, затем поставил на документе буквально все печати, которые ему попались под руку, подписал его и протянул Малко. Тот, пробежав его глазами, прикусил язык, чтобы сохранить серьезный вид. Под «шапкой» «Республика Бурунди. Управление жандармерии» он прочел следующую фразу:

«Не рассматривайте моих посланцев как порхающих и не имеющих цены мотыльков. Иначе мне придется понизить вас в звании».

И подпись: «Генерал Уру, любимец дам и всегда верный своему слову».

— Это кажется мне замечательным, — заметил Малко.

Они долго жали друг другу руки. Генерал своим странным тихим голосом пожелал Малко счастливого пути. Ну вот, еще один, кому он вручил вознаграждение.

Выходя, Малко наткнулся на веселого чиновника, предложившего ему посетить индийский район. Малко вежливо поблагодарил его, немного удивленный проявлением такой страсти к туризму. Он не знал, что речь идет о прекрасных домах свиданий Бужумбуры.

Негр, одетый в остатки брюк и смокинг, раздавал карточки, стоя в дверях президентского дворца. Это была реклама ночного кабаре отеля «Ритц» на английском, французском, немецком, норвежском и голландском языках. Там можно приятно провести время, танцуя под прекрасную музыку с платной партнершей, попивая свежее пиво, виски, джин и бренди.

«Ритц» был собственностью комиссара Никоро.

Малко шел пешком в «Пажидас» через гудящий рынок. Он был чуть ли не единственным белым на улице. Негры не обращали на него внимания. Одни негритянки в разноцветных бубу на его пути обменивались впечатлениями на суахили, мысленно оценивая его сексуальные преимущества, а затем выплевывали вслед струю красного бетеля.

В толпе чернокожих Малко не заметил агентов Никоро, идущих в ста метрах за ним. Устроить слежку в этом небольшом городе совсем нетрудно, так как три четверти шоферов такси были агентами полиции.

Проходя мимо «Кремальеры», Малко купил «Курьер Бужумбуры» и быстро пробежал глазами первую страницу. Международных новостей было мало. По-видимому, пропавший спутник все еще не стал достоянием гласности. Все это относилось к области кошмара. Иногда Малко спрашивал себя, не сыграло ли ЦРУ с ним злую шутку. Президентский указ гласил, что обладание мачете длиной более девяноста сантиметров является отныне преступлением против государства.

Подойдя к «Пажидасу», Малко сел в такси, стоявшее у гостиницы, и дал адрес Кудерка. Теперь у них был пропуск, и нельзя было терять ни минуты.

Днем квартал казался еще более печальным, а хижина Кудерка — шалашом первопроходца. Малко постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь и застыл на пороге.

Мишель Кудерк в запачканной кровью и изодранной в клочья рубашке лежал ничком на полу. Неописуемый беспорядок царил в комнате.

Малко стал на колени и перевернул тело, Кудерк застонал. Его лицо представляло собой кровавую подсохшую корку. Правая бровь рассечена примерно на четыре сантиметра, кровавая бороздка тянулась до шеи, нос раздавлен и повсюду синяки. Сквозь разодранную рубашку виднелись кровоподтеки.

С трудом он поставил Кудерка на ноги. Тот встал, пошатываясь, беспрерывно бормоча ругательства. Малко усадил его, открыл стенной шкаф, вынул оттуда бутылку японского коньяка и заставил Кудерка выпить. Затем подобрал очки и подал их Кудерку.

Кудерк, задохнувшись, харкнул, но зато открыл правый глаз.

— Я никуда не поеду, — произнес он четко. — Убирайтесь к черту.

И снова закрыл здоровый глаз. Только этого не хватало!

— Что случилось? — спросил Малко. — Кто это вас так отделал?

— Два черномазых, парни Ари. Они били меня в течение часа итальянскими башмаками с острыми мысами. Они поклялись меня убить, если я снова встречусь с вами. Катитесь к чертовой матери. Жизнь омерзительна, но я не хочу умирать.

Малко принялся терпеливо успокаивать Кудерка. Но чем больше он говорил, тем больше упрямился Кудерк. В течение двух минут он кричал: «Убирайтесь к черту!» и снова впадал в апатию.

— Итак, вы предпочитаете оставаться с неграми, — сказал Малко. — Они с вами так хорошо обращаются.

Кудерк приподнялся, ненависть извергалась из него потоками.

— Обезьяны, меня тошнит от них. Я отомщу за себя, я отомщу за себя. Подождите.

— Я ничего не стану ждать, — сказал Малко. — Вы мне нужны. Или вы поедете со мной, или вы пропадете.

— Если грек узнает, он убьет меня.

— Он ничего не узнает. Завтра рано утром мы уедем, больше никогда ваша нога не ступит в Бужумбуру.

Кудерк ухмыльнулся:

— Как вы собираетесь это осуществить? Проехать по Африке без соответствующей визы нельзя.

— За мной прилетит самолет, — ответил Малко. — Для вас будет паспорт и достаточно денег, чтобы вернуться в Европу.

Кудерк удрученно посмотрел на него. Он чувствовал, что Малко говорит правду.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Безусловно. У меня тоже большое желание поддать как следует нашему другу Аристотелю.

Кудерк выплюнул выбитые зубы.

— Хорошо. Свидание здесь завтра утром. Я возьму машину. Но если вы солгали мне, вы пожалеете об этом. Потому что без меня вы никогда не выйдете из леса. Там оба и сдохнем.

При этих обнадеживающих словах Малко вышел. Шофер такси ждал его, как обычно, на углу улицы и отвез к гостинице.

Комиссар Никоро спустился в подвал тюрьмы «Санте», быстро прошел мимо закрытых дверей одиночных камер и остановился перед последней. Только у него одного был от нее ключ. Замок он в свое время снял с виллы, брошенной бельгийцами. За ним молча следовали Бакари и М'Поло.

Голая лампочка освещала камеру. С первого взгляда она казалась пустой. Но в углу было что-то, напоминающее кучу тряпья. Нужно было очень внимательно приглядываться, чтобы признать в этой куче человека. Лицо и тело негра представляли собой чудовищно истерзанное мясо.

— Он заговорил? — спросил Никоро. Бакари покачал головой:

— Нет.

Комиссар задумчиво посмотрел на тело и тщательно расправил складки на мундире.

— Попытайтесь еще.

Оба полицейских смущенно переглянулись. Им не хотелось выполнять приказ, пачкать свои красивые костюмы. Чтобы вести допросы, они, как правило, приходили в джинсах и грязных рубашках. Но не оспаривать же приказы начальника. Даже если они несправедливы, потому что они сделали все возможное, чтобы заставить говорить этого типа, с тех пор, как арестовали его у входа в «Круа-Дю-Сюд».

Его старенькое такси было уже продано. Покупатель не задал никаких вопросов. Да и кто бы заинтересовался немного приторговывающим невзрачным шофером? Его семья находилась в джунглях, и она никогда больше не услышит о нем.

Бакари с отвращением пнул ногой в бок заключенного. Тот едва шевельнулся. Никоро приказал:

— Я хочу, чтобы на этот раз он заговорил, а потом — тара.[1]

М'Поло уже вытащил кинжал из ножен. Никоро повернулся на каблуках. Он был на полпути к коридору, когда раздался страшный крик. Никоро сдержал гримасу удовлетворения. Его подчиненные были в самом деле очень добросовестны, заставляя мучиться это жалкое существо. Все надежды оправдывались.

В верхнем ящике своего письменного стола Никоро хранил маленький пакетик с алмазами, которые М'Поло вытащил у схваченного таксиста изо рта, изрезав ему все губы. Однако Никоро был уверен, что этот шофер был звеном в цепи, которая привела бы его к продавцу; что эти алмазы были только образцами для показа иностранному покупателю. Не добившись успеха, он мог без всякого риска увезти камни назад.

Никоро не мог звать, что несчастный шофер — лишь мелкий торговец, который предлагал эти несколько камней всем белым, у которых, как ему казалось, всегда много денег.

Никоро вышел из комиссариата. Веселая болтовня с Брижжит доставила бы ему большое удовольствие. Прекрасное африканское небо прочертили падающие звезды. Шофер такси закончит свою жизнь в камере, так и не поняв, за что его схватили. Мокрые от пота Бакари и М'Поло проклинали его упорство.

А в это время в своем номер Малко раскладывал карту дорог Бурунди и Конго.

Возвратившись, он с трудом отделался от портье, который хотел во что бы то ни стало прислать ему маленькую девочку за весьма умеренную цену в пятьсот бельгийских франков, гарантируя, что она девственница и не достигла половой зрелости.

С тех пор как Малко уехал в командировку, он тщательно изучал свой маршрут. Станция космического слежения определила, что спутник, который он теперь искал, упал на Юге Бурунди, между деревней Нианза-Лак и границей с Танзанией.

Следовательно, нужно было ехать по дороге, ведущей вдоль озера Танганьика, до Румонжи. На самом деле это была только дорожка, извивающаяся в пустынном районе, как утверждал Кудерк.

Возвращение, по всей видимости, будет более трудным.

Дело не в том, чтобы снова вернуться в Бужумбуру, и не в том, чтобы продолжить путь по Танзании, по враждебной стране. Нужно будет пробираться по второстепенным дорогам, тянущимся через всю страну, чтобы добраться на север, на границу с Конго, и пересечь ее в спокойном месте. Наконец, там оставалось бы только подождать Аллана Папа.

Нужно будет запастись большим количеством бензина. Что касается состояния дорог, то следует положиться на Кудерка, поклявшегося, что проехать можно. По крайней мере на три недели бензина им хватит. Затем Малко не отвечал больше ни за что: это был сезон дождей. С двумя обессилевшими и, возможно, ранеными космонавтами могла выйти настоящая увеселительная прогулка.

Задребезжал телефон, оторвав Малко от размышлений. На какую-то секунду он подумал, не галлюцинация ли у него? Кто мог ему позвонить в Бужумбуре?

Он снял трубку.

— Малко?

Это был задыхающийся голос Жиль, он узнал его даже сквозь треск в телефоне.

— Я слушаю, что случилось?

— Малко, я хотела бы увидеть вас сегодня вечером.

— Зачем?

— У меня нет времени вам объяснять. Приходите ко мне. Если меня там не окажется, входите. Для вас будет сообщение. Это важно.

Она внезапно повесила трубку, как будто ее прервали. Что означал этот телефонный звонок? Он не доверял Жиль, находившейся полностью в руках грека. Ее звонок мог означать две вещи: или у нее возникло желание переспать с ним, или по поручению своего любовника она готовила ему ловушку.

В обоих случаях не стоило принимать звонок в расчет. Его миссия слишком серьезна, чтобы рисковать и компрометировать себя любовной связью с «гремучей змеей».

Поэтому он решил поступить так, как будто Жиль не звонила ему.

Скофос, хозяин «Пажидаса», листал порнографический журнал, как вдруг без стука распахнулась дверь его кабинета. Массивная фигура Ари-Убийцы, сопровождаемого двумя неграми, заполонила комнату. Скофос заставил себя улыбнуться.

— Дела в порядке, что ты хочешь? — спросил он по-гречески.

Он от всего сердца ненавидел своего партнера, но их деловые отношения были превосходны.

— Ты мне нужен, — пророкотал Ари на том же языке. — В твоем заведении живет тип, который мне осточертел.

Скофос побледнел. С него достаточно неприятностей.

— Ари, ты не собираешься…

— Нет. Я только собираюсь тебя от него освободить. Ты сможешь продать его шмотки и выручишь плату за номер. Слушай, прикажи парню в бюро приема закрыть глаза, если он увидит нас, несущих большой сверток. И дай мне ключ.

Директор все больше и больше чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я не знаю, если… ты понимаешь, если он будет защищаться…

Маленькие свинячьи глазки Ари застекленели. Он расстегнул куртку розового цвета и вытащил кольт.

— Или ты мне дашь этот ключ, или я сразу же укокошу его в номере.

Это был убедительный аргумент. Дрожащей рукой Скофос открыл ящик письменного стола, вынул отмычку и протянул ее Ари.

— Почему бы тебе не сделать это вне гостиницы? — взмолился Скофос.

— Потому что я не собираюсь ждать, чтобы он спокойно вышел из отеля. Меня тошнит от этого типа. Привет.

Он повернулся, пригрозив еще раз Скофосу пистолетом:

— И постарайся обойтись без плохих мыслей. Если ты захочешь ударить меня, то я нанесу удар первым, в номере твоего клиента.

Едва Ари вышел из комнаты, Скофос принялся лихорадочно соображать. Он не хотел никаких историй в «Пажидасе». Если будущая жертва вооружена, это обернется большой резней. И тогда закроют гостиницу, что будет трудно предотвратить.

Неожиданно в голову ему пришла счастливая мысль.

Выйдя из комнаты, пошатываясь, как под тяжелой ношей, Скофос отправился к управляющему слугами, в крошечную комнатку, находившуюся позади регистратуры. Они побеседовали шепотом на суахили. Негр пошел по этажам, а Скофос вернулся в свой кабинет, немного успокоенный. Спустя десять минут мальчик-слуга постучал в дверь:

— Дело сделано, бвана.

Скофос бросил ему десятифранковую монету и снова начал нервно листать порнографический журнал.

Спустя четверть часа зазвонил телефон. Скофос заговорил очень тихим голосом.

Внезапно в номере Малко перестал работать кондиционер, это произошло минут через десять после телефонного звонка Жиль.

Он тщетно пытался привести его в действие, нажимая на кнопки, две из которых остались у него в руке. Липкая жара уже обволакивала номер. Через полчаса она станет невыносимой. Весь жар, накопившийся в тонких стенах гостиницы, хлынет в номер.

Отчаявшись исправить кондиционер, Малко позвонил в регистратуру. Служащий посочувствовал его беде и отослал к директору. Тот очень любезно обещал немедленно заняться исправлением кондиционера.

Спустя пять минут директор перезвонил, и Малко пришлось выслушать его сбивчивые объяснения на смеси суахили и французского. Оказалось, что ремонт может продлиться около часа, и он советует клиенту в это время пойти пообедать.

Взгляд Малко упал на розовый проспект, врученный ему при выходе из президентского дворца, расхваливающий наслаждения ночного кабаре в отеле «Ритц». После всего происшедшего это отвлекло бы его от тяжелых мыслей. Малко повесил трубку, надел пиджак и вышел из номера.

Мрачный и злой Никоро кружил по своему кабинету. Шофер такси умер спустя час после его ухода, так и не сказав ни слова. Никоро даже не мог обвинить Бакари и М'Поло в небрежности: он сам испытал тошноту при виде трупа.

На следующий день даже мысль о сорока тысячах долларов его не утешила. За эти два дня он уже привык к мысли о еще более крупной сумме.

Никоро послал обоих полицейских наблюдать за своей жертвой. На какое-то время этот иностранец стал для него дороже матери. В тот момент, когда он завладеет его деньгами, он отправит его к Ари безо всяких угрызений совести. Но сейчас Бакари и М'Поло получили строгий приказ: с этим иностранцем ничего не должно случиться.

Здание службы безопасности было погружено в тишину. Единственным освещенным помещением был кабинет Никоро. В дверь постучали.

— Войдите, — крикнул комиссар.

В комнату вошел крайне обеспокоенный Бакари.

— Патрон, — начал он, — произойдет скандал. Месье Ари хочет убрать нашего типа. Он уже все приготовил.

Никоро посерел от бешенства. Он схватил досье и начал им размахивать, бегая по комнате. Его шрамы, налитые кровью от гнева, придавали ему вид злого колдуна.

— Помешайте ему! — завопил Никоро. Бакари нервно топтался на месте.

— Извините, месье Ари сказал, что он всадит мне пулю в живот, если я что-нибудь сделаю. Пусть это останется его делом. Быть может, лучше, если вы пойдете…

Бешенство Никоро нарастало. Он не чувствовал в себе достаточно смелости, чтобы пойти навстречу убийце, который, разумеется, был не один. Здесь нужна хитрость.

— Нет, — сказал комиссар. — Возвращайся туда, откуда пришел. Следи за ними. Если он хочет убрать иностранца, это не просто убийство. Все потом уладим.

— Не хотите ли вы, чтобы этого типа предупредили? — застенчиво подсказал Бакари.

— Вон отсюда! — заорал комиссар. — Если ты совершишь хоть малейшую глупость, я убью тебя! Я уволю тебя!

Оставшись один, Никоро начал громко ругаться на суахили. Если эти дураки допустят Ари до Малко, весь его план рухнет. Не видать ему сорока тысяч долларов.

Никоро погасил свет, вышел из кабинета и натолкнулся на негритянку, всю в слезах. Она уцепилась за его мундир. Прерывающимся от рыданий голосом она начала объяснять путаную историю со своим мужем, который избил ее и выбросил на улицу. Никоро уже собрался послать ее к черту, как вдруг заметил ее твердую высокую грудь, обтянутую оранжевым бубу.

Единственный глаз комиссара загорелся. Он отодвинул ее и со всего маху влепил пощечину. Затем схватил за руку и потащил к лестнице, ведущей в подвал.

— Иди, — сказал Никоро. — Я отведу тебя в надежное место.

Это не полудохлый шофер такси, который бы наверняка запротестовал.

Негритянка все поняла. Смутно представляя себе, что ее ждет, но польщенная вниманием такого высокого лица, она последовала за ним, хныча и шмыгая носом. Уже внизу негритянка сняла с себя одежду.

Когда она появилась на сцене, легкая дрожь пробежала по залу. Это был самый эффектный номер кабаре в отеле «Ритц». На сцене стояла девушка лет шестнадцати с высокой грудью и бедрами, которые казались выточенными из серебристо-черного гранита, настолько они были твердыми и вызывающими. У нее было скуластое, привлекающее внимание лицо и гладкие волосы, стянутые сзади в «конский хвост».

Она была одета в облегающий костюм серебряного цвета, состоящий из брюк, открывающих пупок, и болеро.

Трое музыкантов начали бить в тамтамы. Тихо, но ритмично девушка извивалась и тянула тихим голосом, как пономарь, одну и ту же фразу.

Все ее тело вибрировало. Понемногу она приближалась к краю сцены. Танцуя, девушка расстегнула болеро и постепенно освободилась от него. У нее была необыкновенная, с синими прожилками грудь, помеченная по горизонтали точками. Эти точки прыгали, следуя ритму ее тела.

Европейцы, сидящие в зале, от этого просто немели. В сущности, это был не стриптиз, а примитивный танец. Теперь у нее колыхался живот, с абсолютной точностью воспроизводя любовные движения. С исказившимся лицом, откинувшись назад, она приглушенно тянула свою печальную песню.

Малко забыл обо всех своих заботах. Девушка находилась так близко от него, что он мог чувствовать ее запах и видеть капли пота, бегущие по темной коже. После цыпленка, выращенного в джунглях и зажаренного на несвежем масле, это было приятным сюрпризом. Фольклор иногда бывает недурен.

Тамтамы внезапно смолкли. Свет погас и зажегся снова. Девушка остановилась, улыбнулась и исчезла за кулисами.

Спустя какое-то время она снова появилась, одетая на этот раз в комбинезон, напоминающий детский, сшитый из плотной золотистой ткани. Она обошла столы и направилась в бар с тремя другими партнершами. Малко не хотелось возвращаться в отель. Между тем оркестр снова занял свои места. Когда музыканты начали играть «Странники в ночи», он встал и пошел к бару. Поклонившись девушке в золотистом комбинезоне, Малко произнес:

— Хотите потанцевать?

Она не ответила, но соскользнула с табурета. У нее были огромные, глубокие, но холодные глаза темно-каштанового цвета. Девушка прижалась к Малко. У него создалось впечатление, будто между их животами взорвалась бомба. Она танцевала, откинувшись назад. Кончики ее грудей даже не касались его пиджака. Протанцевав какое-то время, Малко перестал понимать, что он слушает: румбу, Бетховена или мессу. Каждый мускул его тела тянулся к девушке, казавшейся совсем безразличной.

Музыка смолкла. Девушка заговорила первой, хриплым голосом, по-французски:

— Пойдете со мной? Я хочу пойти в «Марс» выпить рюмку вина.

Голос был равнодушным.

У Малко не хватило мужества сказать «нет». Он знал, что она проститутка, но хотелось приятной разрядки. И еще ему понравилось танцевать с ней.

Малко уплатил по счету и присоединился к ней в баре. Она ждала его. Они вышли, провожаемые угодливыми поклонами официантов. Один из них пробормотал вслед Малко что-то на суахили. Тот вежливо улыбнулся, не зная, что его обозвали «сыном крысы».

Они молча прошли два этажа.

— Это рядом, — сказала девушка.

— Как вас зовут?

— Луала.

Его взгляд остановился на ее ляжках, обтянутых комбинезоном, и вдруг он почувствовал резкую боль в затылке и тотчас же получил второй удар по голове. Он инстинктивно вытянул вперед руки и провалился в черную яму.

Внезапно в темноте возникли три силуэта. В то время как двое негров склонились над телом Малко, Ари-Убийца схватил девушку за руку.

— Убирайся к дьяволу, — загремел он, — и держи язык за зубами.

Луала послушно повернулась. На нее никто не смотрел. Она вернулась в «Ритц».

Бакари и М'Поло переглянулись, сидя в стареньком «пежо». Начинались серьезные неприятности.

Глава VIII

Сознание вернулось к Малко вместе с кошмарной болью в голове. Он лежал на газоне под открытым небом.

Наступал день, но, должно быть, было еще очень рано, потому что солнце находилось на горизонте над озером Танганьика. Его часы остановились в десять часов сорок минут. Удивленный тем, что он не связан, Малко с трудом поднялся. У него кружилась голова, костюм измялся, весь в пятнах и пыли, как будто его тащили по земле. Над левым ухом он обнаружил бляшку спекшейся крови.

Протерев глаза, он попытался угадать, где находится. Это был тропический сад с молодыми манговыми деревьями, с несколькими кокосовыми пальмами, с красными цветами. Все очень хорошо ухожено. Одна странная особенность: с трех сторон сад окружала тонкая, очень прочная решетка высотой около пяти метров, напоминающая решетку теннисного корта. Живая изгородь из кустов с яркими красными цветами и орхидей окаймляла четвертую сторону сада.

Пошатываясь, Малко направился к ограде. Она была прочно закреплена стальными крюками, воткнутыми в землю, и столбами из легкого металла, вбитыми в цементный цоколь. Несокрушимая преграда.

Сад мог быть с гектар. Малко охватило смутное беспокойство. Этот уголок ему ни о чем не говорил. Его оглушили не для того, чтобы отвезти на лоно природы. Кроме треска бесчисленных тропических насекомых, ничто не нарушало абсолютной тишины. Колибри бросалась на орхидею, как крохотный пестрый вертолет, и застывала в неподвижности, трепеща на ветру крылышками.

Никаких строений вокруг. Земной рай. Жара не стала еще мучительной. Солнце вдали отражалось в зеленых водах Танганьики. Из этого Малко сделал вывод, что он находится на холмах, в изысканном пригороде Бужумбуры. Заинтригованный и обеспокоенный, он направился к изгороди из красных цветов, которая казалась единственным выходом.

Еще наполовину оглушенный, он шел шатаясь. С тех пор как он коснулся левой стороны головы, Малко испытывал жгучую боль.

Он чувствовал себя странно и неловко в элегантном городском костюме в середине тропического мини-леса.

Внезапно, когда Малко собирался обойти кусты, его остановил шум, доносившийся с другой стороны изгороди. И хотя он не имел большого опыта жизни в Африке, он сразу узнал рев дикого зверя.

У него засосало под ложечкой, но, пересиливая страх, Малко заставил себя обойти кусты. Он остановился, чувствуя, что его вот-вот вырвет.

За изгородью тоже была решетка, но нечто вроде рва глубиной около десяти метров отделяло ее от изгороди.

Посреди рва виднелось какое-то светлое пятно. Это была женщина, а на ней сидела огромная пантера, ее длинный хвост бил о землю. Морда пантеры погрузилась в затылок женщины, представлявший собой сплошную рану. Большое кровавое пятно окрасило песок. Плечи были разорваны ужасными когтями.

Малко скорее догадался, чем узнал в женщине черты Жиль. Ее, должно быть, убили несколько часов назад, мухи вились вокруг лица. Одним ударом лапы животное сломало ей шею.

Передней лапой пантера перевернула тело. Теперь она сладострастно нюхала кровь, затем вонзила клыки в горло, вырывая кусок мяса; Малко отвернулся, и его вырвало. Привлеченная шумом пантера подняла голову, их взгляды встретились. Она смотрела на Малко огромными голубыми глазами.

Пантера гибко отскочила от тела Жиль. Ужас парализовал Малко. Это была взрослая пантера, и весила она килограммов сто. Одним ударом лапы она могла убить его. Теперь, чуя запах крови, пантера не будет атаковать. Она уже кружила вокруг своей жертвы, осторожно ставя лапы на землю.

Вот почему его заперли в этом райском местечке. Это было лучше, чем пуля, меньше осложнений. И когда его тело будет разорвано в клочья, самым простым станет объяснить это несчастным случаем.

В четвертой части решетки имелась дверь, но пантера была начеку. Она словно чувствовала, что он может ускользнуть отсюда.

Малко стало ужасно горько при мысли, что он умрет, в сущности, по ошибке. Он не был торговцем алмазами, и его смерть явилась бы смертью человека, весьма далекого от дела Аристотеля.

Но это не повод, чтобы отдать его на растерзание голодной пантере.

Теперь она очень медленно двигалась к нему, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, чтобы не потерять его из виду.

Малко отступил.

Он огляделся, ища укрытие. Рядом с ним находилось несколько деревьев, но пантера, разумеется, вскарабкается туда быстрее, чем он.

На всякий случай Малко подобрал камень, хотя оглушить пантеру у него был один шанс из тысячи. Он безнадежно пытался вспомнить то, чему его обучали в школе выживания ЦРУ в Сан-Антонио, в Техасе. Инструкторы учили питаться змеями и ящерицами, но не давали рецептов, как задушить пантеру голыми руками.

Между ними оставалось не более десяти метров. Малко мог видеть, что у пантеры только одно ухо, другое, без сомнения, искромсано в битве.

Его рубашка промокла от пота. Малко повернулся. Решетка оказалась в пяти метрах от него. Справа и слева — открытое место, никакой защиты. Улетели вспугнутые хищником птицы.

На синем небе ни облачка. Вся сцена напоминала сюрреалистический кошмар Сальвадора Дали. Малко дорого бы дал, чтобы иметь крылья колибри. Его спина коснулась решетки.

Это был конец.

Чтобы насладиться своим триумфом, пантера какое-то время оставалась неподвижной, пристально глядя на Малко. Ее хвост все быстрее бил по земле.

Она вся напряглась и присела для прыжка.

Малко оставалось жить несколько секунд. Тысяча вещей промелькнула в его голове: его замок, Мариза, все многочисленные случаи, когда он был на грани смерти. Но никогда он не смог бы вообразить такую жуткую ситуацию, как эта.

Он переложил камень в правую руку и внезапно метнул его в пантеру.

Камень попал животному в шею. Пантера отскочила в сторону и яростно зарычала. Она отступила на несколько метров. Какое-то мгновение Малко думал, что спасен.

Но тотчас же пантера бросилась вперед. Малко увидел пятна на ее шкуре. Он закричал, инстинктивно закрыв руками горло.

С другой стороны решетки, позади него, раздался страшный шум. Нечеловеческим усилием Малко удалось отскочить в сторону. Он почувствовал запах хищника и упал на землю.

В то же мгновение он услышал выстрел.

Как во сне, Малко увидел рухнувшую у решетки пантеру, царапающую когтями землю в предсмертной агонии, истекающую кровавой слюной. Другие выстрелы раздались почти над самым его ухом. Оглушенный выстрелами Малко откатился, чтобы быть подальше от хищника.

Пантера еще раз прыгнула, пытаясь вскарабкаться на решетку. Затем, зацепившись за нее, повисла на секунду над землей и с открытой пастью рухнула вниз.

Через несколько минут Малко встал на ноги. Он все еще дрожал с головы до ног от пережитого ужаса. Малко оперся о решетку и пытался успокоить дыхание. В метре от решетки находились густые заросли. Никого не было видно. Он не успел увидеть того или тех, кто его спас. Малко позвал, ответа не последовало.

Он слишком устал, чтобы пытаться разгадать эту тайну. Он знал, кто хотел его убить, но не знал о присутствии в Бужумбуре союзника. Если только не само ЦРУ оказалось здесь, чтобы совершить это чудо. Его сверлила только одна мысль: любой ценой выбраться отсюда.

У Малко не хватило мужества остановиться у тела Жиль. Он прошел через зловещий огороженный участок и подошел к двери. Она не была заперта. Малко открыл ее и оказался на тропинке.

Сидя в стареньком «пежо», инспекторы Бакари и М'Поло перезарядили оружие.

К счастью, кольт сорок пятого калибра стреляет только маленькими пулями.

Бакари очень беспокоился. Конечно, Никоро отдал ему приказ следить, чтобы ничего не случилось с этим типом, но пантера принадлежала месье Ари, а тот, разумеется, не обрадуется, что они ее убили. Погруженные в мрачные мысли Бакари и М'Поло вернулись в город и направились прямиком в комиссариат.

Бакари, трепеща от страха, вошел в кабинет комиссара и подробно описал происшедшие события. Никоро выслушал его с рассеянным видом. Еще со вчерашнего вечера он знал, что это кончится плохо. Но чтобы избежать вспышки гнева Ари, нужно было действовать быстро. Этот окаянный австриец реагировал, как и было предусмотрено.

— Он вас видел? — спросил Никоро.

— Нет, бвана.

— Хорошо. Возвращайтесь в гараж и не выходите. Если грек спросит вас о том, что произошло, вы ничего не знаете.

Бакари ушел, не ожидая дальнейших указаний. Вся эта история ему ни о чем не говорила. Он присоединился к М'Поло, ждавшему его в «пежо», и они резко взяли с места.

Малко пришел к Кудерку в десять часов утра. Ему пришлось пройти около двух километров, чтобы сесть в автобус, направляющийся на рынок. Негры в автобусе стояли вплотную друг к другу, не разговаривая, глядя с любопытством на грязного, измученного и бледного белого, не имеющего своей машины. При въезде в Бужумбуру Малко осторожно вышел из автобуса. Он не хотел возвращаться в гостиницу. По крайней мере до тех пор, пока не будет готов к отъезду.

Мишель удивленно вскрикнул, увидев его:

— Что с вами случилось?

Пока Малко промывал свою рану, он вкратце рассказал Кудерку о том, что с ним случилось, не вдаваясь в подробности, чтобы не слишком его испугать. И ничего не сказал о Жиль.

— Может быть, меня хотели только припугнуть, — заключил Малко. — Пора уезжать из Бужумбуры. Машина готова?

Кудерк заколебался:

— Да, но…

— Едем. Я хочу покинуть город через полчаса. I рек, полагая, что он устранил меня, по всей вероятности, нанесет вам визит.

Этот аргумент убедил Кудерка. Спустя несколько минут они вышли на улицу. Кудерк нес маленькую дорожную сумку.

— Это все, что у меня осталось после семнадцатилетнего пребывания в Африке, — сказал он с горечью.

На углу улицы они поймали старенькое такси. Гараж на-ходился на другом конце города. Всю дорогу Малко кипел от бешенства. Больше всего ему хотелось вернуться в отель, взять пистолет и отправиться на поиски Ари-Убийцы.

Малко была чужда необузданность. И мысль о том, чтобы хладнокровно убить кого-то, вызывала у него отвращение, но перед его мысленным взором все время возникал образ разорванной пантерой Жиль. В нормальном обществе за такие вещи расплачиваются.

Но только Малко не жил в нормальном мире. ЦРУ платило ему дорого за выполнение миссии, а не за то, чтобы играть роль благородного кавалера. Один Бог знает, почему Жиль пыталась спасти ему жизнь.

Глава IX

Выцветшая табличка, прибитая к дереву, указывала: «Кабези, 32 км».

— Наконец! — вздохнул Малко.

Мишель Кудерк забормотал ругательства. Он бросал сквозь очки испуганные взгляды на прохожих, которых ловко объезжал Малко. Они только что миновали большой стальной мост через реку Муха, к югу от Бужумбуры, и ехали по аллее Лилий.

— Нельзя ли ехать помедленнее? — спросил Кудерк. — В нашем распоряжении еще час…

Разумеется, Малко хватило сверх головы Бужумбуры и священного барабана. Механик из гаража, к которому они приехали за машиной, не внушал Малко доверия: слишком вежливый, слишком угодливый. Он очень спешил, так как собирался куда-то уезжать. Однако «форд», казалось, был в хорошем состоянии.

Они съехали с асфальтовой дороги на проселочную. С тех пор как Малко и Кудерк выехали из Бужумбуры, движение стало менее интенсивным. Им встретились лишь несколько велосипедов, на которых сидело по три человека, да мальчишки, внезапно выскакивающие на дорогу. Бак был полон — восемьдесят литров, и в запасе еще имелось четыре канистры, которые они могли использовать в конце пути. Малко вихрем примчался в отель, быстро собрал вещи и заплатил по счету. Администратор прямо остолбенел при виде Малко. Досадно, что у него не оставалось времени, чтобы задать несколько вопросов.

Несмотря на то, что большой кусок пластыря тщательно прикрывал рану над ухом, Малко все еще испытывал острую боль в голове.

Мишель Кудерк, одетый во все новое, имел почти приличный вид. Он скрестил маленькие пухлые руки на животе и смотрел на дорогу.

— Впереди что-то есть, — внезапно сказал Кудерк.

Малко уже увидел солдат, стоявших около грузовика и двух джипов. Его охватило неприятное предчувствие. Чтобы успокоить Кудерка, Малко непринужденно сказал:

— У них, должно быть, маневры. Во всяком случае, у нас полный порядок.

На середине дороги, широко расставив ноги, стоял огромный негр, поигрывающий автоматом. Малко осторожно затормозил и остановился у обочины.

Он почувствовал ловушку.

— Выходите из машины! — закричал негр.

Так как Малко не понял, один из штатских сказал по-французски:

— Ваши документы.

Малко протянул документы и пропуск, подписанный генералом Уру. Второй штатский не раскрывал рта. Он прятал глаза за черными стеклами очков, и поэтому его лицо потеряло всякое выражение. Под распахнутыми куртками Малко заметил рукоятки автоматических пистолетов.

Огромный негр спокойно рассматривал документы, держа их вверх ногами. Не говоря ни слова, он протянул их Малко.

Один из штатских обошел вокруг машины и спросил:

— Что у вас в багажнике? Оттуда чем-то странно пахнет.

Малко, озадаченный, ответил:

— Там бензин и продукты.

— Откройте.

Негр в штатском распахнул шире куртку и положил руку на рукоятку пистолета, как будто ждал, что из багажника кто-то выскочит. Малко уступил. Он взял ключ и открыл багажник. Кудерк неподвижно сидел в машине.

Между двумя канистрами с бензином лежал коричневый мешок, покрытый темными пятнами. Малко раньше не видел его.

У него заколотилось сердце.

Негр в черных очках пощупал мешок.

— Здесь внутри человек, — сказал он ледяным тоном.

С помощью сержанта он вытащил мешок из багажника и перерезал совершенно новую веревку, которой тот был завязан. Затем они раскрыли мешок. Малко позеленел.

Оттуда показалась голова, но голова без глаз, без ушей, с переломанным носом, без зубов, с разинутым и разорванным ртом, со срезанными бритвой губами.

Малко ничего не понимал. Но тот, кто положил труп в багажник, разумеется, не желал ему ничего хорошего.

Не было времени задавать вопросы. Сержант грубо толкал его ручным пулеметом в спину:

— Подлец белый! Ты убил брата.

— Вы сумасшедший!

— Мне не нравится, как вы разговариваете, — сказал негр в черных очках. — Вы, белый, не слишком вежливы. Если вы будете продолжать в этом духе, я убью вас. Я Бакари — инспектор службы безопасности Бурунди.

Он вытащил кольт сорок пятого калибра с перламутровой рукояткой и покрутил им у носа Малко.

— Я арестую вас за соучастие, за убийство! — заревел негр.

Второй в штатском подошел ближе и тоже вытащил оружие. Он приказал солдату на суахили снова положить тело в машину. Тот с полным безразличием справился с поручением и захлопнул багажник.

Бакари грубо толкнул Малко в машину и, все еще держа оружие, сел сзади, рядом с М'Поло.

— Поворачивайте назад, — скомандовал он.

Через двадцать минут они подъехали к комиссариату. Полицейский положил ключ от зажигания в карман и вышел из машины. За все время Кудерк не произнес ни слова. Он был мертвенно-бледным, и едкий пот струился у него под рубашкой. На какое-то мгновение Малко подумал о предательстве Кудерка, но страх, который его обуял, не был показным.

Кудерк вышел из машины и вдруг бросился бежать. Бакари сначала вытащил оружие, но затем громко захохотал и закричал:

— Иди сюда! Иди сюда!

Так как Кудерк не замедлил шаг, он бросился вдогонку за ним, а М'Поло толкнул Малко кольтом к дверям комиссариата. Двое других полицейских освобождали машину.

Комиссар Никоро в затянутом и застегнутом до шеи мундире, несмотря на жару, сидел, положив ноги на письменный стол. Он даже не шелохнулся, когда Малко втолкнули в комнату, где нарочно не было ни одного стула.

— Это возмутительно, — запротестовал Малко.

— Замолчите! — заорал М'Поло.

Комиссар поднял руку. Вошел Бакари, таща Кудерка, у которого вся рубашка была в крови и правый глаз стал фиолетовым. Его левая рука плетью висела вдоль тела. Другой рукой Кудерк снял очки и положил их в карман рубашки. У него был безвольный, запуганный и покорный вид. Малко в душе проклинал его. Попытка Кудерка к бегству была глупой и ставила их в тяжелое положение.

Бакари докладывал на урунди. В это время два полицейских в форме принесли чемоданы Малко и сумку Кудерка, а также мешок, содержимое которого они попросту вытряхнули на пол.

Малко видел много трупов, но никогда в таком состоянии. Половые органы были отрезаны. Свернутое в комок полотенце затыкало дыру. Пальцы расчленены, а все тело покрыто синяками и порезами. Настоящая мясная лавка. Малко отвел глаза. Его тошнило.

Никоро полузакрыл налитый кровью единственный глаз. Он ликовал. Он убивал сразу двух зайцев. Распустят слухи об изуродованном трупе, а все посвященные будут предупреждены. Это будет самым лучшим обвинением против Малко Линжа. Вторая часть плана начиналась хорошо. Когда Бакари закончил рапорт, Никоро заговорил тихим голосом:

— Инспектор Бакари сказал мне, что, согласно его расследованию, вы убили этого несчастного, чтобы украсть у него алмазы, и перед этим вы жестоко пытали его, чтобы заставить признаться, где он прячет другие камни… Это особенно жестокое преступление, — заключил он, печально качая головой.

Малко подскочил:

— Какое расследование? Мы арестованы только полчаса назад. И я не знаю, кто убил этого несчастного.

— Вас видели вместе. Он предлагал вам алмазы. В своей машине. Но вы удрали.

Грязный трюк. Чего он добивался? Малко еще не понимал, какой интерес заставляет комиссара сваливать на него эту мерзкую историю. Если только все это не изощренные козни Аристотеля.

Негр продолжил:

— Это очень, очень серьезно. Это преднамеренное убийство. Вам грозит смертная казнь.

— Предупредите немедленно мое посольство, — сказал Малко. — Я невиновен.

— Я не могу, — горестно откликнулся Никоро. — Наш уголовный кодекс запрещает обвиняемым общаться с внешним миром.

Он приказал М'Поло по-французски:

— Обыщите багаж этих людей.

Чернокожий полицейский бросился к трем чемоданам и вытряхнул их содержимое на пол. В двух чемоданах Малко фирмы «Самсонит» не нашли ничего необычного. Двойное дно выдержало быстрый осмотр.

Но из дорожной сумки Кудерка выпал маленький пакетик. М'Поло схватил его и положил на стол комиссара.

Никоро умышленно медленным движением раскрыл его. Малко уже знал, что он там найдет.

В самом деле, на ладони у Никоро оказалась кучка алмазов, тех самых, которые два дня назад несчастный шофер такси предлагал Малко.

— Вот доказательство вашего злодеяния, — сказал замогильным голосом комиссар. — Вы в самом деле жалкие личности.

Малко кипел от бешенства. Что поделаешь против официальной полиции? Он хорошо знал, что ЦРУ никогда не вмешается. Таковы правила игры. В лучшем случае они пришлют погребальный венок. Анонимно. Но Малко все же повторил еще раз:

— Предупредите мое посольство. Речь идет о каких-то кознях, жертвами которых мы стали. Если вы настаиваете на том, что мы преступники, то у международной общественности будет свой взгляд на то, что совершается в Бурунди.

Но Никоро было начхать на международную общественность. Он резко ответил:

— У вас, белых, другие понятия. Вы думаете, что вы неуязвимы. Мы теперь независимая нация. Мы имеем право судить преступников по своим законам.

Это было слишком для Кудерка. Придя немного в себя, он заорал:

— Вы — обезьяны, макаки! Вам остается только грызть кокосовые орехи! Сволочи! Сволочи! Когда ты был сержантом, Нико, ты лизал сапоги белых. Лучше бы ты сдох в гнилой утробе своей матери-проститутки!

Со всего маху Бакари ударил Кудерка рукояткой кольта. Тот дико закричал и рухнул на пол, как подкошенный.

— В протоколе будет записано, что обвиняемые грубо оскорбили государство Бурунди, — заметил с ученым видом Никоро, — в присутствии одного из высокопоставленных чиновников. Впрочем, следствие по вашему делу будет долгим, потому что министр лично этим займется. Сейчас у него много работы, так как он министр связи и обороны. Пусть обвиняемых уведут.

Бакари и М'Поло подхватили Малко с обеих сторон и потащили к выходу, у которого столпились негры, чтобы поглазеть на арестованных белых. Перед комиссариатом стояла тюремная полицейская машина. Это был грузовичок, представляющий собой клетку, как для отлова бродячих собак. Увидев его, Малко отступил и твердо сказал:

— Я туда не сяду.

М' Поло взмахнул кольтом над головой Малко.

— Ты сядешь, или…

Спорить было бесполезно, и Малко поднялся в машину. Запах был, как в курятнике. Ни одного сиденья. Малко ухватился за решетку. Спустя несколько минут М'Поло и Бакари бросили туда бесчувственное тело Кудерка, и грузовик тронулся.

Стоял полдень. Около сотни негров; прилипли к тюремной машине. Они шутили, плевались, изрыгали ругательства, а водитель с удовольствием описывал зевакам все преступления обоих белых.

М'Поло и Бакари ликовали. Хотя весь город знал о мощи шефа полиции, Никоро приказал водителю прежде, чем везти их в тюрьму, объехать Бужумбуру, показывая преступников всем желающим.

Когда они проезжали по проспекту Упрона и площади Независимости, со всех сторон неслись шутовские выкрики и смех.

Они проехали мимо «Кремальеры», и тюремная машина внезапно остановилась, так как заглох мотор.

Высокая белокурая женщина, стоявшая в дверях ресторана, с любопытством подошла к машине.

Увидев Малко, держащегося за прутья клетки, она вздрогнула и подошла поближе.

— Кто вы? — спросила она по-французски. — Почему вы оказались здесь?

Малко ответил, но в этот момент машина тронулась с места.

— Это ошибка. Козни. Предупредите…

Шум мотора заглушил его голос. Но его золотистые глаза несколько секунд смотрели в глаза незнакомки: Она смутилась. В то время как грузовик удалялся, женщина стояла неподвижно на краю тротуара, глубоко расстроенная.

Наконец тюремная машина подъехала к «белому дому», как многозначительно называли тюрьму построившие ее бельгийцы. Кудерк уже пришел в себя. Малко помог ему выйти из машины, и они вместе вошли в канцелярию.

Это была маленькая, отталкивающе грязная комната с похабными надписями на стенах. Секретарь заставил их вывернуть карманы. Это был очень высокий негр, разумеется, из племени тутси, с устрашающе жестокой внешностью. Не говоря ни слова, он положил все их вещи в ящик. Затем негр указал Малко на перстень с печаткой:

— А это?

Он уже наклонился, чтобы силой сорвать перстень. Произошло небольшое замешательство. Малко предполагал, что негр собирается отрезать ему палец, чтобы отнять перстень. Негр колебался: у него под рукой не оказалось ножа.

Спас положение Кудерк. Он сказал секретарю на суахили:

— Если бы я оказался на твоем месте, я бы не взял его. Это амулет белого. Для тебя он станет плохим амулетом.

Больше негр не настаивал. Отрезать палец он согласен, но взять плохой амулет, чтобы навлечь на себя несчастья, — этого он не хотел.

Два стражника в лохмотьях повели Малко и Кудерка в тюрьму. В коридоре пахло, как в плохо содержащемся зоопарке.

За решетками камер толпились заключенные, с любопытством глядя на белых. Со времени отъезда бельгийцев в первый раз произошло такое событие. Войдя в камеру, Малко очень удивился, обнаружив в ней две кровати с противомоскитными сетками. Здесь были стол и маленький вентилятор. Какой люкс! И даже форточка, выходящая на улицу.

К ним пришел охранник. Он был чрезвычайно любезен. Должно быть, Бакари объяснил ему важность их преступления.

— Меня зовут Бобо, — сказал он, протягивая Малко руку. — Я начальник охраны. Здесь нужно быть очень разумными, пища для вас будет очень хорошей. Комиссар отдал соответствующее распоряжение. Каждый день вам будут приносить еду из «Кремальеры». Как для министра, — добавил он с гордостью.

Необычная тюрьма…

Прежде чем закрыть дверь камеры, Бобо вкрадчиво обратился к Малко:

— Когда у вас будет много лишней пищи, вы мне об этом скажите, так как для нас еда здесь не очень хорошая.

Час от часу не легче. Это было жалкое утешение, что их собираются кормить лучше, чем их стражников.

Комиссар пришел обедать в «Кремальеру» в отличном настроении. Он чувствовал себя в хорошей форме. Ари-Убийца ничего больше не говорил ему: его враг находился в тюрьме по обвинению в убийстве.

Впрочем, Никоро только что окончательно разобрался в ужасном случае, который стоил жизни Жиль. Чрезвычайно утомительное дело. Ари одновременно потерял любовницу и любимое животное. Нужно иметь крепкое здоровье, чтобы не свалиться от такого удара судьбы.

В конце концов, после длительного телефонного разговора, Ари признал, что официальное расследование комиссара заслуживает всяческого вознаграждения.

Задумавшись, Никоро не увидел подходящую к нему Брижжит Вандам. Она приближалась, шурша платьем. Они почти столкнулись. Голубой мундир наткнулся на пышную грудь, пахнущую духами.

— Итак, комиссар, что нового? Я видела, что сегодня утром вы отправили заключенных в «белый дом»?

Никоро не заставил себя упрашивать, и без ложной скромности рассказал о героическом захвате белых. Брижжит слушала его с непривычным вниманием. Она не могла забыть золотистые глаза, которые Смотрели на нее сквозь решетку тюремной машины.

У Брижжит была своя мораль. И она не понимала, почему с человеком, вызывающим симпатию, так плохо обращаются. Она поклялась себе навести в этом деле порядок, если только сможет.

Глава X

Словно опьянев от ярости, Малко схватил табурет и принялся им колотить в дверь камеры. Обитатели восьмой камеры, находившейся напротив, громко подбадривали его, выкрикивая непристойности на французском и на суахили.

Появился со смущенным видом Бобо, начальник охраны, шаркая ногами и почесывая кудрявую голову. Он испытывал ужас, когда сталкивался с какими-то затруднениями.

— Не надо шуметь, добрый бвана. Завтрак плохой или еще что?

— Наплевать мне на завтрак! — прорычал Малко. — Я требую, чтобы известили адвоката или мое посольство.

Бобо огорченно покачал головой:

— Бвана, я не могу этого сделать.

Вдруг лицо его просветлело, и он прошептал несколько слов на ухо Малко: в бакалейной лавочке напротив «белого дома» есть тринадцатилетняя девочка. За хорошие чаевые можно было бы сговориться…

— Нет, — твердо сказал Малко. — Я требую адвоката, или я объявляю голодовку.

Еще более разочарованный, Бобо закрыл камеру, не понимая, как, имея средства, можно отказаться от такого заманчивого предложения.

Обескураженный Малко сел на постель, обхватив голову руками. Кудерк попытался его утешить:

— В последний раз я просидел здесь восемь месяцев… Они здесь находились уже шесть дней. Никто ими не занимался. Конечно, их камера была самой лучшей в заведении, у них был даже мальчик-слуга.

Что касается пищи, то из «Кремальеры» дважды в день приходил мальчик, чтобы взять заказ и принести еду, с каждым разом все более и более аппетитную.

В этом им повезло, потому что тюремное меню состояло из жидкой пшенной каши, в которой дважды в неделю плавали кусочки тухлого мяса. Негры-заключенные умирали здесь как мухи. Каждое утро Бобо складывал трупы в десятую камеру в ожидании, когда их заберет муниципальный похоронный автобус. Малко приобрел огромную популярность, распределяя остатки своих пантагрюэлевских обедов среди десятка голодных из соседних камер. В обмен они дали ему мазь, которая быстро заживила раны на теле и голове Кудерка.

Жалкое утешение!

«Белый дом» не заслуживал своего названия. Внутри было грязно, а от запаха сбежал бы даже хорек. Пленник этого гротескного африканского мира, Малко все время думал, как выпутаться из создавшейся ситуации. Нелепое обвинение в убийстве ни в одной нормальной стране долго бы не продержалось, но здесь все казалось возможным.

— Нужно что-то делать, — сказал Малко. — Иначе мы пропали.

В этот момент в коридоре послышался стук женских каблучков. Ключ в замочной скважине повернулся, и в дверь просунулась веселая физиономия Бобо.

— К вам гостья, бвана… И какая гостья!

Сто семьдесят пять сантиметров крепкой плоти, обтянутой красным шелком, с вызывающими формами, с лицом, как у Софи Лорен, только более худощавым. В целом гостья была очень привлекательна.

Брижжит Вандам, хозяйка «Кремальеры», большая охотница до мальчиков-слуг, знала о том, какое впечатление она производит на мужчин. И ей это нравилось. Оставив без внимания Кудерка, чья невыразительная фигура наводила на нее скуку, она остановила влажный взгляд на Малко.

— Похоже, что моя еда не очень-то хороша, месье, мне очень жаль. Что бы вы хотели взамен?

Это было делом рук Бобо. Он сказал себе, что, если Малко отказался от чернокожей, может быть, он хочет белую женщину?

Он попал в яблочко. С тех пор как Брижжит заметила Малко в тюремной машине, она поклялась, что непременно с ним познакомится. Каждый вечер она садилась за столик Никоро и, превозмогая отвращение перед мерзкой физиономией, пыталась выразить своим взглядом нечто, напоминающее желание…

Брижжит была хитра и не атаковала его напрямую, она лишь все чаще намекала на загадочных белых заключенных. А когда из тюрьмы пришел мальчик-слуга предупредить ее, что заключенные грозят объявить голодовку, Брижжит набросилась на комиссара, кончавшего завтракать:

— Мне совершенно необходимо сходить и посмотреть, что там происходит. Это очень важно для моей репутации, вы же знаете…

Так как Никоро колебался, она добавила:

— Я сразу же приду к вам в кабинет сообщить о результатах своего визита, если хотите…

Комиссар растаял. Впервые он останется с ней наедине…

Никоро быстро нацарапал на салфетке несколько слов для Бобо и протянул ее Брижжит.

— Будьте осторожны, — предостерег он. — Это опасные люди.

Но Брижжит была уже наверху, приводя в порядок прическу и сбрызгивая себя духами. Вовсе не ради визита к Никоро.

Малко вновь обрел манеры светского человека. Он склонился над рукой затрепетавшей Брижжит:

— Дорогая мадам, я счастлив с вами познакомиться, тем более что ваша еда всегда превосходна. Это ошибка нашего бравого Бобо. Присаживайтесь.

Она, жеманясь, послушно устроилась на краю постели, скрестив ноги. В глубине души Брижжит похвалила свое женское чутье: вблизи золотистые глаза были еще более обаятельны. Необъяснимое очарование исходило от этого человека.

— Но, в конце концов, что же вы натворили? — спросила она.

Малко вкратце рассказал ей о происшедшем, упомянув вскользь о своем столкновении с Аристотелем. Глаза Брижжит засверкали. Он вспомнил лицо, увиденное им мельком из тюремной машины.

— Какой подлец этот Никоро! И подумать только, что он крутится вокруг меня уже полгода! Это он раздобыл мне договор с тюрьмой на питание для особых заключенных. Если он думает, что это может заставить меня изменить свои взгляды… Сегодня вечером я увижу его. Я покажу ему, где раки зимуют! И если этого окажется недостаточно, то у меня есть несколько друзей в правительстве.

— Осторожнее, — сказал испуганно Кудерк.

Брижжит уже встала. Ее грудь, казалось, заполняла всю камеру. Она посмотрела на Малко взглядом собственницы.

— Надеюсь вскоре увидеть вас у себя, месье…

— Малко. Малко Линж.

— Вы прекрасно говорите по-французски для иностранца.

Малко скромно опустил золотистые глаза, вызвав смятение в душе Брижжит. Выходя, она так вильнула бедрами, что вызвала невообразимый восторг у обитателей восьмой камеры, что выразилось в потоке непристойностей на суахили, не имеющих аналогов ни на каком другом языке. Брижжит, понимавшая суахили, покраснела, польщенная.

Ее визит приободрил Малко. Теперь у него появилась союзница. Брижжит не успокоится, пока не вызволит его из тюрьмы, чтобы затащить к себе в постель. Что, честно говоря, он находил довольно похвальным намерением.

В этот день больше не произошло никаких событий. Кудерк охотился на тараканов, а Малко читал старые журналы. В восемь часов появился, сгибаясь под тяжестью огромного подноса, мальчик-слуга из «Кремальеры».

Это был колоссальный тюрбо со сладкими бататами, посыпанный кайенским перцем и сопровождаемый бутылкой великолепного шампанского. Под одной из салфеток лежала записка, написанная крупным смелым почерком: «Скоро мы отпразднуем ваше освобождение!»

Этой ночью Малко заснул спокойно.

Когда комиссар Никоро зашел в «Кремальеру» пообедать, ему с трудом удалось скрыть свое ликование.

Прежде всего, Брижжит действительно пришла к нему в кабинет. Естественно, она осталась стоять. Но когда он провожал ее до двери, рука его очутилась на ее обтянутом шелком бедре, и она ничего не сказала. Никоро испытал такую же острую радость, как в тот день, когда, еще будучи мальчиком, он совершил первое изнасилование.

Все устраивалось великолепно.

Немного везения, и он сможет заработать большие деньги, оказать услугу Ари-Убийце и спать с Брижжит.

Все произошло почти так, как он предвидел.

Как только он закончил обедать, Брижжит подошла и, мурлыкая, как кошка, села за его столик.

Она завела разговор о Малко и Кудерке.

Никоро понимающе и благосклонно слушал. Когда она замолчала, он по-отечески положил руку ей на плечо. Как бы невзначай его пальцы спустились и через шелк блузки погладили ее грудь. Брижжит не сдвинулась с места, перенося это стоически, моля про себя святого Игнатия, чтобы ее не стошнило.

Что касается Никоро, испытываемая им сильнейшая радость превратила его в ангела.

— Мужчины, которых вы пожалели, совершили очень серьезные преступления, — объяснил он. — Но исключительно для того, чтобы доставить вам удовольствие, я попытаюсь добиться для них смягчения участи, возможно, освобождения под честное слово…

— Именно так, — горячо поддержала Брижжит. — Они смогут жить у меня. Я выступлю в качестве поручителя.

— Против них ведь нет прямых улик, а? Не так ли? Но все же в их машине обнаружены труп и алмазы.

— Вы так могущественны, комиссар…

Никоро прямо-таки наслаждался. Его пальцы продолжали скользить по груди Брижжит; Она стыдливым движением оттолкнула его руку и встала.

— Ну, так я на вас рассчитываю?

— Да, да, — сказал Никоро. — Я пересмотрю этот случай с особой доброжелательностью.

Вопреки своим привычкам, он оставил царские чаевые и вышел, насвистывая. Его оттопыренные уши подрагивали от удовольствия. В любом случае его клиенты созрели. Но было бы гораздо лучше заставить Брижжит верить, что это она спасла их.

Малко еще не кончил бриться, когда Бобо открыл дверь камеры, впуская высокого негра, одетого в зеленовато-синий костюм. Негроидные черты в его лице проявлялись не сильно: губы довольно тонкие, а плоский нос не слишком приплюснут. Пушистые волосы негра были коротко подстрижены. Он протянул Малко руку с крупными пальцами:

— Я Патрис Мобуту, ваш адвокат, назначенный министром юстиции.

— Не слишком-то рано, — сказал Малко. Тот сел на кровать и положил портфель.

— Только благодаря усердию комиссара Никоро мне удалось быстро ознакомиться с вашим делом.

Он говорил на правильном французском, но медленно, сопровождая речь манерными жестами.

— Ваше дело серьезно, очень серьезно. Малко вскипел:

— Послушайте, вы же прекрасно знаете, что я не убивал того беднягу. От этого дела за версту несет провокацией. Я требую немедленного освобождения.

Патрис Мобуту вытащил кипу бумаг из папки и просмотрел их.

— Из материалов следствия вытекает, что Управление безопасности не располагает против вас пока ни единым прямым свидетельством. За исключением факта обнаружения трупа, а также алмазов в багажнике вашей машины. Кроме того, жертвой оказался человек, с которым вас связывали мошеннические дела. Это, несомненно, тяжелые улики против вас.

— Нелепо. Когда кого-либо убивают, не катают его в своей машине.

— Если только вы не собирались спрятать труп в джунглях. Если бы его обнаружили в Бужумбуре, то немедленно началось бы следствие.

— Я вам повторяю, что все это нелепо. Патрис Мобуту вздохнул:

— Если бы вы были человеком с известной репутацией. Если бы вы могли представить коммерческие рекомендации какой-нибудь фирмы, которая может за вас поручиться… Чем вы занимаетесь, месье Линж?

Ай, дело принимало неприятный оборот. Малко ответил осторожно:

— Я занимаюсь разными делами. В США и Австрии.

— Что вы делаете в Бурунди? Хороший вопрос.

— Послушайте, — сказал Малко, притворно расслабившись, — вы мой адвокат, могу же я сказать вам правду.

— Конечно, — подбодрил его Патрис.

— Это правда, я приехал сюда в надежде купить алмазы. Но я не убивал этого несчастного. На меня повесили это дело.

— У вас есть подозрения?

Малко заколебался, но это было так же опасно, как молчать.

— Да. Некто Ари-Убийца. Торговец алмазами. У него могло быть желание таким образом от меня избавиться.

Патрис Мобуту разочарованно покачал головой:

— Я знаю, о ком вы говорите. Но это честный гражданин, и ваши обвинения не подкреплены никакими фактами. К тому же вы признаетесь, что сами занимаетесь торговлей. Нет, я считаю, что нам нужно отказаться от этой версии. Я представлю ваше дело министру и думаю, что единственный выход — попросить выпустить вас на свободу под залог. Но для этого вы должны располагать значительной суммой, потому что залог немаленький.

— Сколько?

— Я не знаю. Такого случая у нас еще не было. Но, судя по моему опыту, несколько сотен тысяч франков.

Назвав сумму, адвокат стыдливо опустил глаза. Малко внутренне взорвался. Значит, комиссар пронюхал о наличии вклада в банке и устроил всю эту комбинацию, чтобы прикарманить деньги. Чистая работа.

Поддайся сейчас Малко своему порыву, он схватил бы адвоката за шкирку и выкинул его из камеры. Но только, откажись он от сделки, Никоро продолжит игру и обвинение останется в силе…

— Я располагаю в настоящее время такой суммой, — спокойно сказал Малко. — Но я требую освободить месье Кудерка вместе со мной.

Мобуту кивнул:

— Я думаю, это возможно. Завтра я зайду к вам. Э… а в какой форме вы держите свои деньги?

Как будто он этого не знал!

— На текущем счету в Восточноафриканском банке. Наличными.

Мобуту нахмурился:

— А! Придется поторопиться. Приближается конец месяца.

— И что же?

Адвокат выглядел искренне обеспокоенным. Он объяснил:

— Вы заметили, что этот банк расположен в стороне от города? Без нападения не проходит и месяца, и всегда в последних числах. Конечно, в этом замешаны кассиры. Это могло бы задержать нас.

— Почему вы не смените их?

— Мы меняем их, меняем. Но люди из банды устанавливают с новичками связь, грозят им перерезать горло, если они откажутся помогать. Время от времени одному из них действительно для острастки перерезают горло.

Хоть стой, хоть падай! Но это могло оказаться и правдой. Все было возможным в этом гротескном мире. Мобуту сложил свои бумаги в портфель и поднялся:

— Сейчас я отправлюсь к министру…

— Но, — сказал Малко, — меня еще не допрашивал ни следователь, ни ваш комиссар Никоро…

Адвокат произнес с многозначительным видом:

— Вы, конечно, можете следовать обычной процедуре, что, возможно, приведет к вашему освобождению, но я бы вам делать этого не советовал. Это заняло бы несколько месяцев. Судьи перегружены работой…

— Идите к вашему министру, — смирился Малко. — Но передайте ему, что я не собираюсь платить впустую.

Мобуту откланялся, вышел и, важно ступая, удалился. Кудерк сказал:

— Все это попахивает взяткой… бакшишем, если вам так больше нравится.

— Конечно, но другого способа выйти отсюда не существует.

— С Никоро нужно быть начеку, — предупредил Кудерк, — он обманщик.

День тянулся медленно. К счастью, их развлекло представление. Один из задержанных, фокусник, стащил у Бобо два магазина от автомата и требовал в качестве выкупа пива или еды.

Препирательства заняли часть дня.

Каждый раз, когда Бобо приближался, замахнувшись автоматом, чтобы поколотить виновного, тот кричал тонким голоском:

— Эй, не дерись, я пожалуюсь на тебя капитану, и ты пропал…

И переговоры начинались снова. Обмен состоялся в шесть часов. Выкупом послужили два ящика пива и большая миска проса. Но фокусник, чтобы избежать взбучки, оставил себе в залог три патрона.

Брижжит появилась вместе с обедом. На этот раз она не спросила разрешения у Никоро, Бобо не посмел ей отказать в посещении тюрьмы. На ней были белые брюки в обтяжку и кружевная блузка, через которую просвечивал бюстгальтер. Заключенные пришли в неистовство до такой степени, что начали делать совершенно неприличные жесты в сторону решетки камеры. Равнодушная к их вульгарному оживлению, Брижжит спросила:

— Есть новости?

Малко рассказал о визите адвоката. Хозяйка ресторана нахмурилась. Чертов Никоро! Настоящий тутси. Готов с живого кожу содрать!

Малко не собирался лишать ее иллюзий. Но ему было тревожно.

— Я бы очень хотел, чтобы передача этих денег состоялась при свидетелях, — сказал он.

— Конечно, — ответила Брижжит. — Я буду свидетельницей. У меня здесь прекрасная репутация.

Все ее щедрое тело дышало любовью. Должно быть, прежде, чем прийти сюда, она заставила поработать одного или двух своих мальчиков-слуг, так как вокруг ее глаз легли широкие темные круги. Она почувствовала томление, взглянув на то место на своей руке, которого коснулись губы Малко.

Пока мужчины ели, Брижжит сидела на кровати рядом с Малко, касаясь его бедра своим. Она с сожалением ушла в десять вечера. Запах ее духов всю ночь заполнял камеру, отгоняя комаров и прочих насекомых.

Патрис Мобуту пришел в тот же утренний час, что и накануне. На этот раз на нем был желтый костюм.

Он торжественно объявил:

— Министр удовлетворил вашу просьбу. Вы оба будете освобождены под залог при условии, что не покинете Бужумбуру и дадите обещание регулярно являться к комиссару Никоро.

Дело стронулось с мертвой точки.

— Когда? — спросил Малко.

— Как только деньги будут переданы.

— Кому?

Адвокат сделал удивленное лицо:

— Но… мне.

Малко покачал головой:

— Нет, мне нужны гарантии. Я уже был незаконно арестован, теперь я не хочу быть вдобавок ограбленным.

Мобуту принял вид глубоко оскорбленного человека и заговорил вдруг с африканским акцентом:

— Месье, вы не очень вежливы, министр не будет этим доволен.

— Я очень хочу дать деньги, — сказал Малко, — но не раньше, чем нас освободят.

Тот воздел руки к небу:

— Но это невозможно… Тем хуже, я скажу министру…

Он уже открыл дверь…

Кудерк окликнул его, и начался торг. Наполовину на суахили, наполовину на французском. Малко следил за дискуссией, растянувшись на кровати. В конце концов было решено, что Никоро подпишет приказ об освобождении и они все вместе отправятся в банк.

Там будет их ждать Брижжит Вандам. Передача залога произойдет в кабинете директора банка в присутствии молодой бельгийки.

Мобуту наотрез отказался разрешить Малко встречу с пресловутым министром юстиции. Очевидно, тот просто ничего не знал.

Адвокат ушел, пообещав вернуться в два часа.

Пока мальчик-слуга убирал камеру, Малко и Кудерк собирали свои вещи. Ровно в два явился Патрис Мобуту. Бобо, широко улыбаясь, сердечно прощался. Малко пожал множество черных рук, просунутых через прутья решетки восьмой камеры, и они очутились на улице.

Кошмарная тюремная машина ждала перед дверью. Когда Малко узнал, что им предстоит пересечь на ней весь город, он наотрез отказался.

— Раз так, я возвращаюсь в тюрьму, — заявил он.

Он начал привыкать к африканскому стилю. Мобуту пояснил: по закону они еще считаются заключенными. Если передача залога не состоится, их придется везти обратно в тюремной машине.

Наконец был найден компромисс. Малко и Кудерк сели в машину Мобуту, а тюремная машина поехала за ними пустая.

Банк находился в лесной чаще к северу от столицы, по дороге в аэропорт. Это было небольшое современное двухэтажное здание из стекла и бетона, спрятавшееся за группой манговых деревьев. Брижжит Вандам ждала у входа. По такому случаю на ней была огромная розовая шляпа и в тон ей шелковое платье, не слишком скрывавшее ее царственные формы.

Исполненный сознания собственного достоинства Патрис Мобуту повел процессию в кабинет директора.

Последний, метис тщедушного вида, на протяжении всего разговора не спускал глаз с груди Брижжит. Он потребовал от Малко дюжину подписей, прежде чем передал ему пачку ассигнаций.

Еще более торжественный, чем обычно, Мобуту вытащил из портфеля приказы об освобождении и положил их на стол.

— Вы свободны, но не имеете права покидать Бужумбуру до нового распоряжения, — напомнил он. — Ваши паспорта остаются в Управлении безопасности, и, должен предупредить, вы будете находиться под надзором полиции…

Затем он быстро схватил ассигнации, пересчитал их с ловкостью крупье и засунул в портфель. Адвокат покинул кабинет, чуть ли не танцуя на ходу, и сел в свою машину.

— Ну вот! — сказала весело Брижжит. — Теперь остается только откупорить бутылку шампанского…

— У вас найдется сейф? — спросил Малко.

— Да.

Он протянул ей приказы об их освобождении, усеянные печатями и замысловатыми подписями.

— Спрячьте их в надежное место. Мне бы не хотелось, чтобы эти дикари передумали.

Брижжит засунула бумаги в сумку, и они вышли из кабинета.

У бельгийки был белый «шевроле» с откидным верхом. Как приятно снова ощутить кожу сидений после смрада «белого дома».

По дороге в город Малко размышлял: два дня в Элизабетвиле, два дня потеряно в Бужумбуре, восемь дней в тюрьме.

Как медленно, должно быть, тянется время для космонавтов. Для ЦРУ тоже. Только бы Аллан Пап не потерял надежду. Иначе Малко останется наняться в судомойки к прекрасной Брижжит. Тем более что это освобождение под залог не внушало ему доверия.

Единственный выход — как можно скорее покинуть Бужумбуру. Но для этого ему нужна Брижжит. А у него сложилось впечатление, что она сделает все возможное, чтобы его задержать…

— Я очень хотел бы получить свой паспорт, — громко сказал он, — и покончить с этой дурацкой историей.

— Мы повидаемся с президентом, — ответила Брижжит. — Это очень хороший человек. Я знаю его.

С этими обнадеживающими словами Брижжит привезла их на площадь Независимости. Весь персонал «Кремальеры» ждал на тротуаре.

Это было словно возвращение блудного сына из дальних краев. Брижжит была счастлива.

Глава XI

В приемной президента молодая негритянка кормила очаровательного младенца, обнажив пышную грудь в форме груши на обозрение посетителей. Малыши гонялись друг за другом под ногами у стражников, развалившихся на диване.

— Семья президента переехала в королевские апартаменты, — прошептала Брижжит Малко. — Их тридцать семь человек, и еще не все приехали из джунглей.

Это сообщение развеселило его. Вот правительство, которое поддерживает семью!

После освобождения из тюрьмы Малко не вернулся в «Пажидас», зато был нежно принят прекрасной Брижжит, поселившей их с Кудерком на третьем этаже своего дома и давшей им трех мальчиков в услужение.

Обед в честь освобождения был великолепен: шампанское, импортное мясо и даже свежий салат. Брижжит недавно исполнился тридцать один год. Черное муслиновое платье, почти прозрачное спереди, не скрывало пышную грудь.

Во время обеда ее нога отыскала под столом ногу Малко.

У Малко и Кудерка были отдельные комнаты. Допив шампанское, Малко сослался на усталость и попросил разрешения уйти в свою комнату. Он заметил, что дверь его комнаты не запиралась.

Долго ждать ему не пришлось. Дверь открылась, как только он разделся.

Брижжит держала в руках поднос с бутылкой шампанского и двумя бокалами. Она поставила поднос на стол и без лишних церемоний сама расстегнула «молнию» на платье.

— Кружево такое тонкое, — сказала она. — Ты на нем «молнию» не найдешь.

От ее роскошного тела исходила животная чувственность, которая не оставила Малко равнодушным. Впрочем, он не имел выбора. Брижжит уже лежала в его постели.

Последовала лавина стонов и судорог. Смятый, исцарапанный, разбитый, выжатый Малко думал о тщедушных мальчиках-слугах, познававших любовь с помощью вулканоподобной Брижжит Вандам. Но оказалось, что это еще не все: внезапно Брижжит вцепилась в края кровати и, изогнувшись дугой, испустила долгий крик, разнесшийся по всему дому. Малко зажал ей рот рукой.

— Слуги услышат, — прошептал он.

Она открыла глаза. В ее взгляде читались кротость и умиротворенность.

— Они привыкли. Хотя обычно я так громко не кричу.

Эта бурная и запоминающаяся ночь скрепила нежную дружбу Брижжит и Малко. На следующий день Брижжит встала на рассвете, чтобы организовать встречу с президентом Букоко. Она считала, что он единственный мог полностью реабилитировать Малко.

Ни гнусный Аристотель, ни комиссар Никоро не давали о себе знать. Эта тишина вызывала беспокойство. Ведь официально Малко был привязан к Бужумбуре. Без паспорта невозможно улететь на самолете, а все дороги из столицы перекрыты полицейскими кордонами из-за приверженцев монархии, базирующихся в настоящее время в Конго.

Время шло, космонавты, очевидно, ждали…

Особенно беспокоили Малко отношения с Ари-Убийцей. По мнению Ари, Малко слишком много знал и о торговле алмазами, и об убийстве Жиль. И навряд ли грек позволит Малко безнаказанно уехать. Необходимо, чтобы президент поверил Малко. В противном случае он был бы обречен на крайнее решение: заткнуть Брижжит рот кляпом и сбежать на ее машине.

Совершенно недостойно джентльмена.

— Президент сейчас вас примет.

Секретарь отвел в сторону свою детскую ладошку, предложив Малко и Брижжит присесть на диван. Затем он исчез в просторах королевских апартаментов.

Жизнь во дворце била ключом. Гражданские и военные запросто болтали друг с другом во всех закоулках. Малко увидел даже, как одна негритянка сняла портьеру, аккуратно ее сложила и преспокойно унесла, несомненно для того, чтобы украсить свою хижину.

Но когда Брижжит поднялась после целого часа ожидания, чтобы выяснить, в чем дело, она натолкнулась на двух десантников, охранявших кабинет президента. Вооруженные до зубов, они наставили на нее чешские автоматы и вращали непонимающими глазами в ответ на любой вопрос.

Брижжит вернулась на место огорченная и очень злая.

— У него, наверное, важные переговоры, — промолвила она.

Прожив десять лет в Африке, Брижжит стала разговаривать, как негры.

— Или произошел новый государственный переворот.

— Или он уехал в деревню, и нам не осмеливаются об этом сказать.

Во всяком случае, пока они находились здесь, никто не переступал порога охраняемой двери.

— Все-таки при короле было гораздо лучше, — вздохнула Брижжит. — По крайней мере это был забавный парень. Почти каждый день он раскатывал по городу в своем желтом «кадиллаке» с перьями в волосах. Дворец всегда стоял открытым: король обожал, когда вокруг него толпились люди. Правда, когда он выпивал слишком много пива, то развлекался стрельбой по камергерам из большого револьвера. Но он плохо стрелял, и это вызывало только смех.

— Все это не устроит наших дел.

В это время мимо проходил секретарь. Брижжит остановила его и начала бурную дискуссию на суахили. Тот исчез и через несколько минут вернулся.

— Он говорит, что нас примут, — перевела Брижжит. — Подождем.

Что они и сделали.

В пять часов голодный, как волк, и разъяренный Малко встал.

— С меня хватит. Твой президент издевается над нами. Придем завтра.

Они могли бы просидеть во дворце всю ночь. Никто не обращал на них внимания. Брижжит, расстроенная, настаивала, что стоит подождать еще несколько минут.

И вдруг секретарь появился вновь. Брижжит бросилась к нему.

Он покачал головой:

— Президент сегодня больше не принимает, бвана. Слишком много работы для государства. Приходите завтра, бвана.

Он кивнул и удалился, проникнутый сознанием своей значительности. Вот так!

Малко и Брижжит спускались по аллее, когда их нагнал молодой лейтенант, уроженец племени тутси.

— Это он мне устроил встречу, — шепнула Брижжит Малко.

Она гневно взглянула на лейтенанта и строго спросила о чем-то на суахили. Тот ответил нежным, почти женским голосом:

— Это не моя вина, мадам Брижжит. Если вас не смогли принять, то лишь потому, что господин президент немного выпил.

Из его путаных объяснений выходило, что президент прошлой ночью напился так, что теперь пребывал в бесчувственном состоянии, перебив все, что возможно, в своем кабинете.

— Это, конечно, злой дух сотворил, — заключил лейтенант. — Президент не пьет ничего, кроме пива, и то немного.

Для Малко было бы предпочтительнее, чтобы президент продолжал следовать своей привычке к воздержанию. Стоит запою продлиться неделю, и все государство развалится.

Малко и Брижжит вернулись в «Кремальеру» в подавленном настроении. По прогнозам лейтенанта, как только президент протрезвеет, он доставит себе удовольствие принять их и даже пригласить на частную вечеринку.

Очарование прекрасной Брижжит играло здесь, конечно, не последнюю роль. Можно быть сколько угодно националистом, но в колониализме есть и немало приятных сторон.

Оставалось ждать завтрашнего дня.

Малко и Мишель Кудерк завтракали на террасе «Кремальеры», когда старая машина Управления безопасности остановилась перед рестораном. Никоро и Бакари вышли из нее и направились к ним.

— Иди поищи Брижжит, — приказал Малко. — Мне не нравятся эти птицы.

Кудерк исчез в глубине ресторана. Никоро вежливо поприветствовал Малко и уселся на свободный стул перед ним. Вид у него был важный и чопорный.

— Что вас привело, комиссар? — холодно осведомился Малко. — Вы меня, наконец, оправдали окончательно?

Мерзкая физиономия Никоро нахмурилась:

— Увы, нет! Наоборот.

— Как наоборот?

Бакари приблизился и стал позади Малко. Кудерк вернулся с Брижжит, которая надвинулась на Никоро, как военный фрегат.

— Что происходит, комиссар? Ты все еще ищешь неприятностей для моих друзей?

Внезапно она обратилась к нему на «ты», как в старые добрые колониальные времена.

Подчинившись, негр вынул из кармана бумагу и подал ее Брижжит.

— Я в этом не виноват, — сказал он скорбным голосом. — Мне доставили новое показание по этому делу, очень серьезное для этих господ.

Малко вырвал у него бумагу и прочел. Он почувствовал, как волосы встали дыбом на его голове. Свидетель рассказывал самым подробным образом, что он видел, как Малко и Кудерк избивали шофера такси на удаленной дороге в индийском квартале. Испугавшись, он спрятался, чтобы ему тоже не досталось. Малко взглянул на подпись: Аристотель Полидис.

— Конечно, если бы это был африканец, — тихо сказал Никоро, — вы бы могли меня обвинить в мошенничестве. Но это белый!

Брижжит взяла бумагу.

— Почему этот новоявленный свидетель объявился только теперь? — иронически спросил Малко.

— Он колебался, боясь скомпрометировать собрата по расе, — не сморгнув пояснил Никоро. — Но воспоминания о бедняге, убитом у него на глазах, не давали ему спать, и, по его мнению, необходимо, чтобы правосудие свершилось…

Тут раздался оглушительный хохот Брижжит, которая дочитала до подписи.

Она позеленела от злости и, пронзая Никоро взглядом голубых глаз, прошипела:

— Ари-Убийца? Он тебе так сказал? Ты, должно быть, плохо слышишь. Он может проспать двенадцать часов после того, как разрежет родную мать на мелкие кусочки.

— Господа, — сказал Никоро, — вы снова арестованы.

За спиной Малко Бакари поигрывал кольтом. Брижжит попыталась спорить:

— Ты не уведешь их, Нико? Негр встал:

— Это закон, мадам Брижжит. Сегодня утром министр вынес им обвинение. Теперь есть свидетель, они должны предстать перед судом.

— Но это фальшивый свидетель, эта дрянь Ари, — заорала Брижжит.

— Суд решит, — произнес Никоро с важным видом. — Но дело этих господ существенно осложнилось. Существенно.

— Верните мне мои деньги, — потребовал Малко. — Потому что я больше не нахожусь на свободе под залог.

— Невозможно. Вы заключенный и обвиняемый. У обвиняемого не может быть денег. Пока деньги будут находиться в полицейской кассе. Если вас оправдают, вам вернут их за вычетом судебных издержек.

Уперев руки в бедра, Брижжит взорвалась:

— Подожди немного, я повидаюсь с президентом Букоко. Я расскажу ему, что ты тут состряпал вместе со своим греком. Меня-то он послушает.

Бакари подтолкнул Малко рукояткой револьвера. Тому пришлось встать.

Через десять минут они снова очутились в своей комфортабельной камере. Но на этот раз все оказалось гораздо серьезнее. Малко разгадал комбинацию Никоро. Тот не мог позволить ему остаться на свободе. Аристотель нашел элегантный способ избавиться от конкурента. Его свидетельское показание можно было бы выставлять в музее фальши. Маленькое произведение искусства… Если Брижжит не добьется встречи с президентом, то блестящая карьера Малко может закончиться на спортивной площадке в Бужумбуре — излюбленном месте казней.

У Малко не было ни малейшего желания обрести себе могилу в Бурунди. Это слишком далеко от Австрии и его замка. Предки его перевернулись бы в гробах, узнав, что их потомок покоится в сердце Черной Африки.

Кудерк, привычный завсегдатай «белого дома», уже спал.

Малко же никак не удавалось заснуть.

Он обдумывал ситуацию со всех сторон, но не видел выхода. Даже с помощью Брижжит улизнуть из Бужумбуры было бы непросто, а без нее они и подавно не смогли бы выбраться из города. Однако Брижжит, с одной стороны, не торопилась, стремясь «размягчить» Малко, насколько это было возможно, а с другой — свято верила во вмешательство президента.

Малкой окинул взглядом потрескавшиеся стены, где ползало множество огромных тараканов, и вздохнул. Это было безобразно и грустно, но это пока еще была жизнь.

Комиссар Никоро прибыл в «Клуб избранных джентльменов» чуть после шести. Аристотель был уже там. Он утопал в кожаном кресле со стаканом виски в руке, его маленькие покрасневшие глазки искрились от веселья.

— Все в порядке? — спросил он.

— Так точно, месье Ари.

Никоро придвинул соседнее кресло и заказал свой обычный «Фернет-Бранка». Ари-Убийца сдвинул брови:

— В дальнейшем я могу на тебя положиться, проклятая макака?

Сказано это было достаточно любезным тоном. Впрочем, Никоро воспринял это как должное.

— Как на самого себя, месье Ари.

— Ладно.

Они замолчали. В клубе, кроме них, никого не было. Грек допил виски и сказал спокойно:

— Итак, остается уладить только маленькое дельце.

У Никоро промелькнуло нехорошее предчувствие, но он прикинулся дурачком:

— Что еще, месье Ари?

— Когда ты мне отдашь сорок тысяч долларов, которые свистнул?

На этот раз молчание затянулось. Никоро думал. Ни за что не хотелось ему отдавать Ари деньги. Нужно было выиграть время.

— Послушай, — сказал Аристотель теперь уже с угрозой, — я раскусил твои хитрости, скотина. Если бы ты мне сразу ответил, мы разделили бы все пополам. Но тебя нужно проучить. К тому же из-за тебя убита моя пантера. Считай, что ты счастливо отделался, раз я не требую с тебя возмещения убытков.

Он встал:

— Поторопись принести деньги. Я не намерен повторять дважды.

— Не могу до суда, месье Ари.

— Так поспеши с судом. Пока.

Под его тяжестью заскрипел пол, и он хлопнул за собой дверью.

Глава XII

Над народным судом красовался транспарант, на котором черными буквами было написано:

«Не будем выставлять себя на посмешище. На нас смотрит мировая общественность».

Транспарант появился во время первых политических процессов после революции, и его оставили на всякий случай, потому что «мировую общественность» составлял президент Букоко.

Малко, несмотря на свое положение, не мог не улыбнуться при виде этой надписи. Смесь комедии и драмы действовала на нервы. Временами Малко казалось, что он участвует в каком-то гигантском розыгрыше… Увы! Суд был совершенно реален и настроен явно недоброжелательно.

Он находился в маленьком зданьице, расположенном в парке президентского дворца. Тем легче было провести заседание при закрытых дверях.

Положение оказалось скверным. Прошло уже четыре дня, как их повторно арестовали. На этот раз Никоро не терял времени даром.

Брижжит Вандам пустила в ход все средства. В посольствах нечего было делать. Ей вежливо ответили, что это уголовное преступление, и о вмешательстве во внутренние дела независимого государства нечего и думать. В крайнем случае можно было бы сообщить в Комитет по правам человека, оплатив каблограмму.

Работая на ЦРУ, Малко как никто другой, знал, что ничего нельзя сделать. То, что с ним случилось, входило в статью риска его профессии. «Печально, — сказал бы Дэвид Вайс, — это был полезный человек». Никогда, даже ради спасения его жизни, они не открыли бы, что Малко работает по их заданию.

Что касается Букоко, он не подавал признаков жизни. Брижжит так и не удалось с ним встретиться. Разумеется, президент боялся Никоро и не собирался действовать наперекор его планам относительно белого, которого он даже не знал.

«В конце концов, пока есть жизнь, есть и надежда», — говорил себе Малко.

Один из конвоировавших жандармов пнул его ногой, чтобы заставить встать. Председатель суда входил в зал.

Вместо тоги он носил бубу, расшитое священными бурундийскими барабанами, и белую шапочку. Оба заседателя тоже были в бубу. Им, казалось, безмерно скучно все происходящее. У них были яйцеобразные головы, невыразительные лица, коротко подстриженные курчавые волосы.

Зал оказался почти пустым. Несколько молодых людей в зелено-белой форме молодежной организации, пришедших посмотреть на Кудерка, горстка чернокожих зевак, оповещенных по арабскому «телефону», и участники заседания.

В первом ряду сидела Брижжит Вандам. Изумрудная блузка облегала ее пышный бюст. Глаза сверкали, она не сводила взгляда с Малко. Костюм болтался на нем, он плохо побрился, но его золотистые глаза по-прежнему привлекали внимание.

Позади Брижжит Аристотель жевал зубочистку, его огромная, жирная туша чуть не раздавила крошечный стульчик. Маленькие красные глазки были полны иронии и удовлетворения. Надел Ари-Убийца свой вечный костюм цвета розового дерева, измятый и в пятнах.

Никоро прибыл последним, затянутый в желтый мундир, делавший его похожим на канарейку. Он расположился рядом с Брижжит, поздоровавшись с ней, но бельгийка его проигнорировала.

Ни в одной из газет о процессе не сообщалось, и лишь двое полицейских в гражданском охраняли двери суда. Никоро не стремился к рекламе.

Секретарь суда, тщедушный человечек, одетый по-европейски в рубашку и брюки, поднялся и монотонным голосом начал читать обвинительный акт. Малко содрогнулся, услышав о подробностях своих злодеяний. Несчастный Кудерк находился не в лучшем положении. За стеклами очков он щурил глаза, как сова, вытащенная на яркий свет.

Чтение обвинительного акта закончилось. Председательствующий обратился к Малко на великолепном французском:

— Обвиняемый, вам есть что заявить?

— Я невиновен. Против меня затеяна махинация, сказал Малко. — Если вы осмелитесь осудить меня, это будет пародией, за которую вы ответите перед цивилизованным миром.

Председатель пожал плечами и жестом подозвал Никоро. Тот зашел за барьер и спокойно сел рядом с председателем суда. Они долго совещались на суахили. Брижжит навострила уши, пытаясь понять, о чем они говорят.

Она молча послала воздушный поцелуй Малко.

Неожиданно Малко овладела полная апатия — он потерял интерес к процессу. Было два часа дня, удушливая жара наполнила помещение. Охваченный дремотой Малко отдал бы что угодно за возможность лечь где-нибудь в тени.

Председатель постучал маленьким молоточком по столу. Малко встал, чтобы избежать пинка жандарма. Никоро скромно занял свое место за барьером, отделяющим публику.

— Обвиняемые признаны виновными и приговариваются к смертной казни, — произнес председатель твердым голосом.

По спине Малко пробежал ледяной холод. Теперь это было серьезно. Брижжит, разъяренная, как тигрица, искала взгляд комиссара, поспешившего надеть темные очки.

Среди судей произошло замешательство. Обнаружилось, что никто не знает, как осуществить казнь осужденных. Сложившаяся ситуация была совершенно недопустимой. Началась оживленная дискуссия.

Заседатель, сидевший слева, предложил просто перерезать им горло. Сославшись на большой собственный опыт в совершении ритуальных жертвоприношений, он даже вызвался исполнить собственноручно это неприятное дело.

Председатель, заботящийся о соблюдении приличий, склонялся к повешению. Он привел в пример конголезцев, умеющих делать из этого один из самых захватывающих спектаклей. К сожалению, в Бужумбуре не оказалось виселицы.

В конце концов все согласились на расстрел. Это имело свои плюсы, так как могло оказать влияние на тех, кто еще не примкнул к революции. Председатель прочистил горло и объявил:

— Согласно закону, осужденные будут расстреляны на этой неделе.

Два жандарма сопровождали Малко и Кудерка до тюремной машины. Брижжит шла следом. Ее изумрудная блузка касалась Малко. От нее исходил легкий и приятный запах духов.

— Этого не будет, — бормотала она. — Эта скотина Никоро мне поклялся, что вас выпустят.

Жалкое утешение. Кудерк плакал. Малко, совершенно взбешенный, даже не испытывал страха. Он мечтал броситься на охрану, чтобы разом со всем покончить. Но присутствие Брижжит удержало его. В ней он чувствовал надежного союзника. Хотя он и не представлял себе, что она может сделать…

— Мы погибли, — простонал Кудерк. — На этот раз они не отпустят нас…

В тюрьме бравый Бобо принял их с приличествующим случаю выражением лица и нескрываемым интересом к перстню с печаткой на руке Малко. Он отвел заключенных в камеру. Но едва он закрыл зверь, как за окошком раздался какой-то шум.

— Пест!

Малко вскочил и выглянул наружу. Брижжит, присев на корточки, прильнула к решетке. В такой позе Малко увидел ее маленькие белые трусики, но он даже не обратил на это внимания.

Его рука коснулась руки молодой женщины. Она прошептала:

— Это дерьмо, Нико, запретил посещения. Я вернусь вечером, когда стемнеет. Надеюсь что-нибудь разузнать. Мужайтесь.

Она встала и исчезла.

Время тянулось страшно медленно. Кудерк сидел на постели и играл с жирным тараканом. Малко смотрел через окошко, как день склоняется к вечеру. Машинально он прислушивался к монотонной речи заключенного из соседней камеры, молящегося на суахили.

Им принесли обед, но они к нему не притронулись, отдав все в восьмую камеру на другой стороне коридора.

Малко прислушивался в малейшим звукам с улицы. Только бы Брижжит вернулась! Это была их единственная связь с внешним миром, их единственная союзница.

Около десяти часов в коридоре послышался шум. Ключ в замочной скважине повернулся. Черная испуганная физиономия Бобо, начальника охраны, появилась в дверном проеме; за ним шла Брижжит, сменившая изумрудную блузку на полотняное платье, облегавшее ее, как перчатка.

— Поторопитесь, — сказал Бобо. — Комиссар строго запретил все посещения.

— Ладно, ладно, Бобо, — ответила Брижжит.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней изнутри, глаза ее блестели.

— Вас собираются расстрелять завтра утром, — объявила Брижжит.

Кудерк подавил стон, и Малко почувствовал, как дернулась его голова.

— Нужно выиграть время, — проговорила она испуганно. — Я сейчас пойду к Никоро. Чего бы мне это ни стоило, я добьюсь, чтобы он отсрочил казнь.

Малко покачал головой:

— Спасибо, Брижжит, но это ничего не даст, кроме того, что доставит ему удовольствие. У него есть серьезные причины избавиться от меня.

Брижжит потерянно смотрела на него.

— Но что же нам тогда делать?

— Со стороны Бобо…

— Нет. Мне стоило неимоверного труда сюда войти. Если бы речь шла об обычных Заключенных, тогда конечно. Но в этом случае он слишком боится Никоро, чтобы дать вам сбежать.

В камере установилось тяжелое молчание, прерываемое лишь монотонным речитативом соседа.

— Тем хуже, — сказал Малко устало. — Не вмешивайтесь больше в это, Брижжит. Вы сделали все, что могли. Есть вещи, которые от нас не зависят.

Она топнула ногой:

— Это слишком глупо!

— Что?

— Если бы это произошло через восемь дней, республики больше бы не существовало, и вместо вас здесь сидел бы Никоро.

— Как это так?

Она придвинулась к Малко и заговорила совсем тихо:

— Готовится государственный переворот во главе с бывшим королем. Он в Кэмбаше, в Конго. Кажется, ему удалось собрать армию из наемников, человек сто. Они могут скинуть Букоко и его клику за какие-нибудь четверть часа и освободить вас.

— Да, но к тому времени мы будем мертвы, — горько сказал Кудерк.

— Подождите! — Малко лихорадочно соображал. — Что вам известно об этой истории?

— Все, — гордо ответила Брижжит. — Даже сигнал, по которому начнется революция. Капитан, который должен захватить дворец президента, как только остальные перейдут границу, мой… один из моих лучших друзей.

Малко взял ее за руки и усадил на кровать.

— Брижжит! Готовы ли вы к серьезному риску ради нас? Ради нашего спасения?

У нее было такое ощущение, словно она погружается в золотое озеро. Никогда еще Брижжит не чувствовала себя такой сильной. Сильной настолько, чтобы уничтожить всю бурундийскую армию.

— Да, — сказала она сдавленным голосом. — Я не хочу, чтобы вас убили.

Бедный Кудерк.

— Итак, слушайте. Прежде всего, что это за сигнал, о котором вы говорили?

Она ответила.

— Хорошо. Тогда вот что надо сделать.

Малко говорил почти десять минут без остановки, очень медленно, чтобы Брижжит хорошо его поняла. Она внимала словам Малко, отвечая на все согласием. Между тем, то, о чем он просил бельгийку, было не совсем по ее части. Он бы предпочел иметь более мужественного сообщника. Но приходится работать с тем, кого имеешь.

Закончив объяснения. Малко спросил:

— Вы не боитесь? Вы сможете выпутаться из этого? Она сжала его руку:

— Да.

— Начинайте! Нельзя терять ни секунды, и удачи вам!

Золотистые глаза приняли почти молящее выражение. Брижжит растаяла. Она разорвала бы Никоро на части собственными руками, лишь бы доставить удовольствие Малко.

Брижжит встала и по пути к двери обернулась, на ее лице застыло напряженное выражение.

Малко сделал шаг навстречу, губы их встретились. Она прильнула к нему всем телом и обняла. Стаканчик рома приговоренному к смерти…

Последний нежный взгляд, и она, открыв дверь, исчезла в коридоре. Малко слышал, как бельгийка обменялась несколькими словами с Бобо, затем стук ее высоких каблучков затих в конце коридора. Теперь они были предоставлены самим себе.

— Что вы сказали ей? — спросил Кудерк.

— Я предпочел бы не обнадеживать вас заранее. Скажу лишь, что у нас появился маленький шанс отсюда выбраться. И, если ничего не выйдет, нам не на кого будет жаловаться.

Он забрался под противомоскитную сетку, включил вентилятор и удостоверился, что в постель не заползла какая-нибудь тварь.

Свет погас, но Малко никак не мог уснуть. Напротив, через «коридор позора», десятеро заключенных, втиснутых в восьмую камеру, стонали и звали на помощь. Завтра там будет еще двое или трое умерших от голода.

Кудерк тоже лег спать. Малко лежал в темноте с открытыми глазами. Его одолевали тысячи мыслей. Он никак не мог поверить, что его на самом деле приговорили к смерти. Возможно, для него уже не будет завтра.

Малко ворочался с боку на бок, а время шло. Кудерк захрапел. Заключенные умолкли. Время от времени слышалось шуршание какого-то насекомого или шорох пробегающей ящерицы.

Серый свет проник в камеру, начинался день. Было чуть больше пяти часов утра.

Брижжит покинула тюрьму с почти легким сердцем. Она была счастлива, что может что-то сделать для Малко.

Она села за руль своего «шевроле» и поехала домой по пустынным улицам. Первая часть плана Малко была наиболее деликатной и в то же время самой легкой. Брижжит знала, как ее осуществить.

Поставив «шевроле» возле ресторана, она отправилась пешком по проспекту Упрона. Дойдя до дворца президента, Брижжит замедлила шаг. Ее сердце забилось быстрее. В одной из караульных будок дежурил охранник, он был один. Брижжит остановилась, улыбнулась и сказала:

— Амара каду.[2]

Негр вежливо ответил:

— Амара каду.

Затем они обменялись несколькими фразами на суахили. Польщенный стражник попытался продолжить беседу, но Брижжит прервала его:

— Я убегаю, мне не хотелось бы, чтобы тебе влетело. К тому же уже комендантский час.

Через пять минут она вновь прошла мимо караульной будки. Чернокожий, не сводивший глаз с ее фигуры, затянутой в полотняное платье, не мог больше думать ни о чем, кроме одного… Когда Брижжит остановилась перед ним, он вышел из будки и шепнул ей, что поболтать лучше всего в парке, на траве.

Брижжит, усмехнувшись, согласилась. Охранник показывал ей дорогу. Происходящее не слишком удивляло его: он много слышал об аппетитах молодой бельгийки.

Чернокожий растянулся на траве, и сразу же нежные руки стали ласкать его тело. Вдруг негр вздрогнул и схватил бельгийку за руку:

— Э, мадам, мой пистолет!

— Идиот, — прошептала Брижжит, — мне нужен вовсе не твой пистолет.

Он позволил ей отстегнуть кобуру. Впрочем, охранник был настолько охвачен негой, что внешний мир перестал для него существовать. Брижжит уговаривала себя, что она должна компенсировать ему неприятности, которые его ждут…

Почувствовав, что чернокожий расслабился, она осторожно открыла кобуру, взяла оружие за ствол и со всего размаха стукнула солдата по виску. Он вскрикнул, обмяк и больше не двигался. Тяжелая эта штука, кольт сорок пятого калибра, да и Брижжит нельзя было назвать слабой женщиной.

Она быстро встала, надела трусики и расправила платье. Здоровенный кольт мешал ей. Брижжит засунула его в вырез платья, за бюстгальтер, и спокойно вышла.

Теперь она ехала по дороге, ведущей в квартал на холмах. Маловероятно, что охранник немедленно поднимет тревогу. Вначале он попытается вернуть оружие.

Бельгийка без труда добралась до небольшого одноэтажного здания, которое занимала радиостанция Бужумбуры. Там было темно, станция начинала работать с шести утра. Не торопясь, Брижжит поставила машину в стороне, за деревом, и закурила. Она была совершенно спокойна. Посмотрела на часы: половина второго. Ждать еще четыре часа. Украденный кольт выделялся на сиденье большим черным пятном. Брижжит взяла его и стала изучать, вспоминая все, что Малко говорил ей по поводу этого оружия.

Нужно еще научиться получше пользоваться им.

Марсель Дрюмон был человеком простым. Вот уже двадцать восемь лет он жил в Африке и не имел ни малейшего желания возвращаться в Европу. Когда бельгийцы покинули Конго, он остался. Марселю предложили работать на радио в Бужумбуре, так как он обладал кое-каким опытом в области радиовещания, занимаясь разборкой почты в Леопольдвиле.

В Бужумбуре Дрюмон прекрасно освоился, тем более что работа не была утомительной. Из экономии радиостанция функционировала всего шесть часов в сутки, передавая музыку и новости.

У него, конечно, был чернокожий шеф, но Марсель виделся с ним не чаще, чем раз в год.

Когда ему становилось совсем скучно, он развлекался тем, что передавал в эфир выпуски совершенно невероятных новостей. Впрочем, это не имело особых последствий, так как в Бужумбуре насчитывалось не более тысячи радиоприемников. И никто никогда не жаловался.

В это утро Марсель Дрюмон подъехал к радиостанции на велосипеде в обычное время. Он считал делом чести начинать утренние новости ровно в шесть часов., Охранники спали без задних ног на скамейке перед дверью.

Дрюмон, как всегда, дружески пнул их ногой. Один из охранников открыл глаз и перед тем, как вновь заснуть, пробормотал неразборчиво: «Здраст, бвана».

Марсель достал из-под коврика ключ и открыл дверь. Следуя многолетней привычке, он включил радиопередатчик, чтобы дать ему прогреться, и поставил на проигрыватель пластинку с бурундийскими гимном. Было пять часов пятьдесят минут.

Еще до конца не проснувшись, Марсель зажигал спиртовку, чтобы сварить кофе, когда дверь открылась. Он даже не поднял голову, уверенный, что это один из охранников зашел погреться.

— Здравствуй, Марсель.

На этот раз он вздрогнул и широко раскрыл глаза.

— Что вы здесь делаете, мадам Брижжит? Вы что, свалились с кровати?

Однако эта прекрасная Брижжит вовсе не выглядела упавшей с кровати. Безукоризненно подкрашенная и причесанная, в полотняном платье, она никак не вписывалась в кадр.

— Я уже давно мечтаю посмотреть, как все это работает, — проворковала она.

Но тон ее говорил совсем о другом.

Заинтригованный, Марсель посмотрел на нее снизу вверх и облизнул губы. Безумная идея мелькнула у него в голове. О Брижжит ходило столько разговоров. Хотя он совсем не был донжуаном…

Она подошла и положила руки ему на плечи:

— Марсель, вы не хотите доставить мне удовольствие?

— Конечно, черт возьми!

Он засуетился, пытаясь встать.

— Я хотела бы, чтобы вы мне поставили одну пластинку.

— Ах, это — это просто. Он подмигнул ей:

— Ну а вы, мадам Брижжит, вы бы мне не хотели доставить удовольствие?

— Ну конечно, Марсель.

Она наклонилась и поцеловала его в ухо. Он почувствовал ее прерывистое дыхание и дрожь.

— Боже мой!

Теперь уже он держал ее в объятиях. Брижжит ловко вывернулась:

— Сначала пластинку, Марсель.

— Какую пластинку вы хотите?

— «Иисус, пусть моя радость живет». Марсель вздрогнул:

— Что? Ну ладно, хорошо. Но сейчас я должен передать время, новости и гимн.

— Нет, — сказала спокойно Брижжит. — Сначала мою пластинку.

Он взглянул на нее обеспокоенно. Что она, с ума сошла? Часы показывали пять часов пятьдесят девять минут. Профессиональная добросовестность взяла верх над сладострастием.

Радист отстранил Брижжит, и рука его потянулась к проигрывателю.

— Нет, — проговорила молодая женщина.

Он почувствовал, как что-то твердое уперлось в его бок, и опустил глаза. У Брижжит в руках больше не было сумочки. Вместо нее она держала большой автоматический черный пистолет. Марсель вдруг взорвался:

— Нет, ну вы чокнутая!

— Не двигайтесь, Марсель, или я вас пристрелю. И поставьте немедленно эту пластинку.

— Нет, но, но… вы…

Язык его заплетался. Брижжит повторила:

— Пластинку, Марсель, быстро.

— А ладно, раз так, ну ужнет!

Брижжит провела языком по пересохшим губам и бросила безумный взгляд на огромный шкаф с пластинками. Поиски займут у нее несколько часов, если Марсель будет упрямиться.

Она взвела курок и приставила дуло кольта ко лбу диктора. Тот задрожал.

— Марсель, — твердо сказала она, — я считаю до трех и стреляю. После этого я сама буду искать пластинку.

— Но…

— Раз… два…

— Она там, в шкафу, наверху слева.

— Возьмите ее и поставьте на проигрыватель.

Он послушно исполнил приказание и достал из шкафа запыленный диск.

Брижжит выхватила его и проверила название. Волна радости захлестнула ее. Это было то, что нужно.

— О'кей, Марсель, — сказала она. — Ставьте! Бельгиец заломил в отчаянии руки:

— Мадам Брижжит, меня же выгонят. Что я буду делать?

— Да нет же, — весело ответила она. — Это революция. А новое правительство — это мои друзья. Я скажу им, что вы оказали мне услугу.

— А, ну если это революция, тогда другое дело.

Он запустил проигрыватель и включил внутренний динамик. Первые звуки церковного гимна поплыли по комнате.

Брижжит не переступала порога церкви со дня своего первого причастия. Но глаза ее наполнились слезами. Марсель, уважая ее религиозное чувство, о котором он и не подозревал, сидел неподвижно.

Они молча слушали пластинку. На последних нотах Брижжит приказала:

— Поставьте снова.

Марсель покосился на кольт и повиновался.

Все это не внушало ему доверия. Что касается Брижжит, она решила не рисковать. Гимн будет звучать до тех пор, пока она не будет уверена, что те, кому он предназначен, услышали его. С неграми никогда ничего не знаешь наверняка. Марсель почесал шею.

— Слушайте, мадам Брижжит, я не хочу быть замешанным в ваши дела. Вы не могли бы меня связать?

Он протянул ей моток провода. Брижжит с радостью принялась за работу, устав держать тяжелый пистолет. Когда Марсель был привязан к стулу, она положила оружие на стол и выключила внутренний динамик. Затем Брижжит налила себе чашку кофе, поставила вновь доигравшую до конца пластинку и с комфортом устроилась. Она рассчитала, что через два часа революционные силы выполнят свою задачу. Капитан Нбо, возможно, и не сможет победить, но время для спасения жизни Малко будет выиграно.

Глава XIII

В течение последних двух месяцев капитан Нбо просыпался каждое утро около шести. Наскоро одевшись, он включал радио и раздраженно выключал его в шесть часов десять минут. Затем он вновь засыпал и спал до десяти.

В этот день он не лег снова спать. Бужумбурское радио передавало, наконец, мелодию, которую он так ждал. Это означало, что королевские отряды захватили радиостанцию и движутся к городу. Ему. оставалось только занять свое место в операции: завладеть дворцом президента, нейтрализовать полицию и освободить политзаключенных.

Он проверил магазин кольта и пошел будить подчиненного, который был не так богат, чтобы иметь транзистор. Он уже шесть месяцев не получал жалованье.

Через полчаса двое офицеров собрали сотню верных десантников. Во дворе казармы они выслушали высокопарную речь капитана Нбо, произнесенную на суахили:

«Товарищи, диктатура узурпатора подошла к концу. Сегодня вечером наш М'Вами Н'Таре — господин стад и тамбуринов, повелитель земли и неба, рек и пастбищ — будет снова в своем дворце. Жалованье вам будет увеличено, и все вы получите повышение. Что же касается предателей — их безжалостно накажут».

Небольшое войско разделилось на три части, и колонны вышли на пустынные улицы Бужумбуры. Нбо взял на себя захват дворца и арест комиссара Никоро, которого он иск-ренне ненавидел, потому что комиссар принадлежал к племени уту, а Нбо был тутси. Он даже намеревался немедленно отвести его на спортивную площадку и там казнить, как это было в прошлом декабре с главарями синдикалистов. Пословица племени тутси гласила: «Мертвая гадюка не может укусить».

Для Малко революция началась со страшной ругани в коридоре. Начальник охраны отказывался освободить заключенных, чего от него требовал «революционный» сержант.

После перебранки, длившейся целый час, сержанту пришлось дать охраннику расписку. Слух о мятеже распространился, хотя в городе не было сделано ни единого выстрела, и в «белом доме» стоял страшный шум. Заключенные из разных камер переговаривались друг с другом, орали, выкрикивали лозунги.

Малко и Кудерк оделись и изо всех сил прислушивались, решив подороже продать свою жизнь, если Никоро овладеет положением.

Было восемь часов. Малко с самого рассвета не пропускал ни малейшего звука.

В тюрьме вдруг поднялся крик. Кудерк сделал знак Малко и насторожился. Спор кончился ревом, потрясшим стены тюрьмы. Кудерк с сияющим видом повернулся к Малко:

— Все, нас освобождают именем революционного правительства.

Ключ повернулся в замке. Здоровый десантник, вооруженный связкой ключей, принадлежавших начальнику охраны, открыл все камеры. Слегка оглушенные Малко и Кудерк очутились в коридоре. Вдруг какой-то негр, неимоверно грязный и почти голый, с бритой, покрытой струпьями головой, бросился к Малко и, чуть не раздавив, сжал его в объятиях. Это был один из несчастных узников восьмой камеры, которого Малко подкармливал остатками пищи от щедрот Брижжит и тем самым сохранил ему жизнь.

Малко с трудом удалось избавиться от его тошнотворных объятий.

Нечеловеческий крик заставил Малко вздрогнуть. Звук повторился и закончился каким-то кошачьим мяуканьем. Следуя за толпой заключенных, Малко и Кудерк вошли в канцелярию. Зрелище, представшее перед их глазами, было кошмарным.

Трое заключенных повалили начальника охраны Бобо на стол и старым ржавым штыком перерезали ему горло. Кровь хлестала из головы, почти отделенной от тела.

Негры возбужденно жестикулировали и, расталкивая стоявших впереди, старались пробиться поближе и плюнуть в умирающего, веки которого еще подрагивали.

— Уходим, — сказал Малко. — Это плохо кончится.

Невероятно, но план Малко сработал. Во всяком случае пока республиканцы не заметили обмана. Это давало несколько часов передышки, чтобы покинуть Бужумбуру. Теперь не должно было возникнуть проблем с постами вокруг города, как в прошлый раз.

Связка ключей Бобо лежала на столе. Малко и Кудерк быстро отыскали и забрали свои вещи из канцелярии и под шумок улизнули.

Перед «белым домом» стояла машина командования с дюжиной солдат, а в двадцати метрах от нее в новом открытом «бьюике» сидел Ари-Убийца.

Его взгляд встретился со взглядом Малко, нехорошая улыбка появилась на лице грека. Вместо казни, на которую он приехал посмотреть, его ждал неприятный сюрприз. Но после происшедшего ничто не мешало ему самому взять за дело. Рядом с ним сидел негр, с которым он обменялся несколькими фразами.

Они вышли из машины и направились к Малко и Кудерку. Предметы, оттопыривавшие их легкие куртки, были красноречивее любых слов.

Малко без колебаний вернулся в тюрьму. Было бы слишком глупо дать себя убить сейчас. В толпе он увидел сержанта, освободившего заключенных.

Тот, узнав Малко, хлопнул его по спине:

— Хорошо, бвана, а?

— Там, на улице, враг капитана Нбо, — сказал Малко с серьезным видом. — Он ищет тебя, чтобы убить.

Глаза негра округлились от ярости:

— Убить меня! Сейчас я сам прикончу эту гадину. Он схватил автомат и двинулся за Малко и Кудерком. Аристотель стоял в замешательстве на пороге тюрьмы, перед толпой выпущенных заключенных. Малко указал на него сержанту:

— Это он.

— Эй, белый, подойди-ка поближе.

Через двадцать секунд ствол автомата уперся в живот грека, который, неистово ругаясь, поднял руки. Его втащили в помещение, и он очутился перед почти обезглавленным трупом начальника охраны.

Такой оборот дела не внушал ему уверенности в сегодняшнем дне, а Малко и Кудерк тем временем скромно удалились.

— Идем к Брижжит, — предложил Малко. — Она должна нас ждать.

Они побежали. Люди начали интересоваться, что же произошло, и окружали солдат небольшими группками.

«Шевроле» Брижжит одновременно с ними подъехал к «Кремальере». Брижжит выскочила из машины и бросилась в объятия Малко.

— Браво! — сказал он, пытаясь перевести дыхание. — Сработало!

Она осмотрела его с беспокойством:

— Тебе ничего не сделали?

— Нет.

Они вошли в пустой ресторан.

— Ты не хочешь немного отдохнуть? — предложила Брижжит. Ее глаза блестели.

Малко озабоченно покачал головой:

— Слишком опасно. Нам нужно немедленно уехать. Я предпочел бы быть подальше, когда раскроют нашу проделку. Тебе бы тоже это не помешало.

Брижжит пожала плечами:

— Я ничем не рискую. Марсель скажет, что на него напали неизвестные. И потом, Букоко очень любит меня. Все уладится. Я могла бы тебя спрятать…

Малко понял: если он обидит ее — она способна на любую крайность. В то же время он и так задержался на две недели с выполнением задания. Его осенило. Взяв Брижжит за руку и отведя ее в сторону, он прошептал:

— Мне нужна машина на два дня. Это очень важно. Мне нужно съездить за партией алмазов, уже оплаченных мной. Самый красивый будет твой. В мое отсутствие ты организуешь наше пребывание здесь.

Брижжит было наплевать на алмазы.

— Ты вернешься? Точно?

— Точно.

— Ладно. Бери мою машину.

Этого было более чем достаточно. За несколько минут они оговорили все детали.

Брижжит уехала в гараж, чтобы все проверить, купить пару запасных колес и продукты.

Оставшись одни, Малко и Кудерк обменялись беспокойными взглядами.

— Будем надеяться, что Никоро уже мертв, — сказал Малко. — Иначе нам плохо придется. Он сразу же придет сюда искать нас.

Кудерк покосился на кольт, оставленный Брижжит на столе.

— Из первой же твари, которую увижу, я сделаю фарш для сосисок, — ответил он мрачно.

Никоро держался уверенно перед капитаном Нбо. На комиссаре были только брюки. С невыразимой ненавистью смотрел он на тяжелый кольт, направленный ему в живот.

Нбо не убил комиссара сразу, как только тот открыл ему дверь, и в этом заключалась его ошибка. Теперь Никоро взял инициативу в свои руки.

— Ты дурак, Нбо, — вкрадчиво сказал Никоро. — Ты хороший офицер, но слишком доверяешь людям. Тебя одурачили. Король Н'Таре никогда не осмелится вернуться.

— Радиостанция в наших руках, — засмеялся Нбо. — Можешь сам в этом убедиться. Послушай радио!

Никоро взял свой транзистор и настроил его на частоту радио Бужумбуры. Из приемника шло только потрескивание.

— Ну и что? Если бы твой король находился там, они бы об этом сказали.

Нбо заколебался. Он не мог знать, что диктор, связанный на стуле, ждет, когда его освободят, а оба охранника продолжают сиесту. Брижжит, покидая радиостанцию, не позаботилась поставить другую пластинку.

Капитан Нбо чувствовал: что-то здесь не так. К счастью, в Африке болтовня всегда помогает выиграть время.

— Я должен был бы убить тебя, — сказал он Никоро. — Но я верю, что ты честный человек, ты только сбился с пути.

— Если ты понимаешь свою ошибку, — ответил комиссар, — я назначаю тебя помощником главнокомандующего армией. Но нужно, чтобы ты помог мне подавить мятеж…

Дискуссия длилась добрый час. Наконец капитан Нбо протянул свой кольт комиссару. Тот взял его, выпустил тут же две пули в живот капитана и стал одеваться.

— Вот она!

Малко поджидал Брижжит у окна. Было одиннадцать часов, и суматоха, царившая в городе, не внушала ему доверия. Капитан Нбо должен был зайти в «Кремальеру», но так и не явился, а во дворце раздавались выстрелы. Все самое лучшее когда-нибудь кончается.

Пора удирать.

Как только «шевроле» остановился у ресторана, Кудерк и Малко вышли на улицу. Малко засунул за пояс кольт, украденный у охранника.

Брижжит успела лишь передать Малко ключи, он уже сидел за рулем. Она бросила на него взгляд, полный упрека, но Малко обезоружил ее улыбкой.

— До послезавтра, — сказал он. — Поставь шампанское в холод.

Он имел примерно один шанс на миллион оказаться вновь в Бужумбуре, что означало для него верную смерть. Но такие вещи нельзя говорить влюбленной женщине.

На этот раз они поторопились с отъездом: ни паспортов, ни денег. В следующий раз им пришлось бы уходить пешком.

Малко чувствовал себя немного виноватым перед Брижжит, но у него не было выбора. Малко напишет ей, а ЦРУ с лихвой возместит ущерб… если он из этого выпутается.

Они сделали круг по площади Независимости, чтобы попасть на проспект Упрона. Малко не обратил внимания на здоровенный грузовик, стоявший на проспекте и тронувшийся сразу вслед за ними. Три негра сидели в кабине. Грузовик был пустой и скрывал под капотом форсированный двигатель, дававший ему возможность развивать скорость до ста двадцати километров в час.

Малко осторожно вел машину. Стало жарко, и оживление кругом усилилось. Он пробирался запруженными улицами деревни, чтобы поскорее выехать к берегу озера. Из-за нехватки времени Малко не мог позволить себе попетлять по городу и держал курс прямо на север. Чем Скорее они покинут город, тем лучше. Если Малко и Кудерк снова попадут в лапы Никоро, они рискуют навсегда остаться в Бужумбуре.

Но вот и спокойные воды Танганьики. Малко вознес молчаливую благодарность небу. Самое тяжелое еще впереди, но они вырвались из когтей комиссара.

Резкий сигнал клаксона заставил его вздрогнуть. Их нагонял большой грузовик. «Шевроле» Брижжит было далеко до «феррари», сто двадцать километров в час — почти недостижимый предел. Поэтому Малко послушно занял правый ряд, пропуская грузовик.

Подняв облако пыли, он обогнал их. Малко мельком заметил трех негров в кабине, но не придал этому значения. Он немного притормозил, чтобы не дышать пылью. Теперь Малко чувствовал себя спокойнее, но его не покидала озабоченность. Что произошло за это время с космонавтами? И как они намереваются выбраться из этой страны? Мало надежды, что революция действительно совершится…

Через десять километров асфальтовая дорога сменилась широкой латеритной полосой, не совсем ровной, но проезжей. Впрочем, для «шевроле», у которого уже не было амортизаторов…

Два часа они ехали без приключений. В километре впереди них в облаке красной пыли катил грузовик. Им встретился переполненный автобус с надписью «Благотворительность», идущий по направлению к Бужумбуре.

Кудерк задремал, у Малко слипались глаза. Жара стояла ужасная. С поднятыми стеклами можно было расплавиться, а с опущенными легкие тут же наполнялись красной пылью, полной мельчайших тварей.

Дорога внезапно ушла в сторону от заболоченного берега Танганьики и стала подниматься на тянувшиеся цепочкой холмы. «Шевроле» лихо атаковал склон и через десять минут нагнал грузовик.

Тот преспокойно занимал середину дороги. Малко безуспешно сигналил, глотая тонны пыли.

Он уже собирался отступиться, как вдруг черная рука высунулась из окна и сделала ему знак проезжать. В то же время грузовик подался вправо.

Малко нажал на газ и увидел черное равнодушное лицо в зеркале заднего вида. Капот «шевроле» поравнялся с высокими передними колесами грузовика. Подъем был все еще очень крутой.

Внезапно тяжелая машина подалась влево, прижимая «шевроле». Раздался звук покореженного металла, и Малко отчаянно затормозил. Но избежать столкновения было уже невозможно.

Грузовик взял еще левее, сталкивая легковушку с дороги. Малко снесло на гравий, и он почувствовал, что машина теряет управление. Задней частью борта грузовик ударил «шевроле», тот вильнул, и его задние колеса соскользнули с обрыва, тянувшегося вдоль дороги.

Со страшным скрежетом «шевроле» упал на камни, перевернулся, и его потащило вниз по склону, поросшему кустарником и усеянному обломками скал.

Как горох в банке, Малко и Кудерк перекатывались в машине из стороны в сторону. Малко сильно ударился о лобовое стекло, но руля из рук не выпустил. Он услышал крик Кудерка. На своем безумном пути машина вырывала кусты и разбрасывала огромные камни.

Наконец она со страшным грохотом ударилась о скалу и остановилась, искореженная до неузнаваемости.

Малко выполз из машины, таща за собой потерявшего сознание Кудерка. Затем ему удалось встать на ноги. Огоньки плясали у него перед глазами, и он чувствовал, что сейчас потеряет сознание.

В пыльном тумане Малко различил три силуэта, стоящие на краю дороги в сотне метров над ним. Один из них держал нечто, напоминающее оружие. В то же мгновение раздался выстрел, и пуля с глухим звуком врезалась в кузов разбитого «шевроле».

Глава XIV

Малко бросился под акажу и почувствовал страшную боль в колене. Результат удара о рычаг ручного тормоза. Он засучил штанину. Колено сильно распухло, но, похоже, не было сломано. Мишель Кудерк в плачевном состоянии приполз к нему под дерево. Одно из стекол его очков оказалось разбитым, и он тряс головой, как пьяный. Малко увидел ужасный синяк у него на виске.

Дорога скрывалась под густой завесой деревьев.

Они бежали куда глаза глядят почти четверть часа. Кольт, украденный Брижжит у стражника, остался в «шевроле», и они были безоружны.

Западню организовали прекрасно: грузовик позволил им догнать себя как раз в том месте, где ему ничего не стоило столкнуть их под откос. А так как дорога была единстенная, он не мог бы их упустить. Это, несомненно, почерк Аристотеля. Трое пассажиров грузовика должны были при необходимости довершить это грязное дело…

— Где мы находимся? — спросил Малко. Кудерк пожал плечами:

— Не знаю. В этой дыре нет ни одного крупного нас-ленного пункта, одни деревни. Но на дорогу возвращаться нельзя, они, конечно же, ждут нас. Зайдем поглубже в лес. Негры ленивы, они не пойдут искать.

— Но нельзя же пройти пятьсот километров пешком, — сказал Малко.

Звук выстрела прервал его на полуслове, и пуля со свистом срезала листья над их головами. Оба инстинктивно распластались на земле.

— А, обезьяны! — выругался Кудерк.

Малко, превозмогая боль, встал. Прихрамывая, он устремился в лес, удаляясь от дороги. Если они останутся здесь, их убьют.

Они молча шли часа два. Время от времени лес сменялся колючим кустарником, режущим, как бритва. Кудерк шагал с застывшим взглядом, несколько раз он падал, и Малко приходилось его поднимать. Он бормотал какие-то несвязные фразы на французском и суахили и как-то странно смотрел на Малко.

Теперь солнце стояло высоко и жара была невыносимая. Они вышли на небольшую поляну, на краю которой рос огромный баньян.

— Заберемся под корни, — предложил Малко. — Нас будет не так заметно, и там не так жарко.

Кудерк молча повиновался и повалился на спину. Малко с грехом пополам устроился так, чтобы наблюдать за подступами к дереву.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким усталым. Морально и физически. Жужжание тропических насекомых опьяняло его, черные пятна плыли перед глазами.

Гнусная страна. Гнусная профессия. Гнусная командировка.

Он горько улыбнулся, глядя на громадный акажу, закрывавший ему обзор. Здесь было бы из чего сделать панели в его замке… При условии, что тащить их придется на собственной спине. Пока же он находился в самом сердце враждебной к нему страны, без оружия, без какой-либо помощи, с раненым в полубреду. Если он отсюда выберется, он заслуживает награды. О задержке с выполнением задания он не осмеливался даже подумать.

Совершенно необходимо, чтобы космонавты приземлились подальше от всякой цивилизации, чтобы никто не мог их обнаружить…

Малко с ненавистью посмотрел на лес: эти гигантские деревья, эта пышная растительность, эти тревожные звуки, — все это парализовало его. Это — не для цивилизованного человека. С мыслями о своем замке и снегах Австрии Малко заснул.

Когда он открыл глаза, солнце опустилось уже низко, и можно было подумать, что находишься в преддверии ада.

Малко разбудил Кудерка, спавшего с открытым ртом и стонавшего во сне. Их преследователи, конечно же, отстали. Нужно сделать попытку вернуться в Бужумбуру и искать пристанища у Брижжит.

— Что такое? — спросил Кудерк, просыпаясь. — О! Моя голова…

— Ничего. Нужно уходить.

Колено причиняло Малко меньшую боль. Он вытащил своего компаньона из-под корней и помог ему встать. Тот находился в плачевном состоянии. Глаза вращались за тем, что осталось от очков, цвет лица напоминал гипс, а по округлым щекам пролегли две грязные полоски от пота.

«О Боже, — подумал Малко, — сделай, чтобы Аллан Пап не забыл о встрече!»

Из Бужумбуры он всегда сможет добраться до Конго.

— Я больше не могу, — простонал Кудерк. — Моя голова…

— Скоро станет полегче, — ответил Малко. — Не падайте духом!

Он подставил Кудерку свое плечо, чтобы помочь ему передвигаться. Тот оказался очень тяжелым. Только бы он не потерял сознание!

Они двинулись в путь, как вдруг резкий голос заставил Малко вздрогнуть:

— Стойте! Вы, оба! И повернитесь!

Голос принадлежал женщине. Мишель Кудерк замер, Малко обернулся. В десяти метрах, на опушке зарослей кустарника, девушка в черных кожаных сапогах и тропическом шлеме целилась в них из американского карабина, который она держала у бедра, с очень грозным видом. Малко заметил лишь ее голубые глаза и твердую линию рта.

— Бросьте оружие.

Малко не пошевелился, слишком удивленный, чтобы ответить.

Ствол карабина слегка дернулся, и звук выстрела заставил вспорхнуть стайку птиц. Пуля вонзилась в землю возле мужчин.

— Я не шучу, — повторила амазонка. — Бросьте оружие.

Она говорила по-французски с английским акцентом. Малко ответил ей по-французски:

— У меня нет оружия. Но…

— Молчать!

Молодая женщина говорила тоном, не терпящим возражений. Она обернулась и позвала кого-то на суахили. Тотчас же три высоких негра в набедренных повязках вышли из чащи и подошли к Малко и Кудерку.

— Я отведу вас на ферму, — проговорила молодая женщина. — Не пытайтесь сбежать. Потом сдам вас в полицию.

Малко вздрогнул:

— Вы с ума сошли! Она пожала плечами:

— Вы находитесь на моей земле. Я ненавижу торговцев алмазами. Вперед!

Один из негров, настоящий гигант, с силой толкнул Малко, тот повиновался и пошел, поддерживая Кудерка.

Покачивая оружием, незнакомка заняла место во главе колонны. Они ступили на лесную тропу, по которой продвигались минут десять, пока не вышли на открытое пространство — огромное поле сои, посаженной ровными рядами. Вдали виднелся большой белый дом.

Времени, чтобы действовать, оставалось немного. Малко окликнул:

— Мадемуазель!

Молодая женщина даже не обернулась. Тогда, оттолкнув троих негров, он бросился вперед. В два прыжка он догнал конвоиршу, схватил карабин и резко дернул. Потеряв равновесие, девушка упала на землю, шлем с нее слетел. Малко нацелил оружие на чернокожих. Те сразу остановились. Малко не произнес ни слова, но порой мимика вполне заменяет эсперанто.

— Кудерк, вы можете их посторожить?

Компаньон Малко вздрогнул. Оживление промелькнуло в его взгляде, когда он увидел карабин, направленный на негров. Он быстро подбежал к Малко и встал рядом с ним:

— Я их… Дайте мне это.

— Нет, — твердо сказал Малко. — Только припугните их.

Он передал оружие компаньону.

И вовремя, так как девушка поднялась с земли и бросилась на Малко. Он уклонился от удара сапогом, который, достигай он цели, мог сильно изменить его будущее.

Покраснев от злости, противница прокричала что-то на суахили. Негры попытались сделать какое-то движение, но ствол карабина привел их в чувство. Малко удалось схватить девушку за руки, и, несмотря на удары, которые она наносила ему ногами, он крепко держал ее. Она закричала:

— Мой отец убьет вас. Мерзавец! Сволочь!

— Кудерк, отведите их вон в тот дом. Мне нужно поговорить с этой молодой особой. Я к вам присоединюсь, — приказал Малко.

Маленькая процессия ступила на тропинку, негры открывали шествие. Девушка продолжала отбиваться и топать ногами. Когда группа удалилась на достаточное расстояние, Малко отпустил свою пленницу и быстро отступил. Но, очевидно, недостаточно быстро, так как тут же почувствовал жгучую боль пощечины.

Сжав челюсти, с распущенными светлыми волосами, с лицом, горящим от гнева, она смотрела на него с ненавистью.

— Итак, вы собираетесь меня изнасиловать? — прошипела она. — Ну так давайте! Не стесняйтесь!

Малко понадобилась выдержка всех поколений его предков, чтобы не поддаться искушению.

— Я не собираюсь вас насиловать, но хорошенько отшлепаю, если вы продолжите свои дикарские выходки, — сказал Малко. — Вы не хотите меня выслушать?

— Нет.

Она бросилась в сторону, пытаясь убежать. Одним движением Малко вновь схватил ее за запястья и прижал к себе, избегая ударов ее сапог. Несмотря на жару, от нее исходил свежий и приятный запах ухоженной женщины. На секунду их тела соприкоснулись. Затем она, изогнувшись, стукнула его бедром.

— Мерзавец, развратник, я убью вас!

Все это стало надоедать. Малко сказал спокойным голосом:

— Послушайте, я не мерзавец, не развратник и не торговец алмазами. Я человек, которого совершенно необоснованно преследуют. Мне необходима ваша помощь. Я клянусь вам, что в моих поступках нет ничего бесчестного.

В ответ девушка вонзила зубы в руку Малко и сжала их изо всех сил. Он вскрикнул и выпустил ее. Она отскочила назад с нервическим смешком.

Малко был вне себя от ярости. Не задумываясь, он развернулся и влепил ей звонкую пощечину.

Девушка охнула. И вдруг ее глаза наполнились слезами, и она зарыдала.

— Никогда никто со мной так не обращался, — бормотала она.

В сильном смущении Малко не знал куда деться. Впервые в жизни он дал женщине пощечину. Он нежно взял правую руку своей противницы и поднес ее к губам.

— Прошу у вас тысячу раз прощения, — сказал он. — Я не имею привычки вести себя подобным образом, но мне грозит смертельная опасность, и совершенно необходимо, чтобы вы меня выслушали. Я не торговец алмазами, повторяю вам, и мне нужна ваша помощь.

Она посмотрела на него сквозь слезы. На этот раз Малко понял, что его слова дошли. Взгляд его золотистых глаз погрузился в голубые глаза девушки и больше не отпускал ее. Он почувствовал, что она пыталась опять восстать, но затем сдалась.

— Вы говорите правду? — спросила она.

— Я клянусь вам.

— Но как же…

Малко вытащил свой добытый в канцелярии суда бумажник и протянул ей визитную карточку с надписью: «Его высочество принц Малко Линж».

— Позвольте мне представиться.

Она прочитала карточку и ошеломленно подняла глаза:

— Вы действительно принц?

Вечный вопрос. Малко улыбнулся и слегка поклонился:

— К вашим услугам, мадемуазель…

— Анна. Анна Випкорд.

Малко впервые рассмотрел ее: почти мальчишеская фигура, с маленькой грудью и узкими бедрами. Но лицо очаровательно — крупный чувственный рот, маленький прямой носик и голубые глаза.

Она покраснела под его изучающим взглядом, он поспешил рассеять неловкость:

— Почему вы встретили нас так агрессивно? Я думаю, это не в ваших традициях?

Неприятное воспоминание мелькнуло во взгляде Анны.

— Меня предупредили. Неграм из соседней деревни сообщили, что двое белых — торговцы алмазами, — сбежав от полиции, спрятались на моей территории. Это не первый случай. Тогда я взяла карабин, слуг и отправилась искать вас.

— Я вижу.

— Если вы не торговец, что вы здесь делаете? — спросила Анна. — Здесь никогда не охотятся.

Деликатный момент! Именно в таких ситуациях Малко чувствовал свое превосходство над настоящими профессионалами, зажатыми рамками своих инструкций и не смеющими нарушить их ни в малейшей степени.

Одна вещь была абсолютно ясна. Анна держала жизнь Малко в своих руках. И он чувствовал, что даже незначительная ложь с его стороны могла бы нарушить возникшее между ними хрупкое доверие.

Конечно, разведчик никогда не должен раскрываться. Но мертвый, он принес бы небольшую пользу ЦРУ.

Малко и Анна все еще стояли на тропинке лицом к лицу. Он отыскал ее взгляд.

— Анна, сколько вам лет?

— Но… двадцать пять…

— Способны ли вы хранить тайну? От всех, даже от вашего отца? Хранить до конца ваших дней, где бы вы ни находились?

— Да.

— Садитесь.

Она повиновалась, и они уселись на краю тропы. Малко вкратце рассказал о своем прибытии в Бурунди и о произошедших событиях, опустив эпизод с Жиль.

— Но почему торговцы хотели вас убить? — спросила Анна.

— Потому что все убеждены, что я приехал в Бурунди для покупки контрабандных алмазов. Теперь вы единственный человек, знающий истинную причину моего приезда. Я прибыл в командировку по заданию американского правительства и ищу двух мужчин, которые должны находиться на юге страны. Я непременно должен их отыскать.

Анна удивленно посмотрела на него:

— Но почему нельзя вас послать в официальную командировку?

Он объяснил ей, в каком печальном состоянии находятся дипломатические отношения между Бурунди и страной, которую он представляет.

Анна покачала головой:

— Я не понимаю. Юг — это дикий бездорожный край. Их самолет упал?

— Что-то вроде этого, — ответил Малко. — Они также находились в секретной командировке, неприятной и опасной, но очень важной для их страны.

Девушка пыталась усвоить все, что поведал ей Малко. Она подняла голову и застенчиво спросила:

— Но тогда вы… шпион?

В ее голосе сквозила едва уловимая нерешительность. Чувствовалось, что это слово для нее ассоциировалось с чем-то гадким.

— Это слово, которое мы никогда не произносим, — признался Малко. — Скажем, я работаю на службу информации.

Она покраснела.

— Простите. Я обидела вас. Я не хотела. Инстинктивно она положила свою руку на его. Через секунду она резко поднялась: —Пойдемте. Мой отец будет беспокоиться, не зная, что со мной.

Вдоль тропинки рос толстый бамбук. По дороге Анна объяснила Малко, кто она такая.

— Мой отец владеет этой плантацией уже тридцать лет, — сказала она. — Сам он родился в Родезии, а моя мать бельгийка. Он не хочет отсюда уезжать. Во всяком случае, после революции в Бурунди продать ничего нельзя. Белые не хотят покупать, а африканцы не в состоянии платить. Поэтому мы остаемся. Впрочем, я люблю эту страну. Я думаю, что не смогла бы жить в Европе. Я там была всего два раза.

— Но здесь вы совершенно изолированы? В голосе Анны промелькнула горечь:

— Конечно. Каждые два-три месяца мы ездим в Родезию или Конго за покупками или повидаться с друзьями. В Кассаи есть и другие плантации вроде нашей. Время от времени мы встречаемся. Я не люблю покидать отца. Моя мать умерла, и мы остались одни.

— А негры?

Она пожала плечами:

— Пока все в порядке. Удаленность от Бужумбуры спасает нас от мелких неприятностей с властями. Самые опасные — это негры из племени трибу, которые постепенно дичают и совершают грабительские рейды. У нас есть несколько чернокожих, преданных нам из своих племенных интересов. Мы вооружили их. Я боюсь, что в один прекрасный день нам придется бежать, как это было в Конго или в Кении, но я еще не привыкла к этой мысли.

Они вышли на великолепную лужайку, зеленую, как в Ирландии.

— Гордость моего отца, — объяснила Анна. — Ею постоянно занимаются шестеро слуг.

Позади лужайки виднелся один из самых странных домов, виданных когда-либо Малко. Большой верандой и колоннами он напоминал американский колониальный особняк, но его отличали странные круглые окна. По бокам, словно у миниатюрного замка, были пристроены маленькие башенки.

Выкрашенный в белый цвет, дом выглядел, словно декорация к мультипликационному фильму.

Позади находились деревянные строения — ферма и жилища негров. Все это имело очень опрятный вид и стояло строго в ряд. Можно было подумать, что находишься в Европе, если бы не гигантские деревья, росшие повсюду в изобилии.

Перед домом Кудерк, все еще с оружием в руках, три негра и неизвестный образовали живописную группу.

— Мой отец, — указав на неизвестного, сказала Анна.

Это был атлетически сложенный мужчина с коротко подстриженными волосами, на загорелом лице которого резко выделялись голубые глаза. При виде Анны он улыбнулся, но было видно, что тревога его еще не прошла. Дочь поспешила его успокоить.

— Папа, — объявила она, — нам наплели небылиц. Это порядочные люди, но у них возникли сложности с властями в Бужумбуре.

Месье Випкорд улыбнулся еще раз и протянул Малко Руку:

— В таком случае, месье, вы желанный гость в этом доме. Можете оставаться здесь, сколько вам угодно.

Должно быть, в молодости он был очень красив. Правильные черты лица до сих пор были полны обаяния. Он крепко сжал руку Малко. Тот представился и извинился за вторжение.

— Я не в состоянии надолго воспользоваться вашим гостеприимством, — уточнил он. — Я должен как можно скорее продолжить свой путь.

Месье Випкорд был джентльменом. Он не спросил Малко, чем вызвана эта поспешность.

— Вы выглядите утомленным, — заметил он. — Я приготовлю вам две комнаты, чтобы вы смогли немного отдохнуть.

Мишель Кудерк попеременно смотрел то на Анну, то на Малко. Казалось, он испытывает желание ущипнуть себя, дабы убедиться, что это не сон. Ведь он оставил их почти дерущимися, а сейчас они готовы броситься друг другу в объятия. Этот человек с золотистыми глазами всегда преподносит ему самые неожиданные сюрпризы. Но с головой творилось что-то неладное, и Кудерк с трудом воспринимал происходящее вокруг. Положив карабин на стол на веранде, он позволил одному из слуг проводить себя до предназначенной ему комнаты.

Малко сел в кресло из тростника. Слуга принес поднос с бутылкой джина, тоником и стаканами. Все трое выпили, после чего отец Анны извинился и ушел.

Анна и Малко остались одни. Алкоголь хорошо подействовал на него. Но он дорого дал бы сейчас за бутылку русской водки. После всех этих приключений Малко действительно нуждался в передышке.

Анна прервала молчание:

— Когда мы едем на юг?

Малко посмотрел на нее, одновременно обеспокоенный и тронутый.

— Анна, вы знаете, что это означает? Это очень опасно. Есть люди, которые пойдут на все, чтобы меня уничтожить. В Бурунди я вне закона, беглый заключенный.

Анна пожала плечами и налила себе полный стакан джина.

— Вам приходилось когда-нибудь охотиться на носорогов?

— Нет.

— Ну ладно, это, конечно, не так уж опасно. Хотя я убила двух носорогов без чьей-либо помощи. Впрочем, ваш приятель не в состоянии двигаться дальше, а одному вам не проделать и ста миль. В деревнях люди говорят только на суахили, и белый человек, не знающий страны, — соблазнительная добыча…

— Но ваш отец…

— Я скажу ему, что собираюсь проводить вас в Бужумбуру.

— Что он подумает?

— Вы ему понравились. В противном случае он бы уже давно выставил вас отсюда.

Подошел слуга и положил в стакан Малко кусочек льда.

— Можно подумать, что находишься в лондонском клубе, — заметил он. — Они здоровы вышколены.

Анна рассмеялась от всего сердца и указала на одного из слуг:

— Видите вон того? Он пришел прямо из своей деревни. Три месяца назад, когда он только появился, это был настоящий дикарь. В первый день я сказала ему: «Ты должен сварить суп для собаки». Я отправилась на охоту, а когда вечером вернулась, он ждал меня, сидя на корточках. С гордым видом он подвел меня к котлу, где кипело кошмарное варево: он взял мою таксу, убил ее, разрезал на куски и сварил! Что я могла ему сказать?

Они от души посмеялись. Анна уже на треть опустошила бутылку джина. Глаза ее блестели, она не имела ничего общего с той тигрицей, которой впервые предстала перед Малко. Она потянулась и взглянула на его потрепанный и запачканный костюм.

— Мне нужно переодеться и умыться. Я приказала слуге принести вам один из костюмов моего отца. Вы с ним одного роста. Пока.

Наступила ночь. Малко пошел в свою комнату и принял душ. Вода даже из холодного крана текла теплая. Старый вентилятор, заменявший кондиционер, уже давно дышал на ладан. Малко растянулся на кровати и сразу же уснул. Колено почти не беспокоило его.

Его разбудил стук в дверь. Обернувшись полотенцем, Малко пошел открывать. За дверью стоял слуга, убивший собаку, и улыбался во весь рот.

— Мисс Анна хотеть… видеть мистера, — сказал он на ломаном английском.

Малко натянул рубашку, брюки и последовал за ним. Слуга проводил его на второй этаж. Постучав, он посторонился, чтобы пропустить Малко, закрыл за ним дверь и исчез.

Это была, очевидно, комната Анны с большой кроватью под розовой противомоскитной сеткой и маленьким комодом сандалового дерева.

Но Анны в комнате не оказалось.

Малко собрался выйти, решив, что слуга ошибся, но в этот момент голос девушки остановил его:

— Малко, я здесь.

Он увидел приоткрытую дверь, толкнул ее и замер на пороге.

Анна лежала в изящной позе в ванне старого образца, обмотав голову полотенцем. Ее миниатюрная фигурка почти полностью выступала из воды. Неплотная пена доходила до ее сосков, и остальные части тела отчетливо виднелись под водой. В глазах ее плясали чертики. Она протянула руку:

— Входите и закройте дверь.

Малко послушался. Решительно, Африка преподносила сюрпризы. Совершенно непринужденно Анна сообщила:

— Я люблю, когда мне трут спину в ванне. А вы? Держите эту мохнатую рукавицу и снимите рубашку, а то забрызгаетесь.

Малко медленно расстегивал пуговицы на рубашке. Когда он наклонился, взяв рукавицу, Анна провела рукой по своей груди и прошептала:

— Тебя послал мне сам Господь Бог.

— Почему?

— Я просила у него красивого любовника.

Малко добросовестно тер спину девушки. Она закрыла глаза, мурлыкая от удовольствия, как кошка. Потом Анна взяла его руку и положила себе на грудь.

— Потри здесь тоже.

Где была дикарка, готовая его растерзать? Очевидно, алкоголь разрушил все барьеры. Алкоголь и Африка.

Малко ощутил, как она дрожит от прикосновений грубой волосяной рукавицы. И он, в свою очередь, несмотря на усталость и заботы, почувствовал желание. Его рука тяжело легла на нежную кожу, и Анна открыла глаза.

— Иди ко мне.

Так как Малко колебался, она схватила его за пояс и потянула к себе. Потеряв равновесие, он упал в ванну прямо в брюках.

Анна молча приняла его. Он чувствовал, как сжались ее мускулистые бедра. Брызги летели во все стороны. Несмотря на неудобство позы, Анна бешено забилась. Затем она расслабилась, вытащив одну руку из воды и обняв другой Малко. Она закрыла глаза. Намотанное вокруг головы полотенце раскрутилось, волосы намокли.

Малко слегка пошевелился и поцеловал ее в уголки губ. Он заметил, что возле красивого рта легли две горькие складки, старившие ее.

Он выбрался из ванны и стащил мокрые брюки. Анна смотрела на него сквозь полузакрытые глаза.

— Ты меня, наверное, принимаешь за сумасшедшую или одичавшую без мужчины женщину, — проговорила она тихим голосом. — Возможно, ты прав. Но здесь мы живем иначе, чем в других местах. Никогда не знаешь, будешь ли ты жив через неделю. У меня была подруга в Касаи, два года назад ее арестовал патруль катангских жандармов. Она была моего возраста. Все, что она могла сказать им, чтобы не быть в конце концов зарезанной, было: «О'кей, только без касок и не все разом…» Поэтому, если хочешь переспать с мужчиной, нечего ждать, пока он начнет за тобой ухаживать. В любом случае завтра мы поедем вместе.

— Я не считаю тебя сумасшедшей, и я понимаю тебя, — сказал Малко. — Но я очень хотел бы принять пристойный вид. Вдруг войдет твой отец.

— О'кей.

Анна выпрыгнула из ванны, завернулась в купальный халат и исчезла. Вернулась она с белым полотняным костюмом и рубашкой и бросила их на свою постель.

— А слуги? — спросил Малко.

— Слуги? — Она искренне удивилась. — Для меня они значат не больше, чем мебель. Впрочем, они думают, что все белые женщины шлюхи.

В мгновение ока Анна надела белье и застегивающееся спереди на пуговицы полотняное платье. Затем подошла к Малко и поцеловала его.

— Видишь, теперь мы выглядим вполне пристойно.

Обед кончился. Жорж Випкорд оказался не слишком разговорчив. С блуждающим взглядом он односложно отвечал на вежливые попытки Малко завязать беседу. В то же время Малко безрезультатно бился над лесной курицей, приготовленной в соевом соусе, абсолютно несъедобной. Они обедали на веранде, и вокруг них мириады невидимых насекомых наполняли звуками воздух.

Анна с большим достоинством поддерживала типично английский разговор ни о чем. Несколько пядениц, привлеченных светом, медленно кружились под лампой.

Слуга подал безвкусный кофе. Жорж Випкорд поднялся и извинился, объяснив, что ему завтра очень рано вставать. Анна и Малко расположились в креслах. Бесчисленные звезды ярко сияли в неправдоподобно фиолетовом небе. Справа виднелись огоньки деревни, где жили чернокожие рабочие. Ферма освещалась от электрогенератора.

— Меня беспокоит Кудерк, — сказал Малко.

— Почему?

— Не знаю. После аварии он какой-то странный. Я только что заходил к нему в комнату. Он не хотел идти обедать, жалуется на голову и постоянно что-то бормочет. Такое впечатление, что он в шоковом состоянии.

Анна пожала плечами:

— Пусть хорошенько выспится. Завтра ему будет лучше. А если он серьезно болен, мы оставим его здесь.

Что поделаешь. Нужно уезжать и продолжить дело. В Африке теряешь счет времени. Иногда ему казалось, будто он уже месяцев шесть в Бурунди.

— Ты действительно хочешь ехать со мной?

— Да.

Ответ был произнесен тоном, не терпящим возражений.

— Тогда ты должны ехать завтра утром. Я и так уже потерял массу времени.

— Как хочешь. «Лендровер» готов. Пойдем спать.

Глубокой ночью, когда Малко лежал на большой кровати, а голова Анны покоилась на его плече, они вдруг услышали шум мотора.

Анна вздрогнула и села на постели.

— Угоняют машину!

Она мгновенно оделась. Малко последовал за ней в одних брюках. Когда они выбежали из дома, два красных огня удалялись по дороге. Анна побежала в гараж. Один из «лендроверов» исчез. Малко заглянул в комнату Кудерка.

Там было пусто.

Анна и Малко столкнулись в холле. В стойке для оружия не хватало ружья.

— Он взял ремингтон, — сказала тихим голосом Анна. — Для охоты на слона. Но почему? Нужно скорее задержать его.

Малко положил руку ей на плечо:

— Нет. Оставь. Это ничего не даст. И я, кажется, знаю, почему он уехал. Пойдем, я объясню тебе.

Они поднялись в комнату на втором этаже. Вновь, кроме насекомых, ничто не нарушало ночную тишину. Отец Анны даже не проснулся, а может быть, просто не захотел ничего слышать.

Глава XV

Мишель Кудерк посвистывал за рулем «лендровера». Никогда в жизни он не чувствовал себя так замечательно. После сиесты, проведенной в доме Випкордов, он проснулся отдохнувшим, уверенным в себе, совершенно другим человеком. Головная боль прошла, осталось только странное чувство легкости, будто плывешь на облаке.

Он усмехнулся, представив себе удивление комиссара Никоро.

Угнав «лендровер», Кудерк спрятал его на лесной тропе под прикрытием деревьев до утра. Теперь солнце стояло высоко в небе, и он въезжал в Бужумбуру. Кроме радости, Кудерк не испытывал никаких особенных чувств.

Перед тем как подъехать к комиссариату, он взглянул на часы: десять. Это подходящее время для встречи.

Поставив машину, он без колебаний направился в кабинет комиссара и вошел без стука.

Никоро сидел за столом. Как только он увидел Кудерка, его здоровый глаз быстро заморгал.

Ремингтон казался огромным в пухлых руках Кудерка. Но он держал его крепко, нацелив в грудь комиссара.

— Вы сумасшедший! — закричал Никоро.

Он стал лихорадочно искать оружие, чтобы защититься. Но он всегда был настолько уверен в своем могуществе, что не загромождал стол предметами такого рода.

— Бакари! — проорал Никоро.

Первая пуля выбила фонтан известки из стены позади стола. Отброшенный отдачей Кудерк смешно отпрыгнул назад, оглушенный выстрелом.

Но второй выстрел попал в Никоро и снес ему половину черепа. Он повалился на стол, заливая его фонтаном крови, смешанной с раздробленными костями и мозгом.

— Как хороша жизнь! — сказал Кудерк спокойным голосом.

Развлечения ради он выстрелил еще раз в неподвижное тело, упавшее от удара пули на пол.

Мишель Кудерк обернулся как раз вовремя и столкнулся нос к носу с М'Поло. Он поправил очки и приставил ствол ружья к животу чернокожего полицейского. Выстрел был самортизирован, М'Поло упал. Он умер еще до того, как коснулся пола. Через дыру в его животе можно было бы просунуть тарелку.

Утомленный этими усилиями Кудерк прислонился на секунду к стене. К нему вернулась головная боль.

— Какая замечательная жизнь, — тем не менее вздохнул он.

Но Кудерк испытывал неприятное чувство, как будто он забыл что-то сделать.

Это чувство исчезло, как только он увидел Бакари, спускающегося по лестнице со второго этажа.

Чернокожий полицейский увидел его и в тот же момент заметил труп М'Поло. Он сделал движение, чтобы вытащить кольт, но повернулся на каблуках и закричал:

— Нет!

Пуля Кудерка превратила его спину в лохмотья, и он скатился по ступенькам.

Преимущество ремингтона заключалось в том, что он не требовал точности прицела.

Маленькое голубое облачко дыма плавало по кабинету Никоро.

Мишель Кудерк, радостный, вышел из комиссариата.

«Какая глупость с моей стороны, — подумал он, — отказываться от охоты из-за того, что я близорук».

Он бросил ружье рядом с собой в машину и тронулся с места. Через двадцать секунд кучка полицейских в форме выскочила из комиссариата с автоматами в руках. Они рассыпались в разные стороны.

На углу проспекта Упрона Мишель Кудерк остановился и перезарядил ружье. Он позаботился прихватить две коробки по двадцать пять патронов в каждой. Маленькая негритяночка остановилась посмотреть, что он делает, и улыбнулась ему. Он заколебался. Но Кудерк не знал, сколько патронов ему еще может понадобиться. Он пообещал себе, что еще вернется сюда.

В то мгновение, когда «лендровер» снова тронулся с места, нестерпимая боль пронзила голову Кудерка. Он с трудом удержался, чтобы не закричать. К счастью, напротив располагалась аптека Мишаллона. Он вышел из машины, все еще держа в руках ружье, и пересек улицу.

Его встретил чернокожий фармацевт. Чтобы казаться более солидным, он носил очки с простыми стеклами.

Кудерк объяснил, что страдает от ужаснейших мигреней. Аптекарь дал ему коробочку с таблетками, и он сразу принял две штуки.

— Вы должны сходить к врачу, если это не поможет, — посоветовал аптекарь.

— Да, пожалуй, — ответил Кудерк.

Не имея с собой денег, чтобы расплатиться, и не желая скандала, Кудерк выстрелил в упор в грудь фармацевта.

От взрывной волны разбилась дюжина склянок, и Кудерк покинул аптеку, сдерживая шаловливый смешок.

«Как это забавно», — подумал он.

Ари-Убийца завтракал на террасе, сидя лицом к озеру и завернувшись в желтый шелковый халат, когда услышал за спиной шум.

Он проглотил кусочек творога и обернулся:

— Что ты там делаешь?

Его первой реакцией был гнев. К нему уже вваливаются, как в трактир! Он собирался вышвырнуть слугу пинком.

И тут он увидел нацеленное на него огромное ружье. Оно выглядело столь неуместным в руках Кудерка, что грек не испугался. Впрочем, Кудерк, казалось, пребывал в состоянии нерешительности.

Он вдруг почувствовал, что не знает, зачем он здесь находится. Ведь Ари-то не был чернокожим! Нужно положить оружие и сесть поболтать с ним. Грубый голос грека напомнил ему о цели визита.

— Я тебя спрашиваю, что ты тут делаешь? Ты будешь отвечать, мокрица?

Механизм в мозгу Кудерка снова включился в действие, и улыбка заиграла на его лице. Он все еще ощущал на своих ребрах носки ботинок подручных грека.

Резким движением он взвел курок ремингтона.

Ари вскочил с места и рванулся в дом. Кудерк выстрелил не целясь, и пуля разнесла в щепки платяной шкаф.

Он вошел не спеша, немного ошеломленный роскошной обстановкой виллы. Хозяин дома был уже почти на верху лестницы. Кудерк пальнул наугад, и кусочек перил превратился в крошево. Затем все так же неторопливо он поднялся по лестнице вслед за греком.

На втором этаже Кудерк остановился в нерешительности. Но там оказалась всего одна закрытая дверь. Он подергал ручку. В то же мгновение изнутри раздался выстрел, и пуля пробила дверь, чуть не угодив в Кудерка. Тот усмехнулся, приставил дуло ружья к замочной скважине и нажал на спусковой крючок.

Результат был подобен смерчу, дверь отбросило к стене.

Ари-Убийца стоял, прижавшись к стене напротив входа, взгляд его маленьких красных глаз казался безумным. Увидев Кудерка, он поднял свой револьвер. Раздался сухой щелчок, и собачка вернулась на место. Оружие дало осечку. У Аристотеля уже никогда не будет возможности понять, почему. Разрывная пуля ремингтона разнесла его в клочья. Он умер с ощущением, что его разрезают надвое циркулярной пилой. Он уже не почувствовал второй пули, раздробившей его левое плечо.

Кудерк повернулся. Его поразило ужасное зрелище, он не выносил вида крови. Но застывшая гримаса на лице грека вернула ему самообладание.

Кудерк вышел из виллы, посвистывая, и сел в «лендровер». Он снова заполнил магазин ружья и выехал на дорогу, ведущую в Бужумбуру.

Если ему хоть немного повезет, он вернется на ферму к обеду.

«Лендровер» медленно поднимался по улице Киви и остановился перед зданием, в котором располагалась молодежная организация. Молодой негр в форме стоял на пороге, заложив руки в карманы. Узнав Кудерка, он ухмыльнулся и выкрикнул ругательство на суахили.

Мишель Кудерк взял ремингтон и убил его, угодив прямо в грудь.

После этого он выбрался из машины и вошел в помещение. Дюжина негров сидела за столами. Кудерк не имел претензий к кому-либо персонально, поэтому он прошил выстрелами комнату слева направо, не спеша, стреляя во все движущиеся объекты.

Он выпустил уже восемь зарядов. Негры, раненные разрывными пулями, кричали и пытались убежать. Едкое облачко дыма вызвало у Кудерка кашель. Замок щелкнул, в ружье не осталось патронов. Кудерк спокойно принялся его перезаряжать. В ту же минуту негр с бешеным взглядом прыжками пересек комнату, толкнул его и исчез за дверью, крича и рыдая.

Когда Мишель Кудерк покинул помещение, улица была пустынна. Немного разочарованный, он подождал несколько секунд и сел в машину. У него еще оставалось одно дело.

Приехав на проспект Упрона, он заметил заграждение перед дворцом президента: толпа солдат окружила три военных джипа. Он удивился такому оживлению.

Но это его даже больше устраивало. Из-за плохого зрения Кудерк не любил отдельные мишени.

Он поставил «лендровер», рассовал по карманам горсть патронов и в мертвой тишине, не торопясь, пошел вперед по тротуару.

В мегафон что-то прокричали, но он ничего не понял. Находясь на достаточном расстоянии, он выстрелил в первый из джипов. При виде негра, подброшенного в воздух и упавшего разорванным надвое, его охватила радость. Выражение отчаяния на лице умирающего вызвало у него легкий смешок.

В это мгновение ручной пулемет выпустил длинную очередь. Несколько пуль прошило грудь Кудерка, он открыл рот, пытаясь вдохнуть. Тротуар стремительно приближался к его лицу.

Он умер с улыбкой на губах, разбив при падении очки. Никогда в жизни он не был так счастлив.

Малко и Анна, пораженные, следили за одиссеей Кудерка, слушая правительственные сообщения по радио Бужумбуры.

— Он ненавидел негров, — объяснил Малко. — Он сошел с ума вследствие шока, полученного во время аварии, и отомстил сразу за все месяцы унижений. Бедный парень.

Малко рассказал Анне, при каких обстоятельствах он впервые увидел Мишеля Кудерка, и заключил:

— Теперь я один. После зверств Кудерка меня будут преследовать еще больше, чем раньше.

«С другой стороны, — подумал он, — это почти хорошо для Кудерка. Он никогда не смог бы привыкнуть к Европе, и Африка больше не принимала его».

— Мой «лендровер» готов, — просто сказала Анна. — Поедем, когда захочешь. Я возьму самого надежного из слуг, Базилио. Он знает диалекты, на которых я не говорю. Мы будем останавливаться в лесу, это безопаснее всего. Я предупредила отца, что мы поедем на охоту на несколько дней, чтобы он не беспокоился. Лучше ему ничего не говорить.

Было уже за полдень.

— Ну ладно, поехали, — решил Малко.

Через час они выехали на пустынную дорогу. Анна вела машину. Перед самым выездом она положила в «лендровер» загадочный черный ящик и сказала Малко:

— Если у нас останется время, я свожу тебя поохотиться на крокодилов.

Он не стал ей говорить, что вероятность выкроить время на охоту ничтожно мала.

Глава XVI

«Лендровер» сильно трясло на размытой ливнями дороге. Анна вела машину, сидящий рядом с ней негр указывал дорогу.

Позади Базилио расположился Малко, держа на коленях американский карабин. Запас патронов к нему лежал в карманах его полотняной куртки.

Впрочем, оружие было бы бесполезно, попади они в засаду. Их пронзили бы стрелами и обстреляли из пу-пу (пу-пу — примитивные ружья изготовляемые неграми) прежде, чем они успели бы охнуть.

Фары освещали местность, напоминавшую саванну, заросшую колючими кустарниками, хилыми деревцами и высокой травой. Уже часа два, как стемнело, и теперь их окружала непроглядная ночь.

Анна спросила у негра, служившего им проводником:

— Еще далеко?

— Это очень близко, почти рядом, — ответил он на том удивительном французском, которым пользуются только в тропиках.

Малко подумал: «Не очень-то близко».

Они ехали уже пять дней! К счастью, им удавалось заправляться бензином в деревнях, прямо из бочек. Это был единственный намек на цивилизацию. Из-за бесконечных революций район становился все более диким. Даже Бужумбура казалась цивилизованным местом по сравнению с этими деревушками, где эмалированный таз на голове заменял жителям хозяйственную сумку.

Вооруженные банды из Конго и Катанги разбойничали на главных дорогах. Центральные власти не решались сунуться в дальние деревни, опасаясь нападения.

Малко восхищался терпением Анны. С тех пор, как они достигли района, где предположительно упали космонавты, она расспрашивала каждого встреченного негра обо всех ответвлениях дороги, затевая нескончаемые беседы.

Но, принимая во внимание африканскую неточность и любовь негров к выдумкам, следовать их указаниям было то же самое, что искать иголку в стоге сена. Не раз они, совершив круг, возвращались на ту же дорогу и снова расспрашивали одних и тех же людей. Прельщаясь возможным вознаграждением, негры плели невесть что. Может, до цели оставался всего километр, но проделать его необходимо было пешком.

Малко потерял счет времени, ему казалось, что он уже полгода крутится по этому лишенному каких бы то ни было ориентиров зеленому аду. Наконец им посчастливилось встретить более или менее толкового негра, понявшего, что они разыскивают двух белых, упавших с неба. Он спросил, когда это произошло, и поклялся, что проводит их к людям, знающим, где находятся те белые. Конечно, это могла оказаться и ловушка, но они не имели права упустить этот шанс.

Внезапно возле дороги показалась крытая листвой бамбуковая хижина.

— Здесь, — сказал негр. — Погасите свет. Малко вздрогнул. Анна остановилась.

— Нет, я хочу видеть, что тут происходит. Негр пожал плечами:

— Как хотите, бвана. Только посигнальте.

Анна просигналила несколько раз. Долгое эхо повторило звук. Малко подумал о нелепости сигналящей в самом центре африканских джунглей машины. В этом было что-то сюрреалистическое.

Вдруг в свете фар показались два негра. На них не было ничего, кроме набедренных повязок. Каждый из них держал в руке здоровенную дубину.

В тот же миг что-то зашевелилось в темноте возле хижины. Какие-то неясные фигуры. Анна включила дальний свет. Их оказалось трое, у одного на ремне за спиной висел ручной пулемет. Когда свет фар осветил их, они застыли на месте, как парализованные насекомые.

Малко резким движением приставил ствол карабина к затылку негра.

— Скажите вашим друзьям, что при первом угрожающем жесте я стреляю, сначала в вас, потом в них.

Негр задрожал. Его толстые губы пересохли от страха. Этот белый, который не «тыкал» ему, не на шутку его испугал.

— Не шутите, бвана, не шутите, — пробормотал он. — Они не злые, они сами боятся.

— Почему их так много?

— Чтобы вызвать уважение. Это эскорт фетиша.

Тут Анна вскрикнула. Справа от дороги, в пяти метрах от «лендровера», появились два негра с копьями.

— Это засада, — сказал Малко.

Мотор «лендровера» работал. Было заманчиво рвануть прямо на кучку негров. Но куда ведет эта дорога? Они могли запросто попасть в ловушку для слонов или в тупик.

— Подожди, — сказала Анна. — Я не думаю, что они хотят сделать нам что-то плохое.

В это время на дороге появилась величественная фигура: весьма необычно одетый негр высокого роста. Его бедра были обернуты шкурой леопарда, а удивительный головной убор состоял из рафии, разноцветного жемчуга и перьев попугая. На шее болтались темные очки «Рэйбанн», какие носят солдаты американской армии, лицо было размалевано белыми полосами.

Он подошел к машине, держа в правой руке копье, а в левой — кожаный мешок.

— Это шаман, — прошептала Анна. — Он идет на переговоры. Сейчас мы ничем не рискуем.

Шаман остановился справа от машины, обменялся кивком с Базилио и стал молча ждать.

Анна первой заговорила на суахили. Шаман ответил. Диалог длился несколько минут. Малко ничего не понимал. Когда Анна говорила на местном языке, она превращалась в другого человека, совершенно чужого ему. Наконец она повернулась к Малко:

— Я думаю, что мы на месте. Ой рассказывает, что какое-то время назад двое белых упали с неба возле рыбаков из его деревни.

— Где они?

Она сделала успокаивающее движение:

— Подожди. Мы в Африке. Не нужно его торопить. Заставить негра говорить так же трудно, как торговать ваннами в городе, где нет водопровода.

— Кто он такой?

— Шаман. Колдун, если хочешь. Известный. Потому что в первую революцию правительственные войска бросили в огонь всех незначительных колдунов для укрепления авторитета центральной власти.

Переговоры возобновились. Анна вышла из машины и присела на корточки на дороге перед колдуном. Малко тоже вышел, держа в руке карабин. Он встал напротив группы негров, освещенных фарами, сдерживая нервический смешок: если бы бюрократы из ЦРУ могли присутствовать при этой сцене, они согласились бы с самыми фантастическими статьями расходов. Наконец он достиг цели. Небольшое везение, и через несколько часов двое американцев будут спасены.

Анна повернулась к Малко:

— Он спрашивает, почему тебе нужны эти двое белых.

— Скажи ему, что это мои друзья.

Она перевела. Колдун с невозмутимым видом пролаял короткую фразу.

— Сколько ты дашь? — спросила Анна, включаясь в игру.

Малко решил идти сразу с козыря. Потом он выпутается. Главное — узнать, где они находятся.

— Я могу дать пять тысяч долларов за каждого, — сказал он.

Анна перевела.

Наступило долгое молчание. Затем колдун повернулся к остальным неграм и стал их отчитывать сердитым голосом. После этого он вновь обратился к молодой женщине.

— Он спрашивает, действительно ли ты готов дать такую сумму?

— Конечно, — сказал Малко, которого начала раздражать эта торговля.

Невозможно было поверить в то, что в середине двадцатого века он покупал свободу для двух белых в центре Африки. Но одни они могли бы неделями блуждать по этим непролазным джунглям.

Колдун вытаращил глаза в ожидании ответа Малко, и это сделало его похожим на сову. Вдруг он зажмурился, и слеза повисла у него на реснице.

Это было так неожиданно, что Малко чуть не расхохотался.

— Что это с ним? — спросил он.

Он не заметил, как Анна внезапно побледнела. Она пробормотала:

— Он говорит, что жаль, что мы не приехали к нему раньше.

— Почему?

Анна не ответила сразу, и у Малко появилось нехорошее предчувствие.

— Они их убили!

Колдун хныкал, склонив голову.

У Малко возникло сильное желание выстрелить по этим крокодиловым слезам. Преодолеть столько опасностей, чтобы найти два трупа!

— Где тела? — спросил он. — Как они умерли? Может быть, после всего, что произошло, они были ранены при возвращении на Землю.

Анна молчала. Малко занервничал:

— Ну говори же, где они?

— Они съели их, — прошептала Анна.

— Что?!

Малко подался вперед, держа карабин наперевес. Колдун резко отскочил назад.

— Это неправда, — сказал Малко. — Они хотят запугать нас, чтобы получить выкуп побольше.

Анна грустно покачала головой и повторила:

— Это правда. Ты же знаешь, это дикари.

Мир перевернулся для Малко. Съедены! Это бессмысленно, невероятно! Его разум отказывался понимать. Все ужасные истории, происходившие во время конголезской революции, о которых он слышал, пришли ему на память. Там тоже было много случаев каннибализма. Волна отвращения захлестнула его. И это были те самые вежливые негры, так покорно стоявшие сейчас вокруг него, и это они совершили этот кошмар.

— Почему они сделали это? — Малко удалось овладеть собой.

— Кажется, один из мужчин утонул в озере. Другой прожил несколько дней в деревне.

Она понизила голос:

— Они убили его потому, что он хотел уйти. После они собирались сделать фетиш Н'Заму, позволяющий колдунам ходить по воздуху, потому что эти белые упали с неба. Для фетиша требуется определенная кость из черепа и палец. Затем они съели тело, потому что были голодны. Здесь почти нет диких животных.

Малко недоверчиво смотрел на колдуна, вызывающего в нем чувство омерзения. Он еще не до конца поверил ему.

— Почему он плачет?

Анна проговорила почти шепотом:

— Из-за десяти тысяч долларов. Он не думал, что они стоят так дорого. Если бы он знал…

«Если бы он знал!» Малко умирал от желания всадить пулю в голову колдуна. Если бы не Анна, он непременно бы это сделал.

— Это отвратительно, — пробормотал он, — отвратительно.

Страшное открытие оглушило Малко. Что мог он еще сделать? Он постарался собраться с мыслями.

— Их вещи, бумаги, одежда?

— Они все сожгли, — сказала Анна. — Потом они испугались.

Вдруг взгляд Малко упал на мешок, лежавший у ног колдуна.

— А это что такое?

Анна резко отвернулась и подавила рыдания.

— Я… О, Малко!

Он положил карабин и развязал шнурок, стягивающий кожаный мешок, откуда исходил зловонный запах. Преодолевая отвращение, Малко вытащил из него нечто круглое, завернутое в коричневую тряпку. Он размотал ее.

Он увидел ссохшуюся, полуразложившуюся человеческую голову. На ней еще сохранились остатки светлых волос.

Анна рыдала, спрятав лицо в ладони. Малко, словно сомнамбула, закрыл мешок и взял карабин. Он побледнел.

Колдун смотрел на происходящее, оставаясь непроницаемым ни для морали, ни для упреков. Молчание длилось долго. Впервые за все время, что Малко занимался этим делом, события опередили его. Что скажешь и что сделаешь в настолько чуждом мире? Драться? Попытаться объяснить?

Голова шла кругом, и он только произнес устало:

— Объясни им, что за мной много людей. Что, если они еще притронутся хоть к одному белому человеку, они все будут безжалостно убиты.

Анна перевела. Колдун, который краем глаза следил за Малко, немного успокоился.

— Я хочу посмотреть место, где упали двое мужчин, — сказал Малко.

По крайней мере он выполнит до конца свою миссию.

Колдун сразу же согласился и, очень счастливый, пустился в переговоры. Даже находясь в окружении вооруженных людей, он боялся расправы.

— Туда сегодня ночью ехать нельзя, — перевела Анна. — Если мы захотим, завтра он проводит нас в свою деревню. Встреча здесь же на восходе солнца.

— Передай ему, — ответил Малко, — что, если с нами что-нибудь произойдет, его деревня исчезнет с лица земли.

Анна грустно улыбнулась:

— Нам больше нечего бояться. Он понял, что живой белый человек стоит дороже, чем мертвый.

Колдун поклонился и ушел, мягко ступая по дороге, оставив кожаный мешок у ног Малко. Весь его черный эскорт последовал за ним, и через несколько секунд они исчезли в темноте.

Базилио забрался в «лендровер». Анна развернулась, и они молча поехали. Мешок с головой лежал на заднем сиденье рядом с Малко.

Они вернулись в свой лагерь. Все было на месте. В полной тишине под кровом палатки Малко и Анна растянулись на своих раскладушках.

Малко лежал с открытыми глазами, размышляя. Все эти передряги, все эти смерти ради затвердевшей человеческой головы. А Дэвид Вайс, ждущий в Вашингтоне, в своем кабинете с кондиционером, надеется, что ему привезут этих двух заблудших овец! Он, должно быть, предвидел все возможные варианты, только не такой.

Малко ненавидел Африку. Всю Африку, кроме Анны. Без нее его ждала неминуемая смерть в джунглях. Это необыкновенная девушка.

Она лежала на такой же, как и он, кровати. Лампа с рефлектором слабо освещала их.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О них.

Малко оценил ее деликатность. Анна ни разу не спросила его о том, откуда взялись двое разыскиваемых ими людей.

Он вдруг почувствовал, что не хочет с ней расставаться! Впервые в жизни он встретил женщину, в которой сочетались уравновешенность, желанность и энергичность. Анне он мог сказать обо всем, и она всегда оставалась бы рядом с ним.

— Поедем со мной, — внезапно предложил он. — Мы можем уехать вдвоем в мой замок.

— Я провожу тебя до места, иначе ты туда не доберешься. Потом я вернусь домой.

— Это глупо.

— Сначала нужно меня выкупить у моего отца, — сказала Анна с улыбкой.

— Сколько?

— О, за меня, так как я уже не девушка, возьмут не так уж и дорого: одна корова, два барана, десять эмалированных тазов, бубу и набедренные повязки.

Он вскочил со своего ложа и забрался к Анне, заключив ее в объятия.

— Это недорого. Я согласен.

— Я стану для тебя обузой.

Они долго лежали, обнявшись и прислушиваясь к множеству ночных звуков. Нет ничего более шумного, чем тропический лес. У них не было желания заниматься любовью. Голова в мешке лежала под кроватью Малко. По волосам он догадался, что она принадлежала Кини.

Можно подумать, что находишься в Швейцарии, среди ее зеленеющих холмов. В Швейцарии, полной крокодилов и гигантских деревьев. И без автомагистралей. Они ехали по дороге, покрытой грязью и размытой первыми дождями. «Лендровер» продвигался вперед, как краб, колеса буксовали, скорость не превышала пяти километров в час. Чуть быстрее — и машину заносило, можно было свалиться с откоса. Это означало бы, что возвращаться придется пешком. В некоторых местах гигантские термитники преграждали им путь.

Малко боролся, крепко держа руль, ставший скользким от пота и влажного воздуха. Он понимал, что, если он отпустит руль хоть на секунду, рука его будет сломана. Проводник из племени, малыш Моссо, устроился сзади, рядом с Базилио, бросавшим на него время от времени угрожающие взгляды. Дело было в том, что мальчик появился в поясе, который носят тутси. Именно из-за этих поясов негры из племени уту развлекались тем, что отпиливали большие берцовые кости у всех тутси, которых им удавалось поймать.

Они имели свои комплексы.

— Смотрите!

Через стену деревьев Анна заметила зеленую поверхность Танганьики.

Она обменялась несколькими словами с Моссо и объявила:

— Мы подъезжаем. Деревня на берегу озера.

Дорога превратилась в наполненный грязью желоб, круто спускающийся к воде, спокойной и опасной. Это напоминало лыжную трассу для прыжков с трамплина в Норвегии.

Мотор взревел. Малко перешел на первую передачу. Несмотря на маневр, «лендровер» только прибавил скорость. Анна потянула ручной тормоз. Им помог бы только якорь.

Озеро приближалось. «Лендровер» превратился в сани. В конце спуска виднелась зеленая вода Танганьики с крокодилами. Моссо закричал и выпрыгнул вбок, при этом он стукнулся о ствол толстого мангра.

До берега оставалось двадцать метров.

— Анна, прыгай! — приказал Малко.

— Нет!

Раскачиваясь, словно корабль, «лендровер» приблизился к самому берегу. Расширяясь, дорога сворачивала налево и оканчивалась поляной.

Малко повернул руль влево. «Лендровер» продолжал скользить вперед, не слушаясь водителя. Затем машина вдруг резко развернулась на сто восемьдесят градусов. Под колесами теперь вместо жидкой грязи была твердая почва. Центробежная сила бросила Анну на Малко. Голова ее попала ему прямо в живот. Базилио вылетел из машины.

Они прибыли на место и увидели деревенскую площадь. Подошел выпрыгнувший на спуске мальчик, весь покрытый красноватой грязью. Малко выключил мотор.

Шаман уже находился здесь. На нем больше не было головного убора с перьями попугая, но бедра его по-прежнему оборачивала шкура. Вокруг шамана сидели трое вчерашних негров уту. Шаман поприветствовал гостей и предложил им присесть на ствол дерева, служивший скамейкой. Деревенька оказалась небольшой. Около двадцати жалких лачуг, сделанных из досок, листьев и красной глины. Самая большая их них, вероятно, принадлежала колдуну. Над овальным входом висела маска из обожженной глины. В более цивилизованной деревне хижину шамана назвали бы «очагом культуры». Чтобы приехать сюда, Малко пришлось подавить в себе чувство отвращения, но он хотел убедиться в том, что от спутника не осталось никаких следов.

Колдун, державшийся очень светски, рявкнул какое-то приказание, и тут же прибежал маленький негритенок, неся большой кувшин, наполненный кофе. Напиток разлили в чашки из скорлупы кокосового ореха. Затем, серьезный, как папа римский, негр вынул из кармана баночку и добавил в свой кофе несколько капель какой-то жидкости. Баночку пустили по кругу. Когда очередь дошла до Малко, он отшатнулся: в пузырьке находилось вещество с очень сильным лекарственным запахом. Анна объяснила:

— Это у них вместо коньяка. Они обожают это.

Но и без пахучей жидкости кофе оказался тошнотворным. Малко разгрыз несколько зернышек капока, не выдавая своей брезгливости, и огляделся. Где-то рядом погибли Кини Нессер и Фредерик Айер. Съедены! Немыслимо! С порогов своих хижин на приезжих тупо глазели несколько женщин и стариков. Удивительная вещь — поблизости не видно ни одного ребенка.

Малко понял — с него хватит!

— Попросите его показать нам то место, куда упали наши друзья, — сказал он.

Анна перевела, и колдун встал. Они отправились цепочкой к берегу озера, где над водой возвышалось нечто вроде деревянных мостков с полудюжиной пирог. Колдун остановился и указал рукой на точку метрах в пятистах от берега…

— Это там, — перевела Анна.

Малко пристально всматривался в неподвижную зеленую воду озера, поверхность которой не нарушала даже рябь. Зато заболоченные берега кишели крокодилами.

— Я могу съездить туда? — спросил он.

Это было глупо, он ведь не мог нырнуть. К тому же пироги, привязанные к мосткам, казались страшно неустойчивыми. Но это было сильнее его.

Когда вопрос Малко перевели, колдун сделал знак двум неграм.

— Останься на берегу, Анна, — сказал Малко. — Нет смысла подвергаться бесполезному риску.

Но молодая женщина уже сидела в лодке.

— Не говори глупостей. Как ты будешь с ними разговаривать?

Стоя на коленях в центральной части пироги, Малко и Анна молча смотрели на двух гребцов. Колдун сидел в носовой части. Вдруг он издал гортанный звук, и негры перестали грести.

— Это примерно здесь, — сказала Анна.

— Тут глубоко?

Анна перевела, и колдун кивнул.

— Он говорит, что озеро очень глубокое, глубина начинается от самого берега. Дна они никогда не видели, потому что оно затянуто тиной. И никто не ныряет, они верят, что в озере водятся привидения. Похоже, что аппарат, на котором летели эти двое, очень быстро погрузился. Потому-то один из них и утонул.

— Ладно, давайте вернемся.

Спутник останется на вечные времена на дне Танганьики, охраняемый привидениями. Сверхсекретные пленки, на которых запечатлены изобретения китайцев, хранятся в надежном месте. В длину озеро достигало шестисот километров, а глубина — тысяча пятьсот метров…

Они молча вернулись в деревню.

Глядя на колдуна, Малко испытывал сильнейшее желание пнуть его хорошенько в живот.

— Поехали отсюда, — сказал он. — Меня тошнит от этого места.

Анна уже давала указания, как вытащить «лендровер». Отовсюду выходили негры с криками и смехом. Они привязали к бамперу веревку и стали втаскивать машину на склон. Анна села за руль, а остальные чуть ли не на четвереньках карабкались по грязной дороге. По пути им встретился слепой негр-альбинос с ребенком-поводырем. Наследственный сифилитик, любимец всей деревни.

Наконец они поднялись на высокий берег. Негры провожали их ничего не выражающими взглядами. Малко в последний раз обернулся посмотреть на озеро. Эта вода, такая спокойная и зеленая, наводила на него ужас.

Дорога была совершенно пустынна. Через пять часов они добрались до своего лагеря. Чувствуя себя абсолютно разбитыми, Малко и Анна сразу же свалились на постели. Наступила ночь.

— А что теперь? — тихо спросила Анна.

— Теперь… Остается только вернуться. Малко сел на своем ложе и улыбнулся.

— Ты знаешь, что за твою голову назначено вознаграждение? — сказала она ему. — И что вся бурундийская армия разыскивает тебя? Их по крайней мере человек восемьсот… Основные дороги, конечно же, под контролем.

— Наш единственный шанс, — решил Малко, — это Конго. Меня должен встретить Аллан Пап. В противном случае тебе придется подарить мне полдесятины земли под раскорчевку…

Глава XVII

В каждой строчке были орфографические ошибки, но текст, тем не менее, был довольно впечатляющим: «100000 бурундийских франков в награду за живого или мертвого.

Опасный контрабандист, убивший ни в чем не повинного шофера такси и организовавший заговор с целью уничтожения Республики».

Малко был почти узнаваем, хотя краска и растеклась.

Анна и Малко остановились на минутку, чтобы прочитать листок с официальным сообщением, наклеенный на стене бакалейной лавочки. Это забавляло. Если сообщение появилось даже в такой глуши, это означало, что поиски велись всерьез. Симон Букоко не на шутку испугался, что Малко отомстит ему. Тот подумал о Брижжит Вандам. Только бы ей удалось выпутаться из этой истории!

Негр вышел из магазина, глазея на белых. Анна сжала руку Малко. Тот совершенно спокойно сорвал объявление, сложил его и опустил в карман рубашки. Негр смотрел на верхушку баньяна. Малко подумал, что, если ему доведется когда-нибудь увидеть вновь свой замок, эта бумажка послужит прекрасным украшением для его библиотеки.

— Мы хотели бы поесть и попить, — сказала Анна. Негр не заставил себя упрашивать. Коммерция прежде всего. Они вполне имели право на кока-колу, хранившуюся, правда, в теплом месте. Через полчаса они вновь сели в «лендровер». Рис, сильно наперченный, был подан после мелкой озерной рыбешки, по вкусу напоминающей селедку. Негр, держа в руке деньги, смотрел им вслед. Что же до объявления, он скажет, что его сорвало ветром.

Проехав примерно милю после выезда из деревни, Малко остановил машину. Дорога раздваивалась. Анна достала карту и разложила ее на капоте.

— Мы находимся примерно здесь, — сказала она.

Ее палец указал место рядом с Букирази, в самом центре Бурунди. Им нужно было подняться еще на север, почти до границы с Руандой, оставляя на западе Бужумбуру. Потом ехать к границе Конго в направлении Букаву. Сразу же за конголезской границей находился заброшенный участок земли, где Аллан Пап назначил свидание Малко.

Разумеется, проделать весь этот путь можно было бы только по заброшенным дорогам, так как все крупные шоссе находились под контролем бурундийской армии.

У них не было выбора. На западе лежало озеро Танганьика, размеры которого не позволяли пересечь его вплавь. А на востоке — Танзания, где законы устанавливали китайцы…

— По какой дороге поедем? — спросил Малко.

— По левой лучше, но она выведет нас к М'Варо, где есть риск натолкнуться на кордон.

— А вторая?

— Это заброшенная дорога. На нее не сунется ни один солдат. Но я не знаю, сколько это займет времени, если мы отправимся по ней.

— Сколько километров? Анна пожала плечами:

— Расстояние ни о чем не говорит. Примерно двести пятьдесят до границы, но можно потратить на это месяц или даже больше…

Малко почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. Аллан Пап, разумеется, не сможет ждать так долго и не явится на встречу. А без него ему оставалось лишь пересечь без паспорта Африку, где полиция всех независимых государств будет гнаться за ним по пятам.

— Мы не можем позволить себе маленькую войну с бурундийской армией, — сказал Малко. — Поедем по плохой дороге, Анна, и мы должны уложиться в четыре дня.

Если им это удастся, они приедут точно к намеченному дню встречи.

Анна продолжала изучать карту. Она показала Малко какую-то точку.

— Чтобы успеть вовремя, нам придется ехать по дороге на Букаву. Они нас, конечно же, там и ждут. Там есть место, которое нам никак не миновать. Это мост.

— Можно оставить машину.

— А река?

— Придумаем что-нибудь, когда приедем на место. Они отправились в путь. На этот раз Малко сел за руль.

Его руки выше локтей сильно опухли: искусали комары. Из-за сильной влажности воротник рубашки натирал шею. Он мягко включил первую передачу, и машина тронулась с места. Анна устроилась на соседнем сиденье и уже заснула, поставив ноги в сапогах на приборную доску. Сзади Базилио, свернувшись клубочком, дремал на четырех канистрах с бензином и на голове Кини. Американский карабин лежал на полу, под ногами у Анны.

Дорога была — сплошная грязь, к тому же узкая и извилистая, местами преграждаемая лианами или старыми пнями. Казалось, что зеленые стены леса по бокам стремятся соединиться. Повороты встречались так часто, что и десяти метров не проехать по прямой. Буксуя, со скоростью пятнадцать километров в час, машина начала спускаться по скользкому склону.

Тропический лес — это как пустыня: знаешь, когда в него войдешь, но никогда не знаешь, когда выйдешь. Нет ни малейших ориентиров. Только деревья. Деревья, лианы, обезьяны и попугаи. И, конечно же, термитники и пни. Лес тянется до бесконечности, и возникает ощущение, что никогда из него не выберешься, так и сдохнешь здесь.

Вот уже двое суток Малко и Анна находились в пути. Вопреки утверждениям молодой женщины и показаниям компаса, они не знали, где находятся и не заблудились ли вообще. Сотни раз они оказывались перед развилками, и сотни раз им приходилось выбирать дорогу практически наугад.

Вообще-то до границы с Конго не так уж и далеко: всего какая-то сотня километров, но эта целая вечность езды по таким дорогам. Ехать ночью невозможно, так как света фар недостаточно и можно попасть в какую-нибудь яму. Уже в пять часов, как только стемнеет, приходилось останавливаться. Неосторожный маневр — и машина может увязнуть в жидкой грязи обочины, из которой уже никогда не выберешься.

Руки у Малко, сидевшего за рулем, совершенно одеревенели, хотя они с Анной и менялись каждые два часа. Только что им пришлось потратить целых пять часов на преодоление десяти километров ужаснейшей топи, где толкать машину гораздо легче, чем находиться за рулем. Анна с темными кругами под глазами спала, покачивая головой. На Базилио рубашка болталась, как на вешалке. Он подхватил какую-то инфекцию и уже несколько дней страдал от поноса. Сумасшедшим взглядом негр провожал бесконечную вереницу деревьев за стеклом.

Три раза они проезжали через маленькие деревушки. Соломенные хижины, поле маниока на расчищенном от леса участке, несколько коров. Негры смотрели на них, вытаращив глаза. «Лендровер» в этой глуши так же невероятен, как соломенная хижина на Пятой авеню.

Малко остановился. У него не оставалось больше сил. В голове вертелась только одна мысль: Конго и встреча с Алланом. Стиснув зубы, он отсчитывал десятки миль по счетчику. Когда Малко остановился, Анна прислонилась к его плечу, слабая улыбка появилась на ее губах. Накануне, пока спал Базилио, они занимались любовью, расстелив палатку. Анна плакала от усталости и нервного напряжения. Они лежали до тех пор, пока их не пробрала сырость. Малко мечтал о своем замке и о камине. Или же просто о каком-нибудь сухом месте. Он испытывал безумное желание плюнуть на заброшенные лесные дороги и выбраться на нормальное шоссе. Выбраться, чтобы их схватили. Уже все безразлично, и больше всего — эти нескончаемые колдобины. Бывают такие моменты, когда инстинкт самосохранения отступает перед жаждой комфорта.

Но вот, наконец, наступил день. Бабуины с громкими криками гонялись друг за другом, не решаясь приблизиться к машине. Словно сомнамбула, Малко включил зажигание и тронулся с места. Анна и Базилио даже не проснулись.

Лес поредел, и дорога стала более сносной. Малко от радости чуть не закричал. Вдруг они выехали на открытое пространство, покрытое колючей травой. Впереди километров на десять простиралась сухая красная почва. Малко разбудил Анну:

— Смотри!

Она вздрогнула, открыла глаза, улыбнулась и пробормотала:

— Это старая заброшенная плантация кофе. Потом еще небольшой участок леса, а затем мы выезжаем на шоссе, идущее на Букаву.

Они проехали еще минут десять, остановились и вышли из машины. Солнце нещадно палило, но они этого не замечали. Анна оказалась права. Они пересекли лесной массив. Сегодня вечером они лягут спать уже в Конго. Растянувшись на траве, они отдыхали. Какая непривычная тишина после нескончаемых лесных шумов. Малко взял Анну за руку. Ему хотелось бы привезти что-нибудь из этой неудачной командировки. Он испытывал желание не расставаться с Анной.

Вдруг послышался гул моторов. Малко, с его рефлексами жителя цивилизованного мира, первым вскочил на ноги:

— Самолет!

Самолет приближался, он летел очень низко, перпендикулярно к дороге. Это был небольшой одномоторный самолет с высокими крыльями.

— Черт возьми!

Малко инстинктивно схватил американский карабин, но опустил оружие. А вдруг это Аллан?

Самолет пролетел в десяти метрах от них. Отчетливо виднелись лица пилота и наблюдателя. Пилот был белым, а наблюдатель — чернокожим и в форме бурундийской армии. На крыльях и фюзеляже самолета находились опознавательные знаки Бурунди. Пролетев над ними, он сделал изящный разворот и снова направился в их сторону.

— Они собираются в нас стрелять, — сказал Малко.

— Нет, — возразила Анна. — У них нет оружия. Бельгийские инструкторы им не разрешают. Иначе это было бы слишком опасно во время государственных переворотов.

Самолет пролетел над ними, подняв облако красной пыли. Наблюдатель сделал какой-то непонятный жест. Еще два раза повторив маневр, самолет повернул в сторону леса, летя прямо над дорогой, и исчез, вызвав у Малко и Анны чувство тревоги.

— Нам не следовало останавливаться на открытом месте, — сказал Малко.

Анна покачала головой:

— Не о чем жалеть. Они нас все равно ждали. Все торговцы алмазами проезжают через это место. Они сообщат о нас на пост перед Конго.

Повисло тяжелое молчание. Малко вспомнил с ностальгической тоской Кризантема, Криса Джонса и Милтона Брабека (герои других романов Жерара де Виллье о Малко Линже). Были бы они здесь, бурундийская армия узнала бы, что такое битва при Ватерлоо.

— Тем хуже, поехали, — сказал он.

Они молча сели в «лендровер» и медленно поехали по дороге. Это едва ли лучше, чем лес, но хоть видишь, где находишься? Пять часов они тащились по бывшей плантации, часто останавливаясь, чтобы осмотреться. Но самолет исчез, а вокруг, насколько хватало глаз, нежно колыхались высокие травы саванны.

Попетляв еще по узкой дороге, они выехали наконец в том месте, где начинались деревья, на настоящее шоссе десятиметровой ширины, почти автомагистраль. Ошибка исключалась: прибитая к манговому дереву табличка гордо сообщала: «Федеральная дорога № 1. Букаву — 60 км».

Вечный лиризм тропиков.

Нечего было и думать пробиваться через кордон белым днем. Поэтому они сделали привал возле указателя. Базилио отварил немного риса. Малко и Анна отдыхали в тени «лендровера».

Они предпочитали ни о чем не говорить. Будущее представлялось довольно мрачным. С одной стороны — крокодилы реки Киви, а с другой — бурундийские войска. Малко взял американский карабин и потер ладонями приклад, влажный от пота. Хотя он и не любил насилие, но теперь он начинал понимать, какое возбуждение могла вызывать гашетка.

Ночь наступила быстро. Они молча поужинали рисом, приготовленным Базилио с ужасным красным перцем, и банкой мясной тушенки.

Малко взглянул на часы и поднялся. Уж лучше сразу со всем этим покончить.

— Мы поедем медленно, — объяснил он. — Их, может быть, не так уж и много. Ты поведешь машину. Как только мы увидим их, ты включишь дальний свет и резко нажмешь на газ. Если они начнут стрелять, я отвечу.

Анна проскользнула за руль. Если бы карабин был у нее, она бы не колебалась ни секунды. Они уже не в Фонтенуа, а среди дикарей.

Еще двести метров по широкому шоссе, и раздался первый выстрел. Откуда-то спереди и справа. Анна почувствовала, что капли холодного пота покатились по спине. Базилио лег на пол. Малко не ответил на выстрел. Вновь наступила тишина, и Анна в нерешительности повернулась к Малко. Он попытался улыбнуться:

— Поехали дальше.

— О'кей.

Дальний свет. Через тридцать метров из темноты показалась группа. Шестеро негров в военной форме стояли неподвижно посреди дороги. Они не сдвинулись с места при приближении «лендровера». В руках они держали пулеметы.

И вдруг у Малко появилась одна безумная идея. Негры казались настроенными не слишком решительно. Он быстро спрятал карабин под сиденье. Нервы у него и у Анны были напряжены до предела.

Возможно, через пять секунд их изрешетят пулями.

«Лендровер» остановился в метре от группы, состоявшей из пяти солдат и сержанта, вооруженных автоматическими ручными пулеметами.

Малко обратился к Богу с краткой молитвой, выпрыгнул из «лендровера», подошел к сержанту и заговорил с ним по-французски:

— Вы что, с ума сошли! Нападать таким образом на людей!

У сержанта округлились глаза:

— Бвана, никому проехать нельзя, дорога совсем закрыта.

— Как закрыта?

Сержант оживился и положил пулемет на обочину. Переговоры, несомненно, приятнее войны. С важным видом он объявил:

— У нас приказ. Никого не пропускать.

Малко торжественно достал бумажник и вытащил из него пропуск, выданный ему генералом Уру.

— У нас есть разрешение вашего начальника. Прочитайте-ка.

Успокоенные тем, что ситуация складывается мирная, солдаты, отбросив воинственное настроение, разлеглись в беспорядке на обочине.

Сержант взял бумагу, подержал ее с глубочайшим уважением в свете фар и затем вернул Малко.

— Раз так, все в порядке.

Он по-военному отсалютовал, позвал своих людей, и они исчезли на лесной тропинке, испытывая облегчение от того, что удалось избежать неприятностей.

Анне все это не понравилось. Она нервно рассмеялась:

— Что означает этот трюк?

Малко протянул ей бумагу, и она прочитала:

«Не рассматривайте моих посланцев как порхающих и не имеющих цены мотыльков. Иначе мне придется понизить вас в звании.

Генерал Уру, любимец дам и всегда верный своему слову».

Малко объяснил, каким образом он получил этот пропуск.

Они поехали дальше. Через пятьсот метров дорога повернула, и они очутились в деревне. Перед бакалейной лавочкой, освещенной огромным прожектором, стоял джип с пулеметом. За рулем сидел белый. Немного дальше, на траве, сидели два негра.

Удача с пропуском потеряла смысл. Все это было слишком просто. Сильнейшая усталость охватила Малко и Анну.

— Ну что ж, — сказал Малко, — придется объясняться. На этот раз кордон внушительный. Чудес не бывает.

Анна остановила «лендровер» около джипа, и Малко спрыгнул на землю. Тип в джипе поднял голову, но не двинулся с места. Ацетиленовая лампа осветила его лицо ящерицы с голубыми глазами, бритой головой и крестообразным шрамом на лбу. На нем была рубашка цвета хаки с какой-то непонятной нашивкой.

Холодные голубые глаза осмотрели Малко. Тот почувствовал неприязнь. Рука водителя джипа находилась в десяти сантиметрах от гашетки пулемета. Малко спросил себя, успеет ли он взять карабин. И тут вдруг совершенно неожиданно его феноменальная память включилась в работу. Эта голова ему напоминала кое-что.

И он вспомнил.

— Монашка! — сказал Малко тихим голосом.

Тот вздрогнул. Его глаза и впрямь напоминали глаза ящерицы. Затем широкая улыбка обнажила желтоватые неровные клыки.

— Мы знакомы? Я не помню. Индостан? Корея? Гортанный голос с сильным немецким акцентом.

Малко с улыбкой покачал головой:

— Ни то ни другое. Но имя Элько Кризантема по прозвищу Турко говорит вам о чем-нибудь?

— Турко!

В этом восклицании сквозила почти нежность. Человек, похожий на ящерицу, проговорил:

— В Плейке. Эти сволочи из двадцать пятой американской дивизии удрали, ничего не сказав нам. Если бы не Турко, я там так бы и остался. Он тащил меня на своей спине пятьсот метров. Турко тоже ваш кореш?

— Это мой друг и компаньон, — ответил Малко лаконично. — Три года назад в Стамбуле я спас ему жизнь.

— Тогда вы и мой кореш.

Он выпрыгнул из джипа. Анна присоединилась к ним, и они устроились на шатких табуретах за кружками пива. Малко познакомил Анну со своим новым другом.

— Если мои воспоминания точны, нашего друга зовут Курт. Это единственный тип из корейского экспедиционного корпуса, имевший интрижку с американской монахиней. Отсюда и его прозвище «Монашка». До этого он служил сержантом в вермахте.

— СС, а не вермахт, — ответил Курт оскорблено. — Дивизия Сеппа Дитриха. Бедняга, он умер в собственной кровати.

Малко поздравлял себя с тем, что когда-то выслушал истории, рассказанные Кризантемом о его бывшем соратнике. Личность Курта и описание его внешности, данные Турко, поразили его. Случайно они запечатлелись в его удивительной памяти. И все же ему стоило колоссального труда вспомнить все это в нужный момент…

Они выпили за Сеппа Дитриха.

Затем перешли к более серьезным вещам. Малко стал объяснять их положение, но Курт прервал его:

— Я все знаю. Вы подняли в ружье всю бурундийскую армию. Две сотни типов поджидают вас в гамаках около дороги в трех километрах отсюда. Самые отборные солдаты. Для большей надежности их начальство отправило нас сюда. Но с ними у вас не пройдет фокус с пропуском.

— Вы можете нам помочь? Курт пожал плечами:

— Нет. Это дерьмо уже шесть месяцев не платит нам жалованье, иначе мы бы уже давно смылись отсюда. И к тому же у нас контракт. Невозможно их понять. Потом им придется столько расхлебывать! Я, конечно, не сумасшедший — гнаться за вами… но я и не могу открыть вам дорогу. Для вас остается только один способ выбраться: через реку Киви. Сразу после выезда из этой дыры — налево. Там есть дорога. Поезжайте по ней, она не охраняется. Потом вам придется покрутиться, чтобы раздобыть пирогу.

Голубые глаза тревожно прищурились:

— Если вежливо попросить этих обезьян, они не откажут вам. Тогда до завтрашнего утра вы ничем не рискуете. Ночью они никогда не патрулируют, они безумно боятся темноты. Из-за привидений.

Щедрым жестом Малко заказал еще по кружке пива. Они выпили в торжественном молчании. Курт посмотрел на часы:

— Мне пора возвращаться. Я в патруле. Удачи вам! Двое негров, сидевших поодаль, забрались в джип.

Курт завел мотор, махнул на прощанье рукой и крикнул:

— Скажите Турко, что нам его не хватает. Пока.

Джип резко взял с места и исчез из вида. Удивительно деликатный человек этот Курт. Он даже не спросил, почему за ними гоняется вся бурундийская армия! Как будто это само собой разумелось.

— Постараемся здесь не задерживаться, — сказал Малко. — Деревенские начнут болтать.

Он заплатил, и они сели в «лендровер». Вперед, к реке. Как и говорил Курт, она нашли дорогу, ведущую налево. В конце ее шумела река Киви шириной в двести метров, с мутной водой и быстрым течением. На берегу не было видно ни одной пироги. Крупные водяные гиацинты, над которыми кружились тучи насекомых, дрейфовали по течению. Дорога заканчивалась тупиком, упираясь в заболоченный берег.

— Давайте здесь переночуем, — предложил Малко. — Курт ведь сказал, что солдаты по ночам не патрулируют. Утром решим, что делать.

Базилио расстелил на земле тент от палатки и, растянувшись на нем, сразу же уснул. Малко и Анна кое-как устроились сзади в машине, на жестком и неровном железном полу «лендровера». Тела их вскоре одеревенели от тесноты и неудобства. Анна, положив голову на плечо Малко, уснула первой.

Малко же долго настороженно прислушивался к шуму реки, прежде чем впасть в тревожный полусон. На другом берегу его ждет спасение, встреча с Алланом.

Глава XVIII

Они неподвижно лежали под солнцем, словно толстые бревна, зеленоватые и безобидные.

Время от времени один из них открывал огромную пасть, усеянную неровными смертоносными зубами. Исходившее от них зловоние смешивалось с запахом гниения растительных остатков прибрежного болота. В этой промежуточной зоне между сушей и водой буйство водных растений сочеталось с изобилием прибрежной растительности, образовывавшей зеленые туннели.

Крокодилы.

Их были здесь десятки, ожидающих, когда жертва приблизится на доступное им расстояние. Некоторые из них достигали четырех метров в длину. Их челюсти обладали огромной силой. Даже умирая, они способны перекусить руку человека одним махом челюстей.

В этом мире, сине-зеленом и монотонном, малейшая рябь на зеленой воде вызывала содрогание.

— Через эту чертову реку невозможно перебраться, — мрачно сказал Малко.

Они проснулись два часа назад. Базилио уже два раза ходил на разведку, пытаясь найти пирогу. Безрезультатно. Анна была очень бледна, но не жаловалась. Для женщины перспектива попасть в лапы бурундийцев не сулит ничего хорошего.

Весь последний час из леса доносились какие-то звуки и голоса. Очевидно, их разыскивали. Но не слишком тщательно. К счастью, в бурундийской армии осторожность резко преобладала над отвагой.

Но, как бы неторопливо ни шли поиски, рано или поздно их обнаружат. Втроем против двух сотен — это могло плохо кончиться.

— Поехали назад в деревню, — предложила Анна. — Лучше оказаться в тюрьме, чем быть схваченными этими грязными скотами. Твой друг, я надеюсь, сможет помешать им обойтись с нами слишком плохо.

Малко покачал головой. Он не очень-то верил в помощь Курта. Какое-то время они сидели молча, как вдруг лицо Анны оживилось. Огонек надежды блеснул в ее глазах.

— У меня есть идея, — сказала молодая женщина. — Мы переплывем Киви. Жаль, конечно, машину, но, с другой стороны, я всегда смогу потом выпутаться.

Малко посмотрел на нее слегка обеспокоенно. Обычно именно так начинается малярия.

Но Анна уже копалась в машине.

Она достала большой черный ящик и поставила его на землю. Затем открыла крышку.

— Помнишь, я хотела свозить тебя поохотиться на крокодилов? — спросила она.

Малко не смог не улыбнуться:

— Мне кажется, сейчас не совсем подходящий момент; это, скорее, на нас идет охота.

Но Анна торопливо нажимала кнопки. Магнитофон заработал, и из него раздались какие-то ноющие звуки. Она выключила аппарат.

— Работает.

— Что?

Она подошла к Малко, ее глаза светились лукавством. Впервые за четыре дня она расслабилась и улыбнулась.

— Мы в полной безопасности можем переплыть реку, если ты хороший пловец.

— Я умею плавать, но не так быстро, как крокодил. И у меня нет желания устраивать с ними состязание.

Молодая женщина посмотрела на Малко с упреком:

— Ты полагаешь, что я хочу быть съеденной?

— Так что же? Собираешься бросить им Базилио и удрать, пока они с ним расправляются?

Покачав головой, Анна взяла Малко под руку и подвела к черному ящику, стоявшему на земле.

— Смотри, это магнитофон. Мы здесь, в Африке, охотимся так: ставим магнитофон в пирогу и включаем его, чтобы выманить крокодилов, спрятавшихся на берегу. На пленке записаны крики раненого крокодила. Как только они заслышат их, то поспешат, ничем не рискуя, разорвать своего приятеля. Пока они разберутся, что это ловушка, мы успеем добраться до другого берега…

Малко ничего на это не ответил. Но в его взгляде, обращенном к магнитофону, сквозило откровенное недоверие.

— А если случится поломка? Или один из крокодилов окажется глухим?

Анна пожала плечами:

— Или это, или бурундийцы. Через полчаса они будут здесь. Перед батальоном мы бессильны.

Долгое молчание. Слышны только шум реки и крики в лесу. Бурундийское войско стало на тропу войны.

— Ладно. Давай, — сказал Малко. — Дай Бог, чтобы трюк удался.

Достав из «лендровера» пластиковый мешок, он быстро разделся, оставшись в одних плавках. Анна уже была в трусиках и бюстгальтере. Базилио покосился на ее мускулистое и энергичное тело с круглыми и твердыми ягодицами и маленькими широко расставленными высокими грудями.

Анна сверкнула на него взглядом, и он отвел глаза.

Они быстро сложили в мешок вещи, разобранный на две части карабин, патроны, несколько банок консервов и голову несчастного Кини, запах которой должен был бы обратить крокодилов в бегство. Несмотря на жару, они дрожали.

Анна присела на корточки перед магнитофоном. В такой позе зад ее сильно выступал, и для Малко на какую-то долю секунды бурундийское войско перестало существовать. Но молодая женщина быстро привела его в чувство:

— Готов?

Малко и Базилио подошли к заболоченному берегу Киви. Тела их покрылись «гусиной кожей». Здесь, наверное, водится тьма пиявок. Они погрузились по щиколотку в жидкий ил.

— Подождите, — крикнула Анна. — Мы должны плыть немного вверх по течению, иначе нас слишком сильно снесет.

Она нажала кнопку магнитофона, и из динамика раздались стоны. Анна быстро встала и присоединились к мужчинам. Теперь стоны стали громче и сопровождались слабыми вскриками.

— Это крик молодого крокодила, — объяснила Анна. — Чтобы привлечь самок.

Малко все еще не мог во все это поверить. Он недоверчиво смотрел на зеленую воду.

Вдруг перед ним что-то плеснуло. Вынырнув из-под гущи водорослей, огромный крокодил быстро плыл прямо на них, сильно вспенивая воду.

Почти одновременно раздались еще всплески, и множество пенистых струй появилось на гладкой поверхности воды, и все они сходились к магнитофону.

— Пошли, — крикнула Анна.

— Малейи иа мунгу[3], — прошептал Базилио.

Все, что выходило за пределы его понимания, от транзистора до утюга, все это было для него «малейи», волшебством.

Без единого всплеска Анна первой вошла в воду. Малко прислушался. Крики продолжали раздаваться позади них. Черт возьми, затея Анны сработала.

Они проплыли уже половину пути. Вдруг он вскрикнул: огромный крокодил плыл прямо на них, легко преодолевая течение. Он надвигался на Анну, плывшую прекрасным кролем, погружая голову в воду. Она его не видела. Воистину, волшебство не распространялось на нее.

Малко передал мешок Базилио и как сумасшедший бросился к ней. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным. Несколько нескончаемых секунд ему казалось, что он никогда не догонит Анну. Она плавала лучше и быстрее, чем он. Наконец ему удалось схватить ее за ногу, и она мгновенно перевернулась на спину.

И тут она увидела крокодила, находившегося не более чем в десяти метрах от нее.

Она нырнула, сделав жест Малко, который уже отплыл в сторону. Крокодил, распространяя смрадный запах, проплыл совсем близко от него. На спине у твари копошилось множество насекомых. Малко увидел его желтый глаз, полный злобы и пренебрежения. Вопреки тому, что о нем рассказывают, крокодил — животное ленивое, когда нужно переменить направление. За то время, что ему понадобилось бы, чтобы повернуть свою восьмидесятисантиметровую пасть, отнесенная течением троица отплыла довольно далеко.

К счастью, они почти добрались до цели.

Последним усилием Анна достигла противоположного берега. Она стояла по пояс в воде и делала знаки Малко и Базилио, еще борющимся с течением.

— Скорее, магнитофон остановился.

Базилио с такой скоростью выскочил на берег, что по инерции продолжал свой кроль уже на твердой земле. Малко сохранил немного больше достоинства.

Все трое переглянулись. На другом берегу крутилась добрая дюжина крокодилов, разозленных и сбитых с толку, бьющих хвостами по воде и клацающих челюстями. Очаровательное зрелище.

Они быстро оделись. Жара стояла такая, что не нужно сушить белье. Да и все равно через десять минут они станут мокрыми от пота. Как только они вошли в скрывший их подлесок, они услышали крики с противоположного берега реки: бурундийский патруль только что обнаружил «лендровер». Негры вопили и показывали руками в сторону реки.

Анна прислушалась и расхохоталась:

— Здорово! Они думают, что мы хотели переплыть, а крокодилы нас сожрали.

— Они не так уж далеки от истины, — сказал Малко, надевая на плечо карабин. — У них чересчур голодный вид.

— Это самые неразвитые из бурундийцев. Она немного жалела их.

Они пошли гуськом по слабо заметной лесной тропинке, ведущей, скорее всего, к деревне.

Действительно, попетляв по лесу примерно с километр, они вышли на поляну.

Дюжина хижин располагалась кругом, в центре которого стояла хижина побольше.

И на самой середине дороги — джип бурундийской армии.

Четверо негров в военной форме красовались перед кучкой голых негритят, пищавших и карабкающихся на машину. Малко заметил, что вооружение бурундийцев состоит из ручного пулемета, израильского ружья и автомата.

— Но мы же в Конго? — спросил тихо Малко. Анна пожала плечами:

— Здесь граница…

— Нам как раз нужна машина, — сказал Малко. — Они очень кстати.

Он опять почувствовал вкус к жизни. Магнитофон и этот джип — это доказательства того, что удача возвращается. Пора действовать.

Он тихо снял с плеча американский карабин, и они быстро вышли из укрытия. Первыми их заметили ребятишки. Они с громкими криками разбежались в разные стороны. Две женщины, голые груди которых свисали на обертывающие их тела бубу, смотревшие до этого на солдат, быстро скрылись в хижине. Остался лишь один старик — обладатель неимоверного пупка размером с кулак, — на вид абсолютно невменяемый.

Что же касается четверых солдат, вооруженных до зубов, они не двинулись с места. Надо сказать, что Малко с карабином наперевес, направленным прямо на них, не производил особенно успокаивающего впечатления.

Анна выступила вперед и с улыбкой проговорила:

— Амакуру маки (Добрый день, как дела (урунди)).

Четверо негров вежливо улыбнулись и ответили в один голос:

— Амакуру маки.

Это прозвучало не очень уверенно. Анна продолжила уже более жестко:

— Выходите из джипа.

Они, не оставляя оружия, послушно исполнили приказ. Ни один из них даже не попытался сделать угрожающий жест.

Они стояли с тупым видом, переминаясь с ноги на ногу, очевидно, совершенно сбитые с толку. Анна решительно подошла — к стоявшему ближе всех и взяла у него пулемет. Негр, освобожденный от тяжести, словно автомат, поднял руки вверх.

То же произошло со всеми остальными. Анна последовательно собирала оружие и передавала его Базилио. Она сделала неграм знак отойти от джипа, и Базилио бросил оружие в машину.

— Вот теперь можно уезжать.

Малко уже сидел за рулем. Чернокожий сержант проговорил что-то на урунди. Анна громко расхохоталась.

— Они хотят, чтобы их связали и немного побили, иначе им грозят большие неприятности. А так они скажут, что нас было очень много…

Базилио не пришлось повторять это дважды.

Первый негр получил от него удар кулаком в зубы. Он поднялся весь в крови, довольный, улыбающийся и лишенный нескольких передних зубов.

Та же участь постигла остальных. Разошедшись, Базилио не совсем рассчитал свои силы, и последний солдат согнулся пополам от его удара. Но ему удалось встать и вежливо улыбнуться.

С помощью ремней от оружия и веревки, обнаруженной в джипе, они связали кое-как четверых солдат и оставили их лежать вповалку возле хижины. Малко взял с собой только пулемет, оставив остальное оружие неграм, которых и так из-за них ждут неприятности…

С трудом можно было догадаться, что это — взлетно-посадочная полоса. Конечно, трава здесь росла намного ниже, чем на обычной лесной поляне: негры из соседней деревни, которым платили торговцы, регулярно приходили ее жечь. Но ни одно техническое устройство не напоминало о какой бы то ни было цивилизации.

Для большей безопасности джип, принадлежащий бурундийской армии, спрятали под громадным манговым деревом. Патрули конголезской армии из Мобуту не заглядывали больше в этот уголок из-за раскола, произошедшего во время установления независимости Конго. Единственную опасность могла представлять встреча с грабителями или подвыпившими жандармами из Катанги.

Они разбили здесь лагерь вчера вечером и всю ночь по очереди дежурили. Малко так и не удалось сомкнуть глаз. От головы Кини исходил совершенно невыносимый запах, но Малко решил с ней не расставаться, хотя это еще вызовет осложнения, когда он доберется до цивилизации. Как указать этот предмет в таможенной декларации?

Он думал об Анне. Без нее они были бы уже или в лапах бурундийцев, или в желудке крокодила. Он смотрел на нее спящую и испытывал сильнейшее желание обнять ее.

Малко пристально вглядывался в небо, высматривая самолет Аллана Папа. Это был день назначенной ему встречи. Но ведь могло возникнуть такое множество обстоятельств, помешавших бы ему прилететь. Стычки Малко с Аристотелем могли иметь очень неприятные последствия для американца…

Временами Малко хотелось, чтобы самолет не прилетел. Как это ни глупо, но он, на которого Африка наводила такой ужас, чувствовал себя замечательно в этих джунглях рядом с Анной. Она так хорошо приспособилась к здешней жизни. Отдавшись во власть собственного воображения, он представлял себя живущим на плантации, охотящимся и надевающим смокинг к обеду вдвоем с Анной. Они бы вместе ездили на охоту и занимались любовью ночью под открытым небом, окруженные многочисленными обитателями леса. И в один прекрасный день, заработав кучу денег, они вернулись бы в Европу и поселились в замке…

— Вот он!

Анна вскочила.

Забывшись в мечтах, Малко не услышал рокота моторов. Черная точка, видневшаяся на горизонте, приближалась к ним, увеличиваясь в размере. И скоро Малко узнал маленький двухмоторный самолет с высокими крыльями.

Самолет уже находился над ними. Пилот наклонил машину, и Малко увидел бритую голову Аллана Папа. Он сидел за штурвалом в одной рубашке, что позволял себе лишь в самолете. Базилио выскочил из-под баньяна, под которым он укрывался от палящего солнца, и начал махать руками.

Пап заметил их.

Сделав круг, он вернулся, спустившись пониже. На этот раз от ветра, поднятого винтами моторов, задрожала листва на деревьях.

Самолет зашел на посадку над полосой и выпустил шасси. Ветра совсем не было, и посадка не представляла ни малейшей сложности. Базилио тактично взял пластиковый мешок из джипа и побежал в конец посадочной полосы, где только что остановился самолет.

Малко посмотрел на Анну. Ее глаза наполнились слезами.

— Анна, ты едешь?

В вопросе Малко заключалось нечто большее.

Она отрицательно покачала головой и, взяв его за. руку, увлекла за ствол гигантского баньяна, где их не могли увидеть Пап и Базилио.

Прислонившись к дереву, она притянула к себе Малко, прижалась лицом к его плечу и сильно укусила его через рубашку, так, что он вскрикнул от внезапной боли. В то же время она прижала его к себе изо всех сил, как будто желая быть раздавленной между деревом и мужчиной. Малко ощущал каждую ее мышцу. Кости ее таза впились в его бедра.

— Иди скорее, — прошептала она. — Скорее. Потом у нас больше не будет времени.

Он хотел ей сказать, что они уедут вместе, что у них будет еще много времени, но он знал, что это неправда.

Она уже опустилась на землю, снимая с себя одежду. Малко чувствовал ее горячую кожу через полотно рубашки. От тела исходил сильный и здоровый запах, от которого он потерял голову.

На протяжении этого прощального объятия Анна не закрывала глаз, пристально глядя в неизменно голубое небо. Затем зрачки ее расширились, она прижалась головой к стволу баньяна и прошептала два слова, которые Малко не понял:

— Дада кунда.

— Что ты говоришь?

Сильным движением она высвободилась и уже стала приводить себя в порядок. Она повторила свои слова, прблизив губы к лицу Малко:

— Дада кунда. Это означает «я тебя люблю» на урундийском.

Она заправила рубашку в брюки и перевела разговор на другую тему:

— Пошли, не нужно заставлять твоего друга ждать.

Они вышли из-за дерева в тот момент, когда Базилио подбегал к ним. Негр запыхался.

— Скорее, — поторопил он. — Он не хочет Долго оставаться здесь.

— Я иду, — сказал Малко.

Базилио убежал к самолету. Моторы ревели в трехстах метрах. Аллан Пап даже не вышел из кабины, чтобы не терять времени.

Прислонившись к стволу огромного баньяна, Анна смотрела на Малко с растерянным видом. Несмотря на карабин в руках и джинсы, она выглядела необыкновенно женственно. Полотняная рубашка расстегнулась, открыв верхнюю часть груди.

Малко вытер капельку пота, сбегавшую по ложбинке между грудями.

Голубые глаза девушки пристально смотрели на него. Он впервые заметил маленькое красное пятнышко в ее левом глазу.

— Поедем.

Она медленно покачала головой. Положив карабин, Анна взяла руку Малко и очень сильно сжала ее.

— Нет.

На другом краю поляны застыл в ожидании Аллан. Из травы, пригнутой ветром, вылетало бесчисленное множество разноцветных птичек, напуганных шумом моторов самолета. Было еще слишком рано, и жара не успела сильно раскалить землю.

Маленький самолет, весь трясясь, приближался к ним. Через стекло кабины Малко увидел Аллана. Им нельзя задерживаться. Бурундийские солдаты, обнаружив их, без малейших колебаний бы их расстреляли. В Африке границы — понятие весьма эластичное.

Анна опустила глаза. Когда она вновь подняла голову, в глазах ее стояли слезы. Ее ногти вонзились в ладонь Малко, причиняя ему боль.

— Поедем вместе, — повторил Малко. — Останься со мной.

Она прижалась к нему и прошептала:

— Нет. Я боюсь. Мой дом здесь. Я родилась в Африке, и в другом месте я чувствовала бы себя чужой. И потом, у меня есть отец. Уезжай.

Она приподнялась на цыпочках и приникла к его рту сухими губами.

— Думай обо мне иногда.

Малко смотрел на нее со смятением в душе, что не часто с ним случалось. Будь это любая другая, он любыми средствами заставил бы ее улететь с ним вместе. Но только не Анну. С ней нельзя действовать силой.

— Ты знаешь, что я не вернусь, — сказал он.

— Знаю.

Ее голос слегка дрожал. Она не отпускала его руку. Самолет уже подрулил к ним почти вплотную. Пальцы Анны разжались.

— Не заставляй его ждать, — проговорила она. — Это очень опасно.

— Но как же ты?

В ее лице появилась почти мужская твердость. Она распрямилась.

— Не бойся за меня. Мне не страшны бурундийцы. Вместе с Базилио мы вернемся по дорогам, им совершенно неизвестным. Ква хейр (Счастливого пути (суахили)).

Она подтолкнула его к самолету. Малко побежал, обогнув крыло сзади, чтобы не попасть под вращающиеся лопасти винта, и проскользнул в небольшой люк.

— Девушка не летит? — прокричал Аллан. Малко покачал головой.

Американец сделал понимающий жест. Затем он нажал на газ. Через плексиглас Малко видел уменьшающуюся фигурку Анны. Она медленно размахивала карабином. Вскоре он уже не мог различить черт ее лица. Самолет слегка встряхнуло, он оторвался от земли и начал набирать высоту. Приникнув лицом к стеклу иллюминатора, Малко пытался что-нибудь разглядеть. Но все деревья сверху казались одинаковыми. Африка уже поглотила Анну.

Он поклялся себе, что еще вернется, прекрасно в то же время осознавая, что ему вряд ли представится возможность сдержать обещание. Он закрыл глаза и представил себе худощавое и гибкое тело Анны в своих объятиях, что ассоциировалось в его памяти со специфическим запахом Африки. Одно из тех подсознательных импульсивных желаний, которым обычно стараешься не поддаваться, подтолкнуло его попросить Аллана повернуть назад, чтобы убедиться, что Анна все еще там, где он ее оставил.

Американец обернулся и прокричал:

— Через два часа будем в Найроби! Нас ждёт светлое пиво и секс-девочки.

Малко вежливо улыбнулся и кивнул. У шпиона не должно быть сердца, это ему было хорошо известно.

Когда они приземлились в Найроби, к ним подъехал желтый джип службы аэропорта, чтобы проделать все необходимые полицейские и таможенные формальности.

— Откуда вы прибыли, господа? Малко не смог удержаться:

— Из Бурунди. Так рад, что оттуда выбрался! Негр согласно кивнул и сказал:

— Эти тамошние негры, месье, — настоящие дикари.

Жапризо Себастьян

Sébastien Japrisot

― УБИЙСТВО В СПАЛЬНОМ ВАГОНЕ ―

«Compartiment tueurs»

Перевод А. Брагинского

Инспектор Грацци расследует убийство женщины, которая спала на нижней полке поезда Марсель-Париж. Но после начала следствия появляются новые убитые. И все они — из одного купе.

Вот как все начинается

Поезд прибыл из Марселя.

Но человек, которому положено было осмотреть его коридоры вагона и пустые купе, именовал его «Марсельцем, семь пятьдесят, после которого не грех и перекусить». Пришедший незадолго до этого состав из Аннеси тоже имел прозвище — «Без двадцати пяти восемь». В нем он обнаружил два плаща, зонтик и испорченное отопление. Наклонившись с гаечным ключом в руке над поломкой, он видел, как «Марселец» остановился по другую сторону перрона.

Был ясный и довольно прохладный субботний день, какой иногда выпадает в начале октября. Пассажиры, приехавшие с юга, где еще купались и загорали, с удивлением взирали на струйки пара, вырывавшиеся изо рта при разговоре с встречающими.

Мужчине, осматривавшему проходы в вагонах, было 43 года. Его звали Пьером, но товарищи, подтрунивая, именовали его Бебе[4]. Придерживаясь крайне левых убеждений и размышляя в эту довольно прохладную субботу в 7.53 утра на Лионском вокзале о предстоящей на будущей неделе забастовке, он испытывал лишь чувство голода и желание подкрепиться чашкой крепкого кофе.

Вагоны «Марсельца» должны были отогнать не ранее чем через добрых полчаса. Поэтому, сойдя с поезда из Аннеси, Пьер решил сначала перекусить и в 7.56 уже находился в подсобке в конце пути «М», где с желто-красной чашкой в руке в сдвинутой на затылок кепке обсуждал с близоруким контролером и негром-подручным вопрос: имеет ли смысл забастовка во вторник, то есть в день недели, когда никто, ну решительно никто никуда не ездит?

Говорил он медленно, спокойно, доказывая, что кратковременная забастовка подобна рекламе и что главное — нанести удар по самомнению буржуазии. Его собеседники сказали, что он, конечно, прав. С ним вообще легко соглашались. Это был высокий, тяжеловесный мужчина, с размеренными жестами, тягучим голосом и большими спокойными глазами, очень его молодившими. За ним утвердилась репутация человека, который не вздрогнет, если кто-нибудь неожиданно хлопнет его по плечу, то есть человека с крепкими нервами.

В 8.05 он уже шел по проходам «Марсельца», открывая и закрывая застекленные двери купе.

В четвертом вагоне второго класса, в третьем купе от конца, ему попался забытый черно-желтый шарф, на котором был вышит пейзаж — бухта Ниццы. И, конечно, вспомнил Ниццу, набережную Промнад-дез-Англе, казино, маленькое кафе в районе Сен-Рош. Он был там дважды. Сначала, когда исполнилось двенадцать лет и его отправили в детскую колонию, и потом — в двадцать, во время свадебного путешествия.

Ницца.

В следующем купе он обнаружил труп.

В кино он обычно засыпал еще до начала демонстрации детективных фильмов, но, тем не менее, сразу догадался, что перед ним труп. Женщина с отблесками дневного света в раскрытых глазах лежала на нижней правой полке, как-то странно подвернув ноги, так что ступни оказались на полу. Ее одежда — темный костюм и белая блузка — были в беспорядке, но не более (так он подумал), чем у любой пассажирки, решившей прилечь одетой в вагоне второго класса. Худощавая левая рука убитой вцепилась в край полки, а правая уперлась в тощий матрас. Создавалось впечатление, будто тело застыло, когда она пыталась подняться. Юбка была слегка приподнята на бедрах. Черная лодочка с очень тонким каблуком валялась на соскользнувшем на пол сером дорожном одеяле.

Человек, проверявший вагоны, грубо выругался и секунд двенадцать тупо смотрел на труп. На тринадцатой секунде он обратил внимание на опущенную штору окна, а на четырнадцатой взглянул на свои часы.

Было 8.20 утра. Он снова выругался, соображая, кого надо поставить в известность, и на всякий случай поискал в кармане ключ, чтобы запереть помещение.

Спустя еще пятьдесят минут, когда штора была поднята и солнце осветило колени лежащей женщины, в купе уже вспыхивали «блицы» фотографов уголовной полиции.

Женщина была брюнеткой, молодая, пожалуй, тоненькая, пожалуй, высокая, пожалуй, красивая. На шее, выше выреза блузки, виднелись следы, свидетельствовавшие о том, что смерть наступила от удушения. След, расположенный пониже, походил на маленькие, вытянутые в одну линию круглые пятнышки, верхний же, более глубокий, был плоский, обрамленный черным утолщением. Врач спокойным жестом указал на него присутствующим и подчеркнул, что чернота подтверждает версию о том, что убийца воспользовался грязным ремнем.

Трое мужчин в пальто, окружавших врача, приблизились, чтобы в этом убедиться. Под их ногами затрещали раздавленные белые бусинки. В этих разбросанных повсюду стекляшках — на простыне, где лежала женщина, на соседней полке, на полу и даже на подоконнике, — всюду отражались лучи солнца. Позднее еще одну бусинку нашли в правом кармане темного костюма женщины. Бусы были куплены в магазине стандартных цен в отделе дешевой бижутерии.

Врач сказал, что, судя по первому впечатлению, убийца сначала находился позади жертвы и только потом набросил на ее шею ремень. В результате чего бусы рассыпались. На затылке кровоподтеков не было, целы остались и шейные позвонки. Зато сильно пострадали адамово яблоко и боковые мускулы шеи.

Женщина явно не защищалась. Ногти ее были в порядке, только на среднем пальце правой руки сошел лак. То ли намеренно, то ли во время борьбы убийца опрокинул женщину на полку. Судя по всему, жертва скончалась в течение двух или трех минут. Смерть наступила часа два назад, вскоре по прибытии поезда на вокзал.

Один из мужчин, сидевший в нахлобученной на голову шляпе на краю нижней левой полки, глубоко засунув руки в карманы пальто, едва шевеля губами, что-то спрашивал. Врач профессиональным жестом слегка приподнял голову убитой, присев сбоку от нее, и сказал, что утверждать что-либо определенное еще рано, но, по его мнению, и принимая во внимание действия убийцы, тот был не намного выше и сильнее своей жертвы. То есть подозревать можно как мужчину, так и женщину. Последние, однако, редко душат, вот в чем фокус. Он обследует труп в конце дня в анатомичке. После чего, взяв портфель и пожелав человеку на полке удачи, врач удалился, закрыв за собой дверь купе.

Сидевший мужчина вытащил из кармана сигарету, зажав ее двумя пальцами. Один из его спутников поднес ему огонь, а затем, покрепче запахнув полы пальто, прислонился лбом к оконному стеклу.

На перроне, как раз напротив окна, молча курили сотрудники уголовной полиции, ожидая, когда им освободят помещение. В стороне горячо обсуждала происшествие группа полицейских, ротозеев-служащих и мойщиков окон. Около двери вагона стояли носилки из синтетической ткани с потемневшими ручками.

Человек, смотревший в окно, вынул из кармана пальто носовой платок, высморкался и объявил, что явно заболевает гриппом.

Находившийся позади него мужчина в шляпе заметил, что это очень печально, но что гриппу придется повременить (надо же кому-то расследовать дело) и что именно ему, Грацци, придется этим заняться. Затем встал, снял шляпу, вынул из тульи платок, шумно высморкался и сообщил, что тоже, черт побери, заболел гриппом, положил платок обратно в шляпу, шляпу надел на голову и глухим от насморка голосом сказал, еле двигая губами, что советует Грацци не мешкать. Сумочка. Одежда. Чемодан. Первое — узнать, кто была эта красотка. Второе — откуда она ехала, где проживает, с кем знакома и все такое. Третье — список лиц, забронировавших места в купе. Доложить в 7 часов вечера. Хотелось бы на сей раз услышать поменьше, чем обычно, глупостей. Это было бы совсем недурно. Следствие ведь любимое занятие Фрегара. Общий привет! Главное, уметь все подать. Ясно выражаюсь? Подать.

Он вынул при этом руку из кармана и сделал округлый жест, а затем пристально поглядел на стоявшего у окна.

Третий человек, подбиравший рассыпанные бусинки, поднял глаза и спросил патрона, что делать ему? Раздался громкий смех, после чего глуховатый от насморка голос произнес: «Да что тебе, рохле, еще делать, как не нанизывать на ниточку то, что сейчас находится в твоих руках! На что ты еще годишься?»

Затем мужчина в шляпе обернулся к тому, кто все еще смотрел в окно. Грацци был худощавым, высоким человеком с тусклыми волосами. В свои 35–40 лет выглядел он сутулым, наверное, от неукоснительного повиновения. Светло-синее пальто с потертыми обшлагами висело на нем как на вешалке. К стеклу пристала грязь. Немногое же мог он увидеть через такое стекло!

Полицейский в шляпе сказал, что пусть он, Грацци, не забудет заглянуть в другие купе, кто знает, что там найдется, и даже если нет ни шиша, это все равно придает вес отчету: надо ведь все уметь подать.

Он хотел еще что-то добавить, но, пожав плечами, снова произнес «черт побери», сказал, что в руках у подбиравшего бусины нечто весьма важное, что он ждет на Кэ[5] в полдень, чао! И ушел, не закрыв дверь.

Мужчина у окна обернулся. Лицо у него было бледное, глаза голубые, взгляд спокойный. Он сказал коллеге, склонившемуся над полкой, где с одеревеневшими мускулами лежала убитая, что поистине жизнь часто ставит совершенно непредвиденные подножки.

Это была небольшая замусоленная записная книжка в красной обложке с блестящей спиралью и квадратными листами бумаги. В Банье, в магазине писчебумажных принадлежностей, хозяин которого пил и бил жену, она стоила франков десять.

Тот, кого коллеги называли Грацци, развернул ее в кабинете на втором этаже вокзала, чтобы занести первые впечатления. Было около одиннадцати часов дня, «Марселец» вышел из Марселя 4 октября в 22 часа 30 минут. В пути он по расписанию останавливался в Авиньоне, Балансе, Лионе и Дижоке. Шесть мест в купе, где была обнаружена жертва, имели, считая снизу, номера с 221 по 226: нечетные — слева, четные — справа. Пять из них были заняты в Марселе, шестое, № 223, оставалось свободным до Авиньона.

Жертва лежала на полке № 222. Найденный в ее сумочке билет свидетельствовал о том, что она села в поезд в Марселе и что ночью занимала полку № 224, если только не поменялась с кем-то из пассажиров.

Билеты у пассажиров второго класса проверялись всего раз, после остановки в Авиньоне, между 23.30 и 00.30. С контролерами удалось связаться после полудня. Они сообщили, что никто из пассажиров не опоздал на поезд, но что, к великому огорчению, они не могут ничего вспомнить о тех, кто занимал это купе.

Кэ д'Орфевр, 11.35.

Одежда, белье, дамская сумочка, чемодан, обувь, обручальное кольцо жертвы дожидались на столе одного из инспекторов — далеко не лучшего, кстати сказать. К ним была приложена копия описи, сделанная стажером Отдела опознаний Безаром.

Бродяга, которого допрашивали за соседним столом, мрачно пошутил по поводу содержимого разорвавшегося во время путешествия по этажам бумажного мешка, из которого вывалилась куча нейлоновых вещей. Тот, кого звали Грацци, посоветовал ему заткнуться, на что бродяга охотно согласился и стал требовать, чтобы его немедленно выпустили. Тогда инспектору, сидевшему напротив, пришлось ему пригрозить. Дама, присутствовавшая как свидетельница «от начала до конца» при каком-то дорожном происшествии, встала «на сторону угнетенных». Перепалка сопровождалась шумом падающих предметов, которые Грацци пытался все сразу перенести на свой стол.

Еще до того, как инцидент был исчерпан, Грацци уже ознакомился с половиной доставленных вещей. По мере того как он их разбирал, они стали заполнять его стол, сползли со стула, оказались разбросанными по паркету и вторглись на столы соседей, которые проклинали его за то, что он не умеет заниматься делом на своем месте.

Отпечатанная на машинке опись Отдела опознаний сопровождалась некоторыми добавочными сведениями. Обнаруженную в кармане костюма бусину приобщили к собранным в купе, ее обследуют. Отпечатки пальцев на сумочке, чемодане, туфлях и вещах в чемодане принадлежали в основном самой убитой. Сравнение остальных отпечатков с теми, которые обнаружили в поезде, займет время, так как они не очень свежие и не очень хорошего качества. Пуговичка от блузки, найденная в купе, передана на экспертизу вместе с бусинами. На свернутой вчетверо бумажке размером 21х27, найденной в сумочке, неумелой рукой были набросаны неприличные рисунки с подписями, видимо, ребус, составленный несомненно коммивояжером. Кстати, из настойчивых объяснений Безара (занявших 14 строк на машинке) было ясно, что ребус составлен неграмотно. По-видимому, наверху уже достаточно порезвились — ребус стал на сегодня главной забавой в Управлении.

К полудню ребус перекочевал на другие этажи, и патрон, сидя в шляпе за своим столом, с карандашом в руке предлагал трем инспекторам, весело опровергавшим его варианты, разные решения, сопровождая свои слова громким гнусавым смехом. Когда тот, кого называли Грацци, как обычно сутулясь и сморкаясь, вошел в комнату, установилась тишина.

Патрон, сдвинув шляпу на затылок, сказал: ладно, ребята, надо поговорить с Шерлоком Холмсом, у которого, видно, не все гладко, они могут проваливать. Карандаш остался у него в руке, а локтем он оперся в лист с неприличными рисунками. В уголках рта и в складках у глаз застыла усмешка. Опустив глаза, он продолжал рисовать и тогда, когда Грацци, прислонившись к радиатору и просматривая записи в своей красной записной книжке, начал мрачно докладывать.

Жертву звали Жоржетта Тома. 30 лет. Родилась во Флераке, департамент Дордонь. Двадцати лет вышла замуж за Жака Ланжа, с которым развелась спустя четыре года. Рост 1 метр 63, брюнетка, голубые глаза, кожа белая, никаких особых примет. Представительница стендист-фирмы предметов роскоши Барлен. Проживала по улице Дюперре, дом 14. Находилась в Марселе в связи с показом там образцов продукции с 1 октября до вечера 4 октября. Жила в отеле «Месса-жери» на улице Феликс Пиа и в центре. Зарабатывала 922 58 франков в месяц за вычетом налогов. Имеет на счету в банке 774.50 франков. Наличные в сумочке — 342.93 франка плюс канадский доллар. По всему видно, что мотивом убийства не было ограбление. Следует проверить адреса в записной книжке. В вещах нет ничего особенного — пустой флакончик аспирина, который она могла бы и выбросить, несколько фотографий ребенка, довольно нежное письмо по поводу отсрочки свидания, начинающееся словами «моя перепелочка», без даты и подписи, все.

Патрон сказал: «Дано, все ясно как апельсин, надо, чтобы теперь люди побегали, высунув язык». Он вытащил из кармана смятую сигарету, выправил ее. Поискал спички. Грацци дал ему прикурить. Наклонившись над огнем, патрон сказал, что, во-первых, если она жила на улице Дюперре, значит, там же где-то и питалась. Он вынул изо рта сигарету, закашлялся и пробурчал, что пора бросить курить. Второе — заведение Барлен. Третье — найти родственников, пусть ее опознают.

Затем посмотрел на ребус, лежавший перед ним, и со слабой улыбкой заметил, что он забавный. Что думает Грацци по поводу этой шутки?

Грацци ничего не думал.

Патрон опять сказал: ладно, и встал. У него была назначена встреча с сыном в одном из бистро на Старом рынке. Сын хотел учиться живописи. Двадцать годков, и ветер в голове. Труба и живопись — вот все, что его интересует. Болван у него сын.

Надевая пальто, он остановился и повторил, подчеркивая это жестом руки, что Грацци может ему поверить: его сын — болван. Что, к сожалению, не отражается на его отцовских чувствах. Уж Грацци может не сомневаться, сын разрывает ему сердце.

Он снова сказал: ну ладно и что возвратится позднее. А что слышно о списке лиц, забронировавших места? Железная дорога, как обычно, не торопится с ответом. В любом случае не стоит обременять лабораторию проверкой всех отпечатков пальцев. Придушить красотку мог только непрофессионал. Грацци не успеет опомниться, как этот негодник окажется у него в руках: я, мол, любил ее и всякое такое. И можно будет подать его в лучшем виде свинье Фрегару.

Надев на шею шерстяной клетчатый шарф, он долго застегивал пальто на большом животе, который носил вперед, как беременная женщина, и, не отрываясь, смотрел на галстук Грацци. Патрон никогда не глядел людям в глаза. Говорили, что у него в детские годы случилось что-то со зрением. Но разве можно поверить, что он был когда-то ребенком?

В коридоре, когда Грацци уже входил в комнату инспектора, патрон обернулся и сказал, что совсем позабыл об одной вещи. В деле с игральными автоматами можно попасть пальцем в небо. Слишком много народа в нем замешано. Так что, прежде чем мы выйдем из игры и передадим все материалы по назначению, не стоит подставляться. Если Грацци увидит в Управлении слоняющегося газетчика, пусть сбагрит ему убийство этой красотки — и покончит с этим. Имеющий уши да услышит. Приветик!

Первый газетчик схватил Грацци за рукав часа в четыре дня, когда тот возвращался с улицы Дюперре в сопровождении белобрысого собирателя бусинок. У этого журналиста была серьезная улыбка и вполне процветающий вид находящегося на гонораре репортера газеты «Франс-суар».

Грацци «подарил» ему задушенную с Лионского вокзала, сделав все обычные в таком случае оговорки. И в знак особого расположения вытащил из портфеля копию фотографии с удостоверения личности. Жоржетта Тома была на ней именно такой, какой ее обнаружили — аккуратно подкрашенной и причесанной женщиной, узнать которую не представляло большого труда.

Журналист присвистнул, внимательно все выслушал, записал, посмотрел на наручные часы, сказал, что помчался в морг, там у него есть «подмазанный» приятель, и, если повезет, он еще поговорит там же с консьержкой с улицы Дюперре, которая, скорее всего, отправилась опознать жертву. У него пятьдесят минут, чтобы сдать заметку в последний выпуск газеты.

Он умчался, и в последующие четверть часа все парижские газеты уже были в курсе дела. Только это мало кою волновало: следующий день был воскресным.

В 16.15, расстегивая пальто и готовясь звонить по адресам из записной книжки жертвы, Грацци обнаружил на столе список лиц, забронировавших в «Марсельце» места с 221 по 226. Все шесть это сделали заранее, за сутки и за двое:

221 Риволани — пятница, 4 октября, Марсель

222 Даррэс — четверг, 3 октября, Марсель

223 Бомба — четверг, 3 октября, Авиньон

224 Тома — пятница, 4 октября, Марсель

225 Гароди — четверг, 3 октября, Марсель

226 Кабур — среда, 2 октября, Марсель

Услуга за услугу, и тот, кого звали Грацци, позвонил в морг, чтобы попросить журналиста включить в свою заметку эти имена. На другом конце провода кто-то сказал: «минутку», и Грацци ответил, что не вешает трубку.

Спальное место № 226

Рене Кабур вот уже восемь лет носил одно и то же пальто из мартингала. Большую часть года он не снимал шерстяных вязаных перчаток, фуфайку с рукавами и большой шарф, который сковывал его движения.

Кабур был мерзляком, быстро заболевал, и с наступлением холодов его обычно дурное настроение портилось еще больше.

Каждый вечер, после 17.30, он покидал рабочее место в филиале «Прожин» («Прогресс на вашей кухне») в южной части города. Хотя автобусная остановка находилась напротив его конторы на площади Алезия, он отправлялся на конечную станцию 38-го маршрута — Порт д'Орлеан, чтобы наверняка ехать сидя и на всем пути до Восточного вокзала не отрывать глаз от газеты. Читал он обычно «Монд».

В этот вечер, не похожий на другие, ибо он лишь утром вернулся из командировки, первой за последние десять лет, Кабур отступил от некоторых своих привычек. Во-первых, забыв в ящике стола перчатки, решил плюнуть на них и не возвращаться, поскольку спешил вернуться домой, где скопилась пыль за целую неделю. Затем — чего с ним никогда не случалось — зашел в пивную на Порт д'Орлеан и выпил за стойкой кружку. С момента выезда из Марселя ему все время хотелось пить. В купе он спал одетым, потому что вместе с ним ехали женщины, и еще оттого, что не был уверен в свежести своей пижамы. Выйдя из пивной, он заглянул по дороге в три газетных киоска. «Монд» среди вечерних выпусков не оказалось, и он купил «Франс-суар». К тому же надо было поспешить: автобус его уже прибыл на остановку.

Сев где-то в середине, подальше от колес и около окна, он машинально перевернул первую страницу. Более серьезные внутренние полосы не так портили ему настроение. Он не любил шума, громкого смеха, соленых шуток. Такое же впечатление производили на него и крупные заголовки.

Кабур чувствовал себя усталым, глаза словно песком засыпаны, похоже, что назревал грипп. В купе он спал на верхней полке, с которой боялся упасть, и лежал, уткнувшись в сложенный пиджак, потому что с подозрением относился к железнодорожным подушкам. Он спал, но слышал, как поезд постукивает на стыках, и мучился от духоты. До него доносились голоса вокзальных дикторов и не покидали глупые страхи: катастрофа, порча отопления, кража бумажника из-под головы и еще бог знает что.

Из Лионского вокзала он вышел без шарфа, в смятом пальто. В Марселе всю длинную неделю стояла почти летняя погода. И сейчас он вспоминал залитую солнцем улицу Каннебьер в тот день, когда шел пешком к старому порту, щурясь и наблюдая за фланирующими женщинами. Ему всегда становилось не по себе от их покачивающихся бедер. А теперь он в довершение всего еще подхватил грипп.

Он и сам не знал, почему подумал: «в довершение всего». Из-за девушек, вероятно, возможно из-за своей застенчивости, из-за своих тридцати восьми холостяцких лет. Из-за своего полного зависти взгляда, которого он стыдился, но от которого ему не всегда удавалось избавиться, когда сталкивался с молодой, счастливой и богатой парой. Из-за совершенной глупости и той боли, которую теперь от этого испытывал.

Он вспомнил Марсель, где мучения его были еще горше, чем всегда весной в Париже, и еще об одном из вечеров там двое суток назад. Кабур с чувством стыда поднял глаза. С детских лет он инстинктивно старался убедить себя, что никто не догадывается о его мыслях. Тридцать восемь лет.

На сиденье перед ним молодая женщина читала «Монд». Он огляделся, понял, что они доехали до Шатле, и заметил, что не прочитал ни строчки в своей газете.

Он ляжет пораньше. Вечером, как обычно, поужинает в ресторане «У Шарля» в нижнем этаже своего дома. Уборку же отложит на завтра. Для этого ему хватит воскресного утра.

В газете, которую он, по-прежнему не читая, лишь бегло просматривал, ему вдруг бросилась в глаза собственная фамилия. Однако сначала, не задержавшись на ней, он по-настоящему стал читать лишь тогда, когда понял, что речь идет о знакомом ему вчерашнем поезде и о номерах мест в его купе.

Сначала Кабур прочитал ничего для него не значащую фразу о том, что в купе «Марсельца» что-то случилось минувшей ночью. А двумя строчками выше, наконец, что некто Кабур занимал в этом купе одну из полок.

Ему пришлось вытянуть руку, чтобы сложить газету и вернуться на первую полосу, где начиналась заметка. Потревоженный сосед недовольно подвинулся.

Однако еще до того, как он прочел заголовок, Кабур с болью в сердце узнал женщину на фотографии. Несмотря на плохое качество снимка, она показалась ему нереальной, словно случайно встреченный на углу улицы человек, казалось бы, навсегда тебя покинувший.

Сквозь черно-серую типографскую краску он снова увидел цвет ее глаз, густую шапку волос, блеск улыбки, решившей все и породившей у него в те жалкие четверть-первого ночи глупые надежды. До него будто донесся не слишком понравившийся ему запах ее духов, он вспомнил, как женщина, стоя рядом с ним, слегка повысила голос и повернулась, поводя плечами точно так же, как это делает на ринге боксер, заметив промах противника.

Какой-то комок подкатил к его горлу, и сердце застучало с такой силой, что он дотронулся пальцами до шеи.

Машинально повернувшись к окну и увидев в стекле свое отражение, он понял, что автобус уже следует по Страсбургскому бульвару и подъезжает к его остановке. Прочитав подпись под фотографией и несколько строк из начала заметки, он отложил газету.

В автобусе осталось несколько человек. Кабур сошел последним, держа в правой руке кое-как свернутые листы «Франс-суар».

Пересекая площадь перед Восточным вокзалом, он заново ощутил запахи, которые сопровождали его в поездке, и будто впервые услышал привокзальный шум, хотя проходил здесь каждый день, никогда ничего не замечая. Позади освещенного здания засвистел подошедший поезд, отходили и прибывали другие поезда.

Задушенную женщину нашли в купе после прибытия поезда на вокзал. Ее звали Жоржеттой Тома. Накануне она была для него только золотой буквой «Ж» на сумочке, женщиной с низким, глуховатым голосом, мило предложившей ему сигарету «Винстон», когда они обменялись несколькими фразами в проходе вагона. Он не курил.

На другой стороне площади он уже не мог сдержать свое нетерпение и прямо на тротуаре развернул газету. Вблизи не оказалось фонаря, и он с газетой в руке открыл дверь пивной, но едва не отступил перед пахнувшим на него теплым воздухом и шумом. Однако, сощурившись, все же вошел, пересек полный зал и отыскал свободное место на диванчике рядом с тихо разговаривавшей парой.

Не раздеваясь, Кабур сел и положил газету на блестящий красный столик, для чего ему пришлось сдвинуть в сторону две большие кружки, стоявшие на мокрых картонных кружочках.

Сидевшие рядом недовольно покосились на него. Им было лет по сорок, мужчине, пожалуй, больше. Они выглядели помятыми, немного грустными людьми, которые встречаются лишь на часок после работы. Кабур нашел, что пара некрасива, более того — неприятна ему, потому что оба были немолоды, у женщины появился второй подбородок, и, вероятно, дома ее ждали муж и дети вот почему.

Подошедший официант вытер маленький столик. Рене Кабуру пришлось поднять газету. Мокрая тряпка оставила следы, которые тут же исчезли. Он заказал себе кружку пива, как и на Порт д'Орлеан, как и утром, перед работой, когда, оставив дома вещи, зашел в бистро на углу улицы.

Его мучила жажда, но он не заметил, как принесли пиво. Погрузившись в чтение, Кабур смутно сознавал, где находится. Протянув руку, он взял, не отрывая глаз от газеты, кружку со стола, сделал глоток, и капли пива оставили пятна на газете.

Женщина представляла какую-то фирму по продаже модных товаров. Она сама ему об этом сказала. Как и о том, что провела в Марселе четыре дня. Бусы ее он тоже вспомнил, потому что замочек был совсем рядом, когда он наклонился, прежде чем сделал то самое.

Ее нашли лежащей на спине, с открытыми глазами. Одежда была в беспорядке. Эта картина все время возникала у него перед глазами, пока он читал заметку. В ней было много всяких подробностей: задранная юбка, черные лодочки на тонких каблуках, следы разорванных бус на шее.

Убитая жила близ площади Пигаль в маленькой двух комнатной квартирке. Уже переговорили с консьержкой. «Вытирая глаза платком, — говорилось в заметке, — консьержка сказала, что очень уважала свою жиличку: всегда такая улыбчивая, а ведь была не слишком счастлива — в двадцать пять лет уже разведена. Но трудилась честно. Господи боже, таких разве встретишь в этом районе, где так легко встать на скользкий путь!» Конечно, у нее бывали мужчины, но консьержка считала, что это ее личное дело, она ведь была свободна, бедняжечка.

И Рене Кабур представил себе комнату с опущенными шторами, лампу под красным абажуром. Только одно светлое пятно в окружающей темноте. Шепот. Красивого мужчину с фатоватой улыбкой любимца женщин. И ее. Снимающую юбку между светом и тенью. Блеск обнаженного тела, изгиб бедра или плеча. Ее личная жизнь.

Он кончил пить, и снова капли пива упали на газетный лист. Черные лодочки. Та самая женщина, которая со спокойной улыбкой предложила ему, стоя в проходе, сигарету. И тотчас перед ним возник затравленный взгляд терпящего поражение боксера на «Центральном». Итак, какие-то мужчины раздевали ее, бросали на скомканную постель. Их грубые руки прикасались к ее бедрам, плечам. Куда уж ему с ними тягаться! Кабур вспомнил свою глупость однажды вечером в Марселе и то невыносимое желание, охватившее его, когда он помог ей снять чемодан, а затем весь словно нереально проведенный день после того, как он вышел с Лионского вокзала. И вот теперь эта газета.

Он сказал самому себе, что просто счастлив, узнав о ее смерти, что ее нашли мертвой.

Когда вышла газета, расследование только началось. В заметке был список и остальных пассажиров купе. Полиция, очевидно, надеялась, что они сами явятся в префектуру или районный комиссариат и расскажут подробности, в частности, о том, что произошло до убийства. Пока существовало убеждение, что оно было совершено после прибытия поезда на вокзал, во время сутолоки, обычно возникающей в конце поездки. Поскольку грабеж, судя по всему, не являлся мотивом преступления, комиссар Таркэн и его заместители по уголовному розыску рассчитывали быстро обнаружить виновного. И все.

Рене Кабур же знал, что по прибытии поезда не было никакой сутолоки. Стоя в проходе с вещами, пассажиры по одному мирно выходили на перрон. По мере приближения к выходу с перрона поток людей ширился. Все вытягивали шеи, пытаясь увидеть встречающих.

Кабура никто не встречал. Он это знал и стремился поскорее покинуть купе, поезд, вокзал. Он вышел из купе первым, из вагона в числе первых, из вокзала его вынесла первая волна тех, кого никто не ожидал.

Он в четвертый раз прочел список пассажиров купе, пытаясь вспомнить их лица по именам и номерам мест. Риволани? Вероятно, мужчина в кожаной куртке, с редкими волосами, с маленьким фибровым чемоданчиком с потертыми и грязными уголками. Даррэс? Молодая девушка, севшая в Авиньоне и вышедшая в коридор, когда он ночью болтал с женщиной, у которой на сумочке была буква «Ж». Нет, это была не она. Тома, жертва, имела место на два номера дальше, поскольку четные полки находились справа, а не четные — слева. Он совсем запутался и проверил номер собственного места.

Нет, все верно. Слева внизу лежал мужчина в кожаной куртке, то есть Риволани. Справа внизу — Даррэс, белокурая женщина лет сорока, изрядно накрашенная, в пальто из леопарда или из того, что ему показалось леопардом. Слева на средней полке спала молодая девушка, севшая в Авиньоне. Тоже белокурая, лет двадцати или немногим более, на ней было светло-синее пальто, легкое платье с бантом из шали спереди. На средней полке справа находилась Жоржетта Тома, и Рене Кабур снова вспомнил ее ноги и приподнявшуюся юбку, когда она стала снимать чемодан. Слева на верхней полке было место Гароди. Тут Рене Кабур ничего не мог вспомнить. Он не успел обратить внимания. То есть не совсем так. Это место оставалось незанятым, когда он после полуночи вытянулся на своей полке справа наверху. Голос он услышал много позднее.

Он поднял глаза на официанта, стоявшего перед ним. Тот заканчивал смену и просил рассчитаться.

Вынимая из кармана деньги, Рене Кабур обнаружил жетон для телефона-автомата. Он вспомнил дождливый вечер, тесную вонючую кабину автомата в бистро на Страсбургском бульваре, недалеко отсюда, когда он две недели назад тщетно пытался дозвониться до товарища по работе, который сказал ему, что любит бокс. Телефон молчал.

Получая деньги, официант сказал что-то о зимних субботних вечерах, покачал головой и, держа салфетку на сгибе руки, удалился походкой человека, который достаточно набегался за день.

Рене Кабур быстро взглянул на фотографию женщины е первой полосы, затем аккуратно свернул газету и кинул на диванчик.

Кружка его была пуста. Он положил рядом на картонный кружок жетон от автомата. Электрические часы над стойкой показывали около 7 часов вечера. Пара, сидевшая рядом за столиком, ушла.

Рене Кабур откинулся на спинку диванчика и поморщился от яркого света неоновых ламп.

Это движение, вероятно, и побудило его к действиям. Он устал, он чувствовал, что все воскресенье будет маяться со своим гриппом, бегая между неубранной постелью, газовой плиткой, давно уже требовавшей ремонта, с чашкой, которую он не станет мыть и которая так и останется грязной после нескольких порций грога. Ему уже не хотелось сразу же возвращаться домой. Вот именно. Ему хотелось поговорить с кем-то, кто выслушал бы его, кто хоть несколько минут посчитал бы его достаточно интересной особой, чтобы выслушать.

Он взял жетон в правую руку, встал и начал искать глазами в зале, где вдруг стало шумно, телефон.

Кабур спустился по лестнице. В рассчитанной на несколько человек кабине с покрытыми рисунками стенами он вдруг осознал, что не знает, кому звонить. В газете говорилось: Уголовной полиции или в районный комиссариат.

Он поискал номер телефона в справочнике с разодранной обложкой. Нашел префектуру. Вспомнил ноги убитой, фотографию в газете. Там говорилось о черных лодочках, о бусах. Он пытался сосредоточиться на том, что делает. Интересно, первый ли он из пассажиров звонит туда?

Когда Кабур произнес «алло», голос его был хриплым, так что пришлось прокашляться. Он сказал, что является пассажиром «Марсельца» из купе, о котором пишут в «Франс-суар», зовут его Кабур. Помимо своей воли он произнес последнюю фразу столь категорически и столь напыщенно, что на том конце провода сказали: «Ну и что из того?»

Там были не в курсе дела. Обождите, мол, надо выяснить. Не вешайте трубку. Он звонит не по тому телефону. Кабур ответил, что не знал этого.

Облокотившись о полочку под аппаратом, он стал ждать, положив подбородок на руки. Трубка потрескивала около уха. Он уже начал жалеть, что позвонил.

Теперь Кабур тщетно пытался не отвлекаться, необходимо думать о поездке, о том, что надо сказать. И вспоминал только улыбку малышки, которая села в Авиньоне, как же ее там зовут? Забыл.

Он приехал к поезду за полчаса. Был ли уже кто-нибудь в купе? Никого. Впрочем, нет. Парень лет пятнадцати. Белокурый, грустный, одетый в поношенный твидовый костюм. Не совсем в их купе, около двери. Видно, из соседнего купе.

Рене Кабур тотчас снял пальто и положил на свою полку наверху справа. Мужчина в кожаной куртке и крашеная блондинка пришли в ту минуту, когда он соскочил на пол, и ему стало неловко, что они сделают замечание, ведь он встал в ботинках на нижнюю полку.

Жоржетта Тома появилась значительно позднее, за минуту или две до отхода поезда. Он стоял в коридоре. Ему было нелегко пропустить ее в купе, потому что проход был забит прощавшимися через окна пассажирами. Он почувствовал запах ее духов. Подумал, что раз в купе едут женщины, то нельзя будет раздеться. И еще о чем-то другом, таком глупом, что сам про себя отметил: «как глупо», и постарался забыть.

— Я о вас не забыл, — протрещал голос в ухо. — Еще секунду, и вас соединят. Не вешайте трубку.

Видимо, другие пока не прочитали газету и не звонили. Ему вспомнилась атмосфера купе, то, что всегда при этом так нравилось наблюдать, как каждый по-своему готовится к совместной поездке. Возможно, всех их соберут в качестве свидетелей, для очной ставки. Они будут сидеть вместе немного встревоженные на скамье в небрежно выкрашенной комнате.

— Слушаю, — раздался голос.

Репе Кабур повторил, что является одним из пассажиров «Марсельца», что его имя упомянуто в «Франс-суар».

Раздался короткий, резкий щелчок, отчего ему стало больно в ухе. И совсем другой голос произнес: «Комиссар Таркэн не вернулся, трубку возьмет инспектор Грацциано». Рене Кабур вспомнил, что был такой американский боксер среднего веса во времена Сердана. У инспектора была фамилия боксера.

Как раз над полкой, о которую он опирался обоими локтями, был нарисован неприличный рисунок. Малограмотная надпись гласила, что некто Ж. Ф. двадцати двух лет назначал здесь свидание ежедневно в 16 часов. Повернув голову, он убедился, что такого рода надписи были тут в изобилии.

— Инспектор Грацциано?

Это был он. Да, ему все известно. Назвал его господином Кабуром, как поступали клиенты, с которыми он разговаривает ежедневно по телефону в своем кабинете на площади Алезиа. Голос был густым, низким, как у диктора радио. Кабур представил себе человека с суровым лицом, широкоплечего, в рубашке с закатанными рукавами, уставшего после целого дня работы.

Инспектор с фамилией боксера сказал, что только возьмет чем писать. Потом, что слушает. Но заговорил сам: «Имя, фамилия, возраст, адрес, профессия?»

— Кабур, Рене. 38 лет. Инспектор по продаже хозяйственных машин. «Прожин». «Прогресс…» Да, именно так, «Прожин». Нет, я в пивной напротив Восточного вокзала. Живу на улице Синор, здесь рядом. Едва я прочитал в «Франс-суар»… Так вот, ничего, конечно, особенного, но я подумал, что должен вам позвонить…

Он правильно сделал. Итак, это он занимал полку, как там ее номер, 226, не так ли?

— Да, верхнюю, справа при входе, точно.

— Вы сели на поезд в Марселе?

— Точно. Вчера вечером.

— Вы не заметили во время поездки ничего особенного?

У него едва не вырвалось, что он не так уж часто бывает в поездках и поэтому ему многое казалось «особенным», но ответил:

— Нет, ничего.

— Когда вы сошли с поезда?

— По прибытии. Я хочу сказать, почти сразу.

— Когда вы покидали купе, вы не заметили ничего особенного?

Теперь ему захотелось глупо засмеяться, это слово звучало уж слишком нелепо. Он ответил:

— Нет, ничего, но может заверить, что в ту минуту жертва была еще жива.

— Вы знаете жертву?

— Вы хотите сказать, понимаю ли я, о какой женщине идет речь? Я видел ее фото…

— Были ли еще женщины в купе?

Они этого не знали. Значит, никто еще не звонил. Эта мысль произвела на него странное впечатление: он первым приехал к поезду, первым вышел из вагона, стал первым свидетелем.

— Да, еще две. В общем те, кого я видел.

— У меня в списке только имена, — сказал инспектор Грацциано, — и вы первый из пассажиров купе, кто нам звонит. Вы можете описать других?

Рене Кабур сказал: конечно. Он оставил газету в зале на диванчике. И теперь злился сам на себя.

Но одновременно испытывал разочарование. Он не думал, что допрос будет вестись по телефону, из этой кабины, где он вспотел, разглядывая неумелые рисунки, от которых уже не мог оторвать глаз.

— Послушайте, а не лучше ли мне приехать к вам?

— Сейчас?

Наступило молчание, затем голос в трубке сказал, что это очень любезно, но уже больше семи часов вечера, что у него еще немало работы по другому делу. Лучше всего, если инспектор заедет к нему послезавтра утром или, если ему не трудно, пусть он сам приедет завтра на Кэ часам к десяти утра. Это удобно?

Кабур ответил, что не очень, затем ему стало стыдно, и он, спохватившись, сказал, что постарается перенести назначенную встречу.

— Хорошо. Называю вам имена других пассажиров и их места в купе. Постарайтесь вспомнить. Риволани, слева внизу. Мужчина или женщина?

— Мужчина. Он был в кожаной куртке, кажется, зеленой. При нем был дешевый чемоданчик, старый. В общем, потертые углы, понимаете? Неразговорчив. Тотчас же лег одетый и, вероятно, уснул.

— Сколько лет?

— Лет сорок пять — пятьдесят. Похож на рабочего, механика, что-то в этом роде. Сегодня утром, по прибытии, пока я ходил умываться в туалет, он еще спал. Там была очередь. Сами знаете, как бывает. Признаюсь, после я его не видел.

Инспектор сказал, что это все прекрасно. Даррэс, справа внизу.

— Женщина лет сорока. Может быть, больше. Трудно сказать из-за румян. Пальто из шкуры леопарда или искусственного меха. Я никогда не разбирался в мехах. Блондинка, сильно надушенная, с голосом, к которому невольно прислушиваешься. Голос человека, как бы это сказать… (он не знал, поймут ли его в полиции, если он скажет «претенциозного»), который из себя чего-то строит, понимаете? Через час после отправления она пошла в туалет переодеться на ночь. И вернулась в розовом халатике, надетом прямо на розовую пижаму. Сосала карамельку, наверное, из-за больного горла и даже предложила конфету жертве.

Он явно говорил лишнее, потому что никогда не умел сосредоточиться на главном. Поэтому сказал, что это все. Одновременно вспомнил, что блондинка говорила о кино, о съемках на Лазурном берегу, о театре. Утром она встала первой, ибо, поднявшись, он увидел ее уже одетой, готовой к выходу, с вещами. В конце концов Кабур сообщил и эти детали. Инспектор сказал хорошо. Вечером были уже обнаружены следы некой Элианы Даррэс, актрисы, видимо, той самой.

— Бомба, средняя полка слева.

— Молодая девушка, не очень высокая, красивая, лет двадцати. Села в Авиньоне, именно так. Похожа на конторскую служащую, нашедшую себе место в Париже. Говорит слегка нараспев. Небольшой южный акцент.

— Гароди, наверху слева.

Он не знал. Полка была пустая.

Инспектор спросил — разве? Все билеты были закомпостированы, и место это, согласно отчету Отдела опознаний, который лежит перед ним, считается занятым.

Рене Кабур сказал, что его не повяли, что он просто не видел пассажира, что полка, когда он лег на свою, еще пустовала.

— Который был час?

По глупости, сам не зная отчего, он солгал:

— Одиннадцать. Одиннадцать с четвертью, не помню. Позднее я услышал голос. У меня очень чуткий сон, я не спал.

— Итак, вы услышали голос пассажира с соседней полки, Гароди, не так ли?

— Так. Думаю, что это был тот самый голос. Полагаю даже, что она наклонилась к девушке внизу и они некоторое время поболтали.

— Почему вы говорите «она»?

Он хотел было сказать «она» — особа, но это все равно ничего не изменило бы.

— Потому что, мне кажется, что это была женщина.

— Почему вы так думаете?

— Голос был нежный, совсем не мужской. И потом, трудно это объяснить, сон у меня легкий, и я ощущал ее присутствие, когда она двигалась. Это была женщина.

— Вы хотите сказать, из-за производимого ею шума?

— Именно так.

Его спросили о жертве. У Рене Кабура снова пересохло в горле. Ему хотелось открыть дверь кабины, где теперь явно не хватало воздуха. Рубашка его прилипла к телу, капли пота стекали по вискам на скулы.

Он немного поболтал тогда с Жоржеттой Тома в проходе вагона. Она сказала ему только об одном: что была представительницей фирмы. Себя не назвала. Еще, что провела четыре дня в Марселе. Что это ее третья поездка туда в этом году. Нет, была очень спокойна, очень раскованна.

Утром еще оставалась в купе, когда он покинул его. Все они еще были там. Нет, кроме Гароди, ее и впрямь не было. Он сказал так потому, что сам не видел ее, словно она не являлась частью этого купе.

— Вот так.

Он назвал номер своего дома на улице Синор, номер телефона на работе, обещал быть завтра в 10 утра на Кэ д'Орфевр. Комната 303 на третьем этаже.

Голос на том конце провода потонул в благодарностях, но щелчок отбоя не принес облегчения Рене Кабуру.

Он прочел еще одну надпись над выходом из кабины и некоторое время неподвижно постоял на свежем воздухе.

А разве в поезде он вел себя лучше? Нет, он был таким же пакостником, способным в четверть первого ночи пачкать стены всей этой мерзостью. Впрочем, нет, он не пачкал стены, но это было одно и то же.

Грацциано. Подняв воротник, Рене Кабур шел по вечерней площади Восточного вокзала, задавая себе вопрос: успеет ли инспектор до завтрашнего утра допросить других пассажиров из его купе, и не сочтет ли он его пачкуном и сексуальным маньяком?

Напрасно он солгал по поводу часа, когда лег спать. К чему? Другие, вероятно, слышали, как она повысила голос, почти закричала. Скажут, что в коридоре у них была ссора, каждый постарается представить ее по-своему, и, конечно же, все вспомнят время. Это произошло после, а не до проверки билетов. И контролеры подтвердят.

Ложь. А раз он солгал однажды, ему уже больше никто не поверит. Подумают, если он скрыл время, значит, ссора имеет для него значение. Все увидят в этом озлобленность больного человека, какой-то мотив. Легко будет установить и причину их препирательства. И это даст повод для объяснения его поведения. Он мог спокойно выйти из поезда, затем вернуться, застать женщину в черных лодочках одну в купе и наброситься на нее. А так как она отбивалась, то ой удушил ее, чтобы не были слышны крики.

Да нет же!

Стоя перед зеркалом в туалете своей квартиры на шестом этаже, в мансарде, где все было разбросано — одежда, цветы в горшках, посуда, — Рене Кабур принял две таблетки лекарства против гриппа и стал уговаривать себя, что завтра ничего не случится.

Во-первых, он мог невольно ошибиться относительно часа, когда лег спать. Главное теперь — раньше других самому рассказать об инциденте как о чем-то незначительном.

Он представил себе, какими жестами будет сопровождать свой рассказ, небрежный вид при этом. Об инциденте он скажет как бы ненароком, с улыбкой покачивая головой: «Ох, уж эти женщины…»

Нет, скажет: «Ой, уж эти бабы». И поведает, как они стояли одни в проходе, и она себя вела так, что он… Известно ведь, как это бывает. Такое чувствуешь кожей. Что с того, ну, пощупал ее немного. Сами понимаете, как. Конечно, жаль, что прикончили такую красотку… Словом, она взъерепенилась, и я отправился спать.

И быстро сменит тему. Все поймут его шутку и оценят ее по-мужски.

Глядя на свое отражение в зеркале с тем же вниманием, с каким незадолго до этого рассматривал неприличный рисунок, он внезапно почувствовал себя необычайно одиноким. И понял, что не сможет сыграть эту роль, сказать нужные слова. А если и скажет, это будет выглядеть еще глупее, потому что произнесет их так жалко, что всем за него станет неловко). Он смутится, покраснеет, может быть, даже заплачет. Тогда ему помогут надеть пальто, вытолкают на улицу, не зная, как успокоить, а после ухода вздохнут с облегчением. Жалкий тип.

Рене Кабур снова надел пальто и застегнулся. Он не останется дома, а пойдет куда-нибудь поужинать. Увидев на неубранной с прошлой субботы постели свой чемодан, решил было надеть майку, взять другую пару перчаток. Но раздумал и вышел, погасив лишь верхний свет. Тот, что горел в туалете, остался светить в пустое зеркало.

У дверей ресторанчика «У Шарля» Кабур замешкался. Было почти девять часов. Через витрину ему был виден хозяин за кассой. В помещении находился только один клиент, молодой блондин с раскрытым ртом в который отправлял кусок бифштекса. Блондин поднял голову и посмотрел на него. Рене Кабур пошел дальше, подняв воротник пальто и засунув руки в карманы.

Продолжая идти, он опять вспомнил женщину, длинноногую, в нейлоновых чулках, в изящном костюме, ее фотографию в «Франс-суар». И пожалел, что забыл газету на диванчике в пивной. Ему захотелось перечитать заметку, еще раз взглянуть на фотографию.

Какого черта он позвонил в полицию? В этом мрачном городе, который так и не стал ему родным, много десятков Кабуров. Его бы никогда не нашли.

Грацциано напомнил ему о боксере, боксер — о «Центральном», «Центральный» — о субботнем вечере. Был как раз субботний вечер.

И Кабур подумал, что за последние годы «Центральный» стал единственной отдушиной в его жизни.

Кабур решил было поехать туда на метро, но затем мысленно послал эту идею к черту. Было уже начало месяца, а к Рождеству его ожидала прибавка. Он почти бегом спустился к Восточному вокзалу и стал ловить такси.

У самого вокзала он уже бежал по-настоящему. Кто-то, видимо, опаздывавший к поезду, бежал за ним следом. Кабур задел проходившую мимо пару, извинился, открыл дверцу такси и крикнул шоферу:

— В «Центральный», на бокс!

Он задыхался. Было девять часов вечера. Матч, вероятно, начался. Первый бой, пожалуй, уже пропустил. Он пристрастился к боксу на субботних встречах любителей, по три раунда. В пятьдесят седьмом году… Февральским вечером. Боксировали двое в весе петуха — по 53 кило каждый, оба небольшого роста, с лицами зверюшек.

Тогда Кабур пошел в «Центральный», чтобы доставить удовольствие бывшему однокашнику, который приезжал на неделю в Париж и снова уезжал в департамент Жиронды, где Кабур и сам когда-то родился. В тот вечер они наблюдали, как два маленьких боксера мрачно колошматят друг друга. М не только это. Когда один из них, поднявшийся на ринг с простым полотенцем на плече, упал под ударами противника на канаты, потеряв равновесие и прижав руку к телу, а рефери еле оттащил другого в сторону, раздалась крики, захлопали сиденья, толпа поднялась, подобно волне. Тогда-то с ним это и случилось. В ту самую минуту.

Рене Кабур тоже вскочил, он орал вместе со всеми, пытаясь разглядеть конвульсии упавшего боксера, услышать пыхтение победителя. И только потом, почувствовав от хлопков боль в руках и придя в себя, снова стал человеком из толпы.

В следующий раз он пошел в «Центральный» уже один, а потом еще и еще. Познакомился с завсегдатаями, в перерыве в соседнем бистро нередко обменивался с ними прогнозами, испытывая радость от пребывания тут, думал о том, что после пустой недели вновь наступит субботний вечер.

Выйдя из такси у «Центрального», Кабур решил, что приехал последним. Но нет. Позади остановилось еще одно такси, и из него вышла брюнетка, напомнившая ему женщину из купе.

Он уступил ей очередь у кассы. Она была молода, но уже потрепана жизнью. Одета в короткое черное пальто. Сумочку держала, прижав к груди, словно боясь потерять. Он увидел ее красные, словно от стирки, руки. Похоже, жена боксера, который выступает сегодня. После матча будет ждать его в раздевалке, мечтая о большом гонораре, хорошей квартире, звании чемпиона, внезапной удаче.

Кабур просмотрел три любительских боя, не испытывая ни малейшего удовольствия. Он думал о своих вечерах в Марселе, о небольшом отеле на авеню Репюблик. Комната была дешевенькая, потому что приходилось считать деньги, но постель пахла лавандой. И еще вспомнилась пара, занимавшая соседний номер, их препирательства и то, что за ними следовало. Однажды он только вернулся домой, набитый бумагами портфель еще был в его руках, да так и остался сидеть на постели в пальто, затаив дыхание и прислушиваясь к долгим жалобным стонам женщины совсем рядом за стеной. Можно было даже различить отдельные слова, за которыми следовали короткие, острые, звериные вскрики.

Он долго сидел так, может, два, а может, и три часа, слыша, как они смеются, догадываясь, что они лежат обнаженные на смятых простынях. И узнал о ней такое, что предназначалось только для ее любовника. Что она не сняла жемчужное ожерелье, купленное в Париже. Что у нее густые длинные волосы. Они смеялись. Они ласкались. Затем снова наступила тишина, раздавался ее смешок и возобновлялись стоны, шепот. Остальное рисовало его воспаленное воображение.

Кабур так и не увидел эту женщину. Он вышел из отеля и отправился бродить по пустынным улицам. А когда вернулся, их больше не было слышно. Они ушли…

Вокруг него болельщики медленно поднимались со своих мест. Объявили перерыв. Он не смел взглянуть на соседей. Спустился в туалет, смочил разгоряченное лицо холодной водой и подумал, что напрасно вышел из дома. Его явно лихорадило. Видимо, он заболевает.

Завтра он пойдет к инспектору в кабинет № 303 на третьем этаже и просто расскажет, что случилось. Расскажет, что одинок, некрасив, что всегда был таким, что в Марселе одна женщина назвала его ублюдком. Просто так. Потому что обожала делать вещи, которые, как ему казалось, бог знает отчего следует делать только из чувства долга или ради денег. Затем он долго ходил по марсельским улицам и даже плакал, захлебываясь от слез, сидя где-то на скамейке ночью. Он признается, что никогда не понимал смысла того, что так нравилось делать другим, чему они научились где-то, почем ему знать, где. Скажет, как сел в поезд, как все ему казалось внове и «особенным», а некая брюнетка продемонстрировала свои колени, снимая с полки чемодан, где лежало лекарство — флакончик аспирина, которым она, кстати, потом так и не воспользовалась. А он, идиот, вообразил, что аспирин был предлогом, поводом начать разговор. Что она была красива, красивее любой женщины, которую он когда-либо раньше видел. И стояла так близко, что был ощутим запах ее духов и виден замочек от модных бус. Что эти бусы напомнили ему нечто другое, чего он никогда не видел. И что в тот момент, когда она, смеясь, высунулась в окно поезда, говоря что-то, он и повел себя как человек, не знающий правил игры, как настоящий ублюдок.

Рене Кабур не слышал, как сзади него открылась дверь туалета. И в тот самый момент, когда он, стоя в расстегнутом пальто, склонился над потрескавшимся грязным умывальником, поливая из крана лицо и волосы холодной водой, на его голову, чуть пониже затылка обрушился страшной силы удар. Выстрела он не услышал, не заметил и пламени, даже не увидел кого-либо в пустом туалете. Прошло уже четверть часа, как кончился перерыв.

Сначала Кабура качнуло к зеркалу, висевшему над умывальником, и он не понял, отчего лицо его вдруг приблизилось к нему. Еще не испытывая боли, он продолжал думать, что расскажет завтра. Затем пошатнулся, и галстук попал под струю воды. Да, он все скажет им. Как она наклонилась, после чего он и сделал это. Нет, не облапил, ничего такого, что, вероятно, следовало бы проделать. И пока голова его медленно погружалась в раковину, а сам он уже почти опустился на колени, его охватило чувство восхитительной надежды. Да, он положил ей руку на плечо, на ее плечо. Ему показалось, что это единственная во всем мире женщина, способная его понять. Однако та резко развернулась, как боксер, увидевший открывшегося противника, быть может, чтобы посмеяться над ним. Но по лицу его поняла, что все куда серьезнее, и прочла в его глазах, вероятно, нечто такое, отчего взвилась и закричала.

Кабур медленно осел на пол. Лицо его было мокрым, глаза закрыты. Еще повторяя про себя — да, моя рука была на ее плече, он снова подумал: что же такое прочла она в моих глазах, отчего ей стало так нестерпимо страшно? Но еще раньше, чем все понял, его мертвое тело распростерлось на плитках туалета.

Спальное место № 224

Жоржетта Тома улыбалась на фотографии лучезарной улыбкой. В тот день на ней был пиджак или пальто с белым меховым воротником. Волосы, обрамлявшие ясноглазое лицо, казались еще красивее и темнее. Наверное, она любила свои волосы и проводила немало времени, расчесывая их и по-разному укладывая. Она любила все, что подчеркивало красоту ее волос, и поэтому, видимо, в ее гардеробе было столько белых вещей.

Стоя в нижнем белье и пижамных брюках, Антуан-Пьер-Эмиль Грацциано, или попросту Грацци, подумал, что патрон, наверное, прав, утверждая, что такая красивая девушка могла стать жертвой преступления по страсти и что, кто знает, может быть, виновник убийства уже хнычет где-нибудь в районном комиссариате полиции.

Он положил фотографию в свой бумажник из красной кожи, купленный три года назад, и с минуту сидел, подперев голову, за столом на кухне перед окном. Прежде чем поставить кофейник на газовую плиту, находившуюся на расстоянии вытянутой руки, он раздвинул цветные занавески, и в комнату проник свет воскресного дня, похожего на любой другой день недели. Грацци увидел сероватое небо, которое явно не ведало его забот.

На редкой траве улицы, там, где было так называемое «зеленое пространство», у самого дома ночь оставила первый в этом году иней. Грацци, собиравшийся отвести днем сына в зоопарк в Венсенне, не очень сожалел, что не сможет этого сделать. Он постарается приехать к обеду домой, взяв для этого машину Уголовного розыска, и поиграет с Дино, пока тот не отправится спать после обеда.

Засвистел итальянский кофейник. Он протянул руку и погасил газ. Не вставая, наполнил одну из двух чашек, стоявших перед ним, ощутив теплоту поднимавшегося вверх пара.

Потягивая кофе без сахара, Грацци вспомнил свой вчерашний вечерний доклад, квартирку на улице Дюперре — маленькую, хорошо обставленную, чистенькую. Было в ней что-то приторное, присущее квартирам одиноких женщин. Вспомнились и самоуверенные советы Таркэна, его патрона. Первое попытаться влезть в шкуру красотки, узнать ее лучше, чем сама себя знала, стать ее двойником и все такое. «Понять изнутри, если тебе понятно, что я хочу сказать».

Это как раз было яснее ясного. И другой инспектор, Малле, настолько хорошо себе представил Грацци в образе Жоржетты Тома, что гоготал, как ненормальный, когда они прощались. Около 8.30 он сказал ему в коридоре «чао, киска» и пожелал всяческих удовольствий с любовниками. Потому что всем уже представлялось доказанным, что их у женщины было множество. Помимо своей воли еще в кабинете патрона Грацци тоже стал думать, что она действительно меняла их, как белье. У нее было много хорошего белья с монограммой в виде маленькой красной буквочки «Ж», как это делают в пансионах. Монограммы были на изнанке комбинаций, на трусиках, лифчиках и даже на носовых платках. Целых три ящика белья. Белый нейлон и кружева, помявшиеся во время обыска, были такие нежные, что тощий Грацци почувствовал себя грубым мужланом. Изящная красная буква красовалась на всех вещах.

В семь часов вечера, стоя перед патроном и остальными, Грацци говорил, с трудом подбирая слова. Точнее, пытаясь хоть что-то выудить из своей книжечки. А потом сделал не совсем свое заключение. Тогда, в доме убитой на улице Дюперре, Габер, сопровождавший его, роясь в ящиках, заметил, что раз девица была красива (а он как раз находился под впечатлением адресованных ей писем и того, что прикасался к ее юбкам), значит, она «не скучала».

В жизни убитой было трое мужчин, вернее, четверо, включая мужа, которого она не видела уже несколько месяцев. Продавец машин Арро, явившийся на Кэ около шести часов, выглядел растерянно и жалко. Некий Боб или как его еще? — обучавшийся чему-то, должен был прийти днем. Был еще парень с пятого этажа на улице Дюперре, студент, которого, по-видимому, обожала консьержка.

Из этих троих с определенностью можно было назвать ее любовником только первого. Это был высокий мужчина, немного отечный, вялый, занимавшийся подновлением американских машин в гараже у Порт-Майо. Вопреки ожиданиям, никакого досье на него не было. Он признал, запинаясь и поправляя себя, что да, конечно, они некоторое время были вместе, понизив при этом голос, ибо речь шла о мертвой, или потому, что теперь женился, и то была старая история.

Грацци продержал его минут двадцать. Противная рожа, но ни к чему не придерешься. Безупречное алиби на первые четыре дня октября и на субботу, когда было совершено убийство. Жена, которой он купил маленький «Фиат» новенький, а не по случаю, — Грацци уже не помнил, каким образом узнал об этом. Документы в порядке. Хорошо сшитый костюм. Начищенные ботинки. Бывший коммерческий директор парфюмерной фабрики. Там он и познакомился с Жоржеттой Тома, тогда еще по фамилии Ланж, служившей представительницей фирмы. Связь — в течение полугода до ее развода и два с половиной года потом («были когда-то вместе»). Ничего не знает. Никаких врагов и друзей не знает. Ничего понять не может. Огорчен за нее. Противная рожа.

Грацци налил кофе в другую чашку, положил туда два куска сахара и встал, потирая шею. Он услышал, как жена зашевелилась в постели.

В узком коридорчике, отделявшем кухню от комнаты, слишком полная чашка немного расплескалась. Боясь разбудить малыша, он не выругался, хотя и хотелось.

Жена лежала, как всегда, с открытыми глазами. У Грацци сон был крепкий, но он знал, что по ночам она встает, чтобы укрыть Дино или дать ему попить, и у него сложилось впечатление, что жена никогда не спит.

— Который час?

— Семь.

— Ты сегодня идешь туда?

Мучимый угрызениями совести, он сказал, что придется. На самом деле ничто не заставляло его поступать так. Он мог бы вызвать Кабура, Боба, семью Жоржетты Тома и на понедельник. Никто не торопил его, никто не сделал бы и замечания. Если убийца воспользуется этим, чтобы сбежать подальше, тем лучше, это станет признанием его вины. Его поищут и найдут.

Нет, ничто не заставляло его идти, если не считать обычной неуверенности, извечной потребности выиграть время, как у неспособного ученика, который откладывает экзамен до последней минуты.

Его жена Сесиль, хорошо знавшая мужа, пожала плечами, не посмев напомнить об обещанной прогулке в зоопарк. Однако, чтобы дать ему почувствовать свое неудовольствие, заметила, что кофе некрепкий и слишком сладкий.

— Какое дело тебе дали?

— Женщины, задушенной на Лионском вокзале.

Она вернула ему чашку, зная прекрасно, что он вовсе не стремился получить это дело, что в течение некоторого времени опять будет озабочен тем, что привлечет к себе излишнее внимание.

— Разве этим занимается не Таркэн?

— Он ведет дело с игральными автоматами. К тому же ты знаешь, что сейчас он неохотно берется за все, что не кажется ему верняком. Если у нас пойдет нормально, он нас прикроет. Если начнется волынка, все взвалит на меня. В январе его ждет повышение, он ни за что не захочет терять свое реноме.

Бреясь перед зеркалом, Грацци вспомнил квартирку Жоржетты Тома и подумал, что она сильно отличается от его собственной. Впрочем, чем могла походить квартира одинокой женщины в старом доме близ площади Пигаль на его двухкомнатную квартиру в Баньё с кухней и ванной, которую трехлетний ребенок превращает в поле боя?

Однако именно в той квартире с ее полуприглушенным освещением накануне ему пришли в голову вещи, о которых прежде он бы не подумал или, во всяком случае, никогда не подумал бы с первого раза. Кретоновые занавески на окнах, покрывало на постели, столики и претенциозные игрушки — все это говорило о засидевшейся в девицах машинистке. В малюсенькой кухне вещи были на своих местах. Невероятная ванная в розовом и белом кафеле, на который, возможно, были израсходованы все сбережения. Здесь пахло дорогим мылом. Коротенькая ночная сорочка на вешалке, такая же, как и найденная в чемодане. Махровые, очень нежные, как мех, полотенца всех цветов с буквой «Ж», как и все остальное. Резиновая белая шапочка на лейке душа. Набор кремов на полочке. И особенно зеркала. Они были повсюду, даже на кухне и в комнате, такой тесной, что их расположение вокруг постели навевало весьма двусмысленные предположения.

Поморщившись, Грацци вдруг увидел в зеркале свое намыленное лицо, на котором бритва выскоблила длинную полоску чистой кожи.

У нее в аптечке тоже лежала бритва, но это ровно ни о чем не говорило. Такие имеются теперь у многих женщин.

Были найдены и письма к ней, в большинстве от того, кто перепродавал машины, а также фотографии мужчин вперемешку с собственными и семейными, которые хранились в старой коробке от бисквитов.

Однако это было не все. В квартире Жоржетты Тома ощущалось еще что-то такое, чего он был не в силах понять. Именно поэтому, наверное, Габер и сказал: «А она не очень скучала». Такое впечатление, возможно, возникало от слишком женской, слащавой обстановки квартиры. Или от роскоши ванной. Или из-за дурацкой маленькой красной буквочки «Ж», как это делают на узлах с вещами учащихся пансиона.

— Скажи-ка…

Его жена как раз вошла в комнату и взяла халат, висевший на двери. Грацци видел ее в зеркале, держа бритву у щеки.

— Что ты можешь сказать о женщине, которая переметила все белье своей монограммой?

— Быть может, она отдавала белье в стирку.

— Это начальная буква ее имени. Да к тому же нижнее белье не отдают в прачечную. Разве нет?

Сесиль согласилась. Она подошла к зеркалу, оглядела себя, поправляя волосы.

— Не знаю. Есть женщины, которые любят метить свое белье.

Он объяснил, что это не совсем метка, а квадратик с буквой, который пришивается к изнанке. Когда его поместили в детстве в интернат в Мансе, его мать пометила так пижамы, полотенца, все вещи. Он вспомнил свой номер восемнадцатый.

Она не знала и сказала, что, наверное, есть тому причина. Может быть, это что-то маниакальное? Во всяком случае, скоро проснется малыш. Он плохо сейчас ест. Трехлетнему ребенку нехорошо всегда обедать без отца. Грацци придет сегодня домой к обеду?

Он пообещал, продолжая думать о малыше, который плохо ест, и о Жоржетте Тома, сидящей возле лампы и пришивающей маленькие буквочки «Ж» на кружевное белье.

Автобус пришел пустым из Эй-ле-Роз. Грацци вскочил сзади на открытую платформу и остался там, чтобы выкурить первую сигарету. В 9 часов утра авеню Прт д'Орлеан еще явно не проснулась. Небо начало проясняться, и улицы Парижа оказались более воскресными, чем в Баньё.

В другом, 38-м автобусе, он предпочел сесть. На остановке Алезиа вывеска «Прожин» напомнила ему о том, что он должен сегодня увидеть звонившего ему человека. Как там его звали? Кабур. Вероятно, Габер уже обнаружил остальных. Актрису Даррэс. В телефонном справочнике значились лишь два Риволани.

Грацци представил себе маленького Габера, который до полуночи звонил по обоим телефонам, чтобы доложить ему теперь, когда он придет к себе:

— Ничего нового, начальник. Семьдесят три звонка, двенадцать раз был послан к черту, разговаривал с двумя психами и ругался с бакалейщиком, который начинает работать на рынке в 4 часа утра, так что, сам понимаешь, как его обрадовали наши полицейские заботы в 11 часов вечера.

— Я подцепил троих, начальник, — сказал Габер.

Он проснулся и побрился меньше часа назад, лицо было еще красным от холода и, дожидаясь, он сидел на уголке стола, не своего, а Парди, мрачного корсиканца, который всегда работал один и накануне только закрыл дело об аборте.

Входя в комнату, Грацци снял пальто и поприветствовал движением руки двух дежурных инспекторов, которые, стоя, курили и разговаривали о футболе. Человек в наручниках, в куртке и без галстука сидел на стуле прямо рядом с дверью, рассеянно поглядывая по сторонам.

Не поднимая глаз от своей головоломки (плоской коробки, внутри которой он должен был в определенном порядке расставить фишки с цифрами, не вынимая их оттуда), Габер сказал, что лег после полуночи, что государство опять потеряло тысячи франков на разговорах и что глупость людей просто феноменальна.

— И что же ты узнал?

— Сначала об актрисе. Разговор со службой Отсутствующих абонентов. Пришлось обзвонить тридцать ресторанов, прежде чем ее нашли «У Андре». Знаешь, как звереешь от голода, звоня по ресторанам. Различаешь в трубке характерный для них шум. С ума сойти можно.

— Дальше?

— Риволани. Шофер-экспедитор. Говорил с его женой, а не с ним самим. По дороге в Марсель, километрах в двадцати от города, у него случилась поломка в грузовике, и он оставил его в гараже Берра. Вернуться назад пришлось поездом. У нее симпатичный голосок.

— Третий?

— Третья. Это женщина. Место и в самом деле было занято.

— Гароди?

Решив наконец головоломку, Габер снова смешал фишки и начал все сначала. Его тщательно причесанные, как у молодого премьера в период оккупации, волосы были еще влажными на висках. Он не снял свою бежевую куртку с капюшоном, привезенную из Шотландии. Другие инспектора помногу раз на дню подшучивали над ним из-за его светлых волос, из-за необычного для такого учреждения пальто, из-за его жестикуляции, присущей мальчику из богатой семьи. Но ему было на это наплевать. Габер был мал ростом, худощав, на лице все время бродила улыбка человека, который ничего не принимает всерьез, особенно свое занятие. Он не очень любил эту профессию, но и нельзя сказать, что ненавидел ее. Просто она его не интересовала. Профессию ему выбрал отец.

— Мадам Гароди, верно. Одна из мадам Гароди. В семье их много. Наша замужем за инженером, которого перевели в Марсель полгода назад. Ему 26 лет, и он помешан на электронике. У меня есть приятель, который тоже этим занимается. По его мнению, в этой штуке заключено все величие греческой мифологии.

Сев за свой стол и взяв в руки красную записную книжку, Грацци с нетерпением почесал затылок.

— Ну и что из того?

— Они женаты три года. Целая история о том, с каким трудом свекрови удалось устроить их в Марселе.

— Дальше.

— Это важно для дальнейшего. Они еще не перевезли кучу вещей из Парижа. Поскольку же сам Гароди — работяга, не приходит домой по трое суток, спит с этой электроникой — ясно? — то интересующая тебя мадам Гароди решила сама осуществить перевозку кухонных принадлежностей и заодно поцеловать свекровь.

— Ну и что?

— Начальник, ты неблагодарное существо. Да-да. Кроме шуток. Я потратил два часа на то, чтобы все это узнать. В конце концов, я связался с невесткой. Она проживает в Нейи у других Гароди. Голос дрожал, когда я ей обо всем рассказал. Прелестная история, которую можно будет обсудить с подружками: «Это не меня задушили, но почти что», ясно? Ее зовут Эвелина. У нее тоже красивый голос. Чтобы развлечься, я попросил ее описать себя. Она, похоже, премиленькая. Приехала на несколько дней, до четверга, кажется. Я сказал, что не может быть и речи, что она должна находиться в распоряжении полиции.

Габер рассмеялся, не поднимая глаз и продолжая передвигать указательным пальцем фишки в головоломке.

Она поклялась, что это не она, что никого не душила. Я сказал, что это мы еще проверим. Если начальник согласен, я встречусь с ней в 11 часов на улице Лафонтена, дом 130, спросить Лину. «Ты согласен?»

Грацци сказал, что так будет лучше, чем держать ее здесь все утро. Машину он оставляет за собой, чтобы съездить домой пообедать.

В 10 утра Кабур не явился, и Грацци подумал, что успеет выпить кофе у моста Сен-Мишель. Когда он выходил с Габером из комнаты, перекинув плащ через руку, полицейский сказал, что его хотят видеть мужчина и женщина. Это были сестра и зять жертвы. По фамилии Конт. Они явились прямо из морга.

Супруги Конты сидели около стола Грацци и по каждому поводу обменивались взглядами. Они пришли на Кэ впервые, по лицам чувствовалось, что волнуются. Женщина, такая же высокая брюнетка, как жертва, но не похожая на нее, успела поплакать. Мужчина смахивал на служащего, которого цифры сделали близоруким. За плотными стеклами очков его детские голубые глаза застенчиво и опасливо пытались все время перехватить взгляд Грацци, словно их владелец приблизился к отталкивающего вида животному, которое следовало приручить.

Он был не банковским служащим, а бухгалтером в одном из филиалов фирмы «Рено» и предоставил говорить жене, время от времени подтверждая ее слова кивком головы и поглядывая на Грацци — да, именно так.

Они ходили опознавать Жоржетту Тома и рассчитывали, что им выдадут тело вечером. Все было готово для похорон. Они ведь единственные в Париже родственники убитой. Родители обеих сестер еще жили во Флераке, что в департаменте Дордонь. У них там ферма и патент на бакалейно-питейное заведение у самой дороги на Перигё.

Жоржетта была, как бы это сказать, блудной дочерью.

Восемнадцати лет уехала в Париж, В Перигё же, где она закончила школу вскоре после освобождения, народные балы, оживление, которое вносили в жизнь солдаты, совсем вскружили ей голову. Сначала училась на курсах машинописи. Потом стало известно, что более усердно посещает пивные в центре города. Дома ей устроили сцену. Она проплакала несколько дней, говорила, что уедет. И, в конце концов, действительно уехала.

Ее сестра Жанна, двумя годами моложе, повернувшая сейчас к Грацци измученное бледное лицо, проводила ее на вокзал, посадила в поезд, полагая, что уже никогда ее больше не увидит.

— Но вы все-таки увиделись?

— Спустя несколько месяцев, когда я выходила замуж. Мы познакомились с мужем за год до этого, он проводил летний отпуск во Флераке.

Тот подтвердил это кивком головы. Именно так.

— С тех пор вы живете в Париже?

— Да, неподалеку от нее, около площади Клиши. Но виделись мы редко.

— Почему?

— Не знаю. Мы жили по-разному. Она вышла замуж через год после меня за начальника отдела сбыта парфюмерной фабрики «Жерли», представительницей которой она и работала. Жак был хорошим человеком. В то время они наведывались к нам чаще, по воскресеньям на обед, иногда в середине недели, чтобы сходить вместе в кино. Потом развелись. А у нас родились дети. Двое: мальчик и девочка. Она стала реже захаживать. Думала, наверное, что мы недовольны ее поведением из-за человека, с которым жила, не знаю, все может быть. В общем, стала реже приходить.

— Как давно вы ее видели?

— С месяц назад. Она пригласила нас выпить у нее дома кофе. В то воскресенье мы пробыли у нее час или два, она собиралась куда-то уйти. Но ничего нам уже не рассказывала.

Сидя на соседнем столе, Габер по-прежнему был занят своей игрушкой. Передвигаемые им фишки сухо и нервирующе щелкали. Он задал вопрос:

— Развод был по ее инициативе?

Жанна Конт с минуту не решалась ответить. Поглядела на Габера, на Грацци, потом на мужа, явно не зная, надо ли отвечать, и имеет ли право молодой, не похожий на полицейского блондин, задавать вопросы.

— Нет, Жака. У «Жерли» она встретила другого человека, коммерческого директора. Через некоторое время Жак это обнаружил. Они расстались. Она перешла на другое место — в фирму «Барлен».

— И продолжала жить со своим любовником?

Снова нерешительность. Ей явно не хотелось говорить об этом при муже, который с нахмуренным видом опустил глаза.

— Не совсем так. Она поселилась на улице Дюперре. Полагаю, что тот приходил к ней, но не жил у нее.

— Вы были с ним знакомы?

— Мы видели его однажды.

— Она привела его к вам?

— Нет. Мы встретились случайно. Года три назад Он тоже ушел от «Жерли». Занимался машинами. Спустя несколько месяцев появился Боб.

— Кто такой Боб?

— Робер Ватски. Он рисует, пишет музыку, не знаю толком.

Грацци посмотрел на часы, сказал Габеру, что тому пора сходить на улицу Лафонтена. Габер кивнул и пошел, волоча ногу, с головоломкой в одной руке и шарфом — в другой. Всякий раз, когда Грацци видел его уходящим ленивой и расслабленной походкой человека, которому на все наплевать, он невольно вспоминал, что зовут его удивительно — Жан-Луп. И некоторое время чувствовал себя непонятно отчего счастливым, как в дни, когда его сын произносил, слегка переиначивая, новое слово. Смешно.

— Догадываетесь ли вы о том, кто мог бы это сделать? Я хочу сказать, были ли у вашей сестры враги?

Конты бессильно покачали головами. Женщина сказала, что они ничего не знают и ничего не понимают.

Грацци вытащил из ящика опись Отдела опознаний, назвал сумму ее счета в банке, показал оплаченные счета, рассказал о найденных в сумочке деньгах. Все показалось им нормальным.

— Были ли у нее другие источники доходов, кроме зарплаты? Сэкономленные средства? Акции?

Они не допускали этого.

— Это было не в ее обыкновении, — объяснила женщина, нервно скатывая в валик свой носовой платок. — Как бы вам пояснить? До шестнадцати лет я жила вместе с ней, мы спали в одной постели, я носила ее вещи, я хорошо ее знала.

Она снова начала тихо плакать, не переставая смотреть в лицо Грацци.

— Жоржетта была очень честолюбива. В общем, как бы это сказать, могла много работать и многим жертвовать ради того, чтобы получить то, что хотела. Но деньги сами по себе ее не волновали. Не знаю, как объяснить, она интересовалась лишь тем, что имела и что купила на свои деньги. И часто говорила «это мое», «мое пальто», в таком духе. Понимаете? Грацци сказал нет.

— Например, она, когда мы еще были маленькие, слыла жадиной. Над ней подтрунивали в семье, потому что она не хотела одолжить мне деньги из своей копилки. Не знаю только, можно ли это назвать жадностью. Она ведь не прятала деньги. Она их тратила. На себя. Ей и в голову не приходило тратиться на других. И делала подарки только моему сыну, которого очень любила. К дочери же относилась иначе, и это порождало в доме идиотские ссоры. Однажды мы ей об этом сказали.

— Сколько вашему сыну?

— Пять лет. А что?

Грацци вынул из бумажника найденные в вещах жертвы детские фотографии.

— Это Поль. Снимок сделан два года назад.

— Насколько я понимаю, вы говорите, мадам, что ваша сестра не была бережливой, но отличалась… как бы сказать, эгоистическим характером. Так?

— И да, и нет. Я бы не назвала ее эгоисткой. Скорее даже щедрой. Но и легковерной во всем. Все глупости делала по наивности. Да, она была слишком наивна. Ее все упрекали за это. Не знаю, как вам сказать, но теперь, когда ее нет…

Слезы потекли снова. Грацци подумал, что лучше перейти к другому сюжету — Бобу, например, а затем прервать разговор и вернуться назад. Помимо воли он опять коснулся больного места.

— Вы ее попрекали? Вы ссорились?

Ему пришлось обождать, пока она вытрет глаза своим скомканным платком. Женщина подтвердила кивком головы, тихими всхлипываниями.

— С год назад, на Рождество, из-за пустяка.

— Какого пустяка?

— Машины. Она купила машину марки «Дофин». До этого много раз приходила к моему мужу, просила его оформить кредит и сделать покупку, в общем, все такое. Ей давно хотелось иметь автомобиль. За несколько недель до покупки она уже говорила «моя машина». Получив ее накануне Рождества, Жоржетта заставила нарисовать на передних дверцах свои маленькие инициалы. Мы ждали ее к обеду, но она опоздала, объяснив почему: была счастлива, просто невероятно счастлива…

Грацци уже порядком осточертели слезы, которые непрерывно текли по ее бледному лицу.

— Мы пошутили из-за инициалов. А затем, знаете как это бывает, одно за другое, кончилось тем, что начали говорить ей вещи, которые, в конце концов, касались только ее… Вот. Потом мы стали видеть ее реже, вероятно, пять или шесть раз за два года.

Грацци сказал, что понимает. Он представил себе Жоржетту Тома за столом накануне Рождества, гордую своей купленной в кредит машиной «Дофин», с инициалами, и внезапно обрушившиеся на нее упреки и саркастические замечания. Подумал о неизбежном молчании, в котором был съеден десерт, о холодных поцелуях на прощание.

— Мы думаем, что убийство не связано с ограблением. Не можете ли вы назвать человека из ее окружения, который бы ее ненавидел?

— Кого? Таких нет.

— Вы говорили об этом Бобе. Женщина пожала плечами.

— Боб на такое не способен, это невероятный шалопай, но просто невозможно представить, что он способен кого-то убить. В особенности Жоржетту.

— Ее муж?

— Жак? Зачем? Нет, он женился, у него ребенок. Он никогда не таил зла на нее.

Теперь муж одобрял каждую ее фразу. Внезапно открыв рот, он произнес громким фальцетом, что преступление совершил садист.

Человек в наручниках в глубине комнаты, не поднимая глаз, вдруг рассмеялся, выпрямившись на стуле, и поглядел на свои наручники. Возможно, он среагировал на эти слова или просто был безумен.

Грацци встал, сказал Контам, что у него есть их адрес, что они еще увидятся до конца расследования. Когда те уже шли к двери, кивнув двум инспекторам, Грацци опять вспомнил квартирку на улице Дюперре и задал вопрос, который буквально пригвоздил их к месту.

Женщина ответила: нет, конечно же, нет. Жоржетта встречалась за последнее время только с одним мужчиной по имени Боб. Жоржетта совсем не такая женщина, как, похоже, думает о ней Грацци.

Он утверждал, что Жоржетта — феномен, что ее, мол, надо понять. Во всяком случае, он лично никогда не думал, будто один в ее жизни. По натуре, слава богу, он не ревнив. Но уж коли инспектор намерен продолжать эту тему для разговора, ему лучше сразу осознать свое заблуждение, иначе разобьет себе башку о стенку.

Его и в самом деле звали Бобом. Так было написано и в удостоверении личности. Робер — это псевдоним. Он сказал, что у родителей были странные взгляды. Когда ему было два года, они утонули, катаясь на паруснике в Бретани. Два месяца назад ему исполнилось 27 лет.

Жоржетта умерла в тридцать лет. Что же до его переживаний, то инспектора они не касаются. При всем его уважении, фараоны ему противны и смешны. Ему, правда, не известно к какой из этих категорий принадлежит инспектор. Скорее всего — ко второй. Просто потеха думать, будто у Жоржетты водились деньги. Оборжаться можно, если считать, что ее муж способен кого-то прикончить в поезде, не наделав в штаны. Не меньше, чем сделать другой вывод, будто тут убийство по страсти. Ведь из-за этой мерзости сразу попадешь на гильотину. Куда печальнее, если угодно, предположение, будто бы он, Боб, мог совершить такое убийство, да еще в вагоне второго класса, не поставив себя в смешное положение. Инспектор — как его имя? Грацциано? Кажется, был боксер по фамилии Грацциано? Так вот инспектор, похоже, совсем свихнулся, коли так думает.

Пришел он только потому, что его тошнит при мысли, что фараоны рылись в вещах Жоржетты. Накануне вечером он был на улице Дюперре, и ему совсем не по душе, как был произведен обыск. Уж коли вы не способны класть вещи на место, лучше их вовсе не трогать.

Его могут посадить в камеру, но он будет говорить то, что ему угодно. И если даже инспектор такой умник, пусть лучше послушает. Фараонам лучше позабыть об обидчивости еще до поступления на работу в полицию. В возрасте инспектора вести себя как барышня — просто несерьезно.

Во-первых, никто не обкрадывал Жоржетту, потому что нечего было красть. Даже полицейский способен допереть до этого.

Затем. Она была слишком приличной особой, чтобы водить знакомство с кем-то, кто хотел бы ее кокнуть. Он надеется, что инспектор (как же, черт побери, его имя?) Грацциано, «вот именно, спасибо!» — он надеется, что инспектор усек, что он имеет в виду.

Наконец, если верить паскудной фразе паскуды-журналиста, понадобилось три минуты, чтобы задушить Жоржетту. Пусть инспектор поднатужится и поймет — это и есть самое важное. Ему, Бобу, конечно, наплевать, но при мысли о трех минутах он готов взорвать весь Париж. Нет надобности ходить на курсы повышения квалификации в префектуре полиции, чтобы понять простую вещь: профессионал не может позволить себе роскошь потратить столько времени. Так что чей-то сынок, совершивший это, просто любитель. И в довершение всего не очень-то ловкий, то есть паскуда из всех паскуд на свете.

Если бы он, Боб, верил в бога, то стал бы просить его, чтобы убийство, вопреки очевидности, совершил профессионал. Тогда бы можно было поверить, что журналист лишь повторил чье-то паскудство и Жоржетта умерла без страданий.

И еще одна вещь: он только что видел выходящими отсюда Мерзость и Ублюдство, сестру и зятя Жоржетты. При всем своем неуважении к инспектору, он хочет сказать, что фараонам лучше не обращать внимания на их лепет, который может дорого обойтись налогоплательщикам. Это страшные люди. Хуже того — абсолютно благонадежные. Болтуны. В их словах столько же правды, как в Апокалипсисе. Они не понимали Жоржетту. Нельзя понять человека, которого не любишь. В общем, что бы они ни говорили, — все вранье. Вот так. Он надеется, что инспектор, чье имя ему надоело повторять, усек и это. В остальном же он искренне огорчен и приносит извинения — ему никак не удается запомнить имена людей.

Грацци смотрел на него пустыми глазами, опьянев от этой речи, слегка удивленный тем, что до сих пор не вызвал из коридора полицейского и не приказал отвести этого подонка подлечить свои нервы в камере предварительного заключения.

Боб был высоченного роста, выше Грацци на голову, с огромной, страшной, поразительно бледной мордой и с чем-то удивительно привлекательным в живых голубых глазах.

Грацци представлял себе любовника Жоржетты иным. Теперь уж и не знал, каким. И вот этот тип сидел перед ним. Он был получше того, который перепродавал машины. Но раздражал Грацци невероятно, и от него болела голова.

Накануне, в момент убийства, Боб, по его словам, был у друзей в пятидесяти километрах от Парижа, в одной из деревень Сены-и-Уазы, где все шестьсот жителей могли это подтвердить: ему не удается остаться незамеченным.

Габер позвонил в четверть первого. Он только что вышел от Гароди и звонил из табачной лавки на улице Лафонтена. Он видел невестку, ну и штучка, надо заметить, здорово хороша.

— Она ничего не знает, ничего не заметила, ничего не может сказать.

— Ее описание совпадает с кабуровским?

— Она ничего не описывает. Говорит, что легла, как только попала в поезд, и тотчас уснула. Жертву помнит смутно. Сошла с поезда, лишь только тот остановился. На вокзале ее ждала свекровь.

— Должна же она была заметить других пассажиров… И потом, все это как-то не стыкуется… Кабур говорил, что верхняя полка оставалась свободной до половины двенадцатого или полуночи.

— Может быть, он ошибся?

— Я жду его. Как она выглядит?

— Красивая, брюнетка, длинные волосы, большие голубые глаза, маленький курносый носик, все, что надо, худощава, рост 1 метр 60, что еще? Ей было неуютно, это точно. Она говорит, словно пятясь, понятно выражаюсь? Единственное, чего ей хочется, это чтобы ее оставили в покое. Завтра утром придет давать показания.

— Она не заметила ничего особенного во время поездки?

— Ничего. Говорит, что никак не может быть нам полезна. Села в поезд, легла, спала, сошла с поезда, и ее ждала свекровь. Все. Никого не знает, ничего не заметила.

— Может, она дурочка?

— Не похоже. Ей неприятны вопросы, вот что. Чувствуется, не хочет быть замешанной в такого рода истории.

— Ладно, поговорим об этом днем.

— Что мне делать? Я могу пообедать с подружкой?

— Валяй. Затем отправляйся в Клиши и повидай шофера Риволани. Я еще немного обожду Кабура. Днем наведаемся к актрисе.

В три часа Таркэн сидел за столом в своем кабинете. В пальто. С довольным видом.

Уставившись на галстук Грацци, он спросил: «Как здоровье, господин Холмс?»

Свои донесения Таркэн сразу печатал на машинке. Он здорово составлял их. Уметь подать, ясно я выражаюсь?

Грацци молча стоял перед столом и ждал, когда тот кончит печатать фразу. Таркэн работал, как настоящая машинистка, то есть барабанил всеми пальцами. Грацци же, садясь перед пишущей машинкой, начинал испытывать такой страх, что сначала составлял черновики от руки.

Патрон отметил, что дело двигается. Он откинулся в кресле и вытащил из кармана пальто смятую сигарету. Затем размял ее и сказал: «Огня, пожалуйста, у меня все время крадут спички». Проглотив дым, с удовольствием заворчал, заявив, что через три дня передаст дело следователю прокуратуры, а в среду утром увидит большого начальника, после чего, малыш, придется их заставить покрутиться.

Ну, а как дела у него, Грацци? Он, видите ли, сидя утром в ванне, поразмышлял насчет этой задушенной. И сделает сейчас Грацци подарочек. Пусть тот развесит уши.

Таркэн, по своему обыкновению, мелодраматически встал и сказал, что не стоит и голову ломать. Первое — красотка была задушена за что-то, случившееся до поездки в Марсель. Второе — за что-то, случившееся во время пребывания там. Третье — за что-то, имевшее место в поезде. Главное мотивировка преступления. Сейчас поймешь, куда я веду.

Грацци неясно пробормотал нечто о примитивизме и упрощенности, но патрон заметил: «Хм, хм, хм, если у тебя есть связное объяснение немотивированного действия, валяй, излагай, я не столь образован».

Он сказал, что Грацци достаточно умен и уже наверняка понял, что две версии из трех и яйца выеденного не стоят. Первая и вторая. Если какой-то ублюдок, содеявший это, и познакомился с жертвой до того, как сел в поезд, то у него был лишь один шанс из десяти тысяч, выбрал бы, скажем, зал Мютюалите на пять тысяч мест или площадь Согласия — «ясно я выражаюсь?» Там, по крайней мере, меньше прохожих.

Засунув руки в карманы пальто и расхаживая по комнате, Таркэн выставил пожелтевший от никотина палец, остановился, направил его на галстук Грацци и пристально поглядел на него.

— Нет, все произошло в поезде, господин Холмс! Надо порыться в событиях ночи. Пятница вечером 10.30, суббота утром 7.50, из этого отрезка времени никуда не выпрыгнешь.

Он трижды прижал указательный палец к груди Грацци, скандируя:

— Единство времени, места и еще чего угодно, это классика. Уж коли ее придушили в поезде, значит, больше негде было это сделать, торопились, или решение созрело внезапно.

Он потер пальцем собственное лицо и сосредоточенно потрогал лоб.

— Можешь мне поверить. Единственное, что я умею делать, — это размышлять. Итак, что нового?

Грацци сказал:

— Ничего, не бог весть что. Допросил людей, которые находились слишком далеко в час убийства, чтобы на них пало подозрение. Надо еще проверить бывшего мужа, Жака Ланжа, и молодого жильца на улице Дюперре, студента, с которым была знакома жертва.

Ждали первое сообщение из Марселя.

— А остальные пассажиры купе?

Кабур сегодня утром не явился. Но он, похоже, сказал по телефону все, что знал. Найдены трое других — актриса, шофер и супруга типа, занимающегося электроникой. Габер пошел их допросить.

— Кто остается?

— Соседнее с жертвой место — номер 223. Если Кабур не ошибается, это девушка, севшая в поезд в Авиньоне. Зовут Бомба. Но этого имени нет в телефонном справочнике.

— А красотка?

Грацци сказал — ничего в данный момент, но он, мол, начинает понимать ее лучше, чем прежде. Однако знал, что лжет, что многого не знает. Пока все шло по схеме: показания, лица людей, версии. И ничего впереди, кроме самоуверенности этого толстяка с бегающим взглядом и примитивно выраженным карьеризмом. Засунув руки в карманы пальто, тот снова сел за свой стол.

Был ли прав Таркэн?

На своем столе Грацци нашел записку маленького Габера. Пришло донесение из Марселя. Неутешительное. Один из тамошних инспекторов, корсиканец, которого Грацци знал лично, восстановил все действия жертвы в течение четырех дней, предшествовавших ее смерти. Первый телефонный отчет будет передан Грацци к четырем часам.

Он подождал, прислонившись лбом к стеклу окна, находившегося за его столом. По Сене проплывали лодки с гребцами, от которых шел пар.

Габер сам принес отчет на шести машинописных страницах в трех экземплярах. Он только что вернулся из Клиши, где повидал Риволани, его жену, детей. Они ему понравились. Угостили кофе, стаканчиком арманьяка. И проговорили обо всем, даже об убийстве.

— Оставь меня в покое. Прочитай это тоже. Затем едем к актрисе. И к Кабуру, он не явился.

Они стали читать. Габер жевал резинку.

Жоржетта Тома приехала в Марсель во вторник 1 октября в 8 часов 37 минут. В 9 часов прибыла в отель «Мессажери», на улице Феликс Пиа в районе Сен-Морон, в котором останавливалась и в предыдущие приезды. Это — народный квартал, населенный, главным образом, итальянцами или выходцами из Италии.

С этой минуты и до отъезда в пятницу вечером 4 октября была занята демонстрацией своей продукции в парикмахерской «Жаклин д'Ар» в центре, на улице Рима в 19 часов покидала заведение и все вечера, в том числе и первый, проводила с неким Пьером Бекки, стюардом на теплоходе «Виль д'Орлеан» Трансатлантической компании.

Приметы Пьера Бекки: высокий элегантный брюнет, довольно полный, тридцати пяти лет. Имел две судимости за драки во время военной службы и отбыл наказание в морской тюрьме Тулона. Потом — ничего. Должен отплыть на «Виль д'Орлеан» в начале ноября в двухнедельное плавание на Дальний Восток. Познакомился с Жоржеттой Тома несколькими месяцами раньше, в феврале, во время ее предыдущего приезда в Марсель. Жил тогда в отеле «Мессажери» вместе с ней. С тех пор они больше не виделись, он не имел о ней никаких известий.

Во вторник 1 октября днем Жоржетта Тома позвонила от «Жаклин д'Ар» в табачную лавку-бар на улице Феликс Пиа, куда обычно заходил Пьер Бекки, когда был на суше. Стюарда там не оказалось, и она поручила хозяину Ламберу передать ему, что придет вечером, около 20 часов.

Около 20 часов Жоржетта Тома встретилась с Пьером Бекки в табачной лавке-баре на улице Феликс Пиа, где тот, дожидаясь ее, играл в карты с завсегдатаями.

Они поужинали в пиццерии на бульваре Насиональ, совсем рядом, и вместе вернулись в отель «Мессажери» около 22 часов.

В последующие дни Жоржетта Тома после работы встречалась со своим любовником в тот же час, они ужинали в той же пиццерии, за исключением четверга, когда обедали после кино в ресторане в Оффской ложбине, на побережье.

Утром она первая покидала отель «Мессажери», садилась в автобус на углу улицы Феликс-Пиа и Национального бульвара и отправлялась на работу. Обедала со служащими «Жаклин д'Ар» в ресторане самообслуживания на Римской улице. Пьер Бекки уходил из номера позднее.

Никто из тех, кого за несколько часов удалось допросить, не заметил ничего необычного в поведении жертвы.

Опрошенный вечером в воскресенье Пьер Бекки не смог дать никаких полезных для следствия сведений. Он провел с Жоржеттой Тома пять дней в феврале и четыре в октябре. Ничего не знает о ее жизни в Париже, не знал, были ли у нее враги, не ведает о причинах убийства. В пятницу вечером, перекусив с нею в пиццерии, проводил ее на вокзал Сен-Шарль. Они расстались при выходе на перрон за две минуты до отхода поезда. На другой день, когда молодая женщина была задушена, он находился в Марселе.

Будет продолжаться опрос тех, кто знал Жоржетту Тома. Если станет что-либо известно, сообщат немедленно.

В течение четырех дней в Марселе стояла прекрасная погода. Звонивший инспектор-корсиканец сообщил, что она по-прежнему такая же.

Направляясь с Габером к выходу, Грацци зашел в кабинет комиссара Таркэна. Того на месте не оказалось. Грацци положил экземпляр отчета из Марселя на стол и заметил написанную рукой шефа фразу со своей фамилией.

«Грацци: если все случилось в поезде, значит ограбление. В любом случае работа психа».

Грацци подумал, кто больший псих из двух… и т. д. Однако безапелляционные заключения Таркэна всегда производили на него впечатление. Он перечитал записку, пожал плечами: там нечего было красть.

Он присоединился к Габеру на лестнице. В своей шотландской куртке, пожевывая жвачку, тот внимательно слушал жалобы трех инспекторов из другого отдела: это означало у него либо подхалимство, либо насмешку.

Стоя на несколько ступенек выше, те рассказывали, что уже несколько ночей не спят. Всю неделю они идут по следам парня, разыскиваемого в десяти департаментах. Тот либо сбежал из дома, либо его похитили, либо еще что-то. Теперь парнем займется другой отдел, а их бросили на ночное убийство типа, обнаруженного в туалете «Центрального». Ну и местечко выбрали, ничего не скажешь.

Габер и Грацци накануне тоже работали по делу того парня, сына муниципального советника из Ниццы. Вообще масса людей занималась его поисками в Сен-Жермен-де-Пре, Латинском квартале, в аэропортах и на вокзалах. Можно согласиться: им не повезло, но что тут можно поделать? И они с Грацци двинулись к выходу. Грацци впереди, Габер — сзади, с пониманием и сочувствием покачивая головой.

В малолитражке, которую вел Грацци, Жан-Луп снова вынул свою головоломку. Они ехали по набережной левого берега Сены в направлении площади Альма.

— И что ты думаешь?

— О чем?

— Об отчете из Марселя?

Не отрывая глаз от головоломки, Габер сказал, что надо бы посмотреть на месте. Одного отчета недостаточно — это не разговор, а сплошная болтовня.

— Им все же можно доверять, — сказал Грацци. — Если они ничего не нашли, значит ничего не было. Патрон утверждает, будто корень зла в чем-то, что случилось в поезде.

В двух коротких фразах Габер изложил, что он думает о патроне и каково наилучшее применение его мыслям. Они проехали туннель напротив Тюильри и задержались перед красным светофором. Притормозив, Грацци вынул носовой платок.

— Тебе понятен этот тип? Встречается с девушкой раз в полгода четыре ночи подряд, — он высморкался, — после чего они расстаются с лучшими чувствами, — он опять высморкался — до следующего раза?

Жан-Луп сказал, что понимает, да это и не так уж и сложно. Грацци положил платок в карман и провел тыльной стороной руки под носом. Потом заметил, что никогда не встречал таких женщин.

— Таких или других, кстати. Мне не так уж много пришлось иметь дело с женщинами. Я ведь женился двадцати лет.

Жан-Луп посоветовал не вдаваться в свою жизнь. Дали зеленый свет. Тучи над Сеной и площадью Согласия были низкие, над водой плыл легкий туман.

— На какое время ты вызвал Риволани и ту, другую?

— На завтрашнее утро, — сказал Габер. — Но это пустое дело. Девушка ничего не знает, и тот тоже.

— Он помнит других пассажиров в купе?

— Смутно. Говорит, что спал. Ни на что не обратил внимания. Во всяком случае, все описания совпадают. Кроме Гароди на верхней полке. Он также ее не заметил, ну эту, Элиану. И не знает, лежала ли она на своей полке, когда он уснул, или вошла позднее. Это подтверждает то, что говорит сама девушка или Кабур, на выбор.

— А она на кого похожа?

— Только не на душительницу.

Грацци сказал, что Жоржетта Тома тоже не была похожа на женщину, которая может встречаться с мужчиной в течение нескольких ночей раз в полгода, а в остальное время о нем и не думает. И тем не менее это так.

— Откуда ты знаешь, что она о нем не думала? — спросил Жан-Луп. — С тех пор, как тебе исполнилось двадцать лет, Земля немало покрутилась вокруг оси, начальник, проверь стрелки на циферблате.

Было пять часов вечера, когда они захлопнули дверцы машины перед знаком, запрещающим стоянку под окнами дома, где жила Элиана Даррэс. В глубине узкой и тесной улочки виднелась, словно подвешенная к небу, часть светло-желтого Шайо.

Дом выглядел богатым, лестница была тихая, лифт работал.

— Нам повезло, — сказал Грацци.

Он чувствовал себя усталым, болела голова. Ему никак не удавалось влезть в шкуру убитой, он не понимал и даже отказывался понимать ее. Однако приходилось опрашивать людей, записывать, чувствовать себя муравьем, который каждый вечер возвращается к себе подобным. И все. Если поиски затягивались, другие муравьи принимались за работу. В конце концов удавалось что-то выявить, прорыть ямку.

Пока лифт быстро и тихо поднимался, Грацци поглядывал на Габера, который в это время думал о чем-то своем, возможно, о подружке — неважно о чем, в глубине души посмеиваясь над всеми их заботами. Грацци завидовал его безразличному виду, спокойствию. Жан-Луп никогда не станет муравьем, ему нет охоты что-либо выявлять, он не рассчитывал ни на повышение, ни на благодарность начальства. А в полицию поступил два-три года назад по настоянию отца, службиста и маньяка. Подчинился, чтобы тот оставил его в покое. Отец занимал какой-то важный пост в министерстве внутренних дел, так что мог и подпереть своего сынка.

Открывая лифт на третьем этаже, Габер выразил надежду, что они быстро обернутся, у него на восемь назначено свидание на Елисейских полях, и если придется еще ехать к Кабуру, то он не поспеет.

Стоя перед двухстворчатой дверью, он позвонил, тщательно застегнув куртку и пригладив рукой волосы.

— Как она выглядит?

— Кто?

— Твоя девушка, — сказал Грацци.

Жан-Луп ответил — ничего, такая же психованная, как и все остальные. Тут дверь открылась.

На Элиане Даррэс был розовый халатик, розовые домашние туфли без задников, отороченные белым мехом. Грацци она не показалась знакомой, да и имя пока ни о чем не говорило. Однако он тотчас признал в ней исполнительницу в десятке фильмов, где она играла небольшие роли, всегда одинаковые и в большинстве своем без слов, ибо голос актрисы удивил его.

Тонкий, манерный, весело-игривый голос женщины, которой нечем занять время, у которой нет прислуги, чтобы открыть дверь, но которая просто обязана сказать, что у нее назначена встреча через десять минут и что в наши дни невозможно держать в доме прислугу.

Она провела их через выкрашенный в розовый цвет коридор в розовую комнату, где на низких столиках горели лампы. Волосы у нее были обесцвеченные, собранные в толстый пучок на затылке. Когда она повернулась, приглашая сесть в кресла, стало ясно, что это узкое лицо с большими темными глазами принадлежит женщине лет сорока пяти, которая, пытаясь молодиться, выглядит старше, и чья кожа очень страдает от излишков грима.

Спальное место № 222

Входя в гостиную, Элиана Даррэс едва не потеряла домашнюю туфлю и поэтому не успела скрыть от гостей кресло, которое скрипело из-за расшатавшейся ножки.

Инспектор по имени Грасио или Грасино уселся в него, расстегнув пальто. Его более молодой спутник пристроился с безразличным видом на диване и спокойно вынул из кармана головоломку.

Она слышала одновременно поскрипывание кресла и щелчки фишек в игрушке. Маленький блондин-инспектор, возможно, даже не взглянул на нее.

О, она хорошо знала этот тип людей, которые куда угодно входят, словно к себе домой, сидят, скрестив ноги, соглашаются выпить, не поблагодарив. Обычно они годами остаются студентами и чему-то учатся — праву, восточным языкам. Они спокойны, красивы, невежливы, мрачны и умудряются нравиться женщинам, даже не глядя на них. Проведя с вами одну ночь так, что вы теряете голову, они затем говорят, что устали от занятий, что только это имеет значение, что потом, после экзаменов, все будет иначе, и иногда быстро целуют, как дети, безразличными и мокрыми губами, произнося какую-либо любезность, и вот просто так сводят вас с ума.

Этот инспектор, не похожий на инспектора, сидел, опустив глаза на свою игрушку, и быстрота, с которой он передвигал фишки, нервировала и завораживала, как экран телевизора, на который не можешь не смотреть.

— Мы вас долго не задержим, — сказал тот, которого звали Грасио или Грасино. — Мы уже опросили трех пассажиров вашего купе. К сожалению, хотя это и можно объяснить, их показания не во всем сходятся. В ночном поезде больше думают о сне, и каждый замечает разные вещи.

Она сказала, что это верно, села на край исправного кресла напротив него, отодвинув ноги в сторону, и тщательно запахнула халат на коленях.

— Я вижу у вас на руке обручальное кольцо, — сказал высокий инспектор с сухим лицом. — Вы замужем?

— Была. Я потеряла мужа много лет назад.

Он вынул из кармана красную записную книжечку и, открыв ее на страничке, заложенной карандашом, стал, как в кино, записывать. Спросил, не будет ли бестактным задать ей сначала несколько личных вопросов, чтобы установить, кто она такая.

Инспектор записал, что она актриса, вдова вот уже 8 лет, настоящая ее фамилия Дартетидес, ей 47 лет, что она провела неделю в Экс-ан-Провансе, где снималась в фильме.

Она рассчитывала, что тот не спросит, вернулась ли она сразу же после окончания съемки, однако и он об этом подумал. Ее слова ведь все равно можно было легко проверить в кинокомпании, поэтому призналась, что была нужна только на три дневные смены, а потом осталась еще на несколько дней в Марселе, надеясь получить приглашение на другую картину, — так, мол, поступают все актеры, когда выезжают на съемки, даже самые знаменитые, то есть стремясь убить двух зайцев сразу.

На минуту возникла пауза, после чего худой инспектор без всякой убежденности сказал, что понимает.

— Вы забронировали себе место № 222 в четверг, 3 октября, не так ли?

— Да, нижнее место справа. Когда я села в поезд, в купе уже были два пассажира.

Марсель. Улицы Марселя. Десять вечера. Маленький бар на бульваре Афин, у подножия большой лестницы вокзала Сен-Шарль. Ей принесли там чай и сухие пирожные. Потом свет и шум на перроне. Тяжесть чемодана.

Она вошла в купе почти одновременно с мужчиной в кожаной куртке. Другой пассажир как раз укладывал свой багаж, встав на нижнюю полку в ботинках. Она не посмела сделать замечание, потому что вообще никогда ничего не смела. Он, кстати, потом помог ей разместить чемодан.

Ей было неприятно, что в купе едут мужчины. И она даже вычислила, что не так бы уж много переплатила, если бы купила билет первого класса. Была, впрочем, надежда, что в купе окажутся и другие женщины. Но никто не шел. Помнится, она сидела согнувшись на своей полке, потому что полностью нельзя было выпрямиться, и притворялась, что ищет что-то в сумочке, ожидая отправки поезда, когда закончится процедура прощания и освободятся проходы.

— Значит, жертва пришла в купе после вас?

— То есть женщина, которую потом убили? Она вошла перед самым отправлением поезда. Другая, молодая девушка, села ночью в Авиньоне.

Накануне «У Андре», после звонка из полиции, она вернулась к столику, где ее друзья уже доедали десерт. Они не поверили своим ушам, кто-то выбежал на улицу Франциска Первого, чтобы купить «Франс-суар». Их было семь или восемь человек, в том числе стажерка со светлыми глазами на роли роковых женщин, записавшая днем комментарий к короткометражке о Мадагаскаре. Все они склонились над газетой, расстеленной на столе. За соседними столиками люди вытягивали шеи.

— Жертва — брюнетка в темном костюме, — сказал инспектор Грасио или Грасино.

— Это она. Я видела фотографию вчера вечером и вспомнила ее. Просто ужасно, как четко она запечатлелась в моей памяти. Я всю ночь думала о ней.

— Встречали ли вы ее прежде, до поезда? Ее имя Жоржетта Тома.

— Нет, никогда.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Она лежала на полке надо мной.

— Вы с ней разговаривали?

— Да. В общем, сами знаете, о чем говорят в поезде. Она сказала, что живет в Париже, занимается, кажется, духами. Узнала запах моих духов, и мы еще поболтали несколько минут.

— При отправлении поезда?

— Нет, позднее.

— Постарайтесь описать как можно подробнее вашу поездку с того момента, как вы вошли в купе.

Она кивнула, поглядела на другого инспектора, блондина, не поднимавшего глаз. Она не знала, можно ли предложить им чашку кофе или бокал портвейна, или, напротив, им запрещено принимать такого рода угощения во время работы.

— Когда я вошла в купе, там находились двое мужчин. Один занимал верхнюю полку справа. Был похож на служащего из-за своего серьезного, немного печального вида.

Сама не знаю, почему я так подумала. И все-таки я четко решила, что он служащий. Быть может, из-за старого поношенного костюма… Не знаю.

Она по обыкновению запуталась, не в силах оторвать взгляда от темно-синего пальто сидевшего против нее инспектора, слишком тесного и местами вытертого на рукавах. Этот тоже был служащим, своего рода служащим. И не писал больше в своей книжечке, а наблюдал за тем, как она путается в объяснениях.

Но она знала, что ей надо сказать. Она почти не спала, а потом все утро на кухне вспоминала поездку и подготовилась отвечать на вопросы.

— Я должна сказать нечто важное, — заявила она внезапно. — Он повздорил с убитой.

Металлическое щелканье прекратилось. Она повернулась и встретила безразличный взгляд маленького блондина. Тот спросил:

— Кто? Служащий?

— Его зовут Кабуром, — сказал инспектор с костлявым лицом. — Что вы понимаете под словом «повздорили»? Он был знаком с жертвой?

Она сказала — нет, у нее не сложилось такого впечатления.

— Не знаю, в какой момент (я читала журнал), та захотела снять свой чемодан, чтобы взять что-то. И человек, похожий на служащего, Кабур, помог ей. Затем они поболтали немного в проходе, как двое, которые только что познакомились. Не думаю, чтобы они были знакомы прежде, я слышала начало их разговора. Это трудно объяснить.

— Понимаю, — сказал инспектор Грасио или Грасино. — А потом они повздорили? Почему?

Она выдержала его взгляд. У него были ясные, внимательные глаза, бледное, измученное лицо. И сказала, что догадаться нетрудно. Такое часто бывает в поездах.

Она чувствовала на себе взгляд молодого блондина, неприятный, тяжелый, быть может, несколько ироничный. Вероятно, он уже догадался, что ей доставила удовольствие эта перепалка, что она завидовала молодой брюнетке, за которой ухаживали в проходе поезда, ревновала и все такое.

— Поболтав с нею в проходе, мужчина, видимо, осмелел, что-то сказал или сделал неуместный жест… Так я поняла. Еще в купе он как-то странно посмотрел на нее… В общем, женщины это подмечают. Он явно нарвался. Говорила она. Очень громко. Дверь в купе была закрыта, я не различала слов, но интонации не оставляли сомнений. Спустя минуту она вернулась в купе одна и улеглась на свою полку. Он пришел много позже.

— Который был час?

— Не знаю. Когда я ходила в туалет переодеться на ночь, было 11 часов 30 минут. Ссора случилась примерно час спустя.

— Помните ли вы, было это до или после проверки билетов?

— После, в этом я уверена. В то время в купе уже находилась другая пассажирка, севшая в Авиньоне. Молодая блондинка, довольно красивая, в светлом платье и синем пальто. Должно быть, она читала, потому что когда контролеры открыли дверь и потребовали билеты, в купе горел только ее свет. Вы знаете, у каждой полки есть своя лампочка.

— Значит, это было после полуночи?

— Вероятно.

— Что произошло потом?

— Ничего, она легла. Позднее я услышала, как вошел мужчина и улегся на своей полке. Другой мужчина с нижней девой полки уже давно погасил свой свет. И я уснула.

— Вы ничего не можете добавить по поводу ссоры?

— Нет, думаю, я вам все рассказала.

— Не кажется ли вам, что Кабур был на нее сердит? Она вспомнила мужчину в поношенном костюме утром, во время прибытия поезда, его ускользающий взгляд, осунувшееся лицо, униженный голос, когда тот обратился к ней в дверях, прося прощения за беспокойство. Металлические щелчки возобновились. Она сказала — нет, у нее не было такого впечатления.

— По прибытии поезда он ушел сразу, не сказав ей ни слова, не взглянув даже. Чувствовалось, что ему стыдно, особенно перед другими, и он хочет поскорее нас оставить.

— А она?

— Наоборот. Ничуть не торопилась, не испытывала никакого стыда. Просто больше не думала о случившемся или хотела создать такое впечатление у других. Поболтала со мной, с девушкой из Авиньона. Человек в кожанке, попрощавшись, сошел тоже. Эти слова и «добрый вечер» накануне исчерпали весь его словарный запас.

— Значит, Кабур сошел первым. Затем мужчина по имени Риволани. Так?

Элиана Даррэс сказала — нет, Кабур сошел не первым, а после молодого человека с верхней полки. Маленький блондин внезапно прервал щелканье фишками, костлявый инспектор трижды потрогал карандашом губы.

— Молодой человек? — спросил Грасио или Грасино. — Почему молодой человек? О какой полке вы говорите?

— О верхней слева. В общем, молодой человек…

— Какой еще молодой человек?

Она, не понимая, поочередно поглядела на обоих. Взгляд маленького блондина был лишен всякого выражения, в глазах инспектора с бледным лицом читалось недоверие.

Второй объяснил ей, что обнаружен пассажир верхней полки, что им оказалась женщина по имени Гароди. Говоря, он внимательно и устало наблюдал за ней почти с разочарованием: думал, что она ошибается, и что, значит, могла ошибиться и по поводу всего остального, и что нельзя доверять ее показаниям. Безработная пожилая актриса, слегка страдающая манией величия, немного болтливая.

— Как выглядел этот молодой человек? — спросил он.

— Довольно высокий, худой. По правде говоря, я его даже не разглядела…

Маленький инспектор в шотландской куртке почти нагло коротко вздохнул, а его коллега сощурился и разочарованно усмехнулся. Она смотрела на старшего, потому что под взглядом того, другого, совсем бы растерялась.

— Послушайте, господин Грасино, похоже, вы мне не верите, но я знаю…

— Грацциано, — поправил инспектор.

— Извините — Грацциано. Я говорю, что не видела его только потому, что он вошел в купе очень поздно, когда было темно, и не зажег свой свет, когда ложился.

— Вы же сказали, что спали.

Это заметил маленький блондин. Она повернулась к нему, но тот не смотрел в ее сторону и опять занялся головоломкой, которая вызывала в ней ненависть. И у него был красивый дерзкий рот. Вот кого бы она с удовольствием ударила, так этого мальчишку. Его бы она сразу узнала, целуя этот безразличный красивый рот, потому что хорошо знала таких типов, даже слишком хорошо, у них у всех были одинаковые вкусы.

— Я спала, — объяснила она, не в силах справиться со своим голосом. — Но он споткнулся в темноте о вещи, стоявшие в проходе, ведь было тесно, и… я проснулась.

Она думала: я знаю, о чем говорю, я знаю то, что знаю, он почти упал на меня, проходя мимо, я их узнаю из тысячи, даже в темноте, у них красивый влажный рот, безразличный, как у детей, они еще почти дети, они прелестны и злы. Я их сразу узнаю, я их ненавижу.

— Это была женщина, — сказал Грасио (нет, Грацциано, он еще скажет, что я ошиблась, что я сумасшедшая). — Вы просто ошиблись…

Она отрицательно покачала головой, не зная, какими словами ответить, и думая: я не ошибаюсь, я его не видела, но я знаю, он был именно такой, как они все, как ваш маленький коллега, не похожий на инспектора, как маленький студент из бистро напротив кинотеатра «Дантон» год назад, как актеры, которых ставят в первый раз перед камерой и которым наплевать, если они поворачиваются к ней спиной. Спокойные, безразличные, владеющие чем-то, от чего можно сойти с ума, с нежной кожей, такие молодые. Входя в купе поезда, разбудив всех, шаря руками, они не извиняются. И тот не сказал «извините», а выругался, спросил, что я тут делаю, почти упал на меня. Он был, наверно, высокий, худой и неловкий, как они все, полез на верхнюю полку напротив. Засмеялся, побеспокоив девушку из Авиньона, и та рассмеялась тоже.

— Я слышала его голос. Он долго болтал с девушкой. Я могу вас заверить, что это был парень, очень молодой, не могу вам объяснить, но я знаю, что это так…

Человек по имени Грацциано встал, закрыл записную книжку со спиралью, оставив карандаш между страницами. Зачем ему эта записная книжка? Он почти ничего не записывал. Стоя, он казался еще выше, еще костлявее, огромный скелет в потертом на обшлагах пальто, с бледным и измученным лицом Пьеро.

— Другой свидетель, по имени Кабур, тоже слышал, как эта молодая женщина разговаривала с девушкой со средней полки. Вы могли ошибиться относительно голосов.

Он говорил ровным и усталым голосом, не столько для того, чтобы ее убедить, сколько для того, чтобы поставить точку и перейти к другому вопросу.

— Кстати, мы ее нашли.

Она снова отрицательно покачала головой, взглянув на маленького блондина, по-прежнему смотревшего в сторону. Сказала — быть может, не знаю, и, тем не менее, я уверена. Но одновременно думала: нет, я не ошиблась, я не могу ошибиться, женщины не ругаются, упав на вас и разбудив, надо только все как следует объяснить.

Следовало объяснить им столько разных вещей, что это заняло бы слишком много времени, и поэтому она лишь продолжала упрямо качать головой, подняв глаза на инспектора с острыми скулами. Ей снова вспомнился забитый перед отправлением проход вагона, белокурый подросток лет пятнадцати, печально стоявший рядом с купе и посторонившийся, чтобы пропустить ее. Конечно, это был не тот, но светловолосый и черноглазый мальчик в твидовом сером костюме был, конечно, связан с ночным происшествием, с голосом, который шептал что-то на верхней полке, отчего смеялась девушка из Авиньона, смеялась приглушенным смехом, вызывавшим у нее такую же ненависть, как и головоломка этого инспектора в шотландской куртке.

— Когда вы утром проснулись, пассажирки с верхней полки уже не было в купе?

Она сказала — нет, все еще покачивая головой, собираясь объяснить, что нет, я не ошибаюсь, но тогда придется рассказать о мальчике, который поцеловал ее при первой же встрече в бистро напротив кинотеатра «Дантон», рассказать о вещах, причинивших ей боль, которые кому-то могут показаться низкими, некрасивыми, и поэтому она не могла это сделать.

— Я его не видела. Я пошла переодеться в туалет около шести или семи утра, не помню точно. Во всяком случае, когда я вернулась, его не было в купе. Женщина, которую потом задушили, лежала на полке и улыбнулась мне, когда я наклонилась, чтобы уложить в чемодан халат и пижаму. Девушка из Авиньона надевала платье, снятое в темноте. Я об этом помню, потому что мы пошутили на этот счет. Лежа на спине, она никак не могла застегнуть молнию. Потом приподнялась и сказала — ну и пусть, ведь все мужчины спят.

Мужчина в кожанке храпел, даже очень сильно, лицо у него было измученное, усталое. Она решила по его рукам, что это докер или механик, что-то в этом роде. У ног стоял бледно-синий фибровый чемодан с потертыми углами. Кабур не шевелился, и она подумала, что он, скорей всего, наблюдает за одевающейся малышкой с голыми плечами, которая, возможно, была весьма порочной девицей, кто ее знает. Думать так было недостойно и нехорошо. Тот бедный мальчик думал о чем-то другом, это она поняла по его осунувшемуся лицу с выражением отвратительной покорности в глазах, когда он слезал с полки.

— Вас кто-нибудь встречал на вокзале?

— Нет. А что?

— Просто так.

Огромный Грацциано укладывал свою книжечку в карман и, продолжая смотреть на него, она глупо добавила:

— Я хотела бы поделиться своим ощущением. Понимаете, никто из тех, кто был со мной в ту ночь в купе, не мог совершить эту ужасную вещь. Я это чувствую инстинктивно.

Высокий инспектор покачал головой немного смущенный, сказал «спасибо» и взглянул на маленького блондина. Вставая со своего места с отсутствующим видом и с отсутствующим взглядом, тот уже запихивал мохеровый шарф в шотландскую куртку.

Она проводила их до двери.

— Можете ли вы завтра заехать на Кэ д'Орфевр, кабинет 303, третий этаж? — спросил тот, чье имя оканчивалось на «о» и которое она бы снова исказила, если бы произнесла сейчас.

Она кивнула, и он сказал: может быть, она вспомнит еще что-то, другие подробности, словом, даст показания. Он тоже подумает о том, что она им рассказала. И вот, закрыв дверь и прислонившись к ней, она стояла уязвленная, в ярости на саму себя. Но они уже ушли.

Три минуты спустя в дверь позвонили снова. Она уже вернулась в комнату, но не решилась сесть в то же кресло, потому что это породило бы в ней испытанное разочарование. Поэтому легла на диван, закрыв глаза рукой. Встав на звонок, она уже догадалась, что это тот маленький инспектор, сама не зная почему, догадалась сразу, когда рука обнаружила на диване коробочку забытой им головоломки.

Металлическая коробочка, три десятка фишек с номерами, черные на красном фоне маленькие квадратики, перемещая которые, нужно расположить их в определенном порядке, игрушка.

Она снова чуть не потеряла свою домашнюю туфлю, идя по коридору. И прежде чем открыть, взглянула на себя в зеркало у двери. Совсем рядом, в выпуклом стекле, она увидела лицо надзирательницы пансиона, в котором находилась 25 лет назад, потешной женщины с большими черными глазами, широким открытым лбом и длиннющим носом. Она подумала, что немного похожа на Кабура.

Белобрысый инспектор в шотландской куртке с аккуратно завязанным шарфом широко и нагло улыбался, как они это делают все, когда вы им нужны. Он сказал, что забыл кое-что на диване, и по-хозяйски вошел в квартиру.

Она заперла дверь и пошла за ним в гостиную. Он сразу подошел к дивану, поискал, наклонившись, головоломку.

— Она у меня.

И показала металлическую коробочку, не раскрывая руку. Тот подошел к ней, и поскольку она все еще прижимала к груди его игрушку, спокойно посмотрел на нее с притворным простодушием во взгляде, как делают все они, и добавил — извините, я забыл. Потом протянул руку, и она сказала себе: ты должна отдать, это инспектор полиции, ты спятила. Резким жестом протянула игрушку с глупой улыбкой, прекрасно зная, что улыбка глупая, почувствовала тепло его руки, а он продолжал с тем же безразличием и без улыбки смотреть на нее.

— Мы забыли задать вам один вопрос.

Ей пришлось немного отступить, потому что, запихивая коробку в карман, он стоял совсем близко.

— Когда вы покинули купе, жертва тоже готовилась выйти?

— Не знаю. Полагаю, что да. Я им обеим сказала «до свидания» — ей и светловолосой девушке из Авиньона. Думаю, они собирались сойти следом за мной.

— В проходе было много народу?

У него был писклявый голос, куда менее красивый, чем у того, другого, который ждал его внизу в машине.

— Да, много. Но я не стала выходить первой, не люблю толкучку.

— Вы ничего не заметили, что могло бы быть как-то связано с преступлением?

— Кажется, нет.

Она сказала, что еще подумает, что не обращала тогда внимания. Не могла же она предположить, что в купе, которое она покинула, будет задушена женщина и что молодой инспектор придет спрашивать ее об этом.

Тот улыбнулся, сказал — вероятно, и прошел мимо нее в коридор. Перед зеркальцем, висевшим около двери, он остановился, посмотрел на себя, сказал: смешно, какие штуки придумывают, ну и рожа.

Затем сунул руку в карман, где лежала его головоломка. Объяснил, что все повсюду забывает. Спросил: она не такая?

— Нет, не думаю.

Он покачал головой — ладно, вероятно, до завтра, если я буду там, когда вы придете.

— У меня такое впечатление, что от меня мало проку.

Он сказал напротив. И сам открыл дверь.

— Вся история с Кабуром — все-таки что-то новое. Теперь мы едем к нему, посмотрим, сумеет ли он от нас что-нибудь скрыть.

— Вы его подозреваете?

— Кого? — спросил он. — Я? Я никого не подозреваю. Сказать по правде, я очень плохой полицейский, я ненавижу подозревать людей. Предпочитаю приговаривать их всем скопом. Невиновных людей нет. Вот вы, скажем, верите в невиновность?

Она глупо рассмеялась, понимая, что ведет себя глупо с этим парнем, болтающим всякую чушь и не похожим на инспектора, да к тому же явно насмехающимся над нею.

— Вы считаете невинным делом, когда кто-то кому-то помогает снять чемодан, намереваясь затем потискать этого кого-то в коридоре?

Он отрицательно покачал головой и уже со знакомым ей надутым видом спросил: зачем такой красотке понадобилось снимать чемодан?

— Что она хотела взять оттуда?

Элиана Даррэс попыталась вспомнить, снова увидела молодую брюнетку, у которой задралась юбка, когда она поставила ногу на полку, взгляд Кабура.

— Думаю, аспирин.

Он сказал, что это не имеет значения, но что в любом случае невиновных людей нет, разве что в юном возрасте. Потом — все одна мерзость.

Она стояла в дверях, размахивая, как ненормальная, руками. А он пошел, слегка кивнув на прощание головой. После этого она не вернулась в квартиру, не закрыла за собой дверь, а все следила за его фигурой на лестнице глазами прислуги, которую кадрили на балу, ну форменная дура.

Вечером она поужинала на кухне, держа перед собой открытую книгу, которую прислонила рукой к бутылке минеральной воды. По десять раз перечитывала одну и ту же страницу. Написанные там слова никак не могли стереть воспоминания о задушенной из поезда.

Очень черные волосы, очень светлые глаза, тоненькая и длинная фигура, хорошо сшитый костюм. С внезапной, вызывающей удивление, настойчивой, внимательной улыбкой. Жоржетта Тома часто улыбалась, много раз во время поездки. С трудом втащив в купе чемодан, она улыбнулась, сказав «прошу прощения». Потом отказалась от конфетки — улыбнулась: «Вы так любезны». Она сама предложила сигарету Кабуру — опять улыбнулась, — пожалуйста… А утром, склонившаяся над своей полкой, не выспавшаяся, замерзшая сорокасемилетняя женщина, которой невыносимо было думать о том, что ей придется есть одной за кухонным столом, держа прислоненную к бутылке минеральной воды книгу, опять встретила ее внезапно возникшую, неожиданную улыбку и услышала доброе утро, однако, мы приехали.

Бедняжка не знала, что ее ждет смерть, сама эта мысль просто не могла прийти ей в голову. Об этом надо было непременно рассказать инспекторам.

В газете, которую все они читали накануне, было написано, что это не сведение счетов, что ее убили не для того, чтобы обокрасть. О чем она думала, когда ее убивали? О чем думаешь, когда тебя убивают?

Элиана Даррэс вымыла посуду: тарелку, вилку, стакан, сковородку, на которой жарила яичницу. А потом долго стояла в коридоре между комнатой и входной дверью, между сном и еще чем-то и размышляла о том, что было бы лучше не оставаться одной.

Она подумала: у меня есть время сходить в кино неподалеку. В кино она ходила почти каждый вечер, говоря всем, что делает это в силу исключительно профессионального интереса и что на самом деле кино терпеть не может: что ей приходится с трудом выкраивать пару свободных часов. Иногда она по нескольку раз смотрела один и тот же фильм, потому что не запоминала названий, а фотореклама у входа всегда обманывает. Но какое это имело значение? Неважно, что смотреть. Она покупала в антракте мятные конфетки. Или еще что-нибудь.

На другой день, глядя на свое отражение в зеркале ванной, она нашла, что выглядит красивой и отдохнувшей. На улице над Трокадеро ярко светило солнце. Одеваясь, она видела через окна своей квартиры чистое небо и спокойно размышляла.

Была убита незнакомая ей женщина, это печально — и все. Надо принять это именно так. Она скажет, что считает нужным сказать, и не станет обращать внимания на то, какое это произведет впечатление. К тому же она не ошибается, она просто не может ошибиться относительно парня с верхней полки. Что это означает — их дело, но услышанный ею голос и пол вошедшего в темноте не оставляли сомнений — это был мужчина, а не женщина. Если они не хотят ей верить, тем хуже.

Затем она объяснит им, что Жоржетта Тома не имела никаких оснований волноваться, что во всяком случае она не догадывалась, что ее могут убить. Вполне могли задушить и малышку из Авиньона, и это было бы столь же неожиданно, столь же невероятно. Она постарается им объяснить улыбку Жоржетты, вот что важно.

Она, быть может, постарается им объяснить и взгляд Кабура, когда молодая брюнетка поставила ногу на нижнюю полку, чтобы снять чемодан, и от этого движения приподнялась юбка.

Если белокурый инспектор будет там, он опять улыбнется короткой и наглой улыбкой человека, который как бы говорит: вижу, какая вы женщина, знаю, в какую категорию насекомых вас надо зачислить. И скажет еще, что она повсюду видит недоброе, потому что сама такая.

Ведь он тоже сказал ей глупость. Что все кругом виноваты.

Ее ошибка заключалась в том, что она всегда словно ожидала, что ее станут в чем-то упрекать. В том, скажем, что она ведет себя как женщина, цепляющаяся за молодость и готовая платить за свое счастье. В ее возрасте это называется грехом, хищничеством. Демон появился слишком поздно. Двадцать лет она была замужем за человеком, которому никогда не изменяла, который всегда болел и занимал в ее жизни такое же несущественное место, как сейчас его фотография на комоде.

Открывая комод, чтобы взять перчатки и сумочку, она взглянула на фотографию. Он попал в газовую атаку в 1914 году. А так был нежен, мил. Он был единственным существом в мире, который не вызывал у нее желания спрятаться и так страдал в конце, что умер с облегчением.

Грех. У нее было два любовника, один в 18 лет, до брака, во время каникул, когда она готовилась к сдаче экзаменов, второй — позже, в прошлом году, и она невольно спрашивала себя, как могло случиться и то и другое.

Она не сохранила никаких воспоминаний о первом, не знала его имени, не помнила, был ли он красив или уродлив. Запомнилось только ощущение страха, что кто-то придет, он тоже, видимо, этого боялся, потому что не раздел ее, а только задрал юбку.

Когда теперь при ней говорили о девушках, ей снова было неловко — и не потому, что она сердилась на себя за ошибку молодости, а из-за отсутствия воспоминаний. Это было что-то мимолетное, поспешное и немного нечистое. Та маленькая идиотка, которая позволила все это проделать, моча ей, что ли, в голову ударила? — была другая, не она.

Выходя, Элиана Даррэс еще раз поглядела на себя в зеркало, подумала о надзирательнице пансиона, о маленькой дурочке в измятой юбке, о женщине, которая спустя почти тридцать лет дала себя поцеловать в пропахшем жареным картофелем и красным вином бистро напротив кинотеатра «Дантон».

Странно было вспоминать об этом. С разрывом в двадцать с лишним лет у нее были любовники одного возраста, они словно слились воедино, словно первый из них не состарился. Второй тоже готовился к сдаче бесконечных экзаменов и заходил в бистро поиграть на бильярде.

Лифт остановился между этажами. Она стала нажимать разные кнопки, лифт дергался то вверх, то вниз, пока он не пошел только вниз. Но едва начав спускаться, остановился снова. Она подумала, что какой-то дурак или шутник открывает наверху дверцу шахты. Кончится тем, что все разладится, надо позвать консьержа. Она не любила консьержа, который никогда не здоровался и не прощался и всегда был одет во что-то грязное.

Она нажала кнопку последнего, пятого этажа, лифт поднялся и остановился неизвестно почему на четвертом. Тогда она попробовала нажать еще несколько кнопок.

Самое удивительное, что тут она вспомнила Эрика. Однажды, ожидая ее на лестнице, он все время открывал и закрывал дверь шахты, пока она поднималась к себе. Лифт двигался то вверх, то вниз, в конце концов она начала кричать. Он делал это ради забавы, потому что ему было 20 или 19 лет, потому что у него был красивый капризный рот, как у них у всех. Он, не торопясь, раздел ее на большой постели, где она спала одна, они умеют вас свести с ума и знают об этом.

Она плакала, выходя из лифта, а он сказал, что был в ярости, дожидаясь ее. Он действительно долго ждал — позже она дала ему свой ключ. И подчас, возвращаясь по вечерам, находила его уснувшим, как кошка на ковре, с закинутыми за голову руками, смявшего ковер длинными ногами. Красивый рот и темные волосы (надо же позвать консьержа) были нежные, как у спящего ребенка.

Эрик приходил к ней в течение пяти или шести недель, может, два месяца. Некоторое время потом ей казалось неудобным появляться в бистро на площади Дантона. Он задолжал ей, был удобный повод разыскать его, на что-то надеясь. Но она не делала этого. О чем думаешь, когда тебя убивают?

Однако еще до того, как возникло воспоминание об Эрике, продолжая нажимать на кнопки, она внезапно поняла, что ее собираются убить. Подняв голову, подумала: он ведь находится выше меня, в лифте нет крыши, он наблюдает за мной, потешается. Нет, в самом деле, что думают, когда вас убивают?

Она снова подняла голову к совсем близкому верхнему этажу, и тогда грянул выстрел, разорвавший ей грудь и отбросивший ее, как куклу, на деревянные панели кабины. Она успела подумать, что этого не может быть, что это неправда. Шея и плечо еще упирались в стенку лифта. Ясно, что кто-то, подобно Эрику, стоит выше меня. Все равно я их узнаю всех и в темноте, готовых одарить тебя своим красивым мокрым ртом, знаю их шепот и смех, как у пансионерок после ухода надзирательницы. Смех и шепот, как у молодого человека и девушки из Авиньона в темном купе. Распоротое брюхо лошади на фотографии о войне 1914 года. Моя разорванная грудь. Маленькая дуреха, упавшая теперь в лифте, и та девочка в темноте спального вагона.

Спальное место № 221

Эрнест-Жорж-Жак Риволани, шофер-экспедитор, родившийся 17 октября 1915 года в Мё (департамент Сена-и-Марна) и проживавший тупик Вийу, дом № 3, Клиши, был убит пулей 45-го калибра из пистолета «Смит-и-Вессон» в затылок, в упор, около 23 часов, как раз за 11 дней до своего дня рождения, в честь которого его жена уже купила ему пару меховых ботинок.

Он лежал в выходном костюме, уткнувшись лицом в цементный пол, подвернув под живот руку и закинув другую за голову, под самой дверью своего гаража, куда собирался, но не успел поставить машину «Ситроен» 1952 года, мотор которой заглох посреди двора.

— Какая подлость, — сказал Малле.

Он не спал всю ночь, потому что именно ему позвонили в час ночи, и теперь, стоя в распахнутом плаще, только качал заросшим тупым подбородком, глядя, на труп застывшим, немного безумным от усталости взглядом. Накануне, в воскресенье, пока Грацци и Габер ездили от Риволани к актрисе и от актрисы к Кабуру, он мотался по всему Парижу с записной книжкой жертвы, проверяя помеченные там адреса.

Грацци, у которого не было телефона, потому что он не желал платить за него тридцать пять тысяч франков, ему их вечно не хватало, проспал сном праведника с 11 вечера до 8.15 утра. Выбритый, сердитый, в чистой рубашке, он, впрочем, был готов к работе. Таркэн еще не прибыл, потому что находился в нервном состоянии и пожелал сначала заехать на Кэ, чтобы поговорить с кем-то, способным подставить «зонтик». Грацци, конечно, хороший полицейский, но не мешает иметь прикрытие.

— Какая подлость, — повторил Малле, качая головой. — Его жена сначала кричала, а теперь, когда дети с ней, молчит и смотрит на тебя, словно ты можешь вернуть ей мужа. Все время вспоминает меховые ботинки (у меня голова от этого кругом идет), которые купила ко дню его рождения. Она говорит только об этом. Ему, мол, было холодно в кабине грузовика. Клянусь тебе, это так.

Грацци кивал головой, смотрел на распростертое тело и думал о том, какой он болван, что дал всучить себе это дело. За двадцать лет должен же я был научиться делать только то, что умею. А Таркэн все не едет.

Риволани упал вперед, отброшенный, как бумажная кукла, выстрелом из крупнокалиберного пистолета, после чего прополз еще метр. Выстрел был такой силы, что половину его головы разнесло вдребезги, и в глубине бокса виднелась большая лужа крови.

Один из жандармов как раз возился там. Грацци отвел глаза и посмотрел на «Ситроен». Малле, как намагниченный, следовал за ним так близко, что можно было различить запах его волос. Они у него были такие же густые, как и на бороде, дважды в день он смачивал их дешевым бриолином.

На залитом цементом дворе друг против друга стояли десять трехметровых боксов с поднимающимися вверх железными дверями, которые запирались на замок. Дом Риволани находился в конце улицы, в тупике, поросшем редкой травой.

Как и каждое воскресенье, если он не был в поездке, шофер с женой и старшим сыном, парнем лет тринадцати, который сегодня пропустил школу и в ближайшие дни будет для своих товарищей героем происшествия, отправились в кино.

— Когда они вернулись?

— В 11–11.15 вечера. Ездили в кинотеатр «Сен-Лазар». Из-за этой истории в поезде Риволани решил повезти их на что-нибудь веселое. Потом, высадив семью у дома, поехал сюда, чтобы поставить машину в гараж. Жена говорит, что он пользовался ею только по воскресеньям, чтобы съездить на дачу или в кино. Забеспокоилась она, когда тот не вернулся спустя целый час. И как только сын лег спать, отправилась в гараж, решив, что он задержался, чтобы что-то починить. На ее крики сбежались соседи и сообщили о случившемся в комиссариат Клиши.

Грацци смотрел на чистые сиденья машины, на щиток. В свободные часы Риволани приходил сюда с сыном. Они чистили машину, обсуждая ее достоинства, — уверенный в себе отец и уверенный в отце сын. Точно так же Грацци будет вести себя с Дино, когда тот подрастет и они купят машину.

— Никто ничего не слышал?

— Ничего. Пока жена не закричала. Самое странное, что она сама погасила фары, она помнит, как погасила фары. Понимаешь?

Ну вот, подумал Грацци, не хватало только, чтобы он начал хныкать. А тут как раз появится Таркэн и тоже начнет приставать.

Малле привык недосыпать и сейчас только качал головой. Затормозив посреди двора на своей «403-й» черного цвета, подъехал патрон. Сзади у машины был крюк. Во время отпуска к нему крепили прицеп с лодкой.

Не подходя, Таркэн слегка помахал рукой Грацци и Малле, вошел в бокс, выставив свое пузо беременной женщины, и наклонился над трупом. Жандармы и заместитель комиссара Клиши наблюдали за ним. Секунд через тридцать он поднялся, освещенный внезапно появившимся в этот октябрьский понедельник солнцем, и с облегчением произнес единственную за все утро толковую фразу:

— Этакую пушку можно купить только из-под полы, дети мои. С 45-м калибром по улицам уже не бегают. Ублюдок, который пользуется такими пулями, — профессионал. Но тут он сделал серьезный промах, потому что если вы встречали гангстеров, оставляющих после себя такую визитную карточку, значит, вы их знаете лучше меня!

Пуля была тщательно обрезана крестообразно, да не просто, а подпилена таким образом, чтобы оставить четыре отметины на цели. В лаборатории Ротру, повидавший за тридцать лет много всякого свинца, заявил, что такими пулями во время минувшей войны в Азии пользовались англичане. Проникая под кожу, пуля разрывается внутри. Он рассказал еще, что слышал о процессе над двумя профессиональными охотниками из Фор-Лами, которые таким же способом подчас убивали животных.

Их было пятеро у стола патрона — Грацци, Жуй, Безар, привезший чемодан Жоржетты Тома, Аллуайо и Парди, мрачный корсиканец, куривший, прислонясь к косяку двери. Малле поехал спать. Габер охотился за девушкой из Авиньона, проверяя агентства по найму и комиссариаты полиции.

Лицо Таркэна лоснилось, на губах повис погасший от слюны окурок. Он принял эстафету от Малле и все время качал головой, уставившись в одну точку с видом человека, который снова не может найти свой зонтик.

Затем выругался, сказал, что слишком терпелив и чтоб у него всегда была под рукой бутылка пастиса. Так чем он, Грацци, занимался с субботнего утра?

— Суббота была позавчера, — сказал Грацци. — Потом последовало воскресенье. Вы предполагали, что за это время мы ликвидируем этого субъекта?

— Кто говорит «ликвидируем»?

— Я это так говорю.

Парди пошевелился у двери и сказал тягучим голосом с акцентом Тино Росси[6], слово, мол, найдено точное, шофер был ликвидирован как нежелательный свидетель.

Наступило молчание. Они все так думали.

— Его кто-нибудь успел допросить? — поинтересовался патрон более спокойным тоном.

— Да, вчера днем я посылал к нему Габера. Шофер должен был утром приехать дать показания.

Грацци вынул красную книжечку и, полистав, нашел то место, где записал слова Жан-Лупа об их разговоре. Вернувшись от Кабура, которого они не застали дома и чью квартиру обыскали назло консьержке, без санкции прокурора — слегка, ни к чему не прикасаясь — они сидели в пустой комнате за столом, освещенным лампой. В эту минуту Кабур и причина его исчезновения беспокоили их больше, чем шофера. Жан-Луп куда-то заторопился. На листке записной книжки было написано всего несколько слов.

— Раз в неделю Риволани ездил на юг. Туда возил разные товары, обратно — свежие овощи. На прошлой неделе около Берра у него сломался грузовик, и он оставил его чинить. А поскольку это должно было занять несколько дней, то решил вернуться поездом. В конце недели ему предстояло отправиться за своим грузовиком.

Не снимая шляпы, Таркэн сказал:

— Ладно, я не спрашиваю о его жизни.

— Он сел, стало быть, в поезд в пятницу вечером. Описание пассажиров совпадает с кабуровским и актрисы. Мы были у нее вчера днем. Сейчас она, должно быть, ожидает в приемной.

Грацци посмотрел на часы: было 11.30. Ей, вероятно, уже наскучило там ждать. Наблюдавший за ним Таркэн приказал Жуй проверить это и спровадить старушку. Если понадобится, за нею, мол, пошлют.

— Принимая во внимание характер его работы, — продолжал Грацци, — можно представить себе, что он сразу же засыпал, где бы ни садился. И в купе он улегся первым и встал последним. Ничего не видел и не слышал.

Голос Тино Росси позади Грацци произнес, что тут что-то неспроста: раз уж кто-то потрудился дождаться возвращения шофера из кино, то вовсе не для того, чтобы наказать за его беспробудный сон.

— Во всяком случае, он ничего не помнил. Видимо, у убийцы память получше.

Раздался звонок внутреннего телефона. Таркэн взял трубку, покачал головой, несколько раз сказал: да, спасибо, старина. Повесил трубку и заявил, что Грацци сильно повезло: оставалась все же улика — револьвер.

— Ротру категорически утверждает, что это «Смит-и-Вессон» с глушителем, недавнего выпуска, купленный человеком, знающим толк в оружии. Да, цыпочки мои, с глушителем, но в виде груши, а не цилиндра.

Грацци так ненавидел слово «категорически» в устах патрона, что становился несправедлив. Поэтому он сказал, что Ротру уже не впервые определяет цвет глаз человека по кусочку свинца, а потом все оказывается наоборот. Так что не смешите своим рисунком.

Сам Грацци не смеялся, а пристально смотрел своими большими голубыми глазами на Таркэна, который разглядывал его галстук. Внезапно тот вскочил, словно собираясь проглотить окурок, а заодно и Грацци. Но промолчал. Только сдвинул шляпу на затылок и повернулся к окну.

Продолжая смотреть ему в спину, Грацци сказал, не переводя дыхания, своим ясным и сильным голосом, что лучше поторопиться, потому что, если хотите знать мое мнение, Кабура не удается обнаружить, а он так поспешно покинул квартиру, что даже не потушил свет в ванной. Если будем мешкать, то еще кого-нибудь пристрелят. Пока у нас только женщина с тремя детьми и шофер грузовика.

Таркэн ответил, что и этого уже немало.

Он неподвижно стоял у окна, скорее спиной, чем боком, в широком пальто, на котором уже давно разошелся один шов, — вполне обыкновенный человек. И, видимо, говорил себе: это не Кабур, это профессионал, и все случилось в поезде, так что если я смогу послать десять парней по оружейникам и раздобыть кой-какие сведения у полиции нравов, не пройдет и 48 часов, как он будет наш. Его схватят, передадут Фрегару, а этот дурень Грацци может и дальше разыгрывать Шерлока Холмса, если ему это нравится.

Звонок городского телефона. Таркэн медленно обернулся, снял трубку усталым жестом, покачал головой, затем выругался и спросил: «Что такое? Где? В лифте?» — положил пухлую руку на аппарат, сказал: ему, Грацци, и всем остальным тоже надо бы поспешить. Теперь они уже по уши в дерьме. Актриса не придет, ее пришили два часа назад. Он снова взял трубку, буркнул: «Ладно, ладно, едем, вы с кем разговариваете?»

Ее положили на кровать. Чтобы оставить лифт на месте, тело пришлось нести вниз на руках. Одна туфля на высоком каблуке упала, и ее бросили в коридоре.

На лице Элианы Даррэс застыло удивление. Пуля, пробив грудь, врезалась в нее, как снаряд. Следы крови остались только на платье и на пальто из настоящего леопарда.

Прибежавший Жан-Луп растолкал полицейских, задев и заместителя прокурора. Таркэн и Грацци стояли у постели. Габер едва поздоровался с патроном, опустил глаза и тотчас сморщился, словно его тошнило. Грацци увел его к лестнице.

Теперь ему, Грацци, было очень страшно.

Итак, Жоржетту Тома убивают в купе поезда в субботу утром. В субботу вечером выходит только одна газета, остальные — в понедельник. В субботнем номере напечатан обычный список имен свидетелей. В понедельник газеты подробнее рассказывают о Кабуре, Гароди, Даррэс, Риволани. Что-то явно напугало убийцу. Произошло, видимо, нечто очень важное, раз он убрал еще двух пассажиров из того же купе.

Грацци подумал о Кабуре, который исчез в субботу вечером, оставив в ванной зажженную лампу. Убийца он или еще одна жертва?

Грацци вспомнил о девушке из Авиньона, которую Габеру никак не удавалось найти. Может быть, более хитрый и лучше информированный убийца уже идет по ее следу?

— Как они убили Риволани? — спросил Габер.

— Точно так же, как ее. Подойдя вплотную, настоящей пушкой. Почему ты сказал «они»?

— Не знаю, — ответил Габер.

Он был бледен, но держался прямо. Двадцать три года. Сегодня утром он, видимо, изрядно ненавидел свою профессию. Грацци тоже ненавидел ее. Положив руку на открытую дверцу лифта, он подумал: «они» нашли Риволани в воскресенье вечером, до выхода газет в понедельник. Кабура, вероятно, тоже. А маленькую Бомба?

— Ты что-нибудь разведал о девушке из Авиньона?

— В отелях ничего. Я обошел все комиссариаты. Днем пойду искать в агентствах по найму. Но это займет немало времени, знаешь ли, если я буду работать один. Наш тип действует быстрее меня. Показав на лифт, Габер сказал это низким, недовольным, страшным голосом.

Грацци думал:

«Ну, теперь все, не предполагал я, что все случится именно так. Таркэна отстранят от дел года на два-три, а как же иначе, такое и с министрами случается, я же окажусь писарем в захудалом провинциальном комиссариате. А если хватит мужества, поступлю в страховую компанию, в большой магазин, неважно… Все очень просто: мы имеем дело с безумцем, который действует быстрее нас.»

— Ловко он придумал с лифтом, — сказал Грацци усталым голосом.

Он взял Жан-Лупа за плечо, повел на пятый этаж в встал как раз над пустой кабиной.

— Она садится в лифт. Он дает ей немного спуститься, затем открывает дверцу шахты. Каким образом он узнал, что это она, не знаю. Быть может, следил за нею с лестницы. Открывает и закрывает дверцу, пока та жмет на кнопки. Когда она поднимается, он закрывает дверцу шахты, если спускается открывает и останавливает лифт. Так он довозит ее до пятого этажа, останавливая, где хочет.

Грацци закрыл зарешеченную дверцу, двумя пальцами изобразил человека с револьвером, повторив: здорово придумано, этот псих — ловкий парень.

— Почему она не позвала на помощь?

— В этом-то все дело. Зовут тогда, когда лифт не работает! А он работал! Просто не опускался, а поднимался, вот что. Может, она думала выйти на другом этаже.

Они услышали, как этажом ниже Таркэн громко разговаривает в окружении полицейских и жильцов дома, и спустились вниз.

Патрон посмотрел, упершись взглядом в Грацци, засунул руки в карманы пальто, сдвинул шляпу на затылок и спросил:

— Так есть или нет у этого ублюдка глушитель?

— Ну, есть, — согласился Грацци. — Что это нам дает? Пока мы будем рыскать по оружейным магазинам, рыться в регистрационных книгах, обольщать полицию нравов, он опять успеет воспользоваться своим глушителем! Кстати, эту грушу, раз он такой ловкий, он мог изготовить и сам.

— Ему бы понадобилось для этого много разных вещей.

— Нам каждый день возвращают сотни нигде не зарегистрированных пистолетов.

— Но не глушители.

— А вдруг это политическое дело?

— Вот было бы здорово! — сказал Таркэн. — Сочинил доклад, передаю дело в органы безопасности. Они его быстренько разыскивают, и еще до того, как все закончится, я спокойно окажусь на пенсии.

— Может быть, это иностранец?

— Вот именно, — промямлил Таркэн. Может, чех — они хорошо вооружены. Но достанется не таможенникам Орли, а нам.

Телефон стоял в комнате возле постели, на которой лежала Элиана Даррэс. Пока Грацци набирал номер, Габер, не глядя на нее, подошел и стал осматривать содержимое сумочки.

По телефону Малле сказал, что ночью не выспался, произнес что-то непристойное, но потом ему все же удалось поспать часок и снова обрести хорошее настроение, даже побрился и переоделся.

Грацци сообщил: Малле будет связным на Кэ, пусть сидит на стуле и звонит каждый час в Марсель, чтобы их поторопить, пусть скажет: это очень важно.

Жуй уже допросил утром мадам Гароди. Он застал ее в зале ожидания, когда искал Элиану Даррэс. Нашел, что она красива, хорошо одета, труслива, скрытна. Она ничего не помнила, ничего не знала, пришла только подписать показания и как можно скорее уйти.

— Давно она ушла?

— Около получаса.

— Она знает о Риволани и актрисе?

— Нет.

— Найди ее и тайно охраняй.

— Зачем?

— Если не понимаешь, то нечего и объяснять. Спрячься и не спускай с нее глаз. Я не хочу, чтобы ее нашли с дыркой в голове.

— Может быть, окружить дом «накидками»[7]?

— Еще чего. Нам недостает только рекламы. Я хочу схватить этого типа, а не дать ему драпануть!

— Кстати, о рекламе. В коридоре полно газетчиков. Что им сказать?

— Сейчас 12.12, — ответил Грацци, посмотрев на ручные часы. — Если газетчики успеют сегодня что-нибудь напечатать, то пулю в голову получишь ты, клянусь здоровьем сына! — и повесил трубку.

…Парди обедал дома и подошел к телефону с полным ртом. Он пользовался телефоном соседа, который давно корил себя за эту любезность.

— Мне нужен Кабур, — сказал Грацци.

— Я получаю приказы только от своего патрона, — ответил Тино Росси.

— Так это приказ.

— Что случилось?

— А ты как думаешь?

— Ладно, ладно, — сказал Тино Росси. И первый повесил трубку.

Грацци был уверен, что он найдет Кабура. Парди работал методично, как машина, серьезно, не паникуя, глубоко убежденный, что в один прекрасный день станет — почему бы и нет? — начальником полиции. Ему всегда удавалось разыскать кого требовалось, ведь он был корсиканцем и повсюду имел друзей. У Таркэна один Парди умудрялся обедать дома.

Аллуайо нигде не было. Вероятно, жевал бифштекс в дешевеньком ресторане на улице Дофин, выставив перед собой на клеенке все свои пузырьки с лекарствами и рассказывая официантке о желудочных болях. Этот вернется на Кэ точно по часам на Дворце правосудия. Прямой, как палка, похожий на англичанина и очень бледный, покуривая сигарету — единственную за день, но зато самую дорогую.

— Пусть вызовет днем мадам Риволани, родню Кабура, родню Даррэс, снова того, который перепродает машины, и сестру Жоржетты Тома и опросит их. Пусть найдет вечером мужа Жоржетты Тома и Боба. Перезвоню к двум.

Грацци снова повесил трубку.

— А мне что делать? — спросил стоявший возле него Габер.

На нем был не его шотландский «дьюфлкот», а синий плащ из блестящего нейлона и желтый галстук.

— Поедешь вместе со мной на площадь Клиши, пообедаем. Потом ты возьмешь машину, пока я поговорю со студентом с улицы Дюперре. Ты должен мне найти эту Бомба.

Жан-Луп кивнул, но более неуверенно, чем обычно.

В пивной с большими стеклянными окнами, поглядывая на площадь, разрезанную на солнечную и теневую стороны, они поели тушеной капусты, как два месяца назад, когда вели дело о мошенничестве, на раскрытие которого ушло восемь дней и когда именно Таркэн отгадал, кто виноват.

Грацци думал о шофере, его меховых башмаках, о том, как он шел, выйдя из машины по цементному полу, как, сняв замок, открывал дверь и все такое. Он не слышал, как убийца подошел к нему и выстрелил в затылок, отчего был отброшен на метр, а затем пришла его жена и погасила фары.

— Ты можешь мне сказать, что так напугало убийцу? Что он мог знать, этот Риволани?

Габер с полным ртом ответил: не знаю. В общем, если бы Риволани хоть что-то знал, то наверняка рассказал бы ему, ведь он сам его допрашивал.

— Ты не понимаешь, — возразил Грацци. — Не исключено, что он что-то увидел, но не придал значения. А то, что ему показалось не важным, для нас как раз важно. Как ты думаешь, зачем в течение двух дней убивают двоих, тоже находившихся в этом купе?

Габер ничего не ответил. Кивнул, допил кружку пива, отлил себе половину оставшегося у Грацци и тоже выпил.

— Он наверху, — сказала консьержка. — Надеюсь, вы не станете его донимать, он и так очень расстроен.

Им открыл брюнет лет двадцати, высокий, красивый парень по имени Эрик Гранден, с матовой кожей и непокорной прядью волос на лбу. Просматривая документы, Грацци увидел, что настоящее имя его Шарль. Он непрерывно курил сигареты «Житан», прикуривая одну от другой и держа их в длинных нервных пальцах. Худощав. Надетый прямо на тело пуловер казался великоватым.

Комната была маленькая, вся набитая книгами. Зажженная газовая плитка стояла на столе прямо среди тетрадей и отпечатанных лекций.

— Я готовил себе кофе, хотите?

Он подал Грацци кофе в чашке, а себе налил в стакан, куда плеснул немного вина. На его руке были анодированные часы. И носил он их на внутренней стороне руки, точно так же, как маленький Жан-Луп.

— Мне их подарила Жоржетта, — сказал он. — Предупреждаю ваши вопросы: да, я был ее любовником, я любил ее, она меня тоже любила, и в ту субботу утром, когда все это случилось, я собирался на факультет. Консьержка, которая принесла мне белье, может это подтвердить.

Она уже сделала это. Кроме белья — двух выстиранных сорочек, та принесла ему еще молоко и хлеб.

— Я ничего не знаю, ничего не понимаю. Мне стало известно об этом из газеты только вечером у приятельницы в Масси-Палезо. У меня была машина Жоржетты, она все еще у меня. Я ничего не понимаю.

Лицо его было измученным, в глазах настоящие слезы. Он отвернулся, чтобы зажечь очередную сигарету, держа ее своими длинными пальцами подростка.

Грацци стоя выпил кофе и осмотрелся. На стене были наклеены вырезанные из газет, не имеющие смысла фразы и фотографии разных животных с большими ласковыми глазами.

— Я учусь в ветеринарном институте, — объяснил он. Его интересует исследовательская работа. Когда-нибудь он обзаведется фермой в Нормандии и сделает ее клиникой-лабораторией, где будет выращивать путем скрещивания великолепных животных с такими же, как у этих, ласковыми глазами. Или отправится в Австралию, Южную Америку, еще куда-нибудь, где есть большие мирные пространства и, конечно, животные. Люди не интересуют его. Они гадкие и мерзкие существа.

— С каких пор вы с ней знакомы?

— Два года. Я поселился тут два года назад.

— Вы сразу стали ее любовником?

— Нет. Много позже, с полгода назад. Но я часто приходил к ней, мы вместе обедали, болтали.

— Вы знакомы с Бобом Ватски?

— Это он нашел мне комнату. Мы познакомились в одном из заведений Латинского квартала. Он играет там на саксофоне. Если вы думаете, что это сделал он, то ошибаетесь.

— Он был тогда ее любовником?

— Да.

— Вы это знали?

— Знал.

— Вы что, были ее любовниками одновременно?

В его глазах промелькнуло удивление, что-то в них блеснуло, он коротко рассмеялся и сказал, что у него много подружек.

— Иногда по вечерам вы встречались с Бобом у нее?

— Ну и что из того?

— Ни вы, ни он не ревновали ее друг к другу?

Он снова рассмеялся коротким и невеселым смехом, пожав плечами, так как понял, к чему клонит Грацци, и это показалось ему глупым.

— Если вы думаете, что ее убили из ревности, то выиграете больше времени, поискав где-нибудь в другом месте.

Он неожиданно повысил голос и сказал: да черт же возьми, Жоржетта вольна была любить кого хочет, он не только не ревновал, но, случалось, они обедали втроем, когда он сталкивался у нее с Бобом, он может еще рассказать инспектору многое, но тот все равно не поймет, а что, разве это запрещено законом?

Грацци не очень понимал, симулирует ли он гнев, чтобы скрыть нервозность, или это вызвано чувствами, которые он не мог объяснить.

— А некоего Пьера Бекки вы знаете?

— Кого?

— Стюарда Пьера Бекки… Ладно, неважно. А об актрисе Элиане Даррэс вы когда-нибудь слышали от Жоржетты Тома?

Зажигая очередную «Житан» от окурка, он ответил — нет, нет, никогда. Отвернулся, чтобы бросить окурок в картонку, служившую пепельницей.

— А о шофере по имени Риволани? Постарайтесь вспомнить. Риволани. Если вы хотите нам помочь, это крайне важно.

Прикрыв глаза от дыма, тот покачал головой, провел рукой по лицу. Ответил — нет, не помнит, ничего не знает.

— Вы сказали, что в субботу были у девушки в Масси-Палезо.

— У молодой женщины, а не девушки. Она замужем, у нее трое детей. И это совсем не то, что вы себе вообразили.

— Стало быть, вы не должны были в тот день встречать Жоржетту Тома?

— Я даже не знал, что она приезжает. Она мне ничего не говорила. Представьте себе. Бывало, что мы не виделись неделями. Я возвращался поздно, она задерживалась на демонстрациях своей продукции. Если ей нужна была машина, подсовывала под дверь записку, и я отдавал ключи консьержке.

Он смотрел Грацци прямо в глаза, облокотившись о стол, скрестив руки, в одной из которых была зажата сигарета. Прядь волос спускалась на лоб. Несчастный и упрямый.

«Я только теряю время», — подумал Грацци. И ушел.

На лестнице он столкнулся с мальчиком в плаще, поднимавшимся на мансарду, настолько же белокурым, насколько брюнетом был тот, наверху, но помоложе, серьезным и задумчивым. Он ему смутно кого-то напомнил. Вероятно, встречал его уже здесь накануне.

— Вы приятель Грандена?

Парень остановился на ступеньке, покраснел, ничего не понимая, сказал: «Нет, месье, нет».

Грацци спустился, вспоминая свои семнадцать лет, свои двадцать и прочие глупости.

Он позвонил на Кэ из кафе на площади Бланш. Аллуайо вызвал мадам Риволани, мужа Жоржетты Тома, Боба Ватски, сестру Кабура. Все обещали прийти во второй половине дня.

Жившая в Крейтейе сестра Кабура должна была приехать с детьми, потому что ей не на кого их оставить после школы. Она даже не знала, что ее брат ездил в Марсель.

— Где Малле?

— Говорит по другому телефону. Полчаса назад позвонили из Марселя и сообщили о любопытных показаниях горничной из отеля. Ну, отеля «Мессажери». Малле хочет с ней связаться. Ему это кажется важным.

— В чем там дело?

— Тебе надо спросить его самого, я не очень понял.

— Ладно. Я еду. По актрисе ты ничего не обнаружил?

— У меня адреса из ее записной книжки. Продюсеры, актеры. Те, с кем я уже поговорил, знали ее плохо. Хотя они прямо и не говорят, но она, видно, была порядочной занудой.

Было четверть четвертого, когда он приехал на Кэ, забыв взять у таксиста квитанцию для отчета.

Как раз допрашивали мадам Риволани. Он наблюдал за нею издали. На ней было красное пальто, которое она завтра выкрасит в черный цвет. Сидела на стуле очень прямо, стиснув в зубах край платка. Аллуайо печатал на машинке, не смея поднять на нее глаза.

Малле склонился над своим столом, рассматривал записи. Поглядев на Грацци красными от усталости глазами, он рассказал:

— В среду вечером, когда Жоржетта Тома и стюард вернулись в отель около одиннадцати часов вечера, горничная, ее зовут Сандра Лей, слышала их разговор на лестнице. Я сам говорил с ней по телефону. Она повторила мне услышанные слова. Приблизительно это звучало так.

Он взял листок со стола.

— Жоржетта Тома сказала: «Да нет, со мной ничего. Не обращай внимания. Я не совсем уверена». Они как раз поднимались к себе в номер и, проходя мимо Сандры Лей, замолчали. Все. Горничная утверждает, что Жоржетта Тома тогда не поздоровалась с нею, словно не видела. И это показалось ей странным, потому что красотка обычно говорила ей что-нибудь приятное.

— О чем она подумала?

— Она особенно запомнила фразу «я не совсем уверена». Говорит, что эти слова расслышала точно. И подумала, что красотка беременна и ее это не очень радует.

— Глупости. Вскрытие обнаружило бы это.

— Красотке могло показаться. Разве нет? Во всяком случае, они тотчас послали кого-то к стюарду. Сейчас позвонят.

Таркэн тоже решил, что это глупости, но допускал, что Жоржетта Тома могла и ошибаться по поводу беременности.

Он сидел за столом в пиджаке, в шляпе, и Грацци увидел перед ним папки Уголовного розыска и Управления безопасности со сведениями о кражах и пропажах револьверов. Тот перехватил взгляд Грацци и сказал:

— Не стоит ломать голову, я осторожен, просто решил подстраховаться. С ума сойти можно, сколько пистолетов исчезает и переходит из рук в руки.

Их крадут даже у нас, — продолжал он. — В феврале был схвачен один жулик, который стибрил «пушку» у полицейского из комиссариата в Сен-Сюльпис, пока тот возвращался домой. К счастью, пистолет был не заряжен. Потом тот же полицейский подстрелил этого же воришку, когда тот грабил кассу.

Таркэн похлопал рукой по папке и заметил, как много всяких интересных вещей можно узнать из этих талмудов.

— Что с тобой, откуда ты?

Грацци уселся в кресло напротив, расстегнул пальто и рассказал о молодом Эрике Грандене.

— От этих парней тоже многое можно узнать, — заметил Таркэн. — Пришел бы как-нибудь пообедать в субботу и поговорил бы с моим. Ему двадцать два года, но вряд ли он когда-нибудь проявил благоразумия больше, нежели когда я в первый раз сделал ему «гули-гули» в яслях Сен-Антуана. Желаю тебе почаще получать радости от своего отрока.

— Мы были такими же, — возразил Грацци.

— Ну да? У тебя было на что курить одну пачку «Житан» за другой? Ты когда-нибудь собирался приобретать ферму в Австралии? Тебе случалось после ужина делиться с приятелем подружкой? Нет, дружочек, они пришельцы с другой планеты.

В 3 часа 50 минут Малле снова связался с Марселем. Пьер Бекки не помнил ту сцену, говорил, что Жоржетта Тома, как и другие, знала мгновения своих взлетов и падений, что он не обратил внимания на что-то особенное.

Но это уже не имело значения, потому что корсиканец-инспектор, тот самый, что ранее прислал первый отчет, передал еще одну информацию. Он говорил, досадуя на себя, что не сообщил раньше, потому что совсем не знал, поблагодарят его за нее или назовут дураком.

Малле даже не сразу его понял. Однако то ли от усталости после трех бессонных ночей, то ли от внезапного ощущения, что в руках появилось что-то серьезное, у него закружилась голова. Сказал «спасибо, старина», устало оперся о край стола и еще некоторое время пристально смотрел в пустоту, поглаживая нос. «700 тысяч франков![8] Стоимость дешевой машины. Но разве за 700 тысяч убивают?»

Он встал и пошел к двери. Обернулся к Аллуайо, сидевшему у телефона, и сказал:

— Жорж, Жорж, слушай меня, не стоит нервничать, теперь он в наших руках.

Войдя в кабинет патрона, он застал там и Грацци. Сказал:

— Извините, может быть, это и пустяки, но красотка, актриса и шофер гроша ломаного не стоят. На прошлой неделе в баре-лавке в Марселе был продан лотерейный билет, выигравший 700 тысяч. Это, конечно, не самый крупный выигрыш, однако, что вы об этом думаете?

Патрон от удовольствия противно ухмыльнулся. Медленно соображающий Грацци еще пару секунд смотрел на Малле, стоявшего у двери. Потом вскочил и протянул руку к телефону.

Таркэн уже говорил с дежурной на коммутаторе, требуя соединить его с Национальной лотереей, быстро, а в Марселе вызвать префектуру и табачный бар на улице (Феликс Пиа, подсказал Грацци) Феликс Пиа, не знаю, как пишется, не знаю номера, поторопитесь.

Билет за номером 51.708 (группа 2) был продан в табачном баре-лавке на улице Феликс Пиа вместе с двадцатью тремя номерами той же серии в минувший четверг октября.

Хозяин заведения, господин Ламбер, считал, что шум поднят зря. В 1935 году он уже продал самый крупный выигрыш. И теперь продает более пятидесяти выигрышных билетов ежегодно. Это не приносит ему никакой выгоды. Зато слова «билет, приносящий смерть», могут, конечно, подействовать на воображение. Но ведь господа из Парижа взрослые люди и способны понять, что он вполне обойдется без такой рекламы.

Кто купил билет, он не знал. Точно так же, как и то, кто его продал. Их было трое в баре: хозяин, хозяйка и официант, Роже Трамони, хороший парень, страдающий астмой.

В среду вечером, в шесть часов, когда из лотереи приехали за непроданными билетами, шестнадцать из них, в том числе и выигрышный, улетучились.

Жоржетта Тома заходила к ним во вторник вечером, чтобы встретиться с Пьером Бекки. Тот играл в карты с клиентами.

Она ждала конца партии, потягивая аперитив и болтая с хозяйкой.

Может быть, в это время она и купила билет, но в таком случае ей его продали не господин и не мадам Ламбер, которая как раз отправилась разогреть ужин, а сам он весь вечер не отходил от кассы.

Нужны показания официанта Роже, но бедняга как раз уехал в отпуск в Приморские Альпы, да и вряд ли что-либо вспомнит. Конечно, разыскать его можно, но это займет некоторое время. Господа из Парижа, вероятно, догадываются, что за 700 тысяч не убивают. Нет, он не дает им советы, нет. Но все-таки…

— Убивают и за меньшую сумму, — сказал Таркэн. — Раз она купила билет, все очень логично. В тот вторник, ожидая, когда ее дружок закончит играть в белот, она заказывает стаканчик и болтает с хозяйкой. Затем идет к табачной стойке, где официант продает сигареты, просит пачку любых и говорит: «Покажите-ка ваши лотерейные билеты, вдруг есть мой любимый номер».

Таркэн вынул из внутреннего кармана пиджака сигарету, поискал спички, произнес «огня, пожалуйста» — Грацци может ему поверить, все было именно так, он будто своими глазами видит эту сцену, как в кино.

— В среду, малыш, она отправляется закусить со своим негодником в пиццерию на улице, название которой я забыл.

— Феликс Пиа, — подсказала Грацци.

— Вот именно. Я все вижу так, словно сам там находился. Мягкий свет, звуки медленного вальса, все такое.

— В пиццерии Сен-Морон нет оркестра. Я это знаю, сам там бывал.

Таркэн встал, протянул указательный палец к галстуку Грацци и, обойдя стол, сказал:

— Бедный глупыш, вот тут-то я тебя поймал, я размышляю, я не говорю о деталях. Вероятно, это не оркестр, но можешь быть уверен, там есть радио или телевизор.

— Не понимаю.

— Ты никогда ничего не понимаешь. Тебе случается слушать радио по средам? Как ты думаешь, что хотят люди услышать в среду вечером? Тираж лотереи, лапша ты, вот что!

Грацци сказал:

— Ладно, ладно, не отвлекайтесь, что дальше?

— Она не подпрыгнула, — продолжал Таркэн, — не проглотила тарелку, не проронила ни слова. Немного повитала в облаках. Так что этот тип даже не заметил ничего и лишь спросил: «Что с тобой? Устала?» Она ответила: «Да нет, цыпленочек, ничего. Я не совсем уверена». И это точно, она не была уверена. Ей нужно было оказаться в комнате, и пока тот мирно ложился в кроватку, она проверила свой билет. Говорю тебе, все именно так и было.

Она раздавил окурок, посмотрел на часы, взял трубку и сказал Грацци:

— Твоя красотка была личностью.

Он хлопнул себя по груди и произнес — алло! Грацци чистил мизинец и вспоминал белье, перемаркированное буквой «Ж», молодую брюнетку, купившую при выходе из отеля в четверг утром газету, дабы убедиться, что она выиграла достаточно, чтобы теперь приобрести новую машину «Дофин» с инициалами, женщину лет тридцати с внимательной улыбкой, умудрившуюся сохранить все — удивление, радость, навеки открытые глаза, но только не 700 тысяч франков.

16 часов 20 минут.

Билет № 51.708 был предъявлен к оплате неизвестным в субботу 5 октября около 11 часов 30 минут в помещении Национальной лотереи на улице Круа-де-Пети-Шан в Париже.

Кассиры вспомнили человека, немного нервничающего, когда он складывал 7 тысяч новых франков чистыми купюрами в старый сафьяновый бумажник. Они наверняка узнают его: память на лица считалась профессиональным качеством.

Приметы: лет 35–40, длинное лицо, длинный нос, рост 1 м 70 см, шатен, высокая прическа, словно для того, чтобы выглядеть выше ростом, очень худой, бледный, серое пальто, без головного убора.

16 часов 30 минут.

Жуй звонил из бара рядом с домом Гароди. Он следовал за женщиной по пятам. Она сделала покупки в Галерее Лафайета, в лавке на авеню Оперы и улице Лувра очень быстро, заранее зная, что ей нужно: кофточку из джерси, туфли, которые Жуй назвал красивыми, две пары трусиков из нейлона сиреневые и белые.

— Раз ты это видел, значит, она тебя засекла.

— Да, на улице Лувра. Мы поболтали. Она здорово испугалась, когда я сказал, что охраняю ее.

— Ты рассказал ей о Риволани и Даррэс?

— Пришлось.

— Что она ответила?

— Что это ужасно, что идет домой. Она действительно вернулась туда. Я напротив дома.

— И оставайся там.

16 часов 35 минут.

Версия комиссара Таркэна: Жоржетта Тома выиграла 700 тысяч франков по Национальной лотерее. Узнала об этом в пиццерии Марселя, но подумала, что не расслышала по радио. Проверила на следующий день в утренней газете, но промолчала.

Замечание следователя Фрегара: почему промолчала?

Ответ инспектора Грацциано: инициалы на белье, инициалы на дверцах машины, бешеный эгоизм. И вообще, зачем трепаться?

Версия Таркэна: кто-то узнает в четверг или пятницу, что у Жоржетты Тома есть лотерейный билет стоимостью в 700 тысяч, и тоже покупает билет на «Марсельца», который отходит в пятницу, чтобы следовать за ней. По каким-то причинам красотка задержалась в купе после ухода других пассажиров. Тогда он входит к ней, убивает, забирает лотерейный билет и получает деньги на улице Круа-де-Пети-Шан.

Замечание Фрегара: зачем так рисковать, убивая в поезде?

Ответ Грацциано: ему ничего не оставалось, как сделать это там. Вероятно, этот некто догадывался, что она отправится получать деньги сразу по приезде. Тогда хана.

Версия Таркэна: некто убивает ее, а получив деньги новыми купюрами, не знает, как лучше поступить — спрятать купюры, предполагая, что их номера могут быть переписаны, или обменять побыстрее.

Замечание Фрегара: зачем было убивать еще двух пассажиров из того же купе?

Ответ Грацциано. этот некто сделал ошибку. Подумал, что его могут схватить, и решил, что надо ликвидировать двух нежелательных свидетелей.

Не очень убежденный, Фрегар покачал лысой головой: он знал преступников, которые могли убить ни за понюх табаку или чтобы купить коробку спичек. Нет, ловкость, с которой тот использовал лифт у Элианы Даррэс, не вяжется с такими объяснениями.

16 часов 48 минут.

Префектура Марселя: хозяйка отеля «Мессажери» на улице Феликс Пиа в пятницу нашла в пепельнице на ночном столике Жоржетты Тома двенадцать таблеток аспирина.

Габер позвонил около пяти. Он тщетно рыскал по агентствам, занимающимся трудоустройством. И сказал, что нашел другой способ отыскать девушку из Авиньона. Он едет назад.

Грацци пообещал ему разные новости, когда он вернется. Жан-Луп на другом конце провода выразил вежливое любопытство, выслушал, сказал:

— Ладно, кажется, все идет на лад, надеюсь приехать до того, как все кончится.

— Возьми такси.

— Не волнуйся, начальник, возьму, да лучше всего с раздвижной крышей. Ты разве не видишь, что делается на улице?

Через окно позади Таркэна Грацци увидел, что смеркалось, что солнце исчезло, что шел дождь.

Допрос мужа — Жака Ланжа.

Это был высокого роста, старше, чем Грацци мог бы подумать, красивый, хорошо одетый мужчина. Был огорчен, не больше, чем демонстрировал, но все же огорчен. Сидел на стуле прямо, курил сигареты «Кравен» и тоже ничего не знал.

Он говорил, что Жоржетта — ребенок, между ними разница в двадцать лет, он никогда не сердился на нее. Тем не менее переживал, когда узнал об ее измене. Ему не нравился коммерческий директор, занимающийся теперь перепродажей машин. Так и сказал: дрянь человек. Грацци, думавший точно так же, только кивнул головой. Пошли дальше.

— Она покупала лотерейные билеты, когда была вашей женой?

— Иногда, как все.

— Целые серии?

— Это зависело от наших возможностей.

— Знаете ли вы Боба Ватски?

— Нет. Она мне рассказывала о нем, мы ведь с ней иногда встречались. Я остался работать в «Жерли», а она перешла к «Барлену». Мы невольно сталкивались по делам.

— А об Эрике?

— Тоже рассказывала. С ним, кажется, было серьезнее.

— Почему?

— Если бы вы слышали, как она о нем говорила, вы бы не спрашивали, почему. Он молод, почти ребенок, у него детский ум. Как объяснить это тому, кто не знал ее? Она любила маленького Эрика, как себя. Он такой же, как она.

— Не понимаю.

— Это трудно объяснить.

— Вы думаете, он принимал участие в убийстве Жоржетты?

— Я этого не говорил. Это бессмысленное убийство.

А те, что бессмысленно, очень похоже на Жоржетту и маленького Эрика.

— Вы никогда его не видели?

— Она прекрасно мне его описала, поверьте. У него странные взгляды на людей и животных. Мечтает о какой-то лаборатории в деревне, любит разглагольствовать о вещах, в которых не смыслит: о мире, о нищете мира, откуда я знаю… С полгода назад Жоржетта пришла ко мне в «Жерли» по поводу какой-то лаборатории в Южной Африке, что-то в этом духе. Она была абсолютно непрактична. Хотела заинтересовать меня этим делом. Говорила, что я должен помочь ради нее.

— Чем помочь?

— Не знаю, такие уж это люди! Лаборатория в Южной Африке, они едут в Южную Африку, там настоящая жизнь и все такое прочее, таковы уж они. А на другой день обо всем забывают.

— Плохо для него, что она умерла, — сказал Грацци. — У нее хоть были деньги на два билета на самолет.

Теперь уже не понимал Ланж.

— Сейчас объясним, — сказал Грацци.

И немного усталый, неизвестно чем раздраженный, передал его Жоржу Аллуайо, севшему на место Грацци.

Парди нашел следы Кабура около 18 часов. Уже давно стемнело. Теперь все происходило так быстро, и у всех было ощущение такого продвижения вперед, что смерть начальника отдела сбыта в «Прожив» уже никого не удивляла.

В комнате инспекторов Малле подсчитал, во что обходится убийце каждый труп. Он даже высчитал «курс трупа» и приколол его к розовой папке. На этот «курс» все приходили посмотреть. Он лежал на подоконнике позади стола Грацциано. Когда убийство Кабура заняло там свое место, курс упал с 233.333 старых франков за труп (запятая 33) до 175.000. При таком курсе, по мнению инспекторов, убивать уже не имело смысла.

Грацци тупо уставился на розовую папку, когда Габер сообщил ему по телефону очередную новость.

— Кто?

— Кабур. Держись, так будет лучше. Парди проехался по больницам и комиссариатам, но нашел его только у ребят Буало. Это тот самый тип, которого убили в туалете «Центрального». Никаких документов. Никто не знал, кто он такой. Ребята Буало обнаружили отпечатки его пальцев в районном комиссариате на Восточном вокзале. Несколько месяцев назад он получал там удостоверение личности.

Отдел Буало был на том же этаже, где работал Таркэн, почти дверь в дверь.

— Когда его убили?

— В субботу вечером, около 11.

— Подпиленной пулей?

— Да. В затылок.

— Что показал осмотр?

— Ничего. Никаких следов. Подумали было о сведении счетов. Что ты намерен предпринять?

— Ты где?

— В Отделе опознаний. Я получил информацию о девушке из Авиньона.

— От кого?

— От таксиста.

Грацци провел рукой по щеке и обнаружил щетину. Он не знал, как, не обидев Жан-Лупа, передать дело малышки из Авиньона Парди, который работал быстрее.

— Послушай, приезжай сюда поскорее.

— Нехорошо, начальник. Она моя, уверяю тебя, я найду ее.

Грацци кивнул и тотчас подумал: «Я пожалею об этом, ее убьют раньше».

— Она нужна мне, понимаешь? — простонал он в телефон. — Ты должен ее найти! Этот безумец ни перед чем не остановится.

— Ты ее получишь, — сказал Жан-Луп. — Не беспокойся, начальник.

В тот же момент во все комиссариаты полиции департамента Сены было доставлено для передачи полицейским довольно полное описание девушки: лет 20, блондинка, красивая, в последний раз, когда ее видели, была одета в синее пальто.

Часы показывали 6.05 утра.

Спальное место № 223

Бенжамин-Бэмби-Бомба стояла на краю тротуара в своем синем пальто с карамелькой во рту, с пустым спичечным коробком в руке, все еще ощущая на губах вкус поцелуя, и слушала свистки поездов. И говорила себе, что ей все обрыдло, обрыдло, обрыдло. Почему именно с ней должно было такое приключиться?

Часы показывали чуть больше шести, она это заметила выходя. Она больше не плакала — хоть это неплохо. Завтра ей придется вволю наплакаться, после того, как господин Пикар скажет ей: вы очень милы, мадемуазель, вы грамотны и расторопны, не сомневаюсь в вашей скромности и честности ваших объяснений, но я вынужден вас уволить.

Господин Пикар не станет, конечно, разговаривать с ней таким тоном, но ее все равно уволит в тот же день, как дуру, как тетерю, как изрядную идиотку.

Даниель любил словечко «тетеря». Он говорил так применительно к первому встречному, шоферу например: мол, встретил сейчас тетерю. Это могло означать — психопата, тупицу, ветрогона, пустомелю.

Она больше не плакала, но глаза словно застилал туман, искажавший очертания вокзала, стоянки машин перед ним, автобусов, направляющихся в сторону площади Бастилии. Этот город, о котором она столько месяцев мечтала, как дуреха, как набитая провинциальная тетеря!..

Завтра ее уволят. И отберут комнату. Все кончится даже не начавшись. А всего три дня назад она мечтала, что будет жить в Париже, аппетитно оскаливая при этом красивые зубки, которые дважды в день чистила «Селином», настоящим медицинским дантифризом. В синем пальто, купленном всего месяц назад, с красивыми волосами и ногами, синими глазами, которые разбивали даже ее собственное сердце, когда она смотрелась в зеркало. Грамотная расторопная девочка с дипломом школы Пижье, тремя платьями и тремя юбками в чемодане и пятьюдесятью тысячами франков в сумочке.

И вот появляется этот Малыш, едва начавший бриться, баловень, считающий себя седьмым чудом света, а всех остальных тетерями, не умеющий сделать двух шагов, не наступив вам на ноги и не разодрав чулок, мой малютка, моя радость, моя любовь, мой Даниель…

Затем она увидела себя в автобусе, который шел в сторону Бастилии, и у нее спрашивали билет. К счастью, оказался один, как раз до Бастилии. Да, ей все обрыдло, она пройдется пешком, неважно куда, со вкусом поцелуя на губах и с карамелькой во рту и поплачет вволю. Никто не увидит ее слез. Он разорвал три пары ее чулок. Я хочу умереть, клянусь всеми святыми, я хочу умереть, если не увижу его снова.

На площади Бастилии, выходя из автобуса, размахивая пустыми руками, потому что, убежав с работы в четыре часа, забыла там сумочку, она впервые подумала: «А ведь я уже была тут, он находился рядом, все было ужасно и чудесно, если бы мама узнала, она упала бы в обморок, но мне все равно, все равно, тем хуже, я плачу».

Пересекая площадь, она плакала, как дура, «тетеря», «плевать я хотела, пусть не смотрят на меня», а площадь была огромная, черная и блестящая, окруженная далекими огнями. Дала ли я ему хоть денег, чтобы он поел в поезде?

Они проходили тут с ним вместе. Повсюду, куда бы я ни пошла теперь в этом мокром городе, я буду находить наши следы. Когда же это было? В субботу. Такси.

— Я не вернусь сейчас домой, — сказала она себе. — Дойду пешком до Пале-Рояль, найду там плохо освещенное кафе, где мне дадут яичницу из двух яиц, почитаю газету, пока буду есть, и потом пешком же дойду до улицы Бак. Поднимусь к себе и приберу в комнате, словно ничего не было. Или зайду в другой бар и наделаю глупостей. Поболтаю с официантами, буду танцевать, буду пить крепкие напитки, от которых кружится голова и которые приносят забвение, но разве есть развлечения, которые помогут забыть Малыша?

Три дня назад она рассталась с матерью и маленьким братом на перроне авиньонского вокзала. И села в поезд, оскалив хищно зубки, отчего мать спросила: «Тебе не жаль нас покидать?» Она ответила: «Скоро увидимся, на Рождество!»

Это означало через три месяца. Пустяки. А что такое три дня?

Он стоял прямой, как жердь, между туалетом и тамбуром, готовый перейти в другой вагон, едва покажутся контролеры, белокурый, с плащом в руке, в мятом костюме из твида, с глазами побитой собаки, ну невероятно глупый!

Поезд отправился. Он помог ей внести чемодан, споткнулся и тут разорвал ей первую пару чулок.

Она зло сказала: «Оставьте, я сама». Почувствовала боль, в лодыжке. На чулке спустилась петля, она не смогла ее поймать. Не стоит даже вынимать лак, чтобы остановить петлю.

А тот даже не извинился, он не умел этого делать. Стоял, как дурак, говорил, тяжело дыша, смотрел печальными глазами, как она поднимает платье, чтобы осмотреть чулок, и в довершение всего добавил: «Пропал чулок, у меня подковки на каблуках, мама заставила поставить, я рву чулки всем на свете».

С приподнятым сбоку платьем (поезд пошел), пытаясь мокрым пальцем удержать петлю на чулке, она подняла глаза и только тогда увидела его по-настоящему. Красивое лицо, пятнадцать или шестнадцать лет, вид побитой собаки. Сказала: «Ничего, обойдется». И сама донесла чемодан до купе.

В середине прохода перед открытым окном стояли женщина, Жоржетта Тома, и мужчина с длинным носом, Кабур. Чтобы пропустить её, женщина слегка повела бедрами и окинула взглядом, который она никогда не забудет, сама не зная почему (может быть, потому, что та убита). Эти глаза, казалось, ее узнали и говорили: вот и она.

В купе было душно и жарко. На нижней полке справа лежала женщина, слева — мужчина.

Бэмби легла на свое место, думая о маме, о трех платьях в чемодане, которые она предпочла бы повесить на плечики, о своем разорванном чулке. Она сняла под одеялом чулки, затем с трудом — платье, говоря себе, что все-таки не может спать одетая, как другие.

Белокурая женщина, госпожа Даррэс, о которой Даниель потом скажет, что она актриса, была в розовой пижаме и розовом халате. Она читала журнал, время от времени поглядывая на Бэмби. И сказала:

— Над вашей головой есть лампочка.

Бэмби зажгла свет, сказала: «Спасибо, хорошо теперь на железных дорогах». На самом же деле она впервые ехала в спальном вагоне. Положила платье около стенки, сумочку к ногам, чулки под подушку и стала читать книжку, посасывая конфетку. Немного позже пришли контролеры, шумно открыв дверь.

— Гоп, поехали! — сказал официант. — Яичница из двух яиц и пиво!

В кафе на Пале-Рояль Бэмби сидела за столиком одна.

Она вторично прочитала сообщение в «Франс-суар», но ничего нового не узнала. Там пережевывали утреннюю информацию. Говорилось, что Уголовная полиция очень сдержанна, но арест не заставит себя ждать. Она тщетно искала фамилию инспектора Грацциано, о котором Малыш сказал:

— Ему я доверяю.

Должно быть, у нее были красные глаза, потому что, принеся ей еду, официант пристально посмотрел на нее и, уходя, дважды обернулся. Она хотела было взять из сумочки пудреницу, но вспомнила, что оставила ее на работе, на улице Реомюр. Бумажник находился в кармане пальто вместе с мокрым платочком на «понедельник» и конфетами, которые Малыш не захотел взять.

Платочек «понедельник» — это выдумка мамы. Та вышила на платочках все дни недели. В поезде, когда она увидела Малыша, у нее был платочек «пятница», в мелкую зеленую клетку.

Чтобы ее не увидели раздетой, она натянула на себя одеяло, а затем уже вынула из синего пальто билет и отдала его контролеру, стоявшему ближе к ней. Другой проверял билет у дамы с обесцвеченными волосами, актрисы. Затем им пришлось разбудить мужчину, спавшего под полкой Бэмби, он, позевывая, что-то ворчал себе под нос.

Воспользовавшись тем, что на нее не смотрят, она набросила на себя пальто и спустилась вниз. Надела туфли и вышла в коридор. Жоржетта Тома и Кабур продолжали болтать перед открытым окном. Молодая женщина курила, ветер гнал дым от ее сигареты по проходу. За окном под темным небом скользили деревья.

Туалет был занят. Она перешла через тамбур в другой вагон, но и там в туалете кто-то был, и она вернулась назад. В тамбуре ей пришлось держаться за ручку дверцы. Она испачкала себе руки.

Стала ждать, наблюдая, как контролеры заглядывали в другие купе, извиняясь перед пассажирами. В конце концов она начала нетерпеливо дергать ручку двери туалета, как это бывает обычно в школе, когда ты торопишься, а подружка не спешит.

Внезапно дверь открылась. Увидев его испуганные глаза и загнанный вид, она тотчас все поняла. Это было как в школе до выпускных экзаменов, она как бы вернулась на три-четыре года назад: лагерь учителей и лагерь учеников, тайны, фискальство, страх перед надзирателями.

— Что вам угодно?

Он нахохлился, как молодой петух, увидев, что это не контролеры (надзиратели). Она сказала:

— Я хочу пипи, знаешь ли!

Сначала этот белобрысый парень разодрал ей чулок, а теперь, почти готовый расплакаться, шептал:

— Не стойте тут. Уходите. У меня нет билета.

— У вас нет билета?

— Да.

— И вы заперлись здесь? Чего вы этим добьетесь?

— Говорите тише.

— Я говорю негромко.

— Нет, громко.

Тут они услышали шаги контролеров, голоса надзирателей, которые вошли в последнее купе вагона в десяти шагах от них: «простите, дамы-господа».

Малыш взял ее за руку, это был его первый решительный жест, и резко потянул к себе, так, что она едва на закричала. Просто втащил ее в туалет. И запер дверь.

— Послушайте, оставьте меня в покое!

Он закрыл ей рот рукой, как герой в исполнении Роберта Тейлора на немецком корабле в фильме, который она видела в Авиньоне два месяца назад. Но у Роберта Тейлора были усы, он был брюнет и настоящий мужчина, а Малыш смотрел на нее умоляющими глазами беззащитного ребенка.

— Тихо, прошу вас, помолчите!

Так они стояли рядом перед закрытой дверью. Она видела себя в зеркале над умывальником и думала: «Такое может случиться только со мной. Если бы мама увидела, она бы упала в обморок!»

Еле слышно, голоском послушного ученика училища отцов Иезуитов он сказал, что собирался было спрятаться на подножке поезда, но в соседнем вагоне стоял какой-то тип, к тому же он боялся, что не сумеет открыть дверцу, и потом не знал, как поступить с чемоданом.

Этот пухлый чемодан из свиной кожи тоже был в туалете. Баловень семьи, сын богатых родителей, очень похоже. О том, что его отец адвокат, муниципальный советник в Ницце, он рассказал ей на другой день, и о том, что учился в пансионе «иезов»[9], что уже второй раз сбежал от них из-за математики, которая ему осточертела. Все бросил, чтобы жить своей жизнью.

В дверь постучались. Кто-то спросил, есть ли кто-нибудь. Она оттолкнула парня, приложив палец к губам, как в школе. Он понял и встал на крышку унитаза, с глупым видом, излишне шумя при этом, явно излишне. Перед тем как открыть, она распахнула пальто, чтобы все выглядело правдоподобно.

«Ах, если бы мама увидела, она бы упала в обморок!»

— В чем дело?

— О, простите!

Она лишь приоткрыла дверь правой рукой, левой придерживая край пальто. Контролеры смотрели на нее сверху вниз, более молодой отступил на шаг, другой дотронулся до козырька. Должно быть, она была бледна как смерть. И если бы увидела себя в зеркале, бледную и белокурую, с голыми ногами в распахнутом пальто, вообще потеряла бы сознание. Она слышала, как бешено бьется ее сердце.

— Вы уже проверили мой билет…

Старший сказал: «Да-да, извините, мадемуазель», и они вместе отступили назад. Тогда она опять закрыла дверь и опять увидела себя в зеркале с такими же растерянными, как у Малыша глазами. Но уже не бледную, а красную как рак.

Они еще немного постояли: он — на крышке унитаза, опустив голову, потому что упирался ею в потолок, она раскрасневшаяся — прислонясь к двери и запахнув пальто. Ей уже тогда казалось, что они натворят глупостей, а черные глаза благодарили, он выглядел невероятно глупо — любовь моя, мой Дани, мой Даниель.

— У вас грязь на щеке.

Вот и все, что тот нашелся сказать спустя две-три минуты, когда они убедились, что контролеры ушли.

Возможно, она испачкала щеку грязными руками. Или это сделал он, когда зажал ей рот, кретин несчастный. Она вытерлась платком, глядя в зеркало. Он слез, едва не свалившись, потому что поставил ногу на чемодан, пошатнулся, ухватился за нее, даже не извинившись, потому что не был этому обучен, и улыбнулся ей в зеркало. Что-что, а улыбаться он умел, у него был красивый, еще детский капризный рот баловня семьи.

— У вас тоже. Тут…

Она протянула платок, указывая на следы грязи на лбу, на гладкой щеке. Он тоже вытерся. Потом они вместе мыли руки дешевым мылом, обладавшим особо устойчивым запахом.

Он посмотрел на ее носовой платочек в зеленую клеточку и засмеялся.

— Когда я был маленьким, у меня были такие же. На каждый день недели.

Когда был маленький! Подчас в его речи пробивался южный акцент, от которого ему не удалось избавиться, несмотря на все усилия «иезов». С таким же акцентом говорили дети из хороших авиньонских семей. Жаль только, что его не научили извиняться. Потом он быстро отвернулся, вероятно, вспомнив маму, платки, всякие дорогие ему вещи. Эти воспоминания нахлынули внезапно, словно захлестнув волной.

Малыш.

Она с трудом справилась с яичницей и вдруг вспомнила, что ключ от комнаты находится в сумочке.

Уходя, Даниель оставил дверь открытой. Об этом он сказал ей по телефону, даже позвонил специально из-за этого. В четыре часа дня.

— Бэмби?

— Да.

Это был первый рабочий день Бэмби. Когда ей сказали «вас», она сразу поняла, что никто другой звонить не может.

— Мне пришлось оставить комнату открытой, у меня не было ключа.

— Где ты?

— В Клиши.

Наступила длинная, очень длинная пауза, потому что она ее знала, что еще сказать, он тоже, и было неловко ощущать, как следят за тобой новые коллеги.

— Где это, Клиши?

— Довольно далеко.

Для них это означало — довольно далеко от Лионского вокзала. Все другие районы были более или менее далеко от того места, где два дня назад они впервые вступали на мокрые улицы города.

— Это далеко отсюда?

— Не знаю. Снова долгая пауза.

— Я уезжаю, Бэмби.

Она не ответила. Что можно ответить, когда на тебя устремлены десять пар глаз, когда ты вылитая гусыня?

— Лучше уж вернуться домой. Я все объясню отцу. Он сам договорится с полицией. У тебя не будет неприятностей, у меня тоже, мой отец знает, что надо делать.

— И как ты уедешь?

— Как и приехал — поездом.

Она хотела ему что-то сказать, но не было сил. Ведь если она это сделает, он не уедет. Да к тому же устремленные на нее внимательные взгляды буквально парализовали ее.

— Даниель…

Она все-таки произнесла его имя. Произнося чье-то имя, наш голос говорит куда больше о том, что мучает сердце, видимо, поэтому все сослуживцы смущенно отвернулись. И она услышала пьянящие и странные слова, которые тот произносил шепотом, — моя Бэмби, моя маленькая Бэмби, люблю, скоро, всегда, ночь, недолго, Париж, Ницца, ты, я, моя маленькая Бэмби, слушай… и повесил трубку.

Она тоже положила трубку, прошла под грохот пишущих машинок вдоль столов, ничего не опрокинув, не споткнувшись, с вымученной улыбкой на губах, снова принялась за работу, даже напечатала, не поднимая головы, две или три странички. И вдруг поняла, что больше не может, ну и пусть: вскочила, на ходу схватив пальто, побежала к двери, затем в вестибюль, промчалась по улице, вбежала в вокзал и выскочила на перрон. И тут заметила, что только пять часов, а первый поезд Марсель — Ницца — Вентимидь отправлялся в 17 часов 50 минут. И стала ждать…

Они вышли в проход (она — первая, чтобы посмотреть, есть ли там кто) и постояли еще. Он сказал, что убежал из дома неделю назад, что до Канна ехал автостопом, лотом до Марселя, грязный город, где все задают вопросы. Две ночи он провел в молодежном лагере, две — в зале ожиданий, одну в бистро, которое не закрывалось на ночь, одну в отеле, когда у него еще были деньги.

— Что вы собираетесь делать?

— Не знаю.

Он никогда ничего не знал. Раз она была на пять или шесть лет старше его, он доверял ей, он даже назвал ее мадам. Ему явно мешал чемодан. Он жалел, что взял его. Бэмби подумала: надо бы ему поспать.

— В нашем купе есть свободное место. Подождите немного. Когда никого не будет в проходе, вы сможете занять его. При входе, слева наверху. Я буду как раз под вами.

Он смотрел на нее с восхищением, кивая головой после каждой ее фразы, тогда-то и назвал ее мадам.

Молодая брюнетка и Кабур все еще стояли в коридоре. Бэмби высунулась, чтобы посмотреть, потом сказала:

— Хочу спать, подождите, пока никого не будет, и заходите, только постарайтесь не шуметь.

— А чемодан?

— А что? Несите с собой!

Из-за чемодана потом произошла неприятность. Проклятый чемодан из свиной кожи, где лежали две рубашки, костюм на смену и масса ненужных вещей — книги, боксерские перчатки, макет лодки, консервные банки, черствый хлеб, серебряный столовый прибор, который он собирался продать, одеколон, чтоб хорошо пахнуть, и не меньше трех расчесок, чтобы выглядеть красивым.

Будто он не знал, что и так красив, подумала Бэмби, выходя из маленького, слабо освещенного кафе на площади Пале-Рояль, в котором они уже были в воскресенье утром, накануне, тысячу лет назад, следуя по пятам за маленьким инспектором в куртке, которые все время брал такси. Тысяча сто франков до улицы Лафонтена, где они потом сидели, ожидая, в баре на углу тупика.

Через полчаса инспектор в куртке тоже вошел туда, не обратив на них внимания, и позвонил по телефону.

— Он сделал промах, — говорил Малыш. — Ну и олухи эти фараоны!

Быть олухом напоминало жизнь в другом мире, ее мире и его тоже. Они ведь приехали из одной страны — страны детства! И это было прекрасно.

«Он так молод, — размышляла Бэмби. — И совсем спятил».

В поезде, весь день, потом ночь она сохраняла, однако, возрастную дистанцию между ними и оставалась мадам.

Между тем в проходе разгорелась ссора. Со своей полки Бэмби слышала, как Жоржетта Тома что-то громко говорила, она даже отодвинула шторы за головой, чтобы посмотреть.

Кабур стоял спиной, но и спина его выражала унижение. Брюнетка уперлась рукой в бок, странно сложив пальцы — как когти хищника. У нее был вид человека, у которого хотят что-то отнять. Что-то, лежащее во внутреннем кармане костюма.

Бэмби догадалась, что она оскорбляет Кабура, что говорит ему грубости, но слов не слышала.

Позже, когда все лампочки были погашены, Жоржетта Тома вошла в купе Бэмби видела, как она легла на соседнюю полку, спокойная, словно никакой ссоры и не было. Тоненькая, красивая женщина с длинными ногам, в костюме. Бэмби она не нравилась. Она не поняла ее взгляда, когда садилась в поезд, взгляда, который напугал ее, словно принадлежал человеку, которому самому страшно. Непонятный взгляд.

Еще позже, должно быть, в половине первого или в час ночи, вошел Кабур. Бэмби видела, как он снял пиджак и тоже лег.

Они прибыли в Лион. На занавесках появились световые пятна, слышались голоса, шум бегающих по платформе людей. Бэмби догадалась, что там в картонных стаканчиках продают кофе, сэндвичи в прозрачной бумаге, как на Авиньонском вокзале. Поезд двинулся дальше.

Она стала засыпать, поджав под себя руку, когда услышала, как мальчишка тихо открыл и закрыл за собой дверь купе. И тотчас споткнулся о свой собственный чемодан, потерял равновесие и упал на кого-то, выругавшись и сказав: что это я натворил?

Ее тоже заинтересовало, что это с ним. И, задыхаясь от смеха, стала помогать ему поднять чемодан. Он цеплялся за нее, полураздетую, все время повторял ругательства и, падая то на ее полку, то на свою, вздыхал, недовольный и напуганный. Руки его дрожали, ну настоящий кретин. В конце концов он вытянулся на свободной полке, долгое время не смея шевелиться, шептал: все в порядке, слава богу, я едва не спутал купе.

Чуть позже он свесил голову со своей полки, как раз над нею, так что она иногда даже видела его глаза. И говорил шепотом. После нескольких его фраз безудержный смех снова стал разбирать Бэмби.

В июле ему исполнилось шестнадцать лет. Родились они под одним знаком зодиака. Это страшно, сказала она, родиться под созвездием Рака, все сумасшедшие. Он спросил «разве?» каким-то беспокойным тоном, смутившись, и на время голова его скрылась там, наверху.

А потом Бэмби уже не смеялась. Он рассказывал печальные вещи о себе. Он умел говорить о себе. Поезд мчался к Дижону, Парижу, все дальше от школы, от отца, с которым он поссорился из-за мотороллера.

Бэмби уснула на спине, натянув одеяло на подбородок и видя, как расплывается в темноте его склоненное над нею лицо, теперь уже давно, как ей казалось, знакомое. Она только успела шепнуть, что ему лучше поскорее вернуться к отцу, какой смысл убегать из дома, а поезд все мчался и мчался…

Утром она краем глаза видела, как он слез с полки в своем измятом твидовом костюме, с плащом в руке. Проходя, наклонился над нею, прошептал «мадемуазель» и тихонько поцеловал в щеку. Ока подумала, что он, наверное, так и не спал. И уснула снова.

А потом было уже половина восьмого, поезд подходил к Парижу, в проходе столпились пассажиры, которые курили у окон. Кто-то сказал, что холодно.

Она привстала, чтобы надеть платье. Брюнетка с соседней полки улыбнулась ей. Актриса уже оделась, рядом стоял ее чемодан. Бэмби сбросила мешавшее ей одеяло — ведь мужчины спали. Все время, пока она надевала платье, потом чулки, поочередно вытягивая ноги, она ощущала на себе взгляд Жоржетты Тома. И перехватила этот взгляд — тот же, что и накануне, ускользающий, непонятный ей взгляд.

Она пошла почистить зубы и освежить лицо лосьоном. В проходе было много народу. И тут увидела того человека, о котором Малыш потом кое-что ей расскажет. Она только помнила, что на нем был серый плащ, как у ее дяди Шарля, слишком длинный и немного потертый, а в руках он держал пляжную сумку из синей материи с гербом Прованса.

Она больше не думала о Малыше. Или думала, как о чем-то смутном, неважном Он ушел, как-нибудь сам выпутается.

Когда она вернулась в купе, поезд уже подходил к перрону. Мужчина с нижней полки в кожаной зеленой куртке, пыхтя зашнуровывал огромные ботинки. Кабур ушел первым, ее попрощавшись, ни на кого не глядя, вероятно, потому, что ему было стыдно за ссору накануне. В тот момент, когда поезд остановился, человек в кожанке взял свой потрепанный чемоданчик, попрощался и вышел.

Бэмби укладывала туалетные принадлежности. Она видела, как актриса кивком, без улыбки попрощалась с нею. Элиана Даррэс ушла, оставив в купе терпкий запах духов. Несмотря на тяжелый чемодан, держалась она очень прямо.

Проход стал освобождаться. Жоржетта стояла перед окном с задернутыми занавесками.

— Мадемуазель…

Они были одни. Бэмби надевала свое синее пальто. Она чувствовала себя свежей, отдохнувшей, потому что умылась, не спеша причесалась, хотя другие пассажиры барабанили в дверь.

Вблизи Жоржетте Тома можно было дать лет тридцать: бледное лицо, обрамленное черными волосами, огромные синие, как у Бэмби, глаза. Взгляд ее был по-прежнему неспокойным. Но когда Бэмби перехватывала его, та отворачивалась.

Жоржетта, видимо, хотела с ней поговорить. Ей нужно было поговорить. Очень нужно.

А сказать было нечего. Бэмби это поняла сразу. Но та все же произнесла: «Видели вы того типа вчера, это ужасно, да?» Не очень уверенным голосом, будто предвидя уклончивый ответ.

— Встречаются такие, — ответила Бэмби. — Не расстраивайтесь.

И взяла чемодан, чтобы выйти. Но Жоржетта Тома встала между нею и дверью, чтобы удержать, говоря: «Как ужасно, что встречаются такие люди, нет, мадемуазель Бомба, не уходите».

Бэмби сначала подумала: «Откуда ей известно мое имя?» И одновременно: «Этот кретин попытается выйти, наверное, через буфет или через служебный ход, надо его поймать».

В конце концов она отстранила женщину, говоря: «Уж извините, дайте выйти, меня ждут». И, как ни странно, почувствовала, что им обеим страшно.

— Что вам в конце концов надо? Пропустите меня!

«Что она от меня хотела?» — думала Бэмби, идя через рынок и ощущая запах, от которого ее тошнило. Теперь он уже в Дижоне или еще дальше. В Дижоне в субботу утром я спала, ничего еще не произошло, он был как раз надо мной и что-то говорил.

Ноги сами привели ее на улицу Реомюр. Она убежала из конторы днем без всяких объяснений, в первый же рабочий день. Завтра ее выставят за дверь. Бывают вечера, когда кажется, что сам боженька против вас, этот безжалостный боженька, который хочет вас наказать.

Ее взяли на работу по письму и приложенному диплому на ставку в 88 тысяч франков в месяц за вычетом налогов, с тринадцатой зарплатой, с надбавкой на транспорт и комнатой под самой крышей на улице Бак с водопроводом и газовой плиткой.

Завтра, увольняя ее, господин Пикар отберет у нее комнату. Боженька ничего ей не оставит. Останутся, как говорила мама, «только глаза, чтобы плакать».

Она может однако зайти в контору сегодня вечером. Повидает господина Пикара, который засиживается допоздна. Все объяснит ему. Он милый человек, возможно, у него дочь ее лет. Она ему скажет: если бы ваша дочь увидела Малыша перед выходом с Лионского вокзала, как я в то утро, она бы тоже над ним сжалилась.

Потом уж придется объяснить про комнату, про первую ночь, вторую, назвать вещи, которые трудно объяснить.

Но господин Пикар вряд ли теперь в конторе. Ведь уже ночь на дворе. Ей стало холодно и грустно. Господин Пикар наверняка вернулся домой. Все, что она могла сделать на улице Реомюр, — это побеспокоить консьержа и забрать свою сумочку.

В 8 часов в субботу, в то злополучное утро, он стоял около выхода с перрона, засунув руки в карманы плаща с женским шарфом на шее. Пассажиры, толкая его со всех сторон, проходили мимо, но он не двигался с места, ну настоящий кретин!

Бэмби поставила чемодан на землю, спросила:

— И долго вы еще будете так стоять, что вы собираетесь делать?

Он вздохнул:

— Господи, где вы были столько времени?

— То есть как это где?

— Вы не взяли мой чемодан?

— Какой чемодан?

— Мы же договорились…

— Как это договорились?

Он покачал головой, ничего не понимая. Она покачала головой, тоже ничего не понимая. Они поняли друг друга, лишь сев рядышком на скамейку. Багаж Бэмби стоял между ними. Парень все время поправлял свой шарф. На шарфе была нарисована бухта Ниццы.

— Это женский шарф.

— Мамин. Не знаю, почему я взял его, уезжая. Когда я был маленьким, я очень любил маму, любил надевать ее вещи. Почему я теперь так поступил, сам не знаю.

Это он придумал, как выйти из вокзала. Говорил, что объяснял ей ночью. Говорил, что целых полчаса объяснял, свесившись к ней со своей полки, что делать. Она не услышала: видимо, в ту минуту она и уснула.

— Вы должны были взять мой чемодан и выйти со своим билетом. Оставив чемоданы в зале, вы вернулись бы назад с двумя перронными билетами. После этого мы бы вышли вместе.

— Я не поняла. Я не расслышала. Ловко вы придумали! Он смотрел на нее разочарованно и подозрительно.

Взрослым нельзя доверять. Они тебя никогда не слушают. Она уверенно положила ладонь на его руку. Сказала себе: «Теперь я наверняка делаю глупость, а зря, ведь ему необходимо посоветовать поскорее вернуться домой. В худшем случае его оставят без сладкого».

— Идите и заберите свой чемодан. Где вы его поставили?

— На багажной полке в купе.

— Заберите и быстро назад.

— И сделаем, как я сказал?

— Да, как вы сказали.

— Вы не уйдете?

Она посмотрела на него, испытывая странное волнение, как бывало в школе, когда они обманывали надзирателей, организовывали потасовки, даже посильнее.

— За кого вы меня принимаете?

Он кивнул, доверчивый и счастливый, и побежал к перрону «М», чтобы забрать свой чемодан.

Она прождала его минут десять, сидя на лавке и думая: я себя знаю, я хорошо себя знаю, я не посмею оставить его тут, и у меня будет куча неприятностей, я сумасшедшая.

Он неспеша вернулся с чемоданом, со странным выражением на серьезном, спокойном, неузнаваемом лице.

— Что с вами?

— Как это, что со мной?

Она вышла одна с двумя чемоданами и сумочкой. Было тяжело. В зале долго искала в карманах и кошельке монеты по 50 франков, потом купила в автомате два перронных билета. Оставив чемоданы за автоматом, вернулась за ним.

Он ждал ее у барьера с тем же странным выражением лица, и тут только она заметила:

— Куда вы дели свой шарф?

— Наверно, забыл в поезде. Пошли, это неважно.

Они миновали контроль, идя друг за другом, Бэмби держала билеты. И потом вместе с чемоданами вышли на вокзальный тротуар. Было холодное, солнечное утро, на площади царила суета машин и автобусов.

— Ладно. До свидания, — сказал Даниель. Он еще не умел благодарить.

— Что вы собираетесь делать?

— Обо мне не беспокойтесь.

— Нет, беспокоюсь.

Должно быть, они довольно долго шли по направлению к площади Бастилии, пока Бэмби не подозвала такси. Она села в него, а он стоял на мостовой с печальным видом, чемодан из свиной кожи — у ног. Она сказала:

— Вы поедете со мной?

— Куда?

Она не нашлась, что ответить. Он с трудом втиснул свой чемодан в такси. Ему все давалось с трудом. И вот они сидели, прижатые друг к другу. Платье Бэмби задралось на коленях так, что она не могла его поправить. Машина каждую минуту резко тормозила, проезжая по незнакомым улицам, где никто не знал друг друга.

Она дала адрес, который вот уже две недели наполнял ее гордостью: какая она, эта улица Бак? Пересекая реку (Сена, Лангрское плато, 776 километров), она посмотрела на Даниеля, который выглядел озабоченным. И сказала, чтобы тоже успокоиться, что все уладится. Он положил на ее ладонь свою загоревшую во время каникул руку с длинными пальцами.

Улица Бак. Они никак не могли найти ключи от комнаты. В доме не было консьержа. Они обратились в соседний бар, затем к жильцам с других этажей. Бэмби нашла, что в Париже люди не очень любезны.

В конце концов оказалось, что в комнате их ждала девушка по имени Сандрина. Она тоже работала в конторе на улице Реомюр. Приехала из Нанта с год назад. Жила рядом на улице Севр в похожей комнате. Господин Пикар поручил ей встретить Бэмби. Она сказала:

— Ну разве справедливо, работая в жилищной конторе, жить в такой комнате?

Смотрела на Даниеля, спрашивая себя, кто он такой, и ожидая, что их познакомят. А Бэмби, стоя на табуретке и засунув руки в карманы своего синего пальто, совсем позабыв о Малыше, обозревала через окно мансарды крыши Парижа.

— У меня нет ключей, — сказал консьерж с улицы Реомюр. — Даже если случится пожар, я ничего не смогу сделать.

— Мне надо только взять свою сумочку.

— Если бы вы захотели забрать пишущие машинки или деньги из сейфа, это безразлично: ключей у меня нет.

Бэмби повернулась на каблуках и пошла к лестнице.

— Куда вы идете?

— Поднимусь в свою контору. Может быть, там есть кто-нибудь.

— Там никого нет. Все ушли. Знаете, который сейчас час?

Был 21 час. Она все же поднялась, позвонила, спустилась назад. Консьерж ждал ее перед своей комнатой. Он ничего не сказал. Посмотрел, как она вышла, засунув руки в карманы пальто, и подумал, «ну и поколение», или «ну и времена», или «ну, и отстегал бы я тебя», или что-то в этом духе.

Комната была размером метра четыре на три. Потолок, скошенный, как в мансарде. Стены выкрашены белым, в углу — маленькая ниша, где помещались газовая плитка, шкаф, умывальник и — о, роскошь — душ в целлофановом мешке лимонного цвета.

— Я все приберу, — сказала Бэмби.

Сандрина постояла еще несколько минут. И вдруг заявила:

— У вас прекрасное платье. У вас прекрасная прическа. Как вы ее делаете? У вас прекрасные туфли. У вас прекрасный душ, вы не находите?

Ей все казалось прекрасным. А поскольку Бэмби не отвечала, вытаскивая из чемодана и раскладывая вещи, то Сандрина стала рассказывать о конторе, произнеся длинный монолог, который слышала только сама. Прекрасная у них контора!

Около полудня Сандрина внезапно ушла, пообещав прийти вечером, а Малыш уснул на постели.

Комната уже преобразилась — из-за фотографий на ночном столике, книг на полках, плюшевого медведя на постели, которого Малыш зажал под мышкой.

Бэмби приняла душ, надела красный махровый халат, купленный вместе с мамой одновременно с большим портфелем.

Она застала Даниеля сидящим на постели, с всклокоченными волосами, пристально глядящим в одну точку. Его разбудил шум воды. Она сказала:

— Примите душ. Вы, вероятно, грязны, как трубочист, или клиент Армии спасения. Я не хочу, чтобы у меня появились блохи. За это время я оденусь.

Одеваясь, она посмотрела в сторону душа и увидела через занавеску очертания Малыша. Он был худ, как жердь. Она не знала, что с ним делать.

— Как мне выйти?

Она протянула ему свой махровый халат, и он вышел с мокрыми, как у нее, волосами. Рукава ему были до локтя, чувствовал он себя неловко, вид был несчастный. Она как раз в одной комбинации искала новые чулки. В этот момент он и сообщил ей:

— В купе лежала мертвая женщина.

Если бы мы сразу пошли в полицию, думала Бэмби, ничего бы не произошло. Меня бы не стали завтра увольнять, я бы написала маме, что первые дни прошли успешно.

Площадь Шатле была освещена неоном, статуя стояла на своем месте, мост тоже. И она пошла прямо, думая о том, что он уже проехал Дижон, но мог и переменить решение и сесть в обратный поезд. Прекрасно представляю себе, как он стучится сейчас, в два часа ночи, в мою дверь.

То, что обычно ни с кем не случается, с ним случалось непременно.

В субботу они вышли из комнаты в час дня, но сначала тихо все обсудили, сидя рядышком на постели, как злоумышленники, потому что ни он, ни она не могли говорить о таком событии спокойно.

— Я вас оставил на скамейке. И пошел к поезду. Я уже не помнил, какой у нас был вагон. Но, в конце концов, я нашел его. В проходе слышались голоса. В нашем купе тоже. Я стал ждать в соседнем. Разговаривали мужчины. Один начальственным голосом. У другого был странный кашель и голос явно больного человека. Только потом, в такси, мне это кое-что напомнило. Но тогда я не обратил внимания. В тот момент меня не интересовало, о чем они говорят. Я ждал, когда они уйдут. Я боялся, что это контролеры и они спросят мой билет. В любом случае я боялся. В их голосах было что-то, что вызывало страх, хотя смысл слов и не доходил до меня. Они пробыли там еще две минуты, может быть, больше. Я услышал, как открылась и закрылась дверь. Они ушли. Прошли не мимо моего купе, а в другую сторону, к выходу на вокзал. Я подождал, когда они сойдут, и прошел в наше купе, чтобы взять свой чемодан. Брюнетка лежала на нижней полке слева на спине. Я никогда не видел мертвых, но можете мне поверить, она была мертва. Я схватил чемодан и убежал, закрыв, дверь. Никто не видел, как я сошел с поезда. Там никого не было. Вас я нашел на скамейке.

Он по десять раз повторял одни и те же фразы, слово в слово. Сначала Бэмби нашла историю идиотской, затем начала беспокоиться о мальчике, стала обсуждать с ним разные версии. А потом решила снова, что история идиотская.

Из-за того, что он был встревожен и немного смешон в ее халате, она стала говорить ему «ты».

— Когда ты услышал голос больного мужчины, это тебе что-то напомнило. Что именно?

— Одного типа, который вчера вечером уезжал из Марселя. Я сидел на откидном кресле около туалета. Он стоял в следующем вагоне у прохода, и я видел его через тамбур. Он кашлял, не переставая, и все время прочищал горло. Время от времени поглядывал на меня. На нем было серое пальто, в руках — пляжная синяя сумка с эмблемой Прованса. У меня была такая же вышивка на карманчике блейзера. В то утро он стоял в нашем коридоре. Я мог бы его опознать: он бледен, очень худ и похож на больного.

Малыш оделся, повернувшись спиной к Бэмби, которая не без ужаса увидела его рваные носки, скорее серые, чем белые, трусики, темные полосы на воротнике рубашки.

— У тебя нет чистого белья?

— Знаете, за восемь дней у меня не было возможности помыться. И потом, я все равно не сумел бы постирать. Вы не можете отвернуться?

Не спрашивая разрешения, она осмотрела его чемодан. Увидев серебряные ложки в футляре среди грязного белья, она подумала: «Так же нельзя, надо убедить его написать родителям, вернуться домой».

— Ты можешь сменить костюм. Там есть другой.

— Он весь в масле.

По дороге он упал в гаражную яму. Хотел осмотреть мотор грузовика, который вез его в Марсель.

— Я оступился.

Не в силах объяснить себе почему, Бэмби не надела другое платье.

На улице ей стало немного холодно. Они долго бродили и около двух часов зашли в ресторан. В полупустом зале под пристальными взглядами двух официанток снова и снова обсуждали ситуацию. Бэмби считала, что надо пойти в полицию и все рассказать. И в то же время не хотела этого делать — из-за мамы, из-за его самовольной поездки. Он тоже не хотел: наверняка кто-то свел счеты. Эта история их не касалась.

Ресторан был приятный, с маленькими занавесками в клеточку и с бретонскими тарелками на стенах. Малыш заказал улитки, спросив Бэмби, не дорого ли это, и почти один выпил полбутылки красного вина из Бандоля, что в департаменте Вар. Он не умел пить, а так как слишком много говорил и почти ничего не ел, в конце трапезы был здорово возбужден.

Он курил сигареты Бэмби, щеки раскраснелись, это ему очень шло. А глаза стали совсем, ну совсем маленькие. Она по-прежнему не знала, что с ним делать.

Они снова пошли в сторону улицы Бак. Бэмби купила в лавке сигареты «Житан» (ей они не нравились, но Малыш заявил, что предпочитает их американским). Он уже собрался было закурить, как вдруг сказал: «Надо кое-что проверить, у меня появилась идея». И бросил ее прямо на бульваре Сен-Жермен, перебежав улицу чуть ли не под колесами автомашин. Крикнул с противоположной стороны, что вернется к вечеру и заберет чемодан. Они смотрели друг на друга издалека. Бэмби подумала: «Он наверняка натворит еще много глупостей, но раз уж я ввязалась, придется продолжать, не могу же я так отпустить его».

Он убежал.

На Вер-Галан, под статуей Генриха IV, Бэмби остановилась и достала из кармана конфетку. Это была апельсиновая карамелька. Двое влюбленных целовались, стоя у решетки сада на берегу реки.

Пройдя вдоль Сены до Тюильри, она найдет улицу Бак. Чтобы не слишком вспоминать прошедший день, разденется в темноте и, накрывшись подушкой, постарается поскорее уснуть.

Она снова видела Даниеля на ступеньках вагона два или три часа назад. Почему он больше не был похож на того кретина, которого она встретила в первый вечер в этом же вагоне? Почему все так быстро меняется, что вы сами себя не узнаете?

Он появился за пять минут до отхода поезда. Бежал по платформе с чемоданом в одной руке, с плащом в другой. На измученном, постаревшем от усталости лице глаза казались еще больше и чернее.

У нее хватило мужества, пока она ждала, купить ему билет, вечернюю газету, пакет конфет, узнать, есть ли в поезде вагон-ресторан, а когда он оказался перед ней, хватило сил не пытаться удержать его.

— Ты ушла из конторы?

— Да.

— Ты спятила.

— Ну и что?

— Я схожу с ума от тебя.

Она пожалела, что сказала это. Это было подло, она сделала ему больно. Он не захотел брать конфеты.

— Мне кажется, я понял.

— Что?

— Все. Они, вероятно, убьют еще кого-то. Кажется, я, понял.

— Кого убьют?

— Не знаю. Надо вернуться и поговорить с папой. Он знаток в этих делах. К нему приходят обедать префекты полиции. У нас не будет неприятностей.

Он поцеловал ее нежно, как в ту ночь.

У нее, наверное, был идиотский вид — с кульком конфет в руке, которые тот не хотел брать. Она приготовила фразы, которые должна сказать ему, потому что про себя прожила сцену его отъезда уже сто раз. В конце концов они ничего не сказали друг другу. Выглядел он усталым, беспокоился за нее, за себя и думал только о той истории. Это ведь был совсем еще мальчишка. Такие смотрят на вас, думая при этом о другом, а потом в поезде вспоминают, не забыли ли поцеловать, и бывают очень несчастны.

В последнюю минуту, заметив, что поезд отходит, он, наконец, увидел на проплывающей мимо платформе ее, Бэмби, в синем пальто, кажется, непричесанную, кажется, некрасивую, с пакетом конфет в одной руке и двумя тысячами, которые она ему протягивала, — в другой. И все, что он нашелся ей сказать, было:

— Черт возьми, не бросай меня одного!

— Это не я тебя бросаю.

Она бежала по перрону. Он взял деньги и махал ими, как платком.

— У тебя-то что-нибудь осталось?

Ей казалось, что она сходит с ума, когда вот так бежала по перрону, ожидая, что он скажет какие-то слова, неважно какие, чтобы она затем вспоминала его и могла как-то жить. А он лишь повторял:

— Я все верну!

В конце концов она крикнула, потому что вагоны побежали быстрее, а он повис на поручне дверцы так неловко, что мог сорваться, а это уж было бы вовсе несправедливо:

— Даниель!

— Я оставил в комнате записку! Там все правда!

Он тоже прокричал. Ну вот и все. Теперь видны были только две купюры по тысяче франков, казавшиеся издалека платком. Поток людей стал подталкивать ее к выходу. Дождь прекратился. Так она оказалась перед главным подъездом вокзала, с ощущением поцелуя на губах, с апельсиновой карамелькой во рту, с пустой спичечной коробкой в руке, которую бросила на край тротуара.

В субботу вечером Сандрина пришла часам к шести вечера. Они ждали Даниеля вместе, разговаривали о конторе, Авиньоне, Нанте. Сандрина тоже была белокурая, но более худая. Она говорила, что Бэмби такая же полненькая, как Дани Робен. Что, мол, похожа на Дани Робен, но моложе. Сандрина считала, что Дани Робен — прелесть.

В конце концов устав его ждать, они написали записку и, оставив ее на двери, вместе отправились к Сандрине.

Ее комната была побольше. Там был маленький коридорчик, настоящая кухонька. Сандрина накрыла на троих, надеясь, что придет Малыш. Приготовила котлеты в сухарях и ростбиф с горошком.

— Он это любит?

— Не знаю. Это дальний родственник, знаете ли. Я знакома с ним столько же, сколько с вами.

Малыш пришел часам к десяти, когда они кончили ужинать. Он витал в облаках, поцеловал обеих в щечку, как делают благовоспитанные дети, придя в гости.

Почти ничего не ел и произнес не больше двух слов. Позже признался Бэмби, что в ресторанчике близ Восточного вокзала съел бифштекс.

— У тебя есть деньги?

— Утром, когда вы были в душе, я взял у вас тысячу франков.

Она не нашлась, что сказать, пока они шли до улицы Бак. В дверях дома он попросил, избегая ее взгляда, не сердиться на него, он не знает, как быть. И только повторял: «Какой ужас»!

— Что ужасно? Написать папе и маме и попросить прощения? Послушай, ты безответственный тип.

Бэмби понравилось это слово. Она чувствовала себя взрослой покровительницей. Она никак не могла поверить, что уже такая взросла и мудрая.

Было 11 часов вечера. В доме все было тихо, лишь журчала вода в трубах отопления. Бэмби сняла с постели тюфяк, взяла простыни, разделила одеяла, одно положила на тюфяк, другое на матрас. Она не смотрела на него. Он не смотрел на нее. А так как был единственным сыном и еще более целомудренным, чем маленький семинарист, то пошел раздеваться за занавеску душа.

Вернулся в полосатой пижаме с буквами ДК на кармане (Даниель Краверо), жестикулируя и поглядывая на Бэмби заискивающим и недоверчивым взглядом. Она была в белой комбинации, босиком и тут заметила, что без туфель на высоких каблуках ниже его ростом.

Он вытянулся на тюфяке в другом углу комнаты, подложив руку под голову и вздыхая. Бэмби погасила свет, чтобы надеть ночную сорочку. Она чувствовала себя стесненной, но скорее от раздражения, чем от неловкости.

В темноте, когда она уже легла, он сказал, что ужасна история в поезде, а не его собственная. Если бы она не сердилась на него из-за тысячи франков, которые он ей все равно вернет, он бы показал ей газету.

Она зажгла свет и прочитала газету.

— Они и вас найдут.

— Бомба, Бомба, таких фамилий много!

— Все куда страшнее, чем вы думаете.

Когда днем после обеда он ушел от нее, то думал, что полицейский арестовал убийцу в купе. Теперь же, вечером, он знает, что это не так.

— Кто же убийца?

— Больной человек. Знаешь, что я испытал, когда об этом подумал. Я был уверен, может, под воздействием вина, но именно так. Непонятно только, как и почему там оказался полицейский, но я сначала решил, что он арестовал того в купе. Теперь я уж ничего не понимаю.

— Ну и глупо.

Когда Малыш находился рядом, самая большая глупость становилась похожей на правду.

Мы проговорили целый час, вспоминала Бэмби, шагая по улице Бак. Он ел бифштекс, ожидая Кабура, он стибрил у меня тысячу франков, подумал о «Прожин» и позвонил в «Прожин», — выследил Кабура, который повздорил с брюнеткой. Он был хитер и бестолков. И заснул на полуслове. На тюфяке на полу. Утром он охотно помогал ей заправить постель. Это было вчера, в воскресенье.

— Куда вы сегодня?

Она надела черное платье, которое очень ей шло.

— Никуда. Уберу комнату и постираю. А ты напишешь родителям.

Она уже представляла себе, как они оба, Малыш и Бэмби, тихо, позабыв историю, о которой больше никогда не услышат, заняты каждый своим делом: он пишет письмо, она подшивает занавески, купленные накануне, потом трогательно прощаются. Он будет посылать ей новогодние поздравления, и это воскресенье станет далеким, а вскоре и вовсе забудется.

Но все случилось иначе. Она не стала подшивать занавески. Он не сел писать письмо. Он заставил ее пересаживаться из такси в такси, от набережной Орфевр до Трокадеро, от Клиши до бегов в Венсенне, осуществляя некий замысел и разыгрывая из себя детектива в своем мятом твидовом костюме.

Бэмби утром успела выстирать его белье. Когда они вернулись, оно было сухим — две рубашки, майка и ее собственные трусики с кружевами — все это висело рядом: «Нет, я больше не смогу жить в этой комнате!»

В полдень, когда они шли по следам брюнета (там были брюнет и блондин-инспектор, который выглядел не старше Малыша), то оказались прижаты друг к другу на лестнице дома на улице Дюперре, не смея пошевелиться. Рот Даниеля был так близко, что в конце концов Бэмби не могла уже ни о чем больше думать. В своей жизни она целовалась только с двумя мальчиками: с кузеном, когда ей было тринадцать лет, чтобы выяснить, что при этом чувствуешь, и с товарищем по курсам на вечеринке у подруги, потому что немного выпила, а он был настойчив. Даниеля же терзали другие заботы, когда он стоял прижавшись к ней, закинув назад руку. Тогда-то он разорвал ей вторую пару чулок.

Вечером, после бесконечных поездок по Парижу, они оказались на набережной, заказали ужин в шумном ресторане, и Бэмби рассказывала ему про Авиньон. Она больше не хотела слышать об этой истории. Возвращаясь, взяла Даниеля за руку, и так шли они до улицы Бак.

— Мне жаль, что я порвал ваши чулки, — сказал он.

Он не отвернулся, пока она их снимала. Она сама не понимала, что с ней происходит: испытывает ли она усталость или желание снова почувствовать близость его губ. Долгую минуту они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Она держала в руках чулки, сидя с голыми ногами в черном платье, он стоял в плаще. Затем она сказала какую-то глупость, о которой сразу же пожалела, что-то вроде: «почему ты на меня так смотришь?»

Он не ответил и спросил, может ли все же остаться. Она хотела спросить: почему «все же»? Но не спросила.

Он долго молча сидел на постели в плаще, пока она сама с собой заключала договор: «Если ему и мне суждено завтра оказаться в тюрьме, у мамы будет еще больше оснований упасть в обморок. Я поцелую его, а там будь что будет».

Она наклонилась над ним, босоногая, в своем черном платье, и нежно поцеловала в губы, повторяя про себя: «Тем хуже, тем хуже, тем хуже».

Он не сделал того, чего она ожидала. Он только очень быстро наклонил голову, обнял ее ноги и остался в таком положении, прижавшись лицом к ее платью, — неподвижный, молчаливый мальчик.

В этот вечер, как и в субботу, и в воскресенье, Бэмби всякий раз искала изображение морковки на соседнем баре, чтобы по ней найти улицу Бак. Морковка была красная, как и другие детали вывески, на фоне красных огней автомобилей. На лестнице второго этажа ей пришлось снова зажечь свет. Медленно и тихо поднимаясь по лестнице, она вспоминала: молчаливый, неподвижный мальчик. Только спустя некоторое время, не поднимая головы, он вскинул руки, большие руки, на которые она обратила внимание еще час назад в ресторане, уже тогда будто зная, что произойдет дальше.

Третью пару чулок он разорвал на другое утро — сегодня утром! завалив ее на постель, когда она была уже наполовину одета. И выругался просто не судьба! Она же притворилась, что сердится, чтобы он был нежен, как ночью, потому что утром все выглядело иначе, потому что ей было нелегко узнать себя и его. Нет, ночь не была сном.

Пятый этаж, еще один. Свет, как и отопление, был явно поврежден. Пошарив в темноте, она протянула руку к кнопке освещения, чтобы включить свет. Я искала в темноте его губы, я так и не уснула в его объятиях всю ночь, мой Даниель, мой Дани, любовь моя, тем хуже для мамы, тем хуже для меня, а вот и свет!

Что же он такое понял? О чем не сказал на вокзальном перроне? В полдень она взяла такси, чтобы поскорее вернуться из конторы, немного пьяная после бессонной ночи и шума пишущих машинок, губы у нее были такие опухшие, что ей все время казалось: «По моему лицу все должны догадаться, что случилось ночью». Она нашла его в ресторане с бретонскими тарелками, куда оба заходили в первый день. Было полно народу, они смотрели молча друг на друга, не в силах произнести ни слова. Он так и не рассказал о своей охоте в Париже.

Бэмби поднялась на верхний этаж, занимаемый служащими, повторяя, что ляжет спать в темноте — «прочитаю его записку завтра, не хочу ее читать, нет, хочу». В полдень все было ужасно, мы не знали, о чем говорить. Я хотела скорее поесть, чтобы еще ненадолго вернуться в свою комнату. Он понял. Прижавшись к его щеке, я говорила глупости. Он раздел меня, был таким же нежным, как ночью. Господи, это правда. Он вернулся. Даниель снова тут.

Она увидела свет под дверью. Ей показалось, что она ошибается. Нет, это была ее дверь. Он пересел на другой поезд, он был здесь.

Она миновала площадку в темноте, потому что свет выключился снова, кругом было темно, только полоска света из-под двери и из замочной скважины. Нет, быть того не может, ему негде было сойти с поезда, чтобы пересесть на другой, но все равно, кто-то ждет меня. Она толкнула дверь и сразу вошла.

Револьверный выстрел оставил острый терпкий запах. Сандрина лежала, привалившись к постели со странно подвернутыми, словно ватными ногами. На полу валялся табурет. Рука ее впилась в красный репс покрывала.

На ночном столике лежало письмо, оставленное Даниелем, листок, сложенный вчетверо, а на черной кожаной сумочке Бэмби отражался отсвет верхней лампы — круглой, желтой, ослепляюще яркой.

Спустя некоторое время, часа два или три, точно трудно было сказать, Бэмби уже находилась в комнате незнакомого отеля со светлой мебелью, на улице около Дома инвалидов. Бэмби стояла в своем синем пальто одна, прижавшись лбом к стеклу, по которому хлестал дождь.

В правой руке у нее была зажата записка Даниеля «Я люблю тебя», написанная неразборчивым почерком, наспех, просто клочок бумаги, который она прижимала к губам.

Она словно цеплялась зубами за это «я люблю тебя», чтобы не думать о Сандрине, которая занесла ей сумочку, не думать о том ужасе, который был написан на лице Сандрины, не думать о том, что та заменила ее. Это я должна была лежать теперь, привалившись к постели. Завтра я пойду в полицию. Я люблю тебя, я жду, когда ты доберешься до Ниццы, чтобы тебе не причинили зла, я больше ни о чем не могу думать, только о «я люблю тебя», ни о чем другом.

Спальное место № 225

Эвелин-Берт-Жаклин Лаверт, супруга Гароди, двадцати семи лет, красивая, хорошо сложенная длинноволосая брюнетка, рост 1 м 60, особые приметы: скрытная, лживая, упрямая, вспыльчивая, с ужасом рассматривала своими большими синими глазами розовую папку, которую Малле снял с подоконника и протянул ей через стол. После убийства девушки из Авиньона «курс трупа» понизился еще на 35 тысяч франков.

— Пяти вам мало?

— Вы с ума сошли! Вы мерзкий тип!

Она начала хныкать, обхватив голову красивыми руками, сидя в совершенно новом, шикарном, только чуть поношенном замшевом пальто.

— Вы все время лжете!

— Нет, я не лгу!

— Вам так хочется стать шестой?

— Что вам сказать? Я ничего не знаю.

— В этом купе было шесть человек. Остаетесь вы одна. Другие тоже ничего не знали. Их уничтожили потому, что они ничего не знали. На этот счет мы согласны с вами. Тогда скажите то, чего вы не знаете.

Она отрицательно мотала головой. Малле полистал розовую папку и бросил в корзину рядом с собой.

— Желаю удачи, — сказал Грацци. — Продолжай.

Он вышел из-за стола с ощущением тошноты. От усталости или от отвращения.

— Ну, как она там? — спросил Таркэн.

— Через час-два расколется. До полудня.

Грацци сел в кресло перед столом, положив ногу на ногу с записной книжкой в руках.

В утренних газетах писали об убийствах Кабура, Элианы Даррес и Риволани. В своем 38-м автобусе Грацци заметил, что пассажиры оглядывались на здание филиала «Прожив», в котором работал Кабур.

— Новости поступают со всех сторон. Два дня назад все они могли быть использованы. Но теперь…

— Итак, что тебе стало известно?

— Во-первых, «Прожин». В субботу кто-то позвонил на коммутатор, чтобы узнать адрес Кабура. Мужской голос. Утверждал, что является их клиентом и готовит список для отправки рождественских подарков. Вероятно, именно таким образом он и нашел бедолагу.

Грацци отмечал галочками ответы в своем блокноте.

— Затем Риволани. У него были долги.

— У меня тоже, — сказал Таркэн.

— Даррэс. Во время обыска у нее в квартире обнаружили выписки из банковских счетов, но не саму чековую книжку.

— Ну и что? Вероятно, кончилась, и она не успела получить новую. А ты что думаешь?

— Досадно то, что я где-то видел эту книжку.

— Где же?

— У нее дома, когда подобрал ее сумочку в лифте. Кажется, я положил потом сумочку где-то в комнате.

— Ребята не Отдела опознаний не впервые что-то теряют. Тупицы! Остается позвонить в банк.

— Звонили. Жан-Луи говорит, что у нее на счету 200 или 300 тысяч и все в порядке, кажется.

— Тогда оставь меня в покое с твоими домыслами. Мы только запутаемся. В любом случае он в наших руках.

Спустя 45 минут, что-то около 10 часов, позвонили из Марселя: никаких следов Роже Трамони в Приморских Альпах. Отель, в котором ежегодно останавливался официант, находился в Пюже-Тенье. Прочесали все пансионы такого рода в департаменте.

Приметы Трамони были направлены в отделения полиции: среднего роста, 37 лет, волосы густые, шатен. По мнению Таркэна, этот человек и получил 700 тысяч франков на улице Круаде-Пети-Шан.

— Никаких следов новых купюр, — сказал Грацци. Номера купюр были сообщены им накануне, в 5 часов.

Теперь они уже известны всем — 14 купюр по пятьсот новых франков.

— Даже если нам подфартит, раньше, чем через день-два они не появятся в обращении. Это — псих. Возможно, он и не станет их менять, — сказал Таркэн.

— Мы вызвали из Авиньона мать маленькой Бомба, чтобы она приехала для опознания дочери. В конторе, где та работала со вчерашнего утра, никто не хочет этим заниматься. Ее почти не знали. К тому же этот подлец так изувечил ее, что и мать родная не узнает.

— Дальше, Грацци.

— Она убежала из конторы около 4 часов, как сумасшедшая, неизвестно почему. Об этой малышке, к несчастью, мы ничего не знаем. Ни друзей, ни знакомых в Париже. Документов при ней не было, как и у Кабура. Только фотографии в комнате. Ее обнаружили около десяти вечера. Габер наконец-то напал на ее след, но опоздал минут на 15. Ее убили в 9 или 9.15 вечера. Появись Жан-Луп чуть раньше — и она бы осталась жива. Таксист запомнил пальто. Ему кажется, девушка была очень красива. Тот отвез ее вместе с парнем на улицу Бак. О последнем — ничего не известно.

— Что еще?

— Ничего. Ничего существенного. В баре Марселя хозяева говорят, что Роже Трамони был из тех, кто увлекается игрой, не участвуя в ней. Он принимал ставки на бегах и отмечал, кто сколько выигрывает. Записывал номера всех проданных лотерейных билетов. Когда кто-нибудь выигрывал десять тысяч франков, говорил: «Это я мог бы выиграть. Деньги уплыли у меня из-под носа».

Грацци закрыл книжечку, заметив, что для этого есть определение.

— Знаю, — сказал патрон. — Мазохизм.

У него самого в это утро было помятое лицо мазохиста. Грацци встал с места, сказал: ладно, когда его возьмут, он сам им займется, а так как патрон не среагировал, спросил:

— Что вас беспокоит, печень или что другое?

— Пушка, — сказал Таркэн. — Красотка, задушенная в поезде, и пистолет 45 калибра с подпиленными пулями не вяжутся друг с другом. И еще одна вещь: как мог он быстрее нас найти тех, кто ему мешал?

В 11 часов 30 минут ощущение близкой победы проникло в коридор и комнаты инспекторов, а через внутренний телефон — в кабинет патрона, от патрона к главному начальнику, затем к следователю Фрегару. Это было торжество без всплесков, без громкого смеха, без грубых шуток, потому что вскоре, за несколько минут до двенадцати, от оптимизма не осталось и следа, лишь одна горечь, о которой каждый предпочел бы забыть. С точки зрения Таркэна, который, логически мысля, всегда полагал, что любое дело об убийстве включает убийцу, жертву и свидетелей, вообще не осталось никакой надежды.

В 11 часов 20 минут контролеры с «Марсельца» вспомнили человека, похожего на Роже Трамони. Он стоял в проходе поезда.

В 11.30 кассиры с улицы Круа-де-Пети-Шан признали по фотографии человека, который предъявил выигрышные билеты к оплате, официанта из бара. Значит, это был он. И находился в Париже. Теперь оставалось лишь искать его по отелям, провести обычную проверку документов.

— Он не мог уехать из Парижа вчера до 10 или 11 часов вечера из-за малышки. Но ведь у нас есть еще Гароди. Она наверняка имеет для него такое же значение, как и остальные. Он захочет убить и ее тоже. Значит, он еще здесь.

Такое же впечатление было у всех, кроме, быть может, Таркэна, который думал о пистолете, и у Жан-Лупа, который был занят лишь своей головоломкой, в который раз рассеянно допрашивая жену электронщика.

В 11 часов 40 минут позвонили из администрации на ипподроме. Четырнадцать купюр обнаружены в кассах Венсенна после воскресных заездов.

— Этот псих — себе на уме, — сказал Таркэн. Он мог бы обменять деньги в магазинах, но тогда на него обратили бы внимание. Риск быть схваченным возрос бы в четырнадцать раз. А вот скачки — это прорва. Он жаден и сделал четырнадцать ставок по 500 франков. Во время дневных заездов открыты десятки касс. Так что надо лишь переходить из одной в другую. Да и народу столько, что никто не обратит внимания.

Кстати, кассиры совсем не помнили такого человека. Малле пошелестел списком номеров новых купюр и бросил его в корзину патрона.

В этот момент в кабинет вошел Парди, держа в руках дубленку. Лицо его было мрачным и бесстрастным несколько более, чем обычно. Было 11 часов 46 минут.

— Я нашел его, — сказал он.

— Трамони?

— Да.

— Где?

— В Сене. Его выловили вчера вечером. Он попал к Буало, как и Кабур. Буало говорит, что он сыт по горло и сбит с толку.

Улыбка застыла в уголках губ Грацци. Странное дело, но он чувствовал, как эта улыбка начала исчезать, испаряться, превратившись в глупую, немного кислую гримасу.

— Ты что, сдурел или как? — спросил патрон Парди.

— Нисколько, — ответил Тино Росси. — Я сам его видел на столе патологоанатома. Дырка в голове, как и у остальных.

— Когда? — заорал Таркэн.

— Не кричите. Мы по уши в дерьме, это ясно. Смерть наступила в субботу, в первой половине дня. В Сене пробыл с вечера того же дня. Попал туда у набережной Рапе. Когда всплыл, его заметила девочка.

В 11.48, когда Таркэн зажег сигарету, усевшись в кресле, как боксер, получивший уже достаточное число ударов по голове, когда Грацци верил еще в возможность ошибки и в совпадение, вспоминая шутки Парди бог знает о чем, вошел Аллуайо в сопровождении Габера, тот с неизменной головоломкой в руках.

— Она раскололась. Извините, патрон, я только поднял руку для оплеухи. Клянусь, я не тронул ее.

Таркэн даже сразу не понял, о ком речь.

— Гароди, понятно? — спросил Аллуайо. — Ее не было в поезде.

— Что такое?

— Так вот. Место было куплено, но она им не воспользовалась. Уехала, оказывается, дневным накануне. Грязная история. Достаточно посмотреть на нее, и все становится ясно. Ее муж в пятницу ишачил. Вместо того чтобы сесть в вечерний, она поехала дневным, чтобы встретиться в Париже с одним типом, тоже электронщиком. У меня есть адрес. Она провела с ним ночь в отеле, где тот живет, на улице Гей-Люссак. В субботу утром он отвез ее на вокзал. Она купила перронный билет и вышла вместе с пассажирами из «Марсельца», свежая, как роза, расцеловавшись со свекровью, которая встречала ее.

Тишина, которая последовала за его рассказом, немного смутила Аллуайо, и он продолжал уже более вялым тоном:

— Она не могла сразу признаться, что ее не было в поезде, понимаете? Говорит, что получилось все очень глупо, что теперь все откроется и жизнь ее пропала. Говорит, что я не знаю ее свекрови. Плачет…

— Может, ты заткнешься?

Это сказал Грацци, стоявший около патрона с книжечкой в руках, не смея посмотреть в нее, не смея положить в карман, не смея привлечь к себе внимание каким-нибудь жестом.

Патрон пошевелился, сигарета у него погасла, он положил ладонь на руку Грацци, дружески похлопал, сказал: ладно, он пойдет писать донесение, не стоит переживать, раз промахнулись, ничего не поделаешь. Все равно мы сведем счеты с этим сукиным сыном.

— Остается в ближайшие дни так ходить по коридорам, чтобы на нас не обращали внимания. Расследование мы не бросаем. Просто будем незаметны. У нас было дело с убийцей, жертвой и свидетелями. Не осталось ни свидетелей, ни убийцы. А так как убитые не разговаривают, я буду вести себя точно так же. Мальчики, я ухожу.

Надевая у двери пальто, Таркэн сказал, что вернется к двум, тогда «соберем останки».

На пороге стоял посыльный, стараясь как-нибудь привлечь внимание Грацци. Но тщетно, потому что Грацци смотрел на патрона, а патрон ни на кого не смотрел.

— Господин Грацциано, — сказал полицейский, в зале ожидания вас спрашивает девушка по имени Бомба. Она говорит, что желает видеть только вас.

Грацци же слушал только патрона, который говорил:

«Если эта бесстыдница не занимала полку, значит, на ней лежал еще кто-то, раз известно, что там кто-то был. Разве не логично?»

Грацци машинально оттолкнул полицейского, который пытался обратить на себя его внимание, и, миновав Габера, который схватил его за рукав (что это с Габером?), запихнул в карман ненужную больше записную книжку.

Он смотрел на лоснящееся лицо патрона, на его живот беременной женщины, на его маленькие, бегающие глаза.

И думал: «Почему сегодня он не вызывает у меня неприязни, почему я даже готов поверить, что он мне друг»? И сказал полицейскому:

— Ладно, ладно, иду, я иду к ней.

Спальное место № 000

— Грацци? Это Жуй. С тобой хотят говорить из Марселя.

— Что там такое?

— Да вот некто…

— Займись им. Я занят девочкой.

— Он хочет говорить только с тобой.

— Переключи его на себя, ладно?

— Жорж? Жуй у телефона. Что говорит человек из Марселя?

— Говорит, что вы дерьмо, это слышно отчетливее всего. Мне кажется, это мальчишка. Говорит, что у него нет денег для разговора. Хочет, чтобы Грацци вызвал его. Он ждет в баре Марселя. Говорит, Грацци поймет, в каком.

— Давай его мне.

— Он повесил трубку.

— Жуй? Это Грацци. Кто вызывал из Марселя?

— Мальчик. Хочет, чтобы ты связался с ним. Говорит, ты, мол, поймешь.

— Назвал себя?

— Если бы я стал записывать все имена детективов-любителей, которые звонят с самого утра, то у меня исписалась бы ручка.

— Давно звонил?

— Десять минут назад, ну, с четверть часа.

— Я с девочкой в кабинете патрона. Соединись с табачным баром и давай его мне. Потом свяжись с префектурой Мерселя, чтобы его не упустили, когда он повесит трубку. Затем разыщи Парди, чтобы он скорее нашел патрона.

— Ты серьезно?

— Делай, что тебе сказали.

— Вы Даниель?

— Да, вы меня хорошо слышите?

— Что вы делаете в Марселе?

— Это слишком долго объяснять. Где Бэмби?

— Кто?

— Мадемуазель Бомба, Бенджамин Бомба. Я знаю, где вы можете ее найти.

— Да? Я тоже, представьте себе. Что вы делаете в этом баре?

— Вы знаете, где она?

— Она здесь.

— У вас?

— У меня. Перестаньте орать. Что вы делаете в этом баре?

— Слишком долго объяснять.

— У меня полно времени, дурила! За разговор платим мы. Я думал, вы вернулись в Ниццу.

— Вы знаете, кто я?

— Если бы не знал, значит, был бы глухой! В течение почти часа я только и слышу про ваши глупости.

— Как она?

— Прекрасно! Сидит передо мной по другую сторону стола, обхватив голову руками, и заливает слезами папки комиссара. Теперь с ней ничего не случится! Теперь вы, дурила, беспокоите меня. Так вы скажете, что вы делаете в Марселе?

— Я тут из-за забастовки.

— Какой такой забастовки?

— Железнодорожников, представьте себе.

— Сегодня что за день?

— Вторник, а что?

— Это я не вам говорю! Перестаньте орать! Ладно, забастовка. Значит, так, спокойно расскажите, что вы делаете в Марселе. Без крика.

— Я не кричу. Я в Марселе и не могу продолжать свой путь из-за забастовки.

— Поезд, на котором вы уехали вчера вечером, уже пять часов как прибыл в Ниццу. Вы что, смеетесь надо мной?

— Я приехал в Марсель другим поездом. Я вышел сначала в Дижоне.

— Почему?

— Вам все равно не понять.

— Да будете ли вы, черт вас возьми, отвечать на мои вопросы? Тогда поймете, в курсе ли я. Вы хотели ехать обратно?

— Она подумала, что я это сделаю?

— Да, она так подумала! Она так и подумала, когда пришла домой. В комнате был свет. Только ждали ее не вы, а девчонка, которая принесла ей сумочку и которую отблагодарили за это пулей в череп! Игра окончена! Все именно так! Ясно вам?

— Они еще кого-то убили?

— Малышку Сандрину. Почему вы сказали «они»?

— Потому что их двое.

— Это вы и поняли вчера вечером, когда увидели свою подружку на вокзале?

— Тогда я еще ничего не понял.

— Тем не менее вы поняли, что убьют еще кого-то. Вы же так сказали!

— Этот кто-то был я сам! Я понял, что они ищут меня.

— Вы знали кто?

— Нет. Только прочитав утром в Марселе газету, я понял. Я должен был догадаться раньше, но тогда и вы тоже!

— Вы, должно быть, лучше нас информированы. Вот за что я готов вас удушить, дурак вы эдакий! Почему вы сразу не пришли сказать, что вы знаете?

— Я не хотел неприятностей. Я видел мертвую женщину. Спустя некоторое время ее обнаружил еще кто-то. Я не хотел неприятностей. Это меня не касалось!

— Я говорю не о субботе. О вчерашнем дне, когда вы уже знали то, что нам было неизвестно, а вы решили поспешно вернуться к папе.

— Я не знал, что они убьют еще кого-то! Я знал только, что они ищут меня, меня — и все. В поезде я все обдумал. Я решил, что если уеду подальше от Бэмби, ее не тронут. Но потом понял, что все равно они возьмутся за Бэмби, и решил вернуться. Но до утра в Дижоне не было поезда на Париж. А утром должна была начаться забастовка. Тогда я решил ехать до Ниццы, у меня был билет, я подумал, что надо подключать папу. Он адвокат.

— Знаю. Значит, вы поехали в Ниццу. Зачем же вы сошли в Марселе?

— Потому что увидел газеты на перроне. Тогда-то я все и понял. Вчера вечером я ничего не знал об этой истории с лотерейным билетом и с номерами новых купюр. И об убийствах.

— Вы следили за Кабуром в первый вечер. Вы не знали, что он убит?

— Да нет же! Я следил за Кабуром, затем за полицией, вами и этим типом в куртке, а потом за Гранденом. Не понятно? Я шел по следам то одних, то других, а это, знаете, похоже на «догонялку».

— Что-что?

— «Догонялка». Знаете, есть такая игра «догонялка» — лошадки бегают друг за другом по манежу. Я бежал за одним, а тот за мной. К тому же я ошибался, придавая тому, чему был свидетелем, смысл, который ему придал бы всякий. Прочитав газеты, я понял, что «догонялка» разладилась, что одна из лошадок побежала в другую сторону. Тогда я отправился в табачный бар, чтобы убедиться, не ошибаюсь ли я. И тут узнал, что вы разыскиваете официанта Роже Трамони. Значит, все произошло так, как я и думал. А поскольку Трамони наверняка мертв — вы зря теряете время.

— Это мы знаем.

— Он мертв?

— Да. С субботы. Его тело сбросили в Сену. Почему вы следили за мной? Почему вы следили за Гранденом?

— Где Бэмби?

— У меня, я вам сказал! Черт вас побери, вы будете слушать?

— Кто там еще с вами? Где вы?

— То есть, как это — где я?

— Я думаю вот о чем. Если он ошибся вчера вечером и убил Сандрину, думая, что это Бэмби, то теперь он наверняка знает, кто настоящая Бэмби!

— Как это?

— Где вы?

— В кабинете комиссара! Набережная Орфевр! Она ничем не рискует!

— Не знаю. Он безумен.

— Кто? Гранден?

— Нет, другой.

— Послушайте, окаянный вы тип…

— Алло?

— Да.

— Алло! Вы меня слышите?

— Да. Слушай, Малыш. Мне надо повесить трубку. Ив двигайся с места. Я перезвоню. Ни с места.

— Инспектор!

— Да.

— Вы поняли?

— Да.

— Он здесь?

— Да.

— Он меня слышит?

— Да.

— Малле? Что нового?

— Не знаю, что и думать! Из банка сообщают, что они все сказали, когда мы им звонили утром по поводу чековой книжки.

— Ну и что?

— Элиана Даррэс выписала на прошлой неделе чек на 6 миллионов. Послушай, Грацци…

— Когда были получены деньги?

— В пятницу, в 11 часов.

— На чье имя?

— Рахиса Альфонса. Права на машину выданы в департаменте Сены. Есть номер. Шуи поехал проверить. Очень похож на Грандена. Ты уверен, что мы не делаем ошибки?

— Ничего я не знаю.

— Грацци? Жуй говорит. Единственный Рахис Альфонс, получивший права на вождение машины, умер два года назад в тюрьме. Мошенничество и рак печени.

— Отлично. Он мог похитить права из какого-нибудь дела или еще где-нибудь. И сменил фотографию.

— Патрон в курсе?

— Он только что прибыл. Фрегар тоже.

— Они нас прикроют?

— Теперь да.

— Инспектор Грацциано?

— Послушай, Малыш, теперь я буду задавать вопросы. И ты будешь отвечать как можно точнее. Ясно?

— Как вы догадались?

— Я ни о чем не догадался. Ты испугался. Я задал себе вопрос, почему ты испугался. И подумал о револьвере. И еще о пропавшей чековой книжке. О том, что мне рассказала Бэмби. О том, как меня все время обгоняли. Теперь послушай внимательно. Я сижу за столом патрона. Патрон сидит тут же и слушает наш разговор. Рядом два инспектора, которые смотрят на меня круглыми глазами. Понимаешь, чем это чревато для всех, если ты ошибаешься?

— Я не ошибаюсь.

— Итак, рассказывай, что ты сделал, сойдя с поезда и взяв чемодан. Ты отправился вместе с Бэмби на улицу Бак. Начинай отсюда.

— Где он? Скажите мне.

— В соседнем кабинете. К Грандену отправились двое полицейских.

— Он не протестовал?

— Нет. Говорит, что все это ерунда.

— Как его зовут?

— Габер. Жан-Луп Габер.

— Он носит шотландскую куртку, волосы густые, манеры девчонки? Это он был с вами?

— Да, он был со мной. Когда ты начал следить за нами? В субботу около двух-трех часов дня?

— Не помню. Мы поехали к Бэмби. Затем я ее оставил одну. Сначала отправился на Лионский вокзал, чтобы посмотреть там. Я забыл свой шарф в соседнем купе. Это мамин шарф. С видом Ниццы. Мне не хотелось, чтобы он вывел вас на меня. Но не посмел его затребовать.

— Секунду.

— Вы проверяете?

— Да. Продолжай. О чем ты тогда думал?

— Что вы арестовали преступника на месте. Не знаю почему, но у меня было такое впечатление. Я думал, что это тот больной тип, которого я заметил в проходе. У меня были все основания думать, что его арестовали в купе. Только это был Габер.

— Давай по порядку. Говори спокойно. После Лионского вокзала ты отправился на набережную Орфевр, так?

— Да. Я долго шел пешком. Затем сел в автобус. Я видел, как вы вышли вместе с Габером. Вы поговорили с человеком под навесом. Таким же высоким, как вы. И услышал, что вы едете на улицу Дюперре. Я хотел к вам подойти. А потом раздумал. Вы сели в машину и поехали. Я тоже отправился на улицу Дюперре. Я не знал номера дома, но увидел полицейскую машину на улице. И стал искать в соседних помещениях. Сам не знал, что ищу. В конце концов придумал кое-что получше. Вспомнил о Кабуре. И нашел его.

— Почему?

— Не знаю. Он повздорил в поезде с убитой женщиной. Мне было досадно. Мне хотелось, кажется, что-то сделать. Понимаете? Это было единственное звено драмы в моих руках. Я слышал, как он рассказывал ей о своей работе в «Прожин». И стал искать эту контору. Я не знал, как его зовут — Лабур или Кабур. В поезде я не очень прислушивался. Я произнес по телефону «Господина… АУР».

— Это ты звонил в «Прожин»?

— Да. Я зашел в кафе на улицу Дюперре. И выпил виандокс. В Тулузе, где я учусь, я часто пью виандокс. Посмотрел телефонный справочник. У «Прожин» было с десяток адресов. Я позвонил в главную контору, а потом обзвонил филиалы. И нашел его в третьем, на Алезиа. Сказал, что клиент, что готовлю деловые подарки к Рождеству.

— Знаю. Ты получил адрес. Продолжай.

— Я подумал, что у меня есть время. И опять пошел пешком. Затем сел в автобус. Его не было дома, за дверью было темно. Я стал ждать на тротуаре. Купил газету, из нее узнал список пассажиров. И тогда понял, что утром ошибся, что убийцу не арестовали. Кабур не возвращался. Я был голоден, зашел в ресторан в его доме, и съел бифштекс. Пока я ел, за окном появился Кабур, он посмотрел сквозь стекло и внезапно пошел прочь. У меня едва хватило времени, чтобы рассчитаться, а он уже был в конце улицы. За ним кто-то шел. Полицейский в куртке. Потом Кабур побежал.

— В котором часу это было?

— Поздно. Часов в девять вечера.

— Ты следовал за ними до какого места?

— Я не пошел за ними. У вокзала, не знаю какого, недалеко от его дома, Кабур сел в такси.

— В Париже полно вокзалов — это Восточный. Ты его потерял из виду в ту минуту?

— Нет. Он сел в такси, Габер взял следующее. Я считал, что все в порядке. Полиция следила за ним. А у меня не было денег. В Париже бифштекс стоит дорого. Я вернулся пешком и на автобусе к Бэмби. Затем нашел ее у Сандрины — она оставила мне записку.

— Хорошо. То, что ты делал на другой день, мне известно. Бэмби мне уже рассказала. Сначала утром вы пришли на набержную Орфевр. Вы хотели зайти и одновременно сомневались. Затем около 11 часов увидели выходившего Габера.

— Он сел в такси.

— И отправился на улицу Лафонтена допросить мадам Гароди. Вы последовали за ним на такси. Почему?

— Я все обдумал: Кабур не мог быть убийцей. Я видел, как он ушел, пока ждал Бэмби при выходе с перрона. Да к тому же он не был одним из тех, чьи голоса я слышал из соседнего купе. Зато мне казалось, что убийца — человек, стоявший в проходе, больной и что вы совершаете ошибку.

— Итак, вы с Бэмби последовали за Габером?

— Да. Сначала он заехал на улицу Дюперре. Я вышел из такси, но не успел подняться за ним по лестнице, как он выскочил из дома.

— О чем ты подумал?

— Ни о чем. Мы продолжали следить за ним. Он поехал на улицу Лафонтена. Там есть напротив дома табачный бар. Мы стали ждать. Через некоторое время он вошел в помещение, чтобы позвонить по телефону. В тот момент нас с Бэмби больше всего беспокоило, что вы делаете ошибку за ошибкой. Я прочитал на двери — Гароди. Эта неизвестная мне Гароди не могла находиться в купе, потому что я ведь занимал ее спальное место.

— Знаем. Дальше.

— Мы продолжали следовать за Габером. Он вернулся на улицу Дюперре. По дороге мы его упустили, но он был там, когда мы приехали. Мы стояли с Бэмби в коридоре, не дыша, пока он спускался по лестнице с каким-то брюнетом. Потом я узнал, что того зовут Эрик Гранден. И он друг Жоржетты Тома.

— Внизу они расстались. Вы думали, что Габер занят своим делом. И продолжали следить за ним. Который был час?

— Час или два дня. Он снова сел в такси и отправился в Клиши. Бэмби начала ворчать, потому что такси стоило дорого.

— Вы приехали к Риволани?

— Да. Полицейский в куртке зашел на одну из улочек Клиши. Спустя четверть часа, он вышел и снова сел в такси.

— Вы его потеряли. Вы тогда подумали, что он едет на Кэ или к другому свидетелю, и отказались от слежки.

— Мы поели в Клиши, а пока ели, просмотрели справочник и нашли адрес актрисы.

— И отправились на Трокадеро?

— Да.

— В тот момент ты еще не раздумал играть роль детектива?

— Нет.

— А когда вы попали в Венсенн?

— До этого. Правда. Мы отправились в Венсенн сначала. Мы столько мотались, что я уже запутался.

— Почему в Венсенн?

— Мы слышали, как об этом говорил Гранден, спускаясь по лестнице. Мне это показалось опасным и важным. Я думал, что Гранден хочет помочь полиции. Во всяком случае, Габеру. Он сказал, что будет в Венсенне к началу заездов. В Венсенне я оставил Бэмби перед входом, чтобы не платить за двоих. И увидел Грандена перед кассами.

— Что он делал?

— Играл. Я немного подождал, но ничего не произошло. Гранден снова вернулся к кассам, чтобы сделать ставку.

— Дальше, глупыш.

— Знаю. Но я держался достаточно далеко от него, и вокруг было много народу. Я ведь ничего не знал об этой истории с лотереей и новыми купюрами. Только сегодня утром я все понял.

— Потом было Трокадеро?

— Да. Я увидел вас с Габером. Вы спустились, а Габер снова вернулся в дом, вы ждали его в машине. Бэмби сидела в чайной, она устала.

— И вы поехали за мной?

— Нет. Вы уехали с Габером. Бэмби была на грани истерики. Мы все бросили. Отправились погулять на набережные, а затем в ресторан.

— На другой день, в понедельник?

— Бэмби пошла в контору. Я отправился на Трокадеро, чтобы поговорить с актрисой.

— Почему?

— Я бы ей все объяснил. А она бы рассказала, что знает и что неизвестно мне. Когда я туда пришел, перед дверью стояли полицейские. Я видел, как прибежал Габер. И подумал, что вы решили арестовать Элиану Даррэс.

— Ты думаешь, что так происходят аресты? Когда столько полицейских вокруг?

— Если судить по тому, сколько их сейчас около меня, именно так и думаю. Вы собираетесь арестовать меня?

— Да нет же! Они там?

— Да.

— Не беспокойся. Расскажи, что ты обнаружил вчера днем, а я скажу, что ты должен делать дальше.

— Сначала вы. Я потом. Если вы намерены меня задержать, я ничего не скажу, пока не приедет мой отец.

— Послушай, Малыш. Сейчас приведут Грандена. Габер в соседней комнате. Судя по тому, как все вокруг смотрят на меня, он начисто все отрицает.

— Где Бэмби?

— Здесь рядом. Ей дали огромный бутерброд с ветчиной. Она ест с большим аппетитом. Последуй ее примеру. Ты достаточно рассказал мне, но не все. Мы побеседуем еще две минуты, а затем ты передашь трубку бригадиру. Когда я поговорю с ним, ты пойдешь за ним, куда он тебя поведет. Я позвоню туда позже. Ясно?

— Ладно. Но сообщите все же моему отцу.

— Мы это уже давно сделали, представь себе. Значит, вчера во второй половине дня…

— Бэмби вернулась в контору. У меня не было ключа, и я оставил комнату незапертой. Было 13 часов 50 минут или что-то в этом роде. Потому что Бэмби должна была быть на месте в 14.15. И я пошел на улицу Дюперре.

— Почему?

— Потому что утром перед домом Элианы Даррэс я видел Грандена. Самым странным было то, что он прятался, как и я. В машине марки «Дофин», которую поставил неподалеку. Мне даже кажется, что именно из этой машины вышел Габер.

— Улица Дюперре. Продолжай.

— Я стал подниматься. Вы были у Грандена. Я слышал ваш голос, стоя на площадке, не подходя к двери. Вы спросили: «Слышали ли вы о некоем Риволани и некой Элиане Даррэс?» и он ответил «нет». Я ничего не понимал. Когда вы вышли, я едва успел спуститься на несколько маршей. Вы, вероятно, слышали мои шаги. Я предпочел сделать вид, что иду наверх. Вы спросили меня, не друг ли я Грандена.

— Значит, это ты — тот молодой парень в плаще?

— Да. Вы меня уже видели на набережной Орфевр или перед домом актрисы. Во всяком случае, вы мне подсказали одну мысль. Я пошел к Грандену. Я сказал ему, что учусь в Сорбонне, что хочу выпускать студенческую газету. Мы поговорили. Я сразу понял, что этот человек чего-то боится. Я был у него минут десять. Я задавал ему вопросы, которые его раздражали: о его комнате, фотографиях животных. Я никак не решался заговорить об убийстве, чувствуя, что тоже боюсь. И подумал, что если вдруг заговорю о поезде, то он естественно расскажет, что произошло с одной из его приятельниц.

— И ты попробовал?

— Попробовал. Он ничего не рассказал. Напротив, сам стал задавать мне вопросы. Откуда я взялся, кто я такой, как узнал его адрес, где живу? Я ушел. Мне было страшно. Сам не знал отчего, но я понял это несколько минут спустя, когда сошел с автобуса, направляясь к Бэмби. Он следовал за мной на своей машине. Я пересел на другой автобус, затем спустился в метро. Вернулся к Бэмби, взял чемодан и ушел подальше от улицы Бак. Я позвонил Бэмби из кафе Латинского квартала.

— Ладно, Малыш. Давай бригадира.

— Вы не хотите знать, что я понял, когда прочитал сегодня газету?

— Кажется, теперь я и сам понял. Обещаю позвонить попозже. Будь благоразумен и ни о чем не беспокойся.

— Следователь Фрегар? Таркэн говорит.

— Что нового?

— Маленький Гранден долго не продержится. Он сдастся, когда увидит чек. Чек выписан почерком, который соответствует его собственному, поскольку всякий измененный почерк может быть установлен экспертизой. Подпись Элианы Даррэс неплохо подделана. Он, вероятно, долго практиковался. Найдем еще какую-нибудь написанную им бумажку.

— Что дал обыск у Габера?

— Ничего. Это настоящий музей огнестрельного оружия.

Но никаких следов ни нашего револьвера, ни денег. Установлено, что он сирота с 6 лет, что его воспитала в провинции тетка. Не знаю, почему все считали, что он сын крупной шишки.

— Кто его допрашивает?

— Грацци. Он хорошо знает Габера и свое дело тоже. Его отвезли в дом напротив Дворца правосудия, чтобы не было шума. Думаю, к вечеру я смогу кое-что сообщить газетам. Придется все это тонко и умело подать.

— Парди? Грацци у телефона. Ты вызвал людей из банка и с бегов?

— Да. Но Фрегару этого маловато. Они только наполовину уверены в том, что узнали его.

— Пока с Жан-Лупом беседуют патрон и Аллуайо. Ты можешь прийти? Твоя очередь.

— Передаю его вам. Он вполне благоразумен.

— Даниель, это ты?

— Да. Они признались?

— Нет. Пока нет. Послушай, Малыш, у меня только один вопрос. И я жду только один ответ.

— Где Бэмби?

— Пошла на работу. Должна прийти сюда вечером. Ты мне понадобишься тоже. Постараюсь это уладить. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, инспектор, слушаю.

— Я не понимаю, ни почему Габер отпустил актрису с вокзала, ни почему не убил ее в поезде потом, Можешь мне что-нибудь сказать по этому поводу?

— Он не собирался убивать актрису.

— Так кого же? Жоржетту Тома?

— Нет. Жоржетта Тома была с ними заодно! Вы ничего не поняли. Они хотели убить Бэмби.

— А Бэмби тут при чем?

— Бэмби или кого-нибудь другого. Кого — не имело значения. Жоржетта Тома должна была задержать одного из пассажиров в купе. Любого, только не Элиану Даррэс. Убить же должен был Габер.

— Зачем Габеру было кого-то убивать в этом купе?

— В том-то вся и штука. Что вы сделали, когда нашли Жоржетту Тома? Вы начали расследование с нее. Затем убивают еще кого-то из того же купе. О чем вы думаете? Что убит мешающий свидетель. Ясно? Габеру ведь известно, как это делается. Он переместил роли! Ему нужно, чтобы жертвой стал кто угодно, лишь бы без всякой мотивировки. Настоящая жертва становится свидетелем, поскольку была в том же купе, и поиски в отношении нее не ведутся. Но Габер на этом не останавливается. Он убивает Кабура и Риволани, чтобы придать еще большую достоверность истории о мешающем свидетеле. Понимаете?

— Да. Как ты об этом догадался?

— Я уже сказал. Потому что они пытались удержать Бэмби. Потому что Гранден был знаком с актрисой и Жоржеттой Тома. И они с Бэмби находились в том же поезде и в том же купе, не зная друг друга. Как же можно было считать Риволани мешающим свидетелем, если он проспал всю дорогу? Жоржетте Тома не повезло, потому что она выиграла в лотерее. Чего они хотели от актрисы, не знаю. Но после нее взялись бы за других.

— Они получили в пятницу по чеку со счета Элианы Даррэс шесть миллионов, подделав ее подпись. Во всем этом есть что-то ужасное. Сколько тебе лет?

— Кому? Мне? Шестнадцать.

— Это ужасно.

— Грацци? Таркэн говорит. Можешь идти, все в порядке.

— Как вам это удалось?

— Мы показали ему фотографию Жоржетты. Мертвой.

А вот как все кончается

ВОПРОС: — Ты сказал нам, что знал Габера много месяцев. Когда ты познакомил его с Жоржеттой Тома?

ОТВЕТ: — Около двух месяцев тому назад. Мы вместе обедали в одном из ресторанов Старого рынка.

ВОПРОС: — Когда вы решили убить Элиану Даррэс?

ОТВЕТ: — Не сразу. Мы встречались несколько раз, и Жан-Луп рассказывал о своей профессии, о коллегах. Это была игра. И мы смеялись, потому что Жоржетта была наивна и ее легко бы поймали. В общем, так все и было. Однажды я им рассказал об Элиане Даррэс. Она ведь отдала мне свой ключ, и у нее были деньги.

ВОПРОС: — Сколько времени ты не виделся с Элианой Даррэс?

ОТВЕТ: — Несколько месяцев. Я знал, что она меня искала в бистро на площади Дантона, где мы познакомились, но я не ходил туда больше… С той историей все было кончено.

ВОПРОС: — Кому принадлежит замысел?

ОТВЕТ: — Всем троим. Каждый вносил в него свое, это ведь была игра. Потом Жан-Луп сказал, что раз план нами разработан, то глупо не привести его в исполнение. Тут я понял, что это серьезно, и испугался. Поговорил с Жоржеттой. Но она сказала: «Послушаем его. Ведь обязательств это на нас никаких не налагает». Однажды мы пошли к нему в гости, к Аустерлицкому мосту. Он показал нам свои револьверы. Сказал, что у него есть и с глушителем. Мы, мол, ничем не рискуем, ведь он будет в курсе, когда станет поступать информация. В общем, все будет знать.

ВОПРОС: — Мысль убить кого-либо до ограбления принадлежит ему?

ОТВЕТ: — Он объяснил, что есть только одно идеальное преступление — преступление без мотивировки. Если в ходе расследования убивают двух свидетелей, в числе которых и тот человек, которого решено убить с самого начала, то нет никакого риска. Он, мол, знает тех, с кем работает. Они бросятся расследовать первое убийство и просто свяжут два других с первым. Первое же как раз будет немотивированным.

ВОПРОС: — Значит, Габер предвидел три убийства? И ты не отступил?

ОТВЕТ: — Не знаю. У меня было такое впечатление, что все это кем-то выдумано. Первой начала колебаться Жоржетта. Мы объяснились с ней в тот вечер, когда вернулись домой. Мне казалось, что Жан-Луп прав. Ведь с той минуты, когда было решено убить одного, число убийств уже не имело значения. Я и сейчас так думаю.

ВОПРОС: — Несмотря на убийство Риволани и маленькой Сандрины?

ОТВЕТ: — Я же не знал тогда, кто это будет. И сейчас, когда я говорю, что число ничего не меняет, мои слова могут показаться абстрактными, я не вижу лиц. Я ведь никогда не видел ни Риволани, ни Кабура, ни девушки. Поэтому, видимо, у нас с Жоржеттой было такое ощущение, будто все это неправда.

ВОПРОС: — Когда вы решили осуществить свой замысел?

ОТВЕТ: — Когда я узнал, что Элиана едет на юг сниматься в фильме.

ВОПРОС: — А когда ты это узнал?

ОТВЕТ: — За два дня до ее отъезда. В тот же день я обнаружил у нее чековую книжку. За домом я следил давно. Когда она уходила, я открывал квартиру ключом. И ничего не трогал. Только искал чековую книжку. Она никогда не оставляла ее дома. Но однажды, видимо, срочно убежала за покупками и не взяла сумочку. А там оказалась книжка и вызов на съемку. Я вырвал из середины чистый бланк, отрезав его лезвием. В момент расследования Жан-Луп должен был спрятать чековую книжку, чтобы ее не приобщили к делу.

ВОПРОС: — Откуда ты знал, сколько у нее денег на счету?

ОТВЕТ: — В столе я видел листок с расчетами. Она была очень внимательна к своим расходам. Я проверил, не сняла ли она накануне со счета крупную сумму.

ВОПРОС: — Когда ты заполнил чек?

ОТВЕТ: — Это сделал не я, а Жоржетта. Мы трудились над этим два вечера. Подделывали подпись по образцу, найденному в старой ведомости.

ВОПРОС: — Но подпись для бланка могла быть другой.

ОТВЕТ: — Мы шли на риск. Я должен был получить деньги в пятницу утром. Если бы это сорвалось, мы бы прекратили дело. Жан-Луп дал мне старые водительские права на имя Рахиса. Фото мы переклеили. В банке пришлось ждать довольно долго, но в конце концов все выплатили.

ВОПРОС: — Откуда вы узнали, каким поездом Элиана Даррэс вернется в Париж?

ОТВЕТ: — Жан-Луп для какого-то дела запросил список пассажиров, забронировавших места в поездах и самолетах из Марселя и Ниццы, мы считали, что она пробудет в Марселе до среды или четверга. Ведь вызов ее кончался в среду. Жоржетта без труда добилась у «Барлена» командировки в Марсель.

ВОПРОС: — Вы предупредили ее, чтобы она взяла билет в то же купе?

ОТВЕТ: — Нет. Понять не могу, как она оказалась в том же купе. Просто должна была ехать в одном поезде. Если бы ей пришлось вернуться в четверг, то сказала бы, что простудилась.

ВОПРОС: — Ты думаешь, она нарочно взяла билет в то же купе?

ОТВЕТ: — Выиграв в лотерее, она решила отказаться от замысла. Но забыла, что в пятницу я уже получил деньги по чеку. Ее телеграмму мне доставили только в пятницу.

ВОПРОС: — Почему она решила отказаться от замысла? Почему предпочла шести миллионам 700 тысяч?

ОТВЕТ: — Надо было знать Жоржетту. Выиграй она даже половину, четверть, десятую долю этой суммы, она бы все равно приняла это за знак судьбы. Поэтому и хотела все прекратить. Она ведь еще ни разу ничего не выигрывала.

ВОПРОС: — Ты помнишь текст телеграммы?

ОТВЕТ: — Да. «План невозможен. Объясню. Жоржетта». Я было подумал, что она сдрейфила. Но ведь я получил телеграмму лишь в пятницу, уже вернувшись из банка.

ВОПРОС: — Она, должно быть, послала ее немедленно. Но это мы узнаем.

ОТВЕТ: — Телеграмма отправлена на Дюпон-Латен, я там оставляю вещи в камере хранения. Зашел туда только в пятницу вечером.

ВОПРОС: — Это там ты оставил деньги? И револьвер?

ОТВЕТ: — Да, в чемодане Жан-Лупа.

ВОПРОС: — Допустим, Жоржетта Тома в состоянии волнения и надеясь, что успеет что-то сделать, сумела заказать место в том же купе, что и Элиана Даррэс. Вы узнали об этом до ее возвращения?

ОТВЕТ: — Нет. Не я, Жан-Луп по списку брони. Она это, вероятно, сделала для того, чтобы он все понял и испугался. Не могло быть и речи, чтобы кого-то из нас арестовали.

ВОПРОС: — По прибытии она, однако, попыталась удержать девочку из Авиньона. Как ты это объяснишь?

ОТВЕТ: — Никак. Такой уж она была. Думаю, в последнюю минуту испугалась, что, если ничего не сделает, по ее вине нас могут схватить.

ВОПРОС: — Когда ты узнал, что ее убили?

ОТВЕТ: — Когда приехал к Жан-Лупу, часов в 11. Мы должны были встретиться у него. Жан-Луп только что вернулся с вокзала после первых мер, принятых полицией. Трамони остался запертым в квартире. Жан-Луп сказал, что его деньгами мы поделимся. Меня это совсем сразило, я никак не отреагировал.

ВОПРОС: — Каким образом Габер смог увести с собой Трамони?

ОТВЕТ: — У него была машина Жоржетты. Он сказал, что должен его арестовать. Но если тот не станет поднимать шум, то есть шанс его спасти. Трамони был трусом.

ВОПРОС: — Когда вы его убили?

ОТВЕТ: — По возвращении с улицы Круа-де-Пети-Шан. Я не знал, что Жан-Луп собирается его убить. Мне казалось, что смерти Жоржетты достаточно. В своей квартире у Аустерлицкого моста он вынул револьвер с глушителем. Трамони как раз считал банкноты, он даже не заметил, как в него выстрелили. Тело мы спрятали под кроватью. А ночью, часа в два-три отвезли на машине и сбросили в Сену у набережной Рапе.

ВОПРОС: — Отчего вы убили Элиану Даррэс, получив деньги по ее счету, нам понятно. Но зачем Кабура?

ОТВЕТ: — Жан-Луп говорил, что следует действовать по плану. Он все приговаривал: «Мы утопим рыбку». Однако потом признался, что сделал ошибку, что у него неприятности.

ВОПРОС: — Когда узнал, что кто-то из соседнего купе слышал его разговор с Трамони?

ОТВЕТ: — Да. Он понял, что это еще один свидетель. Но не знал, кто именно. Он сообразил, что это произошло лишь после того, как вы вместе побывали на Лионском вокзале для расследования. Тогда он увидел, что в купе не два чемодана (сначала он решил, что у Жоржетты были два чемодана с вещами для демонстрации), а один. Если кто-то вошел в купе до служащего железных дорог, значит, тот человек мог его видеть. Им мог быть только один из пассажиров, ехавших в купе, ведь он забрал свой чемодан.

ВОПРОС: — И все?

ОТВЕТ: — Нет. В дороге произошел непредвиденный случай, непонятный ему. Ссора Жоржетты с Кабуром, об этом рассказал Трамони. В тот вечер Кабур сам сообщил вам по телефону свой адрес. Тогда Жан-Луп сказал, что рисковать нельзя. Последовал за ним и убил в «Центральном» после антракта. Но я узнал об этом только на следующий день.

ВОПРОС: — Кто придумал трюк с лифтом?

ОТВЕТ: — Я. Однажды Элиана заставила меня долго ждать ее перед домом, и я решил поиздеваться над ней. Я объяснил Жан-Лупу, как это делается.

ВОПРОС: — Это не ты убил Элиану Даррэс?

ОТВЕТ: — Я никого не убивал. Я не знал, как все прекратить. Жан-Луп утверждал, что это необходимо. После Трамони он только об этом и думал. Говорил, что после первого раза все уже просто. О том, что убит Ривалони, я узнал из сегодняшних утренних газет. Вы же мне сообщили, что он убил и девушку.

ВОПРОС: — Когда Габер узнал, что мадам Гароди не было в поезде?

ОТВЕТ: — С самого начала. Это он ведь говорил с контролерами в первый день. Они вычеркивают имена отсутствующих пассажиров из списка. Мадам Гароди не была вычеркнута. Жан-Луп промолчал на этот счет. Допрашивая мадам Гароди, он знал, что она лжет, однако, утверждая, что была в купе, только еще больше вас запутывает.

ВОПРОС: — Габер знал также, что кто-то все же занимал полку. Это не беспокоило его?

ОТВЕТ: — Конечно. Его беспокоило и многое другое. Глупости Трамони. Его слишком многие видели в поезде. Он нашел у Жоржетты лотерейный билет во флаконе из-под аспирина. Мы узнали из показаний свидетелей, что Жоржетта вынула его из чемодана. Она, видимо, решила держать его при себе. Такая уж она была. А Трамони не нашел ничего лучшего, как положить пустой флакон обратно в чемодан. Жан-Луп говорил, что в результате таких накладок можно и попасться.

ВОПРОС: — Трамони сказал, как он узнал о выигрыше?

ОТВЕТ: — Это был жалкий тип. Когда я увидел его у Жан-Лупа, он весь дрожал. Признался, что только хотел отобрать у нее билет. А потом испугался, что она закричит. Она записывал все номера проданных билетов. А так как та ничего не сказала о выигрыше, то подумал, что она еще ничего не знает. Тогда он взял отпуск и последовал за ней в Париж. Просто понять не могу, как Трамони собирался выйти сухим из воды после ее убийства. Нет, он был круглый идиот.

ВОПРОС: — А как вы собирались выйти сухими из воды?

ОТВЕТ: — Не знаю, я рассчитывал на Жан-Лупа. Когда мы втроем обсуждали план у него, все казалось так просто. Мы ведь не видели лиц. Я даже не видел револьвера, пока он не показал его мне.

ВОПРОС: — За что ты его ненавидишь?

ОТВЕТ: — Я не ненавижу его.

ВОПРОС: — Почему же ты валишь все на него?

ОТВЕТ: — Потому что все это теперь не имеет значения. Потому что ничего не изменится. Потому что, когда я явился в поезд, по чеку уже было получено. Если бы это не сделал Трамони, то Жан-Луп сам убил бы Жоржетту. Я уверен. Ему нужно было кого-то убить.

ВОПРОС: — Какую цель преследовал ваш план?

ОТВЕТ: — Не понимаю вопроса.

ВОПРОС: — Зачем вы все это сделали?

ОТВЕТ: — Не знаю. Мы хотели уехать в Южную Африку или в Австралию. Я бы поехал первый с шестью миллионами Элианы, затем немного позднее приехала бы Жоржетта. Быть может, и Жан-Луп. Не знаю. Мы бы что-то предприняли. Мы бы уехали.

Человек по имени Грацци облокотился на стол. Он сидел один в кабинете патрона, сжав левой рукой лоб и держа в правой две последние пули из обоймы «Смит-и-Вессона». И думал о своем сыне Дино, трех лет и 7 месяцев от роду, который, как обычно, уже спал, сжав кулачки на подушке, и о других глупостях. Когда вышел патрон, он медленно поставил перед ним на стол две пули.

Патрон посмотрел на него, закрыл дверь, бросил отпечатанные на машинке листы на стол и спросил:

— Итак, господин Холмс, как здоровье? Я должен был пойти сегодня вечером в кино, но, кажется, подустал.

Он взял сигарету из верхнего кармана пиджака, сказал:

— Эта свинья Фрегар, кажется, вздохнул с облегчением, огня, пожалуйста, у меня всегда крадут спички.

Дверь снова открылась, и в нее просунулась голова Малле, чтобы сказать, что девчонка в коридоре.

— Вот черт, — сказал Грацци, — я совсем забыл о ней. Он вызвал по телефону Марсель, пообещал сейчас же освободить место патрона, только надо доставить парня в Париж. Молодая блондинка вошла неуверенно, патрон сказал:

— Входите же, малышка, садитесь в кресло, ну, как дела на работе?

Она ничего не ответила. Просто стояла перед столом. Ее немного бледное красивое лицо было освещено лампой. Говоря по телефону, Грацци смотрел на нее.

— Послушай, Малыш. Сейчас 7 часов. Через час тебя отвезут на аэродром Мариньян. У меня есть согласие твоего отца. Ты сядешь в военный самолет из Алжира. Я буду тебя ждать на Бурже.

— В котором часу я прилечу?

— Около одиннадцати. На эту ночь я договорился с твоим отцом. Завтра он тоже будет здесь.

— Чтобы меня защищать?

— Нет, чтобы привести чистое белье. Тебе, вероятно, придется увидеть Габера и Грандена. Ничего?

— Если уж так, то я предпочитаю повидать еще кое-кого.

— Даю тебе 15 секунд и вешаю трубку.

Пока она, стоя, говорила по телефону, освещенная лампой, в синем пальто, патрон курил сигарету, стряхивая пепел на костюм. Лицо его лоснилось, как обычно. Выглядел он немного усталым.

Грацци обошел стол. Он издали слышал голос мальчика. Мадемуазель Бенжамин Бомба стояла очень прямо, спиной к ним, и отвечала только молчаливыми кивками — да, да, да. Мальчик говорил: «Ты слышишь меня, алло, меня привезут, алло, я увижу тебя сегодня же вечером, алло, ты слышишь, ты не отвечаешь, Бэмби»? Он говорил: «Бэмби, моя маленькая Бэмби». И без слов, только кивком своей белокурой головки, освещенной лампой, она отвечала: «да, да, да».

Примечания

1

Тара — убей его (суахили).

2

Амара каду — как дела (суахили).

3

Малейи иа мунгу — это волшебство (суахили).

4

Ребенок (фр.) — здесь и далее прим. перев.

5

Кэ д'Орфевр — набережная Орфевр, где находится Полицейское управление.

6

Тино Росси — известный эстрадный певец, тоже корсиканец.

7

Прежняя форма французских полицейских — «ажанов».

8

Автор дает исчисление то в старых, то в новых франках, которые на два нуля меньше.

9

Сокращение от Иезуитов.

Content

Арно Марк и др Детектив Франции 06. Осечка на газе. Огонь и кровь. Его высочество Хандрит. Убийство в спальном вагоне

Марк Арно

― ОСЕЧКА НА ГАЗЕ ―

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Жаклин Гуде

― ОГОНЬ И КРОВЬ ―

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Жерар Де Вилье

― ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ХАНДРИТ ―

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Жапризо Себастьян

― УБИЙСТВО В СПАЛЬНОМ ВАГОНЕ ―

Вот как все начинается

Спальное место № 226

Спальное место № 224

Спальное место № 222

Спальное место № 221

Спальное место № 223

Спальное место № 225

Спальное место № 000

А вот как все кончается

Примечания