Диана Чемберлен

Ошибки прошлого, или Тайна пропавшего ребенка

Diane Chamberlain

The secret life of Ceecee Wilkes

© Наумова И., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Copyright © Diane Chamberlain, 2016

Посвящается Джону Коринн

1

Роли, Северная Каролина

Занимаясь любовью, она не могла сосредоточиться. Неважно, насколько нежно или страстно ласкал ее Кен, мысли все равно были далеко отсюда. Это был вечер вторника, начало шестого. Чтобы провести время вместе, Коринн и Кен отказались от встреч и дружеских обедов и от всего, что могло бы помешать им побыть вдвоем, и обычно Коринн расслаблялась, занимаясь любовью со своим женихом. Однако сегодня ей хотелось поскорее перейти к интимной постельной беседе после секса. Ей нужно было так много сказать.

Кен со вздохом сполз с нее, и в вечернем свете девушка увидела, что он улыбается, положив руку ей на живот. Это что-то значит? Улыбаться, положив руку ей на живот? Коринн надеялась, что да, но не смела спросить его. Не сейчас. Кен любил смаковать удовольствие – медленно расплетать руки и ноги и постепенно возвращаться к реальности – значит, нужно быть терпеливой. Она запустила пальцы в его густые светло-пепельные волосы, выжидая, пока он отдышится. Их малыш будет красивым, в этом не приходится сомневаться.

– М-м-м, – заурчал Кен, когда Коринн уткнулась носом в его плечо. Сквозь шторы в комнату проникали тонкие лучи света, оставлявшие светящиеся полосы на его ногах. – Я люблю тебя, Кор.

– Я тоже тебя люблю. – Она обняла его, пытаясь почувствовать, готов ли Кен выслушать ее. – Сегодня я сделала одну удивительную штуку, – начала девушка. – На самом деле две удивительные штуки.

– Что же ты сделала? – Коринн показалось, что Кен заинтересовался, хотя и не совсем пришел в сознание.

– Сначала я поехала на работу по скоростной дороге номер 540, – начала свой рассказ Коринн.

Мужчина оторвал голову от подушки и посмотрел на нее так, словно спрашивал: «Ты действительно это сделала?»

– Угу, – ответила девушка на немой вопрос.

– Ну и как?

– Великолепно. – У нее все время были потные ладони, но она справилась. Последние пять лет Коринн преподавала в четвертом классе школы, находившейся на расстоянии восьми миль[1] от ее дома, и ни разу ей не хватило смелости поехать по скоростному шоссе, чтобы добраться до работы. Она держалась узких проселочных дорог, колеся по соседским владениям и уклоняясь от машин, если те выезжали задним ходом из подъездных аллей. – Путь до работы занял у меня всего десять минут, – с улыбкой сказала она. – Обычно я тратила на него сорок минут.

– Я горжусь тобой, – проговорил Кен. – Я понимаю, как тебе, наверное, было тяжело.

– А потом я сделала еще одну удивительную вещь, – продолжала Коринн.

– Я не забыл. Ты сказала, две вещи. Что же еще удивительного ты совершила сегодня?

– Я поехала на экскурсию в музей с моим классом, вместо того чтобы остаться в школе, как планировала.

– Теперь ты пугаешь меня, – поддразнил ее Кен. – Ты попробовала какой-нибудь новый наркотик или что-то в этом роде?

– Я – молодец, разве не так? – спросила Коринн.

– Ты – решительно самая замечательная женщина, которую я знаю. – Он наклонился и поцеловал ее. – Ты моя храбрая, красивая, рыжеволосая девочка.

Коринн отправилась в музей так, словно ходила туда каждый божий день, и могла бы поспорить, что никто не знал, как бьется ее сердце и перехватывает дыхание из-за комка в горле. Она тщательно скрывала свою фобию. Коринн никогда бы не допустила, чтобы об этом узнал кто-нибудь из родителей ее учеников или, что еще хуже, ее коллеги.

– Может быть, ты пытаешься брать на себя слишком много и слишком торопишься? – спросил Кен.

Девушка покачала головой.

– У меня светлая полоса, – сказала она. – Завтра я собираюсь войти в лифт в офисе врача. Просто войти внутрь, – поспешно добавила Коринн. – Потом я пойду по лестнице, но если хотя бы войду туда, это будет, так сказать, первый шаг. Потом, может быть на следующей неделе, я поднимусь на один этаж. – Она содрогнулась при мысли о закрывающихся у нее за спиной дверях лифта, блокирующих ее в кабине размером не больше гроба.

– Довольно скоро ты больше не будешь нуждаться во мне.

– Я всегда буду нуждаться в тебе. – Она с тревогой подумала о том, насколько серьезно его высказывание. И правда, она нуждалась в Кене не так, как большинство людей нуждаются в партнере. Он служил ей шофером всякий раз, когда они отъезжали дальше чем на пять миль от дома. Был ее спасителем, когда с ней в супермаркете случался приступ паники, когда она стояла посреди прохода с полной тележкой продуктов. Кен был тем человеком, который держал ее за руку и вел по проходу в концертный зал или куда-нибудь еще, когда у нее начинало колотиться сердце. – Просто я не хочу нуждаться в тебе так, как сейчас. И я должна это сделать, Кен. Я хочу получить эту работу.

Коринн предложили должность, которую она должна была занять в следующем сентябре: на курсах повышения квалификации учителей в графстве Уэйк речь шла о курсе обучения чтению, в чем она была большим докой. То есть ей придется водить машину. Часто водить машину. Придется ездить по шестиполосному скоростному шоссе, пересекать мосты, и не было никакой возможности подняться наверх, кроме как на лифте. До сентября оставалось чуть меньше года, и она была решительно настроена к этому времени побороть все свои страхи.

– Кенни, – девушка прижалась к нему, чувствуя, что нервничает из-за того, о чем собиралась объявить. – Нам нужно еще кое о чем поговорить.

Его мышцы слегка напряглись под ее рукой.

– О беременности, – сказал он.

Ей было неприятно, что он назвал это беременностью. Коринн полагала, что неверно поняла его улыбку.

– О ребенке, – сказала она. – Верно.

Он вздохнул.

– Кор, я думал об этом и просто считаю, что сейчас не время. Тем более что в следующем году ты переходишь на новую работу. Разве тебе мало волнений?

– Все должно получиться, – сказала она. – Ребенок родится в конце мая. Я возьму отпуск в конце года, а за лето освоюсь с ролью мамы, найду кого-нибудь для ухода за ребенком и все такое. – Коринн погладила себя по животу. Была ли это игра воображения или ее живот уже слегка округлился? – Мы так давно вместе, – продолжала она. – Какой смысл делать аборт, когда мне почти двадцать семь лет, а тебе – тридцать восемь и мы можем позволить себе родить ребенка. – Она не сказала о том, что еще волновало ее.

Разумеется, мы должны будем пожениться. Наконец-то.

Они были помолвлены и жили вместе уже четыре года, и если бы ее беременность побудила их наметить дату свадьбы, она была бы рада.

Кен обнял ее за плечи, потом сел.

– Давай поговорим об этом потом, ладно? – сказал он.

– Когда? – спросила Коринн. – Мы не можем и дальше откладывать этот разговор.

– Позже, сегодня вечером, – пообещал он.

Девушка проследила за его взглядом, который был направлен на телефон, стоявший на ночном столике. На нем мигал сигнал сообщения. Кен взял трубку, нажал на кнопку голосового сообщения, а потом послушал.

– Три сообщения, – сказал он, нажав другую кнопку на телефоне. Свет в комнате был тусклый, но она все еще могла видеть, как он закатил глаза, слушая первое сообщение. – Твоя мать, – сказал он. – Говорит, что это срочно.

– Не сомневаюсь. – Коринн усмехнулась. Теперь, когда Дрю проговорилась о ее беременности родителям, она, вероятно, будет трезвонить каждый день, говоря, что это срочно. Мать уже отправила ей сообщение по электронной почте, в котором написала, что рыжеволосые женщины больше других склонны к кровотечению после родов. Спасибо за информацию, мама. Она и не подумала ответить. За последние три года Коринн разговаривала со своей матерью не более пяти раз.

– Еще одно от Дрю, – сказал Кен. – Она просит перезвонить тотчас же, как ты прослушаешь ее сообщение.

Это обеспокоило ее больше. Срочное сообщение от матери можно было проигнорировать. С сестрой было сложнее.

– Надеюсь, ничего не случилось, – сказала Коринн, садясь на кровати.

– Она позвонила бы тебе на сотовый, если бы было что-то важное, – сказал он, все еще держа трубку у уха.

– Точно. – Встав с кровати, девушка натянула на себя короткий зеленый халат, потом взяла телефон с комода и включила его. – Правда, сегодня я не включала свой сотовый телефон из-за экскурсии.

– Какого… – Кен нахмурился, слушая следующее сообщение. – О чем, черт побери, ты говоришь? – Он кричал в телефон. Бросив взгляд на часы, он прошел через комнату и включил телевизор.

– Что происходит? – Коринн смотрела, как Кен переключал каналы, пока не добрался до местного телеканала WIGH, где он работал репортером.

– Сообщение от Даррена, – сказал он, нажимая на другой телефонный номер в трубке. – Он недоволен мной из-за сюжета о деле Глисона.

– Что? – Она не верила своим ушам. – Почему?

– Он сказал, что для этого есть очевидные причины, как будто я должен знать, о чем, черт возьми, он говорит. – Кен снова посмотрел на часы, и она поняла, что он ждет шестичасовых новостей. – Давай, ну давай, – говорил он телевизору, или телефону, или, может быть, им обоим. – Дай мне Даррена! – кричал он в трубку. – Ну и где же он? – Мужчина положил трубку, а потом снова взял ее и принялся набирать номер.

– Они не могут лишить тебя этого сюжета, – сказала она. – Это было бы так нечестно после всего, что ты сделал. – Сюжет о Глисоне был его детищем. Кен привлек к нему внимание большей половины страны. Все говорили о нем как о кандидате на премию «Роуздейла».

– Даррен спросил, знал ли я об этом, словно я что-то утаил от него. – Кен провел пальцами по волосам. – О, не посылай мне своих чертовых голосовых сообщений, – сказал он в трубку. – Вот проклятье. – Коринн чувствовала его нетерпение, пока Кен ждал, когда уйдет сообщение. – Что, черт возьми, ты имеешь в виду, меня отстранили от сюжета о деле Глисона? – закричал он. – Позвони мне!

Коринн смотрела вниз, на сотовый телефон в своей руке, просматривая звонки.

– У меня пять сообщений из дома родителей, – сказала она. – Что-то действительно не так. Лучше я перезвоню…

– Ш-ш-ш, – произнес Кен, прибавляя звук, когда зазвучала вульгарная музыкальная заставка, возвещающая о новостях, и на экране появился ведущий Пол Провост.

– Добрый вечер, Треугольник! – поприветствовал Пол, обращаясь к тем, кто проживал в районе Роли-Дарема-Чапел-Хилла. – Всего несколько часов назад Тимоти Глисону должны были вынести приговор за совершенное им в 1977 году убийство Женевьевы Рассел и ее нерожденного ребенка, но шокирующие откровения бросили тень сомнения на его виновность.

– Что? – Кен уставился в телевизор.

На экране появился крупный план маленького бунгало в стиле «Искусства и ремесла». Его крыша казалась мокрой от дождя, а деревья вокруг покрывала буйная зелень, листья только начали опадать.

– Что это?… – Коринн прикрыла рот рукой. Она точно знала, как пахнет воздух в маленьком дворике перед этим домом. С наступлением сырой осени он становился густым и влажным. – О господи.

Из входной двери на веранду, прихрамывая, вышла женщина средних лет. Она выглядела маленькой и усталой. И была напугана.

– Что, черт возьми, происходит? – спросил Кен.

Коринн, сцепив руки, стояла рядом с ним, пока ее мать прокашливалась.

– Тимоти Глисон не виновен в убийстве Женевьевы Рассел, – сказал она. – И я могу доказать это, потому что я была там.

2

Кики

Дорогая Кики!

Тебе теперь шестнадцать лет, в этом возрасте я забеременела тобой. Поступай как хочешь, только не повторяй моих ошибок! Серьезно, я надеюсь, что ты намного умнее и осмотрительнее, чем была я в этом возрасте. Впрочем, я не жалею. Моя жизнь была бы так пуста без тебя. Ты, дорогая девочка, все для меня. Никогда не забывай об этом.

Чапел-Хилл, Северная Каролина

1977 г.

– Доброе утро, Тим. – Кики налила ему чашку кофе. Он любил черный и очень крепкий, и тем утром она добавила в кружку лишнюю ложку, вызвав недовольство других клиентов.

– Приятно начинать утро, – сказал он, – наблюдая за тем, как ты поливаешь кекс сахарной глазурью. – Улыбнувшись, он направился обратно, к столику в углу, где обычно сидел. Когда Тим так улыбался, Кики в голову начинала лезть всякая ерунда. Она познакомилась с ним в первый же день, когда приступила к работе, чуть более месяца назад, в спешке пролив на него горячий кофе. Девушка напугалась до смерти, но Тим рассмеялся и заплатил чуть больше, чем стоил его завтрак. В тот самый момент Кики влюбилась в него.

Все, что ей было известно о нем, уместилось бы в одну кофейную чашку. Начать с того, что он был красавцем. Солнечный свет, заливавший по утрам угловой столик, играл в локонах его светлых волос, а его зеленые глаза становились похожими на цветное стекло. Он носил джинсы и майку, как большинство студентов Каролины, но на его одежде не было эмблемы университета, хотя он учился там. Тим курил «Мальборо», а его стол всегда был завален книгами и бумагами. Кики нравилось, что он студент. Приятнее всего было то, что в его присутствии она чувствовала себя красивой, и умной, и желанной, чего прежде никогда не испытывала. Ей хотелось, чтобы это чувство сохранилось и осталось с ней на всю жизнь.

Она вытащила из кармана джинсов блокнот и карандаш.

– Тебе как обычно? – спросила она, а в голове крутилась лишь одна мысль: я люблю тебя.

– Разумеется. – Тим отпил глоток кофе, а потом показал рукой на витрину кафе. – Знаешь, каждый раз, когда я вхожу в эту дверь, боюсь, что не застану тебя здесь. – Он уже говорил ей, что ему нравятся ее волосы. Кики никогда не стригла их, и они темными волнами ниспадали до талии.

– Я всегда здесь, – ответила она. – Я как будто живу здесь.

– Хотя у тебя выходной по субботам, – сказал он. – Тебя не было здесь в прошлую субботу.

– И ты скучал без меня? – Неужели она флиртовала? Это могло бы стать началом.

Он кивнул.

– Да, но я рад, что ты отдохнула.

– По правде сказать, не совсем отдохнула. По субботам я подрабатываю няней.

– Ты все время работаешь, Кики, – сказал Тим. Ей нравилось, когда он называл ее по имени.

– Мне нужны деньги. – Она опустила глаза и посмотрела в свой блокнот, словно забыв, зачем держит его в руках. – Лучше я принесу твой заказ, иначе ты не уйдешь отсюда вовремя и опоздаешь на занятия. До скорого. – Она извинилась и направилась к открывающейся в обе стороны двери, ведущей на кухню.

Когда Кики вошла внутрь, ее обволокло ароматом бекона и жареных тостов, и она увидела Ронни, тоже официантку и соседку по комнате, которая ставила на поднос тарелки с оладьями.

– Знаешь, есть и другие столики, которые нужно обслужить, – поддразнила ее Ронни.

Кики прицепила заказ Тима к карусельному конвейеру, где повар увидит его, потом радостно закружилась и столкнулась взглядом с подругой.

– От меня мало толку, когда он здесь, – сказала она.

Ронни подняла поднос на плечо.

– Должна признаться, сегодня он особенно хорош. – Она попятилась к двери и спиной открыла ее. – Тебе нужно было сказать, что у тебя было свидание вчера вечером или что-нибудь в этом роде, – сказала девушка, выходя из кухни.

Ронни, которая была намного опытнее в любовных делах, чем Кики, не скупилась на советы, если речь заходила о Тиме. «Притворись, что у тебя есть парень», – говорила она. Или: «Время от времени веди себя так, как будто он тебе безразличен». Либо: «Давай я обслужу его, тогда он будет скучать по тебе».

«Ни за что на свете», – подумала Кики, услышав последнее предложение. Ронни была эффектной. Она была похожа на австралийскую актрису Оливию Ньютон-Джонс. Когда они вместе шли по улице, Кики чувствовала себя человеком-невидимкой. В ней было пятьдесят три килограмма против пятидесяти семи у Ронни, и хотя Кики не была толстой, но была коренастей, чем ее соседка по комнате. Если не считать шевелюры, внешность Кики была незапоминающейся.

Хотя она была более рассудительной, чем Ронни. Более амбициозной, ответственной и очень-очень аккуратной. Но, когда девушка выглядит как Оливия Ньютон-Джон, парням наплевать, может ли она решить квадратное уравнение или сделать синтаксический разбор сложносочиненного предложения. Тиму это, конечно, было бы важно. Разумеется, она не знала этого точно, но Тиму, которого она рисовала в своих фантазиях, это определенно было бы важно.

Кики проверила другие столики, принесла свежие салфетки для компании сынков богатых родителей, умудрившихся раскрошить рогалики с корицей. Друзья вели себя развязно. По утрам от них пахло пивом, они никогда не оставляли чаевых и обращались с ней как с рабыней. Потом она принесла чай пожилой темнокожей паре, сидевшей за столиком рядом с Тимом. Мужчина был с очень коротко стриженными седыми волосами и в очках с толстыми стеклами. У него было что-то вроде паралича: он не мог унять дрожь в руках и ногах. Женщина с искалеченными артритом руками терпеливо кормила его завтраком, что вызывало восхищение у Кики.

Ставя чайник напротив женщины, она бросила взгляд на Тима. Он склонился над книгой и, читая, делал пометки. Может быть, его интерес к ней был ребячеством. Может, он просто дружелюбный парень. В любом случае у них, вероятно, нет ничего общего. Ей едва исполнилось шестнадцать лет, а ему было двадцать два. Она всего четыре месяца назад окончила среднюю школу, тогда как он был на первом курсе магистратуры. И главным для него была социальная помощь, тогда как она контактировала с социальными работниками только в качестве человека, пользовавшегося их услугами. Это было равносильно тому, как увлечься рок-звездой.

Но когда Кики наконец принесла ему блюдо с беконом, яйцами и гритс[2], он отложил ручку, сложил руки перед собой и сказал:

– Думаю, пришло время нам куда-нибудь сходить. Как ты думаешь?

– Конечно, – ответила она, словно в приглашении не было ничего особенного. Ее так и разрывало изнутри.

Ей не терпелось рассказать об этом Ронни.

– Мисс? – Темнокожая женщина за соседним столиком махнула ей рукой.

– Извини, – сказала Кики Тиму, делая два шага влево. – Вы готовы расплатиться? – Она вытащила блокнот.

– Я знаю, мы обязаны платить через кассу, – женщина посмотрела на ее именной жетон, – мисс Кики. Но я надеюсь, что мы сможем заплатить вам. Нам так намного проще.

– О, разумеется. – Кики сложила в уме цифры и записала сумму. – Пять семьдесят пять, – сказала она.

Женщина стала рыться скрюченными пальцами в сумочке из лакированной кожи. Потускневшее от времени золотое обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки навечно впилось в опухший, узловатый сустав.

– Простите, мисс, – сказала она, вручая Кики десятидолларовую купюру. – Я теперь такая нерасторопная.

– Спасибо, все в порядке, – проговорила Кики. – Я сейчас принес вам сдачу.

Когда она вернулась, пара стояла у столика. Женщина поблагодарила ее, а потом медленно повела мужа по проходу к двери.

Она минуту наблюдала за ними, а затем посмотрела на Тима. Он уютно устроился в углу с чашкой кофе в руке и не спускал с Кики глаз. Она принялась вытирать столик, за которым сидела пара, сложила стопкой тарелки, одна на другую.

– Итак, на чем мы остановились? – задала она вопрос.

– Как насчет кино? – спросил Тим.

– Конечно, – ответила Кики, но ее глаза смотрели туда, где сидела старуха. На синей виниловой обивке лежали две смятые десятидолларовые купюры.

– Ой! – Она схватила деньги и посмотрела в окно, пытаясь отыскать пару, но за толпой студентов на тротуаре ничего не было видно. – Я сейчас вернусь, – сказала она. Она выбежала из кофейни и через пять минут нашла пару, сидевшую на скамейке на автобусной остановке.

Она села рядом с женщиной.

– Вы выронили это за столиком, – сказала Кики, вкладывая деньги старушке в ладонь.

– Ох, ну надо же! – Женщина чуть не задохнулась. – Благослови тебя Бог, детка. – Взяв деньги, она схватила Кики за руку. – Подождите, мисс Кики, – сказала она, хватаясь за сумочку. – Позвольте мне отблагодарить вас за честность.

– О нет, – сказала Кики. – Не стоит беспокоиться.

Женщина колебалась, а потом протянула руку и слегка дотронулась до ее длинных волос.

– Бог наверняка знал, что делал, когда одарил вас волосами, которые сгодятся и для ангела, – сказала она.

Кики, запыхавшись, вернулась в кофейню и принялась собирать на поднос оставленные парой тарелки.

– Что там было? – спросил Тим.

– Должно быть, две десятидолларовые купюры выпали из ее сумочки, когда она доставала деньги, чтобы расплатиться, – ответила Кики.

Тим постучал ручкой по подбородку.

– То есть, позволь мне быть с тобой откровенным, – сказал он, – тебе нужны деньги, и двадцать долларов падают прямо тебе в руки, а ты возвращаешь их.

– Как я могла бы оставить их себе? Кто знает, насколько эта пожилая пара нуждается в деньгах? Может быть, намного больше, чем я. – Она подозрительно посмотрела на Тима. – Ты бы взял?

Тим усмехнулся.

– Из тебя получился бы отличный социальный работник, – сказал он. – Ты заботишься о неудачниках. – Не в первый раз он намекал ей на это, хотя знал, что она хочет быть учительницей. Тим говорил, что мир стал бы лучше, если бы каждый стал социальным работником.

Он посмотрел на часы над дверью кухни.

– Мне пора на лекции. – Он соскользнул с дивана. – Как насчет того, чтобы встретиться в шесть тридцать у университетского кинотеатра?

– Хорошо. – Кики постаралась, чтобы ее голос звучал легкомысленно. – Пока.

Небрежно сложив в стопку книги и тетради, он подхватил их и направился к двери. Опустив глаза, она посмотрела на его стол. Впервые он забыл оставить ей чаевые. Только подняв его пустую тарелку, она обнаружила, что он все-таки оставил ей чаевые: две десятидолларовые купюры.

3

Вероятно, теперь, Кики, ты подумываешь о колледже. Тебе нужна стипендия, поэтому я надеюсь, что ты будешь добросовестной студенткой. Прости, я не смогла обеспечить тебя лучше. Колледж – это так важно. Постарайся попасть в него, хорошо? Я всегда собиралась поступить в колледж, пусть даже я окончила бы его не раньше, чем мне исполнилось бы пятьдесят лет, а теперь у меня никогда не будет такой возможности. Впрочем, если ты такая же, какой в твоем возрасте была я, тебя, вероятно, больше интересуют молодые люди, чем университет. Все нормально. Ты не обязана поступать в колледж именно сейчас. Просто помни, что мужчины, окончившие колледж, НАМНОГО интереснее тех парней, с которыми ты была знакома в средней школе.

Если так случится, что ты не поступишь в колледж, помни о том, что ты можешь учиться у тех, с кем будешь общаться. Любой, кто появится в твоей жизни, начиная с врача и заканчивая сборщиком мусора, способен научить тебя чему-нибудь, если ты дашь ему такую возможность.

– Дождь идет. – Тим поднял в воздух ладонь, когда они выходили из кинотеатра.

Кики ощутила на лице капли холодного, моросящего дождя.

– Я люблю дождь, – сказала она, собрав на макушке волосы и надев на них черную шляпу из мягкого фетра. Она любила дождь, а ее волосы нет.

– Теперь ты похожа на Энни Холл[3]. – Тим ухмыльнулся, глядя на нее, и они начали пробираться сквозь толпу студентов к закусочной, что была в двух кварталах от кинотеатра. Они как раз посмотрели «Энни Холл», идеальный фильм для первого свидания. – Впрочем, ты не так глупа, как она.

– Ее глупость привлекает, – сказала Кики.

– Да, – ответил Тим, – а в тебе привлекает серьезность.

– Фу. – Эта мысль ее уязвила. – Мне не хочется быть серьезной. Я хочу быть веселой и… – Что она хотела сказать? Вскинув к небу руки, Кики стала кружиться. – Безрассудной.

– Безрассудной? – Тим засмеялся, хватая ее за руку, чтобы она не врезалась в группу студентов. – Правда, мне нравится, что ты серьезная, – сказал он, слишком быстро отпустив ее руку. – Ты не ждешь от жизни подарков.

Он был прав, но как он узнал об этом?

– На самом деле ты меня еще не знаешь.

– Я наблюдательный, – сказал он. – И проницательный.

– И скромный.

– Это тоже. – Тим резко остановился и зажег сигарету. – Итак, почему у тебя акцент как у янки? – спросил он, продолжая идти вперед.

– У меня? Я думала, что теперь уже говорю как южанка. До одиннадцати лет я жила в Нью-Джерси.

– Как тебя туда занесло?

Она не была готова отвечать на этот вопрос. Ведь Тим думал, что она достаточно серьезна.

– Семейные дела, – сказала она, пожав плечами.

Он не настаивал, но после ее ответа между ними повисло неловкое молчание. Кики быстро взглянула на него краешком глаза. Он казался старше, чем утром, настоящий взрослый мужчина. Она испугалась, что он понял, насколько старше ее, особенно после того, как она кружилась на тротуаре, как десятилетняя девчонка. Может быть, он размышлял о том, о чем, черт побери, он думал, приглашая ее на свидание. Он даже выглядел не так, как в кофейне. Лучше, насколько это было возможно. Она никогда не замечала, что он такой высокий. Сидя рядом с ним в кинотеатре, она мучительно ощущала, как его длинное, стройное бедро под джинсовой тканью слегка прикасалось к ней всякий раз, когда он менял позу.

«Возьми меня за руку, – думала она снова и снова. – Обними меня». Он, к ее великому разочарованию, ничего подобного не сделал.

– Странно, что парень в качестве специализации выбрал социальную помощь, разве нет? – спросила она, чтобы нарушить молчание.

– Ты удивилась бы, – проговорил он, выпуская клуб дыма. – На моем курсе их немного. Сейчас меня больше интересует политический аспект социальной помощи, чем непосредственная работа с людьми. Я хочу научиться влиять на политику.

– На какого рода политику? – Она видела их отражение в витринах магазинов, мимо которых они шли. Кики была похожа на маленького жевуна[4] в большой мягкой шляпе.

– Политику, которая оказывает поддержку людям, – ответил он. – Таким, как та пара, которую ты обслуживала сегодня. Они – старики. Один из них, очевидно, нетрудоспособен. И они черные. Значит, они трижды уязвимы. Так кто же будет представлять интересы таких людей, как они? Кто добьется того, чтобы о них позаботились?

О господи. Он был так умен и так образован, и он проводил вечер с соплячкой, которая на шесть лет младше его.

– Так вот чем ты хочешь заниматься? – спросила она. – Защищать людей?

Мимо прошла группа учеников частной подготовительной школы, и Тим, узнав одного из парней, кивнул ему.

– Да, – сказал он, – но политика, которая меня волнует, включает в себя тюремную реформу.

– Почему?

– Я думаю, нам нужны тюрьмы получше, – сказал он. – Я не имею в виду, что заключенные должны жить в роскоши. Я говорю не об этом. Я думаю, мы должны перевоспитывать заключенных, а не просто сажать их в тюрьмы. И мне кажется, что смертная казнь – это неправильно, ее следует отменить.

– Я думала, что она уже отменена.

– Была, на короткий период. Хотя как раз в конце июня прошлого года она снова стала законной в Северной Каролине.

Она не думала, что все так страшно.

– Ну, если кто-то, к примеру, убьет маленького ребенка, думаю, он или она должен заплатить ту же цену. – сказала Кики.

Тим шел, устремив взгляд вперед. Она была уверена, что ему не понравился ее ответ, но она не собиралась расставаться со своими принципами только ради того, чтобы понравиться ему. Парень повернулся к ней и посмотрел на нее так, как никогда прежде. Это была злость? Или разочарование?

– Око за око, так? – спросил он.

– Почему бы и нет?

– Ладно, с чего же начать? – Тим бросил окурок на тротуар и наступил на него, потом он засунул руки глубоко в карманы своей синей ветровки. – Я верю, что некоторые из тех, кто был казнен, на самом деле были невиновны. Может быть, их недостаточно хорошо защищали, потому что они были слишком бедными для того, чтобы нанять приличного адвоката. И даже если они виновны, я считаю, что неправильно лишать их жизни. Даже того, кто кого-нибудь убил. Злом зла не исправишь.

– То есть, я полагаю, ты считаешь, что аборт – это тоже плохо? – Два месяца назад, в августе, Ронни сделала аборт. Кики ездила с ней в больницу и плакала, пока ее подруге делали операцию, не потому, что считала это ошибкой, нет, ей казалось, что это очень печально. Ронни не поняла ее слез.

– Всего десять недель, Кики, – сказала она. – Кроме того, он был бы Водолеем. Знаешь, я не уживаюсь с Водолеями.

– Иногда аборт является неизбежным злом. – Тим посмотрел на нее. – Почему? Ты делала аборт?

– Я? У меня еще даже не было секса. – Она почувствовала досаду. Зачем она сказала ему об этом? Вот идиотка. Но Тим рассмеялся и взял ее за руку, держась рядом, пока они шли по тротуару.

– Ты классная девчонка, – сказал он. – Ты все говоришь как есть.

Закусочная была полна студентов, и все помещение словно вибрировало от их болтовни. Пока они с Тимом протискивались сквозь толпу к столику у задней стены, он останавливался, приветствуя то одного, то другого. У него были знакомые почти за каждым столиком. Неважно, были ли эти студенты спортсменами, наркоманами, учились ли они на подготовительном отделении или выглядели как претенциозные типы с отяжелевшими веками. Он знал всех. Его друзей объединяло то, что они были значительно старше ее. Тим представил ее некоторым из них. Парни едва обращали на Кики внимание. Девушки улыбались ей, но она чувствовала, что за их сердечностью кроется что-то иное. Она надеялась, что это была зависть, а не пренебрежение.

– Мне нравится такая атмосфера, – сказала Кики, как только они уселись. Этой атмосферой был тот мир, частью которого ей хотелось стать. – Все здесь студенты. Как будто… – она вдохнула аромат жареного картофеля, – в воздухе пахнет учебниками.

Тим засмеялся.

– Беру свои слова обратно, – сказал он. – На самом деле ты глупа.

Сняв шляпу, она смотрела, как он улыбается, глядя на ее рассыпавшиеся по плечам волосы.

– Ты заслуживаешь того, чтобы стать студенткой, – сказал он.

– Когда-нибудь стану.

– Все дело только в деньгах? – спросил он. – Я имею в виду – ты хорошо училась в школе? Ты сдала отборочный тест в колледж?

Она кивнула.

– Мне не хватило совсем чуть-чуть, чтобы получить стипендию, – сказала она, сложив большой палец с указательным и показав четверть дюйма[5].

– Прости. – Он слегка нахмурился. – Наверное, это несправедливо.

– Все нормально. Правда. – Она заглянула в меню, испытывая неловкость от его сочувствия.

– Когда ты думаешь заработать достаточно денег для того, чтобы поступить в университет? – спросил он.

– В следующем году, если Ронни будет по-прежнему жить вместе со мной и мы будем делить наши расходы. Просто мы вместе снимаем комнату, и я знаю, что она хочет снять для нас квартиру, но она не умеет экономить. Мне нужно найти работу получше. Через несколько месяцев я наберусь опыта и пойду работать в хороший ресторан, там чаевые будут больше.

– Мне нравится, что ты честолюбива, – сказал Тим.

– Спасибо, – ответила Кики. – Да, а где ты живешь? Наверное, рядом с кафе, поскольку ты приходишь туда каждое утро.

– Всего в нескольких кварталах от Франклин-стрит, – сказал он. – Я живу в доме вместе со своим братом Марти. Дом принадлежит моему отцу, но он живет в Калифорнии, просто разрешил нам с братом пользоваться им.

– Твой отец? Твои родители развелись? – Она надеялась, что вопрос не слишком личный.

Официантка, блондинка с прямыми, как палки, волосами до плеч, пухлыми розовыми губами и накрашенными кроваво-красным лаком ногтями, поставила перед ними стаканы с водой.

– Привет, Тим, – сказала она, не сводя глаз с Кики. – Как у тебя дела сегодня вечером?

– Хорошо, – ответил Тим. – Бетс, это Кики. Кики, это Бетс.

– Присматривай за ним, Кики, – подмигнув, проговорила Бетс. – Он – опасный человек.

– Спасибо за предупреждение, – засмеялась Кики.

– Вы готовы? – Вытащив две соломинки из кармана фартука, Бест положила их на стол.

Тим, подняв брови, посмотрел на Кики.

– Ты решила, что хочешь заказать?

Кики была не готова есть, сидя напротив него, она опасалась, вдруг что-нибудь расплещет или что-нибудь застрянет у нее в зубах.

– Пирог с лаймом, – сказала она. Это было как будто безопасно. Тим заказал сэндвич с жареным мясом.

– Что она имела в виду, назвав тебя опасным человеком? – спросила Кики, едва Бетс отошла от столика.

– Она просто издевается над тобой, – ответил Тим. Он отпил из стакана. – Кстати, к вопросу о моих родителях: они не разведены. Моя мать умерла не так давно.

– Ой, прости, – сказала она, но это было полуправдой. Теперь у них было нечто общее: и у нее, и у него не было матери. Она подумала, что, возможно, его мать тоже умерла от рака, но не спросила. Ей не нравилось, когда люди задавали ей вопросы о ее собственной матери. – Твой брат тоже учится в университете? – спросила она.

– Нет-нет. Марти не силен в учебе. – Тим забарабанил пальцами по столу, словно слушая музыку, которая была только у него в голове. – Он был во Вьетнаме, – сказал Тим. – Он отправился туда красивым восемнадцатилетним мальчишкой, а вернулся почти стариком.

– То есть он не работает? – Она распрямила соломинку и бросила ее в стакан с водой.

– Нет, он работает. Занимается строительством. Какому-то идиоту пришло в голову вложить ему в руки топор и напильник. – Тим рассмеялся.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. – Он покачал головой, словно желая сменить тему, а потом наклонился вперед, сложив руки на столе. – Так вернемся к тебе, моя загадочная Кики. Ты сказала, что тебе всего шестнадцать лет. Ты раньше пошла в школу или как?

– Я раньше пошла в школу, а потом перепрыгнула сразу в пятый класс, – сказала она. – Я перешла в другую школу. Из хорошей школы попала во второсортную, я намного опережала своих одноклассников, поэтому меня перевели на класс вперед.

– Я знал, что ты умница, – сказал он. – А где твоя семья?

Она задумалась, не зная, насколько можно открыться ему.

– Я не хочу, чтобы ты жалел меня, понимаешь? – сказала она.

– Ладно, договорились.

Кики крутила в руках салфетку от соломинки.

– Моя мама тоже умерла, – начала она.

– О нет, – сказал он, – прости меня.

– У нее обнаружили рак груди, когда ей было двадцать с небольшим, и мы переехали сюда из Нью-Джерси, чтобы она могла наблюдаться в Дьюке. Она умерла, когда мне было двенадцать лет, и тогда меня стали передавать из рук в руки.

Перегнувшись через стол, Тим накрыл ее руки своими ладонями.

– В двадцать с небольшим. – Он покачал головой. – Не думал, что такое случается.

Его ресницы были такими же белесыми, как волосы, и очень длинными. Она не отрывала от них глаз, чтобы не совершить какую-нибудь глупость, например повернуть свою ладонь вверх и взять его за руку.

– Тем не менее с ней случилось, – сказала она, – то есть она никогда не обследовалась на предмет опухоли и все такое.

Она не сказала ему, что всегда будет внимательно следить за своим здоровьем. Ей не хотелось, чтобы он стал думать о ней как о женщине, которая может потерять обе груди, как и ее мать.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что тебя стали передавать из рук в руки?

Он не убрал своих ладоней. На самом деле он сжал ее пальцы и поглаживал фаланги своим большим пальцем. Под его пальцами бился ее пульс.

– Ну, – сказала она, – они поместили меня в такое место… Я никогда не могла с уверенностью сказать, что это в точности было… я называла это колонией для несовершеннолетних, потому что там было полно слабоумных детей.

– Дом-интернат?

Она улыбнулась.

– Правильно, мистер социальный работник.

– Продолжай.

– Я оставалась там до тех пор, пока они не нашли моего отца. Мои родители не были официально женаты, и я никогда не видела его. Оказалось, что он сидел в тюрьме за приставание к детям, то есть, думаю, мне повезло, что я с ним никогда не встречалась.

– Я бы сказал, что да, – кивнул Тим. – Должно быть, ты была ужасно разочарована…

Именно в этот момент появилась Бетс с их заказом, и Тиму не оставалось ничего другого, как отпустить руку Кики, пока та ставила перед ними тарелки.

– Вот, пожалуйста, – сказала Бетс, ставя на стол лаймовый пирог. – Хочешь еще соуса, Тимми? – спросила она.

Тимми? Кики смутилась. Насколько близко Бест знакома с ним?

– Все нормально, – сказал Тим.

– Отлично, – Бетс направилась к другому столику, пожелав через плечо приятного аппетита.

Тим придвинул к Кики свою тарелку.

– Хочешь кусочек? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

– Выглядит аппетитно, – сказала Кики.

Когда он впился зубами в сэндвич, она снова стала крутить салфетку от соломинки.

– Итак, – проглотив кусок, сказал он, – что случилось после того, как нашелся твой отец?

– Они отдали меня в приемную семью.

– А! – сказал он. – У тебя был опыт общения с социальными работниками.

– Большой. – Она вонзила зубцы вилки в бледную мякоть пирога. – Я побывала в шести приемных семьях. Не потому, что проблема была во мне, – добавила она. – Просто дурацкие обстоятельства.

Тим кивнул. Он понимал ее.

– В последней семье было лучше всего. Там была удивительная женщина с маленькими детьми, она была по-настоящему добра ко мне. Впрочем, как только я окончила школу, стала жить самостоятельно.

– Тебе многое пришлось пережить, – сказал он, отпивая глоток воды.

– Все было не так плохо, – сказала она. – Я познакомилась с разными людьми. Всегда можно научиться чему-нибудь у того, кого встречаешь на своем пути.

– Очень мудрое утверждение.

– Привет, Глисон! – раздался голос за спиной.

Кики обернулась и увидела одного из спортсменов, который подходил к их столику. Он был чернокожим, опрятным и красивым парнем, ростом, вероятно, футов[6] семь. Она видела его в городе время от времени, обычно с баскетбольным мячом в руках. Иногда она слышала, как он стучит мячом, еще до того, как замечала его.

– Эй, Уолли, что случилось? – Тим отставил стакан и протянул руку Уолли, приветствуя его.

Уолли брезгливо покачал головой.

– Эта цыпочка, с которой ты видел меня недавно… Черт, она продинамила меня, – сказал он.

Тим рассмеялся.

– Расскажи что-нибудь поновее.

– Ты сегодня вечером зависаешь в «Подвале»?

– Не сегодня. – Тим кивнул в ее сторону. – Это Кики, – сказал он.

Кики подняла ладонь и помахала ему.

– Привет, – сказала она.

– Тяжело тебе ужинать с такой шевелюрой, девушка, – сказал Уолли, и она поняла, что это комплимент.

– Спасибо.

– Все в порядке, босс, – сказал Уолли Тиму. – Увидимся позже.

Они смотрели вслед уходящему Уолли, тот взмахнул рукой, словно подбрасывая невидимый баскетбольный мяч.

– Ты всех знаешь в Чапел-Хилле?

Тим засмеялся.

– Я давно живу здесь. – Он взял сэндвич с тарелки. – Тебе придется немного поболтать, пока я расправлюсь с этой штукой, – сказал он. – Расскажи о своей матери. Ты была близка с ней?

Он был настоящим социальным работником. Он не стыдился задавать такие вопросы.

– Хорошо. – Она поковыряла вилкой с другой стороны пирога и восхитилась шахматной доской, которая у нее получилась. – Моя мать была удивительной женщиной, – сказала она. – Она знала, что умрет, и изо всех сил старалась подготовить меня к этому, хотя на самом деле к этому никогда нельзя подготовиться. Полагаю, тебе все об этом известно.

Продолжая жевать, он кивнул, и его лицо помрачнело.

– Сначала мама ужасно злилась, – сказала Кики, вспоминая, как мать кричала на нее за малейший проступок. – Потом она погрузилась в состояние… знаешь, что-то между злостью и депрессией. А потом стала очень спокойной.

– ОГТДП, – сказал Тим.

– ОГТДП?

– Пять стадий печали. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие[7].

– Круто, да, так оно и было, – сказала она. – Хотя как понимать торг? – уточнила Кики.

– Это вроде соглашения с Богом. – Он вытер губы салфеткой. – Господи, если ты смилуешься и мне станет лучше, я больше никогда не сделаю ничего плохого.

– Не знаю, просила ли она об этом, – сказала Кики. Ей было больно представить свою мать пытающейся выторговать себе спасение от неизбежного. – Я просила. – Она рассмеялась, вспомнив об этом. – Я всегда обещала Богу быть послушной девочкой, если мама выздоровеет.

– Думаю, ты, вероятно, и была послушной девочкой. – Голос Тима звучал нежно.

Она посмотрела на свой несъеденный пирог.

– Я до самого конца ждала, что ее спасет чудо. Знаешь, что она делала? – Она не могла поверить, что сейчас расскажет ему об этом. – Перед смертью она писала мне письма, – произнесла Кики. – Их около шестидесяти. Каждое из них она запечатала в отдельный конверт, написав на нем, когда я должна его открыть. Первое я должна была открыть в день ее похорон, а потом по одному в каждый свой день рождения, было несколько писем, приходившихся на случайные даты, думаю, на те годы, когда, как ей казалось, мне может понадобиться ее совет. Например, когда мне исполнилось шестнадцать лет, там был конверт с надписью «Шестнадцатилетие», потом было еще одно письмо «Шестнадцать лет и пять дней», и еще «Шестнадцать лет и два месяца», и так далее.

Тим проглотил последний кусок своего сэндвича и с удивлением покачал головой.

– Необыкновенная женщина, – проговорил он. – Сколько ей было лет?

– Двадцать девять.

– Черт! Не знаю, хватило ли бы мне сил, окажись я на ее месте.

Кики было приятно услышать его слова.

– Значит, у тебя остались еще десятки неоткрытых писем от матери? – спросил он.

– На самом деле нет. – Она засмеялась. – Я открыла все до последнего в день ее похорон. – Она сидела в одиночестве в гостевой спальне у старой двоюродной бабушки и читала строки, написанные ее матерью, многие из которых она не могла понять, будучи еще слишком маленькой. Читая их, она плакала и тряслась, крепко обхватив себя руками, чтобы успокоиться, до глубины души ощущая свою потерю. Она многое не понимала в этих письмах. Кики пропустила советы о сексе, будучи слишком юной для того, чтобы они возбудили ее. Советы по воспитанию детей были для нее бессмысленны. Неважно, что она не понимала их, ей была дорога каждая строчка, написанная рукой матери. – Впрочем, они до сих пор со мной. – Письма лежали в коробке под кроватью, которая кочевала вместе с ней из одной приемной семьи в другую. Это было все, что осталось ей от матери. – Она говорила мне, что я всегда могу решить сама, радоваться мне или печалиться, – сказала Кики. – Когда она перешла на… как ты назвал эту стадию? Принятие?

– Правильно.

– Думаю, именно тогда она сказала мне, что понимает, что может провести свои последние дни как последняя сука – это ее слова, не мои – или же провести их, будучи благодарной за то время, которое мы пробудем вместе. Она сочинила песню о том, как она благодарна утру, деревьям и воздуху. Мама сказала, что я каждое утро могу петь себе эту песню и… – Смутившись, она внезапно умолкла. Она слишком много наговорила, почти в эйфории, чувствуя облегчение оттого, что ее внимательно слушали.

– Почему ты остановилась? – спросил Тим.

– Я слишком много болтаю.

– Ты поешь эту песню?

Она кивнула.

– Пою, про себя.

– И она помогает тебе? – спросил Тим.

– Очень. Я чувствую себя так, будто она все еще со мной. Поэтому я стараюсь быть благодарной за все, в том числе за все, что произошло со мной. – Она опустила глаза на пирог. Он превратился в месиво. – Вот так так! – сказала Кики. – Я никогда так много не говорила. О своей жизни, я имею в виду. Прости.

– Не извиняйся, – ответил Тим. – Мне приятно узнать тебя поближе. И я думаю, тебе повезло, что у тебя была такая мать.

– Я совсем не дала возможности поговорить тебе, – сказала она.

– У нас будет время для этого, Кики. – Тим минуту смотрел на нее, а потом улыбнулся. – Ты мне очень нравишься, – сказал он. – Никогда не думал, что встречу такого позитивного человека, как ты.

Этот комплимент значил для нее гораздо больше, чем все, что он мог бы сказать. Если ты позитивна, ты всего добьешься.

После того как они вышли из закусочной, Тим предложил подвезти ее домой. Кики прыгнула в его белый минивэн «Форд», а когда включился верхний свет и она заметила матрас в задней части салона, у нее чуть было не подкосились колени. Ей хотелось намекнуть ему, что им лучше забраться в эту темную пещеру сзади. Ей хотелось, чтобы он стал ее первым любовником. Но, остановившись перед пансионом в викторианском стиле, Тим вышел из фургона и, обойдя его, открыл Кики дверь.

– Мне хотелось бы пригласить тебя к себе, – сказала она, когда они поднимались по ступенькам крыльца, – но нам не разрешается приводить в комнаты гостей мужского пола.

– Все нормально, – сказал Тим. Наклонившись, он поцеловал ее. Он едва прикоснулся к ней губами, и ей пришлось отшатнуться, чтобы не потребовать большего.

– Увидимся завтра утром, – сказал он. Свет от лампочки на крыльце отражался в его глазах, и он нежно погладил ее по волосам, как та чернокожая женщина на автобусной остановке.

Улыбнувшись в ответ, она помахала ему рукой, потом открыла дверь и взбежала по ступенькам. Ей хотелось рассказать Ронни об этом восхитительном вечере, хотя ее соседка по комнате никогда не поняла бы, почему она была так взбудоражена оттого, что ей удалось поговорить с мужчиной так, как она поговорила с Тимом. Чего только Кики не наговорила ему! Тим даже узнал, что она девственница. Она могла бы рассказать ему все о себе, и он с сочувствием и пониманием выслушал бы ее.

В следующий раз она даст ему возможность рассказать ей все о своей жизни, и она будет слушать его так же внимательно, как он слушал ее.

Впрочем, она была очень искренней девушкой, ей никогда не пришло бы в голову, что он повел бы себя иначе.

4

Я совсем не представляю, какая ты теперь, поэтому я не знаю, что сказать, чтобы помочь тебе, и я ненавижу себя за то, что не могу быть рядом с тобой. Иногда я так злюсь оттого, что не смогу увидеть тебя взрослой.

Есть кое-что, о чем ты должна знать. Во-первых, не занимайся сексом! Но если так случится, принимай противозачаточные пилюли или пользуйся презервативами. Их можно получить в центре планирования семьи. Во-вторых, секс – не такая замечательная штука, как о нем говорят. Земля не перевернется, особенно в первый раз, и любая женщина скажет тебе, что это ложь. В-третьих, не верь парням! Чтобы уговорить тебя лечь с ними в постель, они повторяют одну и ту же ложь:

1. Прежде я никогда ни к кому не испытывал подобных чувств.

2. Разумеется, утром я не потеряю к тебе уважения.

3. Мои шары (яички) посинеют и разорвутся, если я не займусь любовью.

4. Обещаю тебе, что не буду кончать в тебя.

Не могу поверить, что пишу тебе такие вещи, моя маленькая двенадцатилетняя девочка! Мне так тяжело представить, что ты когда-нибудь повзрослеешь и тебе понадобится мой совет, но на всякий случай я даю его тебе.

Комната, которую она делила с Ронни, была не больше кладовки. Их односпальные кровати стояли перпендикулярно друг к другу, а два узких комода вдоль стены почти не оставляли в комнате свободного места. Через два дня после свидания с Тимом Кики вернулась домой, отработав две смены.

– Никто не звонил? – спросила она, кивая на телефон. Утром она видела Тима за завтраком, но в кафе было полно народа и совсем не было времени поговорить.

– Уф, извини. – Ронни посмотрела на нее с кровати, где она красила ногти на ногах. – Но тебе принесли посылку. – Она кивком показала на кровать Кики, где на подушке лежала обернутая коричневой бумагой квадратная коробка.

– Странно, – сказала Кики. Ей редко приносили почту. Она взяла посылку за веревку, которой та была завязана. Легкая как воздух. Ее фамилия и адрес были напечатаны черной краской.

– Я потрясла ее, и мне показалось, что там ничего нет, – сказала Ронни. – Как прошел вечер? Я полагаю, Тим не заглядывал.

– Нет. – Усевшись на свою кровать, Кики сбросила кеды. Ноги болели, и она, не снимая гольфов, стала массировать пальцы. – Неужели он больше никогда не пригласит меня на свидание?

– Надеюсь, что пригласит, – произнесла Ронни с искренним сочувствием.

– Почему я сама не могу пригласить его? – Кики потянула за один конец веревки, но узел был туго завязан. – Почему мы всегда вынуждены ждать, когда нас пригласят? Можно мне позаимствовать твои маникюрные ножницы?

Ронни бросила ей ножницы.

– Если он снова не пригласит тебя, значит, он кретин. Наплюй на него.

«Да, я так и сделаю». Она все время мечтала о том, как Тим заедет за ней после смены, отвезет в парк, в какое-нибудь спокойное, укромное местечко и займется с ней любовью на матрасе, который лежит в его фургоне.

– Зря я сказала ему, что девственница, – сказала она.

– Да, это глупо, – согласилась Ронни. Она так громко кричала после того, как Кики рассказала ей о своей реплике «У меня никогда не было секса», что в комнату ворвалась хозяйка, испугавшись, что их убивают.

Разрезав веревку и сорвав бумагу с посылки, Кики увидела коробку из тонкого белого картона. Она подняла крышку и открыла рот от удивления.

– Там деньги, – сказала Кики.

– Что? – Положив пилку для ногтей на подоконник, Ронни прыгнула к Кики на кровать. – С ума сойти! – сказала она, роясь в коробке. – Сколько здесь?

Вывалив на кровать пачку банкнотов, Кики принялась считать.

– Все по пятьдесят долларов, – сказала Ронни.

– Шестьсот, шестьсот пятьдесят, – считала Кики и, словно не веря своим глазам, качала головой. – Семьсот, семьсот пятьдесят.

– О господи, – проговорила Ронни, услышав, что денег еще больше. Она схватила коричневую бумагу, которой была обернута коробка. – Нет ли где-нибудь здесь фамилии?

– Ш-ш-ш, – прошептала Кики. Она насчитала двенадцать сотен, и у нее задрожали руки.

Ронни молча смотрела до тех пор, пока Кики не насчитала сотню купюр по пятьдесят долларов. Пять тысяч долларов. Они переглянулись.

– Я не понимаю, – проговорила Кики.

– Может быть, тебе послала их твоя последняя приемная мать? – подсказала Ронни. – Ты говорила, что она была очень доброй.

– Очень доброй и очень бедной, – ответила Кики.

Взяв в руки одну пятидесятидолларовую банкноту, Ронни поднесла ее к свету и стала внимательно рассматривать.

– На таких банкнотах бывают какие-нибудь водяные знаки или нет? – поинтересовалась Ронни.

Кики перетасовала банкноты и отрицательно покачала головой.

– Не думаю.

– Ну, – сказала Ронни, – когда в тот вечер ты изливала душу Тиму, не говорила ли ты ему о том, что у тебя ни гроша за душой? – Она как будто читала мысли Кики.

– Но зачем ему это? – прошептала Кики.

– Это… – Ронни прикусила губу, – это самый стремный вопрос.

На следующее утро она наливала Тиму кофе.

– Вчера я получила посылку по почте, – сказала она.

– Посылку? – Он выглядел простодушным. – Что там было?

– Деньги. – Она поставила кофейник на стол и быстро достала блокнот для заказов. – Тим, скажи мне правду. Это ты отправил ее?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. – Со своими освещенными солнцем светлыми волосами он был похож на ангела.

– Там было пять тысяч долларов.

Тим кивнул, словно его впечатлила эта цифра.

– Этого, видимо, хватит на пару лет обучения в колледже и чуть больше, разве не так?

Она хлопнула блокнотом по столу.

– Это от тебя? – спросила она.

– Сядь, Кики. – Тим рассмеялся. – Если бы это было от меня, я бы не сказал тебе, потому что не хотел бы, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Я не сказал бы тебе потому, что не хочу этого, не хочу, чтобы нас связывали какие-то узы. Если мы с тобой завтра расстанемся, я все равно хотел бы, чтобы ты взяла их. Если бы я был тем, кто подарил тебе их, так-то.

Если они расстанутся? Он что, считал их парой? Она едва сдержалась, чтобы он не заметил восторга на ее лице.

– Я сержусь, – вместо этого сказала она. – Скажи мне.

– Послушай, Кики, – он похлопал ее по руке, – кто бы ни послал тебе деньги, разве он сделал бы это, если бы не мог себе этого позволить, правда? Ведь ты нуждаешься в них. Просто порадуйся. Если хочешь потратить их, пригласи меня на ужин сегодня вечером. А остальное при первой же возможности положи в банк.

Они ужинали в марокканском ресторане, сидя на втором этаже в маленьком зале, где, кроме них, никого не было. Тим заказал бутылку вина, и она, так, чтобы не заметил официант, отпила из его стакана. Вскоре Кики забыла о деньгах, расслабилась и слегка опьянела. Они рассказывали друг другу старые анекдоты, какие только могли вспомнить, и пели песни из «Белого альбома» группы «Beatles», которую она знала, потому что ее мать любила «Beatles». Кики рассказывала ему о том, что однажды, когда ей было пять лет, она видела «Beatles» в Атлантик-Сити, потому что у маминых друзей была куча билетов на концерт и они не могли найти для нее приходящей няни. Это было одно из самых травматичных событий ее детства. Из-за вопящих фанатов она не могла слышать музыку, все вставали на кресла, а она сидела на полу, закрыв уши руками. Тем не менее на Тима это произвело впечатление. Он вообще никогда их не видел.

Она попыталась заплатить за ужин, ведь они договаривались об этом, но Тим отмел ее предложение. Ей хотелось сказать ему «Больше никаких чаевых, никогда» и что она будет платить за все, когда они будут выходить в свет, но поскольку он не признался, что послал деньги, то она не смогла этого сделать.

После ужина Тим отвез ее в дом, где жил вместе со своим братом, и она уверилась в том, что именно он послал ей деньги. Дом – высокий величественный особняк из кирпича, окруженный ухоженными лужайками и живой изгородью из самшита, – располагался в богатом историческом центре Чапел-Хилла. Когда Кики вошла внутрь, чуть не обомлела от удивления. Очевидно, у Тима был кто-то, кто ухаживал за участком, но если у него также была и домработница, то она не утруждала себя работой. Слева от нее, в столовой, на старинных столиках и креслах была разбросана одежда, валялись грязные тарелки и коробки, а справа, в гостиной, пол был усеян осколками разбитой вазы. Над изогнутой лестницей витал запах марихуаны, слышалась песня группы «Eagles», исполнявшей песню «Hotel California».

– Сегодня горничная выходная, – усмехнулся Тим. – Надеюсь, ты не станешь обращать внимание на небольшой беспорядок.

В холл из гостиной вошел взлохмаченный и босой мужчина с сигаретой и пивом в руках. Увидев их, он резко остановился.

– В чем дело, брат? – спросил Тим.

Мужчина посмотрел на Кики, и она непроизвольно отступила назад к двери. Его глаза были налиты кровью, щеки заросли щетиной, словно он не брился несколько дней. Мужчина был похож на бездомных, которые иногда болтаются на Франклин-стрит.

– Кто это? – Он кивнул в ее сторону.

– Это Кики – Тим обнял ее. – А это мой брат Марти.

Марти лаконично кивнул.

– Сколько тебе лет? – спросил он. – Двенадцать? Тринадцать?

– Оставь ее в покое, – сказал Тим.

– Мне шестнадцать лет, – сказала Кики.

Марти развернулся и пошел обратно в гостиную.

– Тим, оторви свою задницу и подойди сюда, – бросил он через плечо.

Тим с извиняющимся видом посмотрел на нее.

– Кухня там, – он показал на одну из сводчатых дверей в холле. – Не стесняйся, приготовь что-нибудь выпить, я вернусь через секунду.

По сравнению с тем беспорядком, что царил на кухне, холл выглядел так, словно сошел с картинки журнала по ведению домашнего хозяйства. В раковине стояли стопки грязных тарелок. Длинная голубая гранитная столешница была завалена объедками пиццы, пивными бутылками и грязными пепельницами. Она осторожно открыла холодильник, ожидая увидеть там зловонную заветренную еду. Впрочем, там все было не так плохо. В холодильнике стояли бутылки с напитками, лежало несколько кусков сыра, на одной полке стояли пиво и банка кока-колы. Кики взяла банку с колой, открыла ее, потом на цыпочках пошла к двери, пытаясь услышать, о чем разговаривают Тим и Марти. Голоса звучали приглушенно, но она услышала, как Марти сказал:

– У тебя сейчас нет времени на эту дрянь. Ты должен сосредоточиться.

О чем он говорил – об университетской учебе Тима? Было странно слышать, что такой человек, как Марти, который был явно не в себе, читает Тиму нотации.

– …путаешь мои планы, – сказал Марти.

– Пошел ты! – ответил Тим, и она услышала шаги, приближающиеся к кухне. Склонившись над столешницей, она отпила глоток колы.

– Извини меня, – сказал Тим, входя в кухню. – Иногда Марти бывает слегка навязчивым.

– Все в порядке, – сказала Кики, но ей хотелось, чтобы Марти убрался куда-нибудь и оставил их одних. Ей было неуютно находиться вместе с ним в этом доме.

Взяв банку из ее рук, Тим сел на стол. Потом, обняв ее за плечи, он улыбнулся, сверкнув зелеными глазами, и наклонился, чтобы поцеловать Кики. Она стояла не двигаясь, так же как раньше, когда два раза целовалась с мальчишками. Она целовала их и даже позволяла дотронуться до своей груди, но в этом не было ничего особенного. Однако Тим не был мальчишкой. Так ее еще никто не целовал: поцелуй, как по тонкому электрическому проводку, добрался до ее сосков, отчего она мгновенно вспотела.

Тим как будто знал, какие ощущения вызывает у нее.

– Пойдем наверх, в мою спальню, – сказал он.

– Я не принимаю пилюли или что-нибудь такое, – сказала она.

– У меня есть презервативы. Не бойся.

Он взял ее за руку, и они вошли в холл и поднялись по изогнутой лестнице, а потом, пройдя мимо комнаты, откуда доносился сладковатый травяной запах марихуаны, прошли по коридору до спальни Тима. Когда-то это была славная комната, подумала она. Бумажные обои, как и полагается для мужской спальни, были в голубую полоску. Двуспальная кровать, так же как комод и письменный стол, были сделаны их темного дерева цвета черемухи. Но трудно было не заметить таких деталей, как разбросанные повсюду одежда и книги, и она отогнала от себя мысль о том, сколько времени прошло с тех пор, когда меняли постельное белье. Ей было наплевать. Он закрыл дверь и запер ее на ключ, потом потянул Кики за собой на кровать: она не сопротивлялась, когда электрический разряд пронзил все ее тело.

Потом они крепко обнялись. Тим включил ночник, и Кики смогла рассмотреть его лицо на подушке рядом с собой. Погладив ее по щеке, он запустил пальцы в ее волосы.

– Тебе хорошо? – спросил он. – Больно?

– Не просто хорошо, – сказала она. Как и предупреждала ее мать, земля не перевернулась. По крайней мере, не тогда, когда он вошел в нее. Тим уже трижды заставлял ее кончить своими опытными пальцами и умелым ртом, но когда он вошел в нее, Кики почти ничего не почувствовала. Может быть, из-за презерватива. Если бы ей не хотелось находиться так близко к нему, чего бы ей это ни стоило, она была бы разочарована.

В дверь постучали, и она натянула на себя простыню.

– Выйди, – сказал Марти.

– Подожди. – Когда Тим вскочил с постели, в свете ночника мелькнуло его стройное тело. Он отпер дверь и голым вышел в коридор, толкнув за собой дверь. Она услышала, как он спрашивает Марти: – Ты принял лекарство?

– Знаешь, ты не должен здесь трахаться, у тебя для этого есть фургон, – сказал Марти. – Не нужно… – Остальная часть фразы была неразборчива. Кики хотела было встать с кровати и быстро одеться, но тело сковало между простынями. Разве это все, чем она мечтала быть для него? Легкодоступной девушкой?

Через несколько минут Тим вернулся в комнату и со вздохом плюхнулся рядом с ней, и она поняла, что атмосфера вечера была непоправимо испорчена.

– Брат думает, что мне нужно только твое тело, – сказал он. – А я хочу, чтобы ты знала, что это не так. Я люблю тебя. Я полюбил тебя с первой же встречи в кафе, когда ты пролила на меня кофе. Мне кажется, ты… восхитительная, и мне нравится быть рядом с тобой, потому что ты прекрасно относишься к людям. С точки зрения всего, что происходит в мире, ты – маленькая наивная девочка, и, может быть, поэтому ты почти всегда так оптимистична. Неведение – это счастье. Но мне все равно.

Кики слушала его до тех пор, пока, как ей показалось, он не выговорился, с удовольствием принимая его комплименты и смущаясь намеков на свою наивность.

– Ты прав, – сказала она. – Я мало что знаю, к примеру, о Вьетнаме, за исключением того, что с ним было связано много протестных выступлений. И что вернувшиеся оттуда молодые парни остались инвалидами. Так же, как Марти. Что за лекарства он принимает?

Откинувшись на спину, Тим пристально смотрел в потолок.

– Ты подслушивала наш разговор? – спросил он.

– Отчасти.

– Он параноик. В каждом звуке ему слышится нечто угрожающее. И он не слишком верит людям. Если бы ты знала его прежде, он понравился бы тебе. Я забочусь о нем. Я просто рад, что он вернулся живым. Очень многие не вернулись. И он по-прежнему умен. Умнее моей сестры и меня.

– У тебя есть сестра? Она тоже живет здесь?

– Нет, – произнес он таким тоном, что она поняла, что затронула запретную тему.

Сев на кровати, она подогнула колени под одеялом и стала рассматривать освещенный тусклым светом ворох хлама, которым была усыпана его комната. Ей пришлось признаться себе: она крутила любовь с неряхой. Кики в голову пришла одна мысль: она придумала, как вернуть на его лицо улыбку.

– Я могла бы прибраться у тебя дома, – сказала она. – Я все великолепно устрою.

– Ни в коем случае, – сказал он.

– Я с удовольствием сделаю это. Прошу тебя, позволь мне. – Это было самое малое, что она могла бы сделать для того, кто, по всей вероятности, подарил ей пять тысяч долларов.

Он провел пальцами по ее обнаженной спине.

– Ты собираешься весной поступать в университет? – спросил он.

– Обязательно.

– Тогда этот дом – твой, – сказал он. – Делай с ним все, что захочешь. Только… не приближайся к комнате Марти.

– Я не собираюсь попадаться на глаза Марти, – сказала она.

– Хорошая мысль, – поддержал ее Тим.

– Ты сегодня идешь на занятия?

– Мне нужно кое-что напечатать, – ответил он. – Но нет никакой надобности…

– Я начну прямо здесь и прямо сейчас, – прервала она его. – Ты не возражаешь, если я наведу порядок в твоем шкафу и комоде?

Тим засмеялся и, протянув руку, погладил ее грудь под простыней. – Ты уже постаралась привести меня в порядок, – сказал он, и она не сразу поняла, что он имеет в виду.

Кики легонько толкнула его.

– Ты будешь работать, а я наведу порядок, – сказала она.

Вскочив с кровати, Тим натянул джинсы. Кики сделала то же самое, стоя рядом с ним и чувствуя, что он не отрывает глаз от ее тела. Подняв глаза, она увидела, что он улыбается.

– Не знаю, смогу ли я просто сидеть здесь, пока ты, такая маленькая, как кнопка, будешь кружить по моей комнате, словно рабыня.

– Ты будешь не просто сидеть – ты будешь работать. – Включив верхний свет, она взяла его за руку и подвела к письменному столу. – И мне нравится заниматься подобными делами. Честно. Когда меня забрали из одного дома, где я жила, моя приемная мать сказала социальному работнику, что ей очень не хватает меня, поскольку я за всеми убирала.

– Мне бы не хватало не только этого, – сказал Тим, садясь за стол.

Она наклонилась и поцеловала его в макушку. Было трудно поверить в то, что приблизительно сутки назад она думала, что их отношения закончены. Теперь Кики успокоилась, думая, что они всегда будут вместе. Она надеялась, что их ждет именно это: долгие годы совместной жизни.

Она начала с его одежды, бросая в переполненную корзину грязные вещи и развешивая и складывая все остальное. Потом занялась книжными полками, где как попало были сложены стопки бумаг и блокнотов. Тим печатал, сидя за столом. Он был отличным наборщиком, и она трудилась под щелканье клавиш, по которым бегали его пальцы.

Приблизительно через час он отодвинулся от стола и посмотрел на нее. Кики, скрестив ноги, сидела на полу в окружении стопок книг и бумаг. На одну из стопок она оперлась рукой.

– Здесь есть вещи, с которыми я не знаю, как поступить, – сказала она. – А это что? – она держала в руке пачку скрепленных вместе бумаг. На первой странице был карандашный рисунок, изображавший человека с головой, лежащей на плахе, рядом с ним стоял палач с поднятым топором, готовым опуститься на несчастного. От этой картинки у нее по спине побежали мурашки. Наверху большими печатными буквами было написано ОСКП.

– Что означает ОСКП? – спросила она.

Тим посмотрел на пачку бумаг в ее руке. Он долго не cводил c нее глаз, словно пытаясь вспомнить, где видел ее прежде. Потом их глаза встретились.

– Если я тебе кое-что расскажу, может ли это остаться между нами? – спросил он.

– Тим, – сказала она, словно не веря, что он способен задать ей такой вопрос. – Конечно, – ответила она. – С учетом всего того, о чем я рассказала тебе.

Казалось, он все еще сомневается. Потом Тим встал и протянул ей руку. Она поднялась с пола и вместе с ним вышла из комнаты в коридор, а потом вошла в огромную спальню, которая, как она полагала, принадлежала его родителям. Было приятно находиться в комнате, которую еще не захламил его брат. Огромная кровать была с пологом на четырех столбиках, а на полу лежал персидский ковер в красных и бежевых тонах, доходивший почти до стены.

Присев на край кровати, Тим взял в руки одну из фотографий, стоявших на ночном столике с мраморной столешницей. Она села рядом, и он обнял ее, держа фотографию на коленях. На ней было три подростка – двое юношей и девочка, радостно улыбавшиеся в камеру. В мальчике слева она узнала Тима. Его светлые кудри были длинными и растрепанными, а улыбка была совсем не такой, как теперь. Более открытой. Не такой усталой от времени и обстоятельств.

– Это ты, – сказала Кики.

– Верно. – Тим показал на юношу справа: – А это Марти.

Юный улыбающийся Марти был аккуратно подстрижен, красивое лицо с жесткой линией губ делало его похожим на солдата.

– Ой, я бы не узнала его.

– Здесь ему только что исполнилось восемнадцать, – сказал Тим. – Неделю спустя он вышел в море. Энди… – Тим ткнул пальцем в девушку, стоявшую между ними, – и мне было тогда пятнадцать лет.

– Она твоя… это твоя сестра? – спросила Кики.

В первый раз после того, как она спросила его о том, что такое ОСКП, Тим улыбнулся.

– Мы двойняшки, – сказал он, слегка поглаживая стекло в том месте, где на фотографии была Энди. В его голосе чувствовалось волнение от любви к сестре. – Именно здесь в дело вступает ОСКП.

– Не понимаю, – сказала она.

Тим тяжело вздохнул.

– Около двух лет назад Энди была арестована по обвинению в убийстве.

У Кики перехватило дыхание.

– В убийстве? – переспросила она. – Она действительно кого-то убила?

Тим не ответил на ее вопрос.

– Когда прошлым летом наконец состоялся суд, присяжные пришли к заключению, что она виновна.

Внезапно Кики поняла, почему Тим так интересуется тюремной реформой.

– Почему они решили, что она виновна?

– Потому что они просто не знают ее. Энди не могла никому причинить зла. Дело в том, что… Марти все испортил. Я не осуждаю его за то, что он сделал, но он все еще считает, что все испортил.

– Что же он натворил?

Тим, не отрывая глаз, смотрел на фотографию.

– Понимаешь, случилось так, что сюда должен был прийти фотограф и сделать фотографии нашего дома, которые должны были напечатать в журнале Southern Living Classics. Знаешь этот журнал?

Кики кивнула, хотя совсем не знала, что это за журнал.

– Мои родители были в Европе, – продолжал Тим, – то есть парень просто собирался снять дом снаружи, а остальное – после того, как они вернутся. Энди была дома, но она занималась в своей комнате. Мы оба заканчивали второй курс Каролины. Ей, то есть нам, только что исполнилось девятнадцать лет. Как бы то ни было, она сказала, что не знала, что этот парень приходил делать фотографии, а на следующий день кто-то из наших соседей увидел его мертвым у нас на заднем дворе. Ему было нанесено около дюжины ударов кухонным ножом. Сосед сказал, что видел, как Энди днем раньше разговаривала с ним на улице. – Тим поставил фотографию обратно на ночной столик и встал, поглаживая пальцами ее волосы.

– И так все закрутилось, – сказал он.

Кики пыталась скрыть охвативший ее ужас. На заднем дворе дома, где она сейчас находилась, был убит человек. Ему нанесли двенадцать ножевых ударов. При этой мысли она содрогнулась.

– Копы допрашивали Энди, Марти и меня по отдельности. – Тим лениво перебирал вещи, стоявшие на длинном комоде. Еще одна фотография. Зеркало с ручкой. Серебряная зажигалка. – И все мы говорили разное. Я сказал правду. Я сказал, что приблизительно в то время, когда, по их представлению, был убит этот парень, я был в кампусе и что за ланчем я встретился с Марти. Он как раз только что вернулся из Вьетнама и вроде как валял дурака.

Открыв один из верхних ящиков комода, Тим вытащил нераспечатанную пачку сигарет «Winston». Кики тихо сидела, пока Тим не зажег сигарету и не выпустил струйку дыма. Он протянул ей пачку, но она отрицательно покачала головой.

– Однако Марти солгал, – сказал Тим. – Он сказал, что всю вторую половину дня был дома вместе с Энди и вообще не выходил на улицу. Конечно, он сказал так, чтобы защитить ее. – Он невесело рассмеялся. – Это все испортило, – добавил он.

– А что сказала Энди? – спросила она.

– Что она была дома одна и никогда не видела этого парня. Отпечатки ее пальцев были на ноже, и она сказала, что это оттого, что нож с нашей кухни и она постоянно им пользовалась. Потом Марти был уличен во лжи и отделался легким испугом, а Энди на полтора года отправили в тюрьму, где она ожидала приговор. Родители сразу же вернулись домой и наняли ей приличного адвоката, но история Энди выглядела нелепой, и присяжные понимали это. Обвинение представило дело так, что ее обвинили в предумышленном убийстве. Якобы Энди убила его из-за его фотографического оборудования, несмотря на то что так и не было доказано, что же пропало. Дело в том, что Энди никогда не верила в то, что ее признают виновной, поэтому она так и не сказала никому, что же на самом деле произошло. Она лгала на суде и лгала адвокату, потому что… – он затянулся сигаретой и посмотрел в глаза Кики, – потому что она действительно убила его, но думала, что ей будет еще хуже, если она признается в этом.

– Она убила его? – Мысленно она живо представила себе сцену на заднем дворе. Она видела, как красивая блондинка с фотографии вонзает нож прямо в сердце незнакомца. И так двенадцать раз.

– Она сказала правду после того, как была признана виновной. Это было… потрясением. Мы все сидели в зале суда, когда оглашали приговор. Мама начала рыдать, а Энди встала и закричала: «Я хочу сказать правду! Я хочу сказать правду» – но было уже поздно.

– Что же на самом деле произошло?

– Этот парень изнасиловал ее. – Когда Тим вынимал сигарету изо рта, его рука дрожала. – Он уговорил ее впустить его в дом, чтобы снять интерьеры, а потом… – Тим умолк. – Скажем, он был мерзким сукиным сыном. Она была не в себе после того, как он вышел из дома, схватила нож, побежала за ним во двор и убила его. Отплатила ему за то, что он сделал с ней. Я поверил сестре. Мы все поверили. Но ее адвокат нет, и время было упущено. Если один раз она лжесвидетельствовала против себя, значит, она снова говорит неправду. Вот что все подумали. – Тим склонился над комодом, скрестив руки на груди, и посмотрел в глаза Кики.

– Ее приговорили к смертной казни, – сказал он.

Все встало на место.

– О, – только и выговорила Кики.

– А наша мать не смогла этого вынести. Она всегда страдала от депрессии и считала себя виновной за то, что они с отцом так долго путешествовали и ее не было здесь, рядом с Энди. Несмотря даже на то, что мы были уже довольно взрослыми и могли сами позаботиться о себе. Вот так, – сказал Тим, безнадежно вскинув руки. – Через несколько дней после суда я пришел домой и нашел свою мать мертвой от передозировки лекарств. – Он посмотрел на кровать, где сидела Кики, и она поняла, что именно здесь он и нашел ее. Кики встала.

– Прости меня, – сказала она, ошеломленная. Его семья, на первый взгляд такая обеспеченная и счастливая, быстро превратилась в пыль. Дочери был вынесен смертный приговор. Брат сошел с ума во Вьетнаме. Мать покончила жизнь самоубийством. Обхватив Тима руками, она прижалась щекой к его обнаженной груди.

– Все это так ужасно, – сказала она.

В ответ он тоже обнял ее, и она почувствовала, как его подбородок уперся ей в макушку.

– Ты все еще хочешь остаться здесь, со мной? – спросил он.

– Больше, чем прежде, – сказала она. Она могла бы утешить его. Они могли бы утешить друг друга. – Энди… она еще жива? – спросила она.

– Она в камере смертников, – ответил он. – И я еще не рассказал тебе об ОСКП.

Отклонившись назад, она посмотрела на него снизу вверх.

– Что это? – спросила Кики.

Он отложил сигарету и снова подвел ее к кровати.

– Мы – Марти, я и адвокаты – попытались смягчить приговор. ОСКП – это организация, члены которой выступают против смертной казни. Их лозунг – ОТМЕНА СМЕРТНОЙ КАЗНИ ПОВСЮДУ. Ну, это что-то вроде подпольной ячейки.

– Что это означает?

– Ты когда-нибудь слышала о «Метеорологах»?[8]

Кики пожала плечами. Название казалось знакомым, но она не помнила, где его слышала.

– Это была группа людей, которые считали, что жизнь должна быть другой, и отказывались от традиционных средств ведения политической борьбы. Что касается ОСКП, то мы пытаемся найти способ избавления от смертной казни. Мы устраиваем протестные акции… и все такое.

– Ты пробовал писать президенту Картеру? – спросила она.

– На самом деле это зависит не от Картера, – сказал Тим. – Единственный человек, который в силах остановить казнь, – это губернатор Расселл. Мы писали ему и пытались встретиться с ним. Он и пальцем не пошевелил. Он – сторонник жесткой линии, который рад тому, что смертная казнь не отменена. Настоящий кретин. Я думаю, что он воспринимает Энди как пример, который можно использовать. Понимаешь? Даже женщины должны расплачиваться за то, что не подчинились закону его штата.

– Но должно же быть что-то еще, что можно сделать, – сказала она.

Тим посмотрел на нее, и впервые с тех пор, как он начал говорить об Энди, его лицо осветилось улыбкой.

– Мне нравится твой оптимизм, – сказал он. – И я думаю, что влюблен в тебя.

Это были именно те слова, которых она ждала от него.

– Я знаю, что я люблю тебя, – сказала она.

Тим намотал прядь ее волос на указательный палец.

– Я могу честно сказать, что еще никогда не испытывал таких чувств к девушке, – сказал Тим. – Ты еще маленькая, и я сначала думал, что могут быть проблемы, но ты так хорошо держишься. Ты такая позитивная и внушаешь мне надежду. Спасибо тебе.

Кики кивнула.

– И, пожалуйста, пусть… все, что ты узнала об ОСКП, останется между нами.

Он казался обеспокоенным, и ее сердце наполнилось любовью.

– Я на все готова ради тебя, – сказала она, и это было правдой.

5

Дорогая Кики!

Как трудно мне давать тебе советы о мальчиках и мужчинах, не пугая тебя. Как сохранить баланс, желая подготовить тебя и при этом не запугать? Полагаю, я всего лишь могу рассказать тебе о своем собственном опыте.

Когда мне было пятнадцать лет, меня изнасиловали. (Это был не твой отец, поэтому не волнуйся!) После школы я работала в питомнике, где выращивают растения, и он был там завсегдатаем, поэтому, когда однажды вечером он предложил подвезти меня домой, я согласилась. Было темно, когда мы добрались до моего дома, и я по глупости сказала ему, что моих родителей нет дома. Он довел меня до двери, и в следующее мгновение я увидела себя лежащей на спине на крыльце, а он зажимал мне рот рукой. Потом он просто встал, улыбнулся и уехал прочь. Никогда в жизни я не испытывала такой злости. Если бы у меня было ружье, я убила бы его.

Кроме тебя, Кики, я никогда никому об этом не рассказывала, потому что стыдилась собственной глупости.

Итак, я думаю, есть где-то хорошие парни, но мне ни разу не довелось встретить такого. Просто будь осторожна, не будь такой глупой и доверчивой, как я, хорошо?

С каждой минутой, которую она проводила с Тимом, ее любовь становилась все сильнее. По утрам в кафе она чувствовала в воздухе привкус сладкой тайны, которая связывала их. Ох, Ронни знала, как сильно она любит его, но она не знала – и не могла бы понять – ту связь, которая крепла между ними. Ронни была мастерица морочить парням голову. Она предложила Кики пофлиртовать с другими посетителями, чтобы вызвать ревность у Тима. Сказала, что нужно имитировать оргазм, чтобы подстегнуть его эго. Проблема с оргазмом и вправду волновала Кики, но чаще всего она смеялась над советами подруги.

Так ее никто не любил с тех пор, как ей было двенадцать лет. Он ценил все, что бы она ни делала, и даже рукоплескал ей. Они были любовниками и лучшими друзьями. Тим помогал ей готовиться к поступлению в Каролину. Срок подачи заявлений истекал в середине января, но он сказал, что чем быстрее она сделает это, тем лучше. Ей нужно было предоставить аттестат зрелости и, среди прочего, написать эссе, и каждый раз она ощущала его поддержку. Кики думала, что ее поступление будет значить для него так же много, как для нее.

Наведя порядок в комнате Тима и в кладовке, она, не откладывая, взялась за остальные комнаты в доме. В некогда неопрятной кухне теперь не было ни пятнышка, все кастрюли и сковороды стояли на своих местах. Она отполировала лимонным маслом мебель в гостиной и отскребла плесень в ванной комнате. Тим сказал, что она не должна этого делать, но Кики была довольна. Он так много сделал для нее, она радовалась, что может отплатить ему той же монетой, и начала чувствовать себя немного хозяйкой в этом красивом особняке.

Фотографии Энди были повсюду. Она брала их и с жадностью изучала улыбающееся девичье лицо, думая при этом: «Ты и представить себе не могла, какая судьба была уготована тебе». Кики воображала, как фотограф насилует Энди, и хотя она знала, что изнасилование случилось в доме, в ее фантазиях оно происходило ночью на крыльце – крыльце, которого даже не существовало в особняке. Тим рассказывал ей истории о детстве своей сестры, о том, как она принесла домой бездомных котят и как она, когда ей было семь лет, попыталась проскользнуть в больничную палату, где он лежал после удаления аппендикса, потому что ей запрещали навещать его. Как Энди пыталась забраться в гроб на похоронах бабушки. Та любовь, которую Кики испытывала к Тиму, начала распространяться и на его сестру.

– Могу ли я встретиться с ней? – спросила она его однажды ночью, когда он в постели рассказывал ей истории об Энди.

– Я подумаю, – сказал он. – Она в Роли, и они ограничивают круг посетителей, но я думаю, тебе следовало бы встретиться с ней. Вы понравились бы друг другу.

Удивительно, как может удвоиться и даже утроиться любовь. Даже к Марти она испытывала какую-то симпатию. Марти начал относиться к Кики скорее как к другу, чем как к недругу, а в тот вечер, когда он сказал, что никогда не пробовал ничего вкуснее ее жареного цыпленка, она поняла, что одержала над ним победу. В тот самый вечер он принес гитару в гостиную и сыграл несколько песен группы «Creedence Clearwater Revival», слова которых знал наизусть, тогда как они с Тимом запинались на каждом слове. Он научился играть на гитаре во Вьетнаме, объяснил Тим, где музыка помогала ему пережить тяжелые времена.

За день до Хэллоуина она купила три тыквы, и они все вместе, втроем, усевшись на кухне, грызли поджаренные тыквенные семечки, вырезая в тыквах отверстия. Сначала она беспокоилась о том, стоило ли давать в руки Марти нож, но он аккуратно вырезал отверстия в тыкве, и его рисунок оказался самым замысловатым, хотя и самым устрашающим из всех.

Ее мать любила переодеваться, чтобы встретить у открытой двери ряженых, поэтому Кики соорудила костюм Веселого зеленого великана[9] из зеленых колготок, зеленой водолазки и широкополой зеленой фетровой шляпы. Ей показалось, что, по мнению Тима, она слегка перестаралась, тем не менее он сказал ей, что она восхитительно смотрится в своем наряде.

В ночь перед Хэллоуином Кики надела костюм, зажгла свечи в тыквах и поставила их на ступеньки перед входной лестницей. Однако когда пришел первый ряженый, Марти запаниковал.

– Не открывай дверь! – Он сидел с Тимом в гостиной, но теперь направился к лестнице.

– Все в порядке, Марти, – сказал Тим. – Это просто ребенок, который пришел за подаянием.

– Не открывай ее! – Марти стоял наверху лестницы, и Кики, державшая в руках миску с завернутыми в фольгу шоколадными конфетами, увидела неподдельный ужас в его глазах.

– Все нормально, Марти, – сказала она. – Я не стану открывать.

Тим бросил на нее благодарный взгляд.

– Прости, – сказал он.

Она вышла на улицу и погасила свечи в тыквах, потом Тим отключил свет на фасаде. Стоя посреди холла в костюме Веселого зеленого великана, Кики посмотрела на Марти, который теперь, словно маленький ребенок, сидел на верхней ступеньке лестницы, уперев локти в колени и уткнувшись подбородком в ладони.

– Возьми гитару, Марти, и спускайся вниз, – сказала она. – Давай полакомимся шоколадными конфетами.

Через месяц после первого свидания Тим позвонил ей после вечерних лекций. Было около половины одиннадцатого, Кики с Ронни лежали в своих постелях и читали, но когда он спросил, можно ли ему заехать за ней, поскольку он хочет попросить ее о чем-то важном, она не колебалась.

– Я буду ждать тебя у входа. – Она схватила телефон и спрыгнула с кровати. – Он сказал, что хочет попросить меня о чем-то важном, – объяснила она Ронни, снимая пижаму.

– О господи! – Ронни отложила журнал. – Ты думаешь, он собирается сделать тебе предложение? Сегодня у вас что-то вроде месячного юбилея и все такое, верно?

Действительно, это была первая мысль, которая пришла в голову Кики, хотя они с Тимом ни разу не заговаривали о женитьбе. Однако то, каким тоном он говорил, подсказало ей, что если он хочет сделать ей предложение, то это серьезно.

– Не знаю. – Забыв о бюстгальтере, она надела через голову майку. – Просто я не могу представить, что он прямо сейчас сделает мне предложение. – Желала ли она его? Она не была уверена.

– Ты и так уже практически его жена, – сказала Ронни. – Боже мой, ты стираешь ему белье. Может быть, он думает, что ты должна это делать на законных основаниях.

Наклонившись пониже, чтобы увидеть свое отражение в зеркале над комодом, Кики пригладила щеткой волосы.

– Может быть, это что-то другое.

– Спорим, что нет. – Ронни села в постели, подогнув колени. – Что ты ответишь, если он попросит тебя выйти за него замуж?

Обдумывая вопрос, Кики в последний раз прошлась щеткой по волосам.

– Я бы сказала «нет», – наконец ответила она. – То есть я знаю, что он порядочный, но я, прежде чем выйти замуж, хочу окончить колледж и быть в состоянии самой содержать себя. Я не хочу зависеть от него.

Ронни держала в руках номер журнала «Cosmopolitan», который она читала.

– Ты должна взглянуть на эту статью, – сказала она. – Он богат. Пусть он содержит тебя.

Открыв дверь, Кики с улыбкой отвернулась от подруги.

– Когда-нибудь, – сказала она. – Но не сегодня.

6

Сегодня ты погладила меня по спине, после того как меня стошнило. Мне было так приятно. Как будто это ты мать, а я – дитя. Кики, ты настоящая сиделка. Отчего мне так повезло иметь такую дочку, как ты?

Запрыгнув в фургон Тима, она наклонилась, чтобы поцеловать его, и сразу же поняла, что он нервничает. Улыбка была скупой и фальшивой, и он смотрел на нее не так пристально, как обычно. Он сразу завел машину.

– Что случилось? – спросила Кики.

– Ничего. Просто я не хочу разговаривать напротив твоего дома.

Вероятно, он подумал, что из окна за ними будет наблюдать Ронни.

– Мы поедем к тебе домой?

Он отрицательно помотал головой и свернул за угол на парковку у старой баптистской церкви.

– Там Марти, – сказал он, – а я хочу поговорить с тобой наедине.

О боже! Он собирался сделать ей предложение.

Тим выключил зажигание.

– На улице довольно прохладно. Ты не возражаешь, если мы просто немного посидим здесь?

– Отлично, – сказала она.

Огни парковки освещали салон машины, и в их отсвете Тим выглядел бледным и почти печальным.

– Мне нужно сказать тебе нечто неприятное, – сказал он.

Кики продолжала улыбаться, не в силах ничего поделать с собой.

– Ладно.

Увидев, насколько он подавлен, ей захотелось казаться очень доброй, очень любящей. Кики хотела, чтобы Тим понял, что дело не в предложении, а в том, что оно несвоевременно.

Тим потер ладони одна о другую, как будто хотел согреться.

– Я понял, как ты можешь помочь Энди, – сказал он.

Она так удивилась, что слова, готовые сорваться с ее губ, застряли в горле. Он не собирался просить ее выйти за него замуж. Она не понимала, что чувствует – облегчение или разочарование.

– Как? – спросила она.

Впервые с тех пор, как она села в машину, он посмотрел ей в лицо.

– Не знаю, как сказать, – произнес он, сжимая руки. – Думаю, что сначала я должен сказать тебе, что мы с Марти разрабатывали план. Но это незаконно. – Он посмотрел ей в лицо, чтобы понять, как она реагирует. – И опасно, – добавил он.

Кики схватила его за руку.

– О чем ты?

Она вспомнила официантку Бетс, которая говорила, что Тим – опасный человек, и ощутила внезапный, мучительный страх оттого, что может потерять его. Его могут арестовать и отправить в тюрьму, как Энди.

– Ничего не говори, просто сделай то, о чем я прошу. Хорошо? – Он накрыл ее ладонь своей. – Понимаешь, малышка, я люблю тебя. Я буду любить тебя независимо от того, поможешь ты мне или нет. Тебе ясно?

– Да, – сказал она, – но…

– Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о нашем плане, или ты предпочитаешь не знать?

– Ну, я должна знать, на что соглашаюсь или от чего отказываюсь, разве не так?

– Если я скажу тебе, ты должна поклясться, что ни слова никому не скажешь. Ни Ронни, никому другому. Итак, если ты думаешь, что, возможно, не справишься с этим, пожалуйста, скажи мне теперь, тогда я не…

– Я никому не скажу, – ответила она. – Обещаю. – Они хотели устроить побег Энди из тюрьмы. Что еще могло так взволновать и встревожить его? Может быть, они попросят ее вести автомобиль во время побега или еще что-нибудь? Если это был единственный способ спасти Энди, способна ли она на это? «Опасно» это слишком слабо сказано. – Если она в камере смертников, – сказала Кики, – разве можно сбежать оттуда?

– Что? – Тим выглядел озадаченным. – О нет, я не об этом, Кики. – Он отстранился и запустил пальцы в свою шевелюру. – Тебе известно, что мы испробовали все легальные средства, чтобы смягчить ее приговор, верно? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Теперь мы планируем жесткую игру. Послушай, – он сжал обе ее ладони своими, – мы с Марти собираемся похитить жену губернатора Расселла.

– Что? – хихикнула она. – Ты шутишь?

Тим посмотрел в сторону, на его лице не было и тени улыбки, и она поняла, что это отнюдь не шутка.

– Я крайне серьезен, – сказал он.

– Тим… – Она высвободила ладони и, дотянувшись до его лица, повернула его к себе. – Это бред, – сказала она. – Это не лучшая идея. Марти придумал?

– По правде сказать, идея моя, – проговорил он. – И это не бред. Мы все продумали.

– Не могу поверить, что ты додумался до этого.

– Тогда я больше ничего не выложу тебе, – сказал он. – Просто никому ничего не рассказывай.

– Я обещала, что никому не расскажу. Но я не понимаю хода твоих мыслей. Как похищение губернаторской жены может спасти Энди?

– Мы отпустим ее, когда он отменит приговор.

– Тогда ты сам в конце концов тоже попадешь в тюрьму, – сказала она.

– Не попаду.

– Что, если он не согласится? – спросила Кики.

– Я верю, что он согласится.

– Но ты…

– Послушай! – Внезапно разозлившись, Тим резко вскинул руки. – Это сработает, понятно? Мне нужно, чтобы это сработало. Поэтому прошу тебя, оставь при себе все эти «но». Это не поможет.

Он впервые повысил на нее голос, и она едва сдержалась, чтобы не расплакаться.

– Прости меня, – прошептала она.

Тим тяжело дышал, прикрыв веки ладонями.

– Ты критикуешь план, о котором тебе ничего не известно… ты не облегчаешь мне жизнь, Кики.

Она закусила губу, не зная, что сказать. Когда он убрал руки от лица, его глаза были покрасневшими и влажными от слез.

– Это моя сестра, черт побери! – Он стукнул кулаком по рулю. – Я должен помочь ей.

– Я знаю, – сказала она, – и я знаю, как сильно ты любишь ее. – Она наклонилась и обняла его, желая утолить его боль. – Чего именно вы хотите от меня? – спросила она.

– Не беспокойся, мы найдем для этого кого-нибудь другого. – Он достал из кармана куртки пачку сигарет и закурил, глубоко затягиваясь. – В ОСКП есть девушка, которая, вероятно…

– Скажи мне, что я должна сделать? – повторила она.

Он вздохнул, наклонил голову вперед, потом назад, словно от этого разговора у него разболелась шея. – Дело в том, – сказал он, – что у одних наших родственников есть хижина на Ньюс-Ривер неподалеку от Нью-Берна. Ты знаешь, где это?

– Вроде бы да, – сказала она. – Это в двух часах езды отсюда?

– Правильно. Они никогда не бывают там в это время года, поэтому именно туда мы отвезем жену губернатора. Потом мы с Марти остановимся в другом доме, в Джэксонвилле, и оттуда свяжемся с Расселлом – с губернатором. Как только Расселл скажет, что выполнит наше требование, мы отправимся за его женой и вернем ее ему. Живой и невредимой, – добавил он.

– Вы просто оставите его жену одну в хижине? Она не… – Кики осеклась. Она снова критиковала его план.

– Именно для этого ты и нужна, – сказал он, – ты… или девушка из ОСКП, или еще кто-нибудь… тебе нужно будет остаться с ней.

Кики попыталась представить себе, как она, шестнадцатилетняя девочка, пытается удержать взаперти взрослую женщину.

– Не думаю, что я смогла бы это сделать, – сказала она.

– Я знаю, ты думаешь, что не сможешь. – Тим дотронулся до ее щеки, и Кики стало легче оттого, что он больше не злится. – Ты не хочешь этого делать, и это здорово. Ты – тот человек, в котором мы с Марти уверены. Нам необходим кто-то, кто обеспечит безопасность жены губернатора и позаботится о ней. Ты правда отлично подходишь для этой роли. Девушку из ОСКП я не знаю так хорошо, но, может быть, и она подойдет. Ты беспокоишься об Энди, и Марти, и обо мне, поэтому я просто подумал, что имеет смысл попросить тебя.

Чувство вины опустилось на ее плечи тяжким грузом. Он так много сделал для нее. Уверенная в своих убеждениях и готовая сражаться за них, девушка из ОСКП наверняка захочет помочь им, хотя даже не знает их.

– Тим, – наклонившись, Кики дотянулась до него через зазор между сиденьями и обняла его, стараясь не обжечься сигаретой, – я не хочу, чтобы ты делал это. Это слишком опасно.

Тим тяжело вздохнул, и в этом долгом звуке ей послышались досада и разочарование.

– Это единственно возможный вариант, Кики, – сказал он, поворачивая ключ зажигания. – И мы сделаем это. С тобой или без тебя.

7

Психолог в хосписе спросил меня, почему я никогда не стригу тебе волосы. Я сказала, что это ты должна решить, когда остричь их. С самого раннего возраста ты принимала верные решения. (За исключением того раза, когда ты спустила в туалет своего плюшевого мишку, помнишь?) Думаю, когда принимаешь решение, главное – это принять его. В противном случае можно сойти с ума, взвешивая все «за» и «против». Это как я решила поехать в Дьюк на обследование в связи с раком груди. Это было важнейшее решение – оторвать тебя от твоих друзей и попробовать новое лекарство, и все такое. Разум говорил мне: «Не делай этого!» – но сердце твердило: «Ты должна попытаться». Было ли мое решение правильным? Не знаю. Я умираю, значит, можно сказать, что оно было ошибочным, но если бы я так и не сделала этого, то, вероятно, умерла бы еще в Нью-Джерси, раздумывая, стоит ли идти на риск. Итак, когда придет время принимать решение, оглянись по сторонам, прислушайся к своему сердцу, а потом решайся и прыгай в воду очертя голову.

На следующее утро в кафе, поставив перед Тимом тарелку с яичницей и гритс, Кики наклонилась и прошептала:

– Я хотела бы поговорить с тобой и Марти о… – Она пожала плечами. – …Ты знаешь.

Тим удивленно вскинул брови.

– Ты подумала? – спросил он.

– У меня много вопросов.

– Естественно. – Тим легонько коснулся ее руки. – Приходи сегодня вечером. Мы закажем пиццу и поговорим.

– Вместе с Марти, – сказала она. – Прежде чем я приму решение, мне нужно знать, что мы все согласны с планом.

– Уверяю тебя, он будет дома, – сказал Тим. – И я прошу прощения, если вчера вечером был груб с тобой.

Прошлым вечером, когда Кики вернулась домой, Ронни не спала. Ей хотелось знать, сделал ли Тим предложение. Предвидя вопрос, Кики, улыбнувшись, покачала головой.

– Странно, что нам в голову пришла такая мысль, – сказал она, выключая свет. – Он хотел, чтобы я посоветовала ему, что подарить тетушке.

– Фу, – содрогнулась Ронни, – ты разочарована?

– Я успокоилась, – сказала она. – Еще не время. – Но вряд ли ее обрадовало настоящее предложение Тима. Это была дурацкая идея, разве нет? И могла ли она привести к успеху? Почти всю ночь Кики обдумывала жестокий план, перебирая в уме проблемы и вопросы. Она не должна была забывать о том, что Тим умнее всех, с кем она была знакома. Он намного больше знал о жизни, особенно если речь шла о политике или о чем-нибудь подобном. Тим не стал бы так рисковать, если бы не был уверен в результате.

Когда Кики вечером пришла в особняк, как раз доставили две пиццы, но она сомневалась, полезет ли ей кусок в горло. Она смотрела, как Тим расплачивается, отдавая курьеру двадцать долларов и говоря, чтобы тот оставил сдачу себе.

К тому времени, когда они с Тимом принесли пиццу в комнату, Марти уже сидел во главе массивного обеденного стола. Всклокоченная каштановая шевелюра Марти выглядела так, словно ее давно не мыли, но по такому важному случаю он побрился. Его сложенные руки лежали на столе, словно он был председателем суда.

– Итак, – сказал Марти, – я слышал, что ты можешь помочь нам.

Кики села за стол напротив Тима. «Нелепая сцена, – подумала она. – Парадная столовая, хрустальный канделябр, тяжелые драпировки из золотистой жаккардовой ткани, которые, должно быть, стоят целое состояние, и здесь едят пиццу на бумажных тарелках и планируют похищение человека».

– Не знаю, – сказала Кики. – Я все еще думаю, что это идиотская затея.

Марти улыбнулся своей безумной улыбкой.

– Иногда, чтобы совершить поступок, приходится обходить закон, – сказал он.

– Ты сказала, что у тебя есть вопросы, – поторопил Кики Тим, кладя кусок пиццы ей на тарелку.

Она полезла в карман джинсов, достала список, составленный прошлой ночью, и положила листок на стол.

– Не подумает ли губернатор, что это сделали вы двое, если учесть, что вы все время старались помочь Энди? – спросила она.

– Если только он не полный кретин, что, безусловно, возможно. – Марти откусил кусочек пиццы.

– То есть… он не арестует вас после того, как вы отпустите его жену? – продолжила спрашивать Кики.

– Только если они нас найдут, – проговорил Марти с полным ртом.

Она взглянула на Тима.

– Что он имеет в виду?

– Мы уйдем в подполье, – сказал Тим.

– Ты имеешь в виду… вы скроетесь? – спросила Кики.

– Да, – сказал Тим. Он наблюдал за ее реакцией. – Мы сменим фамилии. Слегка изменим внешность.

– Тим, – она не верила своим ушам, – тогда как я буду видеться с тобой?

Тим отложил пиццу и, потянувшись через стол, взял ее за руку.

– Сейчас важнее всего на свете спасение жизни моей сестры, – сказал он, – но я не собираюсь бросать тебя. – Он мог бы растопить ее своими глазами. – Ты узнаешь, где я буду. И больше никто.

– Ты обещаешь? – спросила она.

Тим кивнул.

– Ты узнаешь, где мы будем, если будешь держать рот на замке, вот так-то, – добавил Марти. В его голосе слышалась угроза, что напомнило Кики о том, как неуютно ей было сначала рядом с ним.

– Конечно, она никому не разболтает.

– Но… – Кики пыталась заглянуть в будущее. Свое будущее. – Означает ли это, что я всегда буду встречаться с тобой украдкой? – спросила она.

– Не обязательно, – ответил Тим. – Если ты приедешь туда, где я в конце концов обоснуюсь, мы сможем открыто поддерживать отношения. Только я больше не буду Тимом Глисоном.

– Но я подала заявление в Каролину, – сказала она, – я должна оставаться здесь.

– Тогда тебе следует также подать заявление в пару других университетов, – сказал он.

– Вы, голубки, поговорите об этом позже, – вмешался Марти. – Отцепитесь друг от друга, чтобы я мог достать до пиццы, ладно?

Тим отпустил ее руку и откинулся на стуле, пока Марти клал себе на тарелку еще один кусок.

– Впрочем, есть один момент, – сказал Тим. – Многим известно, что мы с тобой встречаемся. После нашего, так сказать, исчезновения тебе будут задавать вопросы.

Она не подумала об этом.

– То есть независимо от того, согласишься ли ты помочь нам, придется притвориться, что мы расстались, идет?

– Нет. – Кики хотелось расплакаться.

– Это для твой же безопасности, Кики, – сказал Тим. – Мы не хотим, чтобы кто-нибудь подумал, что ты в этом замешана. И это будет спектакль.

Все так осложнялось. Ее устраивало теперешнее положение дел. Ей нравилось встречаться с ним по утрам в кафе и проводить свободное время в его роскошном особняке. Какое бы решение она ни приняла, все уже никогда не будет так, как прежде. Смерть Энди нависла над братьями как саван, и она понимала, что Тим не успокоится до тех пор, пока не спасет сестру.

– Согласна? – спросил Тим, поскольку она не ответила.

– Когда мы должны будем сделать вид, что расстались? – уточнила Кики.

– Скоро, – сказал он. – На этой неделе. Даже Ронни должна думать, что мы расстались.

Девушка кивнула. Она опустила глаза на листок бумаги, лежавший на столе.

– Если бы я помогла вам, – сказала она, – жена губернатора смогла бы узнать меня?

– Мы придумаем для тебя отличный грим, – сказал Марти. – Наденем светлый парик или, может быть, рыжий. – Он посмотрел на ее длинные волнистые волосы. – Такие волосы можно скрыть под париком? Может быть, тебе остричь их?

– Нет, черт, – прервал его Тим. – Она не стрижет волосы.

– Я могу потуже заколоть их на голове, – сказала Кики, хотя это было бы проблематично.

– Думаю, из тебя получилась бы привлекательная блондинка. – Марти запрокинул голову, оценивая ее. – И ты наденешь маску. Скажешь жене губернатора, что тебя зовут не Кики, а как-нибудь по-другому. Она никогда не узнает, кто ты на самом деле.

– В хижине есть телефон? – спросила она. – Как я узнаю, что происходит между вами и губернатором?

– Там нет телефона, – сказал Тим. – Вот почему мы не сможем остаться там и вести переговоры.

– Но как я узнаю…

– Ты не узнаешь, по крайней мере узнаешь не сразу. Мы собираемся дать ему, скажем, дня три. Хотя уверены – ему хватит всего нескольких часов.

Марти захохотал.

– Впрочем, кто знает? Старик, возможно, захочет отдохнуть от своей старушки, – пошутил Марти.

На лице Тима улыбки не было. Он бросил взгляд на ее список.

– Что еще тебе нужно знать? – спросил он.

– Должна ли я буду держать ее связанной или что-то в этом роде?

– Нет, – сказал Тим. – Я полагаю, нам, возможно, придется надеть ей наручники во время перевозки, если она не захочет… сотрудничать. В хижине же есть замки с засовами, а у тебя будут ключи, и как только она окажется там, тебе не придется беспокоиться.

– А что, если она будет кричать? Соседи могут услышать ее.

– Это очень глухие места, – сказал Тим.

– На много миль вокруг никого нет. – Марти отпил глоток пива. – Впрочем, разве что медведи. Как ты относишься к медведям?

– Заткнись, Марти, – сказал Тим. – Ты только мешаешь.

– Что, если я усну? – Она не могла поверить, что задает вопросы так, словно и вправду может согласиться помочь им. – Что, если все затянется на два или три дня? Мне нужно будет иногда спать.

– Что же, да, тебе нужно спать, – сказал Тим. – Ее можно к чему-нибудь пристегнуть наручниками. К кровати или к чему-нибудь еще. Ты достаточно умна для того, чтобы понять, что тебе нужно сделать.

– А что, если она подерется со мной, а? – Она не могла представить себя дерущейся с женой губернатора Северной Каролины.

– У тебя будет пистолет, – сказал Марти.

Тим бросил короткий взгляд на брата. Марти перешел черту.

– Я не хочу пистолет, – сказала она.

– Ладно, мы дадим тебе незаряженный пистолет, – сказал Тим. – Просто в качестве устрашения.

То, что у Тима был пистолет, встревожило ее больше, чем все остальное. Ей не хотелось ни на йоту разочароваться в нем: мужчине, который, как она была уверена, подарил ей пять тысяч долларов и который обращался с ней как с сокровищем, который любил ее больше, чем кто-либо, с тех пор как умерла ее мать. Серьезный аспирант, который собирался защищать людей, не имеющих возможности самим постоять за себя. Внезапно у нее перехватило дыхание.

– Твоя магистратура! – воскликнула она. – Если ты… уйдешь в подполье, как ты получишь степень магистра?

– Есть более важные вещи, – ответил Тим.

– Но ты так усердно работал.

Он улыбнулся, глядя на нее, словно Кики была слишком маленькой или слишком наивной для того, чтобы понять.

– Честно говоря, Кики, меня это не слишком волнует, – сказал Тим. – Это всего лишь бумажка по сравнению с жизнью моей сестры.

Марти склонился к ней.

– Правительство постоянно убивает невинных людей, – сказал он. – Энди упрятали за треклятую решетку, и мы не хотим, чтобы она оказалась в их числе.

– Мы будем не одиноки, Кики, – сказал Тим. – Кое-кто из ОСКП знает о том, что мы задумали, и полностью на нашей стороне, они готовы помочь. Эти люди живут в подполье, поэтому я пока не могу рассказать тебе о них больше. Не потому, что ты кому-нибудь проболтаешься, – быстро добавил он. – Я знаю, что ты ничего не скажешь.

Она покачала головой.

– Они живут неподалеку от хижины, о которой мы тебе говорили, поэтому мы останемся у них до тех пор, пока не будем окончательно готовы выйти, – продолжал Тим. – Мы обеспечим хижину едой и всем остальным. У них есть старая машина, которой мы сможем воспользоваться, то есть в день… – Кики внезапно показалось, что он не решается произнести слово «похищение». – В тот день, когда мы сделаем это, ты поедешь в хижину, а мы направимся в Джэксонвилл, где в доме есть телефон, а потом снова встретимся с тобой в хижине. Понятно?

– Как вы это сделаете? – спросила она. – Как вы доберетесь до жены губернатора?

– Мы знаем ее распорядок дня, – сказал Марти. – Раз в неделю она преподает вечером испанский язык в университете. Когда она закончит, уже стемнеет, и мы похитим ее на парковке.

Мысленно Кики нарисовала эту сцену: женщина вечером идет в одиночестве к своей машине, двое мужчин выскакивают из темноты, закрывают ей рот ладонью и тащат к задней двери фургона.

– Вы до смерти напугаете ее, – сказала Кики.

– Ну да, – рассмеялся Марти. – Блестящая дедукция.

– Малышка, мы будем с ней максимально предупредительны, – сказал Том. – Мы не хотим причинить ей боль. Наша главная цель – помешать тому, чтобы боль причиняли другим людям.

Кики уставилась в свою тарелку, пропитавшуюся жиром и ставшую прозрачной по краям от нетронутого ломтя пиццы. Мужчины сидели молча, словно понимая, что ей необходимо немного времени, чтобы осмыслить то, что было только что сказано.

– Когда вы собираетесь это сделать? – наконец спросила Кики.

– Вскоре после Дня благодарения, – ответил Тим.

– А что, если губернатор скажет, что смягчит приговор Энди, а потом возьмет свои слова обратно, как только его жена вернется домой? – спросила она.

– Черт побери, лучше ему этого не делать, – угрожающе произнес Марти. – В противном случае мы перейдем к плану Б, и я не думаю, что ты захочешь узнать о нем.

Кики с тревогой взглянула на Тима.

– Что за план Б?

– Он подтрунивает над тобой, – ответил Тим. – Нам не нужен план Б. План А вполне надежен. – Отодвинув тарелку, он зажег сигарету. – Не принимай решение прямо сейчас, Кики, – сказал он. – Давай закончим на этом, тогда мы отлично отдохнем за ночь. А утром ты поймешь, как к этому отнестись.

После ужина они с Тимом поднялись в его спальню. Они занялись любовью, ни словом не обмолвившись о похищении, и она, как могла, отгоняла от себя эти мысли, убеждая себя в том, что их отношения навсегда останутся такими же доверительными. Однако когда Тим заснул, она лежала с открытыми глазами и думала. Чужие люди были готовы и хотели поддержать замысел Тима и Марти. Это ее успокоило, их план стал казаться ей не таким глупым. Она вспомнила фотографии Энди, развешанные повсюду в доме. Ее чудесную улыбку. Жестокое изнасилование вынудило ее убить того, кто напал на нее. Она представила, как, должно быть, была напугана Энди во время судебного разбирательства, придумывая себе алиби, для того чтобы спастись. Теперь пришла очередь ее братьев сделать для ее спасения то, что было в их силах. Они никому не причинят боль. Их цель – помешать тому, чтобы причиняли боль другим людям, так сказал Тим. И жизнь Энди будет спасена.

Прислушивайся к своему сердцу, писала ей мать. Прими решение и прыгай в воду очертя голову.

Именно это Кики и собиралась сделать.

8

Я хочу, чтобы ты знала, что произошло между твоим отцом и мной. Я познакомилась с ним на школьном танцевальном вечере, мне оставался год с небольшим до окончания средней школы, он тогда сбил меня с ног. Он был не из нашей школы. Я снова встретилась с ним намного позже, но тогда он уже бросил учебу. Твой отец был удивительно лживым, а также очень привлекательным и обаятельным. У него были такие же волосы, как у тебя. Темные и волнистые, всегда слегка в беспорядке, но красивые. Собственно говоря, и сам он был несколько беспорядочным и красивым, и думаю, поэтому я влюбилась в него. Просто он отличался от других.

Когда я забеременела тобой, я боялась сказать ему об этом. Прошло три месяца, пока я не набралась мужества. В мечтах я представляла себе, что, узнав об этом, он предложит мне выйти за него замуж и будет заботиться обо мне. Я пришла к твоему отцу домой – он жил с родителями, – мы бездельничали в комнате отдыха, играя в пинг-понг, и я пыталась подобрать слова. Когда раздался телефонный звонок, он был в ванной комнате. Больше дома никого не было, поэтому я ответила. Это была девушка, которая хотела поговорить с ним. Ее звали Уилла, и я по голосу поняла, что она красива. Когда он вышел из ванной, я сказала ему о звонке, и его лицо просветлело. Он даже не пытался скрыть этого. Мы снова принялись играть в пинг-понг, но я знала, что все его мысли об Уилле, потому что он бил по мячу как попало. Мы закончили игру, и он сказал, что неважно себя чувствует и мне лучше пойти домой. Я ушла, но знала, что больше никогда не услышу о нем. И была права.

Как только Кики сказала Тиму и Марти, что готова помочь им, она почувствовала себя так, словно катается на американских горках. Захват заложника начал представляться ей забавным и надежным аттракционом, когда братья, не без ее участия, усовершенствовали свой план, но она понимала, что скоро он наберет скорость и тогда у нее уже не будет никакой возможности спастись.

Теперь ее роль сводилась к тому, чтобы постепенно подготовить разрыв с Тимом, поэтому она стала придумывать разные неприятности, для того чтобы обсудить их с Ронни.

– Когда я вчера вечером была у него, ему позвонила другая девушка, – доверительно сообщила она Ронни, когда однажды утром они одевались на работу. Было очень рано, на улице еще было темно.

– Откуда ты знаешь? – Ронни натянула джинсы, потом посмотрела через плечо в зеркало, проверяя, что они выгодно подчеркивают ее зад.

– Я сняла трубку, – сказала Кики. Она с усилием расчесывала волосы редкой расческой. – Там молчали, потом девичий голос попросил Тима. Он как будто обрадовался, услышав ее, и ушел разговаривать в другую комнату.

Ронни повернулась и посмотрела на Кики, уперев руки в боки.

– Ты спросила, кто это был?

– Нет. – Кики положила расческу. – Я не хочу быть навязчивой.

– Ты имеешь право знать! – Ронни была возмущена. – У вас серьезные отношения, не какое-нибудь мимолетное увлечение. Ты обязана знать все.

Кики плюхнулась на кровать.

– Он вдруг стал каким-то отстраненным, – сказала она.

– Кики, – Ронни присела рядом с ней, – ты уверила его в том, что принадлежишь ему, неважно как. Правда, пора прикинуться, будто тобой интересуются другие парни. И будто ты ими интересуешься. Ты должна дать понять, что он может потерять тебя.

– Я не хочу притворяться, будто меня интересует кто-то еще, – сказала она. – Просто мне не нужен никто, кроме Тима.

Кики удивилась, когда к глазам подступили слезы. Было нетрудно вообразить, что она почувствовала бы, если бы потеряла его на самом деле. Как будут развиваться их отношения, когда Тиму придется скрываться? Она несколько раз поднимала этот вопрос, и всякий раз Тим притягивал ее к себе, уверяя, что они что-нибудь придумают.

– Нам с тобой слишком хорошо, чтобы от этого отказываться, – говорил он. Если она настаивала и просила объяснить ей подробнее, он обижался. – Я не знаю, как все сложится, Кики. Я даже еще не знаю, где я в конце концов окажусь. Ты просто должна верить мне. – Она верила ему, но ее тревожила неопределенность.

Тим сказал, что их разрыв должен произойти на глазах у всех.

– Ты ходила в школе в театральный кружок? – спросил он однажды вечером, отвозя ее домой после кино.

Она отрицательно покачала головой.

– А ты?

– Да, – сказал он. – Думаю, я притворюсь, что решил по какой-то причине наплевать на тебя. – Он взглянул на нее, улыбнувшись своими пухлыми губами. – Все-таки я не могу себе представить, чтобы ты наплевала на меня.

– Я сказала Ронни, что ты увлекся другой девушкой.

– Блестяще! – Он одобрительно кивнул. – Если не считать того, что меня будут считать дерьмом. Я хочу, чтобы наш разрыв произошел по твоей вине.

– Не-а, – улыбаясь, проговорила она, – он должен произойти по твоей вине.

– Хорошо, – сказал Тим. – Я уже достаточно попросил у тебя, поэтому приму удар на себя. Пусть это будет по моей вине. В мою жизнь возвращается прежняя подружка, и я, будучи типичным говнюком, бросаю тебя ради нее.

– Какая она?

– Она так же красива, как Телли Савалас[10], но имеет определенную власть надо мной, – сказал он.

– Что? – рассмеялась Кики.

– Кроме того, у нее бывает дурное настроение, – продолжал Тим, – и ее трудно уговорить, поэтому она всегда интриговала меня. Ну а теперь я ей нужен и ничего не могу с собой поделать.

Казалось, он так увлекся своими фантазиями, что Кики почувствовала себя неуютно.

– Все это выдумка, правда? – спросила она.

– Ох, малыш, неужели ты думаешь, что я когда-нибудь брошу тебя? – Не было ли намека на раздражение в этом вопросе? Ей показалось, что она начинает чувствовать его, настолько неуверенно она себя чувствовала. – Ни одна другая женщина не сравнится с тобой, – сказал он. – У тебя самые удивительные волосы на свете, и ты такая умница, ты привела в порядок весь мой дом и покорила моего брата. Кроме того, в постели ты просто потрясающая.

При этих словах Кики покраснела. Она не была потрясающей в постели, она до сих пор не испытала оргазма во время полового акта. Может быть, она плохо двигалась или еще что-нибудь. Вероятно, его вымышленная подружка не раз испытывает оргазм. Неудивительно, что он хочет вернуться к ней. Про себя она называла ее Уилла.

Как они и планировали, за две недели до Дня благодарения Тим пришел в кафе. Вместо того чтобы сесть за свой столик, он попросил Кики выйти с ним на улицу. Он выглядел довольно взволнованным.

Ронни направлялась на кухню, и Кики поймала ее за руку.

– Тим хочет поговорить со мной без посторонних, – прошептала она. – Не могла бы ты несколько минут присмотреть за моими столиками?

Ронни бросила взгляд на Тима.

– Что происходит? – спросила подруга.

– Не знаю, – пожала плечами Кики, – надеюсь, что ничего.

– Давай, – сказала Ронни, – я тебя прикрою.

Они с Тимом вышли на улицу и встали на тротуаре, у окна кафе. Навстречу им шли студенты, окружая их толпой, толкая их, но они не сходили с места. Им нужно было разыграть сцену, в первую очередь для Ронни.

– Просто помни, что я люблю тебя, – начал Тим.

Она кивнула. Солнце окружило ореолом его золотистые кудри. Ей хотелось прикоснуться к нему, но она стояла, строго сложив руки на груди.

– Вернулась моя прежняя подружка, – сказал он. – И, увидев ее, я понял, что на самом деле никогда не любил тебя. Прости. Я должен порвать с тобой.

– Я знала это! – Она топнула ногой по тротуару. – Я знала, что у тебя есть кто-то еще.

Ее притворный гнев вызвал у Тима улыбку, но он спохватился.

– Просто так случилось, – сказал он. – Не то чтобы я все это время был с ней и все такое.

– Как ты можешь так поступить со мной? – закричала она громче, чем намеревалась это сделать. Проходящий мимо парень сказал ей, чтобы она «угомонилась».

– Я никогда не хотел причинить тебе боль, – сказал Тим. Он не побрился этим утром, она видела светлую щетину на его щеках.

– Да уж, хорошенькое дельце, – сказала она. – Чем же она так отличается от меня?

– Дело не в тебе, Кики, дело во мне, – сказал он. – Ты – замечательная, просто я… Это полностью моя вина.

– Прямо в точку, – сказала она.

– Мне правда, правда очень жаль. – Он потянулся, чтобы обнять ее, но она быстро сбросила его руки, отстраняясь. – Ты можешь заплакать? – тихо спросил он.

Кики поднесла ладони к лицу, поднимая и опуская плечи.

– Так лучше, – сказал Тим. – Мне хотелось бы думать, что потеря причинила бы тебе боль, как и мне. – Тим притянул ее к себе. – Ладно, теперь нежно приласкаю тебя напоследок.

Она уткнулась головой ему в плечо.

– О, Тим, как мне это не нравится, – проговорила она.

– Я знаю, малыш. – Тим равнодушно, как бывший любовник, похлопал ее по спине. – Мне тоже. Но мы с тобой знаем, что на самом деле между нами. Приходи завтра вечером, хорошо? Только после того, как стемнеет, чтобы никто тебя не увидел. И входи через черный ход.

– Хорошо, – сказала она.

Тим отстранился от нее.

– Теперь, прежде чем пойти обратно, притворись злой, – сказал он.

– Злой – это мало. – Она вытерла сухие глаза тыльной стороной ладони. – Я собираюсь сделать вид, что совершенно опустошена.

– Не забывай того, кто тебя любит. – Он подмигнул ей.

– И ты тоже, – сказала она и, не задумываясь, отвела назад руку и, взмахнув ею, отвесила пощечину по его небритой щеке, после чего все, кто был на улице, обернулись на них.

Тим посмотрел на нее, вытаращив глаза от удивления, и поднес ладонь к покрасневшей щеке.

– О господи, Тим, прости. – Она попыталась дотронуться до него, но он отступил назад.

Кики посмотрела, как он идет по Франклин-стрит, и быстро потеряла его из виду в толпе студентов. Она опустила глаза на свою ладонь. Что это ей вздумалось? И почему, ударив его, она почувствовала себя намного лучше?

Она мужественно вернулась в ресторан, делая вид, что сдерживает в себе боль брошенной женщины. Ронни была предупредительна и утешала ее, и Кики знала, что они с Джорджем, управляющим, разговаривали у нее за спиной. Ей было противно, что они жалеют ее, противно, что теперь они будут считать Тима эгоистичным бабником. Но она знала, что это всего лишь начало вынужденной лжи.

9

Как бы мне хотелось увидеть тебя теперь, когда тебе шестнадцать. Сейчас ты восхитительная двенадцатилетняя девочка. Поэтому я могу только воображать, что, повзрослев, ты станешь еще прекраснее. Вчера, когда сиделка пыталась не пустить тебя в мою комнату, потому что мне было очень плохо, я слышала, как ты разговаривала с ней за закрытой дверью. Ты сказала ей: «Это МОЯ мама, а не ваша. Я позабочусь о ней». Это рассмешило меня, хотя в тот момент я склонялась над тазом. Благодаря этому я узнала, какая ты сильная, и поняла, что ты отлично справишься без меня.

Как тебе удалось стать такой храброй?

Несмотря на то что они находились всего в нескольких милях от Чапел-Хилла, напряженность в фургоне Тима настолько возросла, что Кики чувствовала ее кожей. У них оставалось еще полтора часа, для того чтобы добраться до Нью-Берна. Было неудобно сидеть в деформированном ковшеобразном кресле, которое впивалось в спину, когда машину трясло. Марти сидел в шезлонге, повернувшись боком к креслу Тима. На одном колене он держал нарисованную от руки карту, на другом – банку пива, и они с Тимом спорили о том, по какой дороге ехать, после того как свернут с шоссе. Кики хотелось сказать им, чтобы они заткнулись: если они не могут договориться о такой чепухе, как дорога до Нью-Берна, то как они собираются принимать более серьезные решения, ожидающие их в ближайшие пару дней? Но Кики молчала, боясь, что Тим растревожится пуще прежнего. Все были на грани. Истекали последние часы их жизни как законопослушных граждан.

На матрасе в кузове фургона лежали чемоданы, вещевые мешки и рюкзаки. Тим потратил целый день, пакуя багаж, и она с жалостью смотрела на него, наблюдая, как он обдумывает, что взять с собой, а что оставить. Они с Марти больше никогда не вернутся в родной дом. Она же взяла с собой только пару смен белья и зубную щетку. Кики полагала, что это все, что ей нужно. Не более трех дней, сказал Тим. Потом Энди будет спасена, жена губернатора вернется домой, к семейному очагу, а Кики сможет уехать обратно в Чапел-Хилл.

Ей было поручено купить аудиокассеты для этой поездки. Разумеется, группы «Eagles», «Credence» и «Queen» и старый добрый «Rolling Stones». Ничего слишком успокаивающего.

– Выключи это дерьмо, – резко бросил ей Марти, когда «Queen» начали петь «We are the Champions».

– Не говори с ней таким тоном, – сказал брату Тим.

– Все нормально, – успокоила его Кики, нажимая на кнопку выброса кассеты. – Что ты хочешь послушать, Марти?

– Не знаю. – В его голосе вдруг послышалось уныние. – Думаю, «Stones».

Она вставила кассету, и фургон наполнился звуками песни «Under my Thumb».

– Сделай потише, – сказал Тим.

Кики послушно исполнила его просьбу. Она сделала бы все что угодно, лишь бы в фургоне воцарился мир.

Тим свернул на скоростное шоссе, и Марти сзади схватил его за плечо.

– Я же сказал тебе, чтобы ты не ехал этой дорогой! – крикнул он.

– Отвяжись от меня! – Тим сжимал руль побелевшими костяшками пальцев. – Так короче всего, Марти.

– Перестаньте оба! – сказала Кики. – Мы должны быть сплоченными, понятно? Вы оба сказали мне, что все пройдет легко, а теперь вы готовы вцепиться друг другу в глотку.

Мужчины замолчали, вероятно больше пораженные тем, что она столкнула их лицом к лицу, чем тем, что потребовала, чтобы они прекратили спорить. Никто за целый час не произнес больше ни слова. Когда кассета «Stones» закончилась, Кики поставила «Eagles», потом попробовала устроиться поудобнее, поскольку местность стала ровнее, на многие мили раскинулись высокие сосновые леса. Маленькие домики находились друг от друга на расстоянии нескольких акров. Одни были ухоженными, с белыми коваными изгородями перед главным входом и декоративными садовыми шарами во дворах. Окна других были закрыты пластиковыми щитами, их крыши были покрыты неаккуратными заплатами, а на лужайках росла трава по колено.

– Мы заехали в глухомань, мальчики и девочки, – наконец нарушил молчание Марти.

– Чем глуше, тем лучше, – сказал Тим.

Наклонившись вперед и протиснувшись между ковшеобразными сиденьями, Марти указал на просеку в сосновом леске.

– Сворачивай сюда, – сказал он. Кики чувствовала, как из его рта пахнет пивом и табаком.

Тим повернул на узкую однополосную дорогу.

– Теперь следи за дорогой справа, – сказал Марти. – Думаю, нам осталось около мили.

Марти был знаком с супругами, которые должны были пустить их на ночевку, прежде он уже бывал у них в доме.

– Не она ли это? – Марти склонился еще ниже между кресел и высунул голову в окно.

Кики заметила дорогу, которая сворачивала направо.

– Да, – ответил Марти сам себе. – Сворачивай сюда.

Тим послушно повернул. Они ехали по пыльной, изрезанной колеями дороге, так тесно окруженной соснами и кустами, что не было видно солнца, а ветви царапали бока фургона. Было три часа дня, но на дороге было так темно, что можно было подумать, что наступил вечер.

От быстрой езды они успокоились. Кассета закончилась, но Кики даже не заметила этого. В тишине она почти слышала, как бьется ее сердце. В течение нескольких минут все изменилось, и их путешествие приобрело серьезный оборот. Чувствуя свою вину, Кики надеялась, что что-нибудь помешает осуществлению их плана. Похищение должно было состояться следующим вечером. Может быть, женщина заболеет или не сможет вести урок. Может быть, люди, у которых они собирались остановиться, отговорят Тима и Марти от этой безумной идеи.

Она сказала Ронни и Джорджу, что после Дня благодарения уедет на неделю, чтобы навестить школьную подругу, которая теперь живет в Пенсильвании. Джордж обиделся, но Ронни так горячо поддерживала ее, что Кики чувствовала себя виноватой.

– Тебе нужно уехать, – сказала Ронни. – Ты в такой депрессии после разрыва с Тимом.

Она не страдала депрессией, но, видимо, ей удалось прикинуться такой. Кики встречалась с Тимом почти так же часто, как до так называемого разрыва. Она врала Ронни, говоря, что ужинает с подругой, а сама шла домой к Тиму, чтобы заниматься любовью и слушать заверения в том, что все пройдет отлично.

– Ты уверен, что это она? – спросил наконец Тим после того, как они уже несколько минут ехали по темному туннелю, по сторонам которого стояли деревья.

– Да, уверен, – ответил Марти. Вдруг справа на полянке показался дом. – Вот он, – сказал он.

Домик был крохотный, покрывавшая его белая краска облупилась. Из кирпичной трубы на растрескавшейся крыше поднимался дым. У леса стояли ржавые качели, и на них раскачивалась маленькая девочка, отклоняясь так далеко назад, что ее длинные светлые волосы поднимали пыль с земли. С другой стороны дома, в траве, стояли три старых ржавых автомобиля, а рядом с ними были припаркованы грузовик и старый автобус «Фольксваген».

– Кажется, у Форреста течет крыша, – сказал Марти, и Кики заметила на крыше мужчину, укладывающего лист голубого пластика на дранку. Он распрямился, когда они подъехали к старым машинам, и, минуту поколебавшись, направился к лестнице, прислоненной к свесу крыши.

Когда Кики, Тим и Марти начали выходить из фургона, к ним подбежали две лающие и скалящие зубы шелудивые собаки. Кики боялась собак, но не хотела, чтобы Тим счел ее трусихой. Если она не в состоянии справиться с двумя псами, как она намерена справиться с тем делом, за которое взялась?

– Привет, ребята, – сказала она, прижимая руки к бокам. Собаки, размахивая сомнительно задранными хвостами, обнюхали ее ноги.

Мужчина, спустившись по лестнице с крыши, приблизился к ним. Он был высоким, лысым и крепко сложенным, но не тучным и был похож на человека, привычного к физическому труду. Вытерев ладонь о торчавшую из-за ремня тряпку, он протянул ее Марти для рукопожатия.

– Что за суета, брат? – спросил мужчина.

– Ничего особенного, – ответил Марти. – Это мой брат Тим и его подружка, Кики. А это Форрест.

Девочка, подбежав к ним от качелей, схватилась за ногу Форреста.

– Это гости? – спросила она.

Форрест положил свою большую ладонь на голову девочки.

– Да, милая, – сказал он, а потом добавил: – А это Далия.

– Мне пять лет, – сказала Далия.

Кики нервно засмеялась, очарованная красотой голубоглазой малышки.

– Пять лет, круто, – сказала она. – Ты ходишь в детский сад?

– Меня учит мама, – сказала Далия. – Докуда у тебя волосы? – Отойдя от отца, она подошла к Кики. – Да они до самой попки! – радостно сказала девочка. – Я тоже хочу отрастить длинные волосы.

– Оставь ее в покое, Далия, – сказал Форрест. Голос звучал неприветливо, по-деловому. – Парни, вы быстро нашли нас?

– Без проблем, – сказал Тим. – Просто мы думаем, как отсюда добраться до хижины.

В первый раз за всю поездку зашла речь о хижине, но Кики, как бы ей этого ни хотелось, не забывала о ней ни на минуту. Именно там ей предстояло держать взаперти жену губернатора.

– У меня есть карта, вы можете взглянуть на нее, – сказал Форрест.

– Отлично, – кивнул Тим.

Они последовали за Форрестом к входной двери. Внутри дом неожиданно оказался совсем не таким ветхим, как снаружи. В маленьком камине горел огонь, а в гостиной пахло дымом и еще чем-то вкусным. Мебель была старой и изношенной, но в комнате было уютно и чисто. Пройдя через гостиную, они вошли в кухню: женщина, одетая в длинную бледно-желтую юбку и блузу в крестьянском стиле с голубой отделкой, вытаскивала из духовки хлеб.

– Как вкусно пахнет, – сказал Тим.

Женщина положила хлеб на столешницу рядом с двумя другими батонами и закрыла дверцу духовки. Она как будто была не рада появлению гостей.

– Наоми, – сказал Форрест, сажая Далию себе на плечо, – ты помнишь Марти?

– Тебе не следовало приезжать сюда, Марти, – ответила женщина. У нее были светло-каштановые волосы, доходящие до плеч и подколотые заколкой на макушке.

Марти проигнорировал ее замечание.

– Это Тим и его подружка Кики, – сказал Марти.

Из угла комнаты донесся тихий плач, и Кики заметила колыбель рядом с дверью. Подойдя к ней, Наоми взяла на руки младенца. Укачивая малыша и воркуя с ним, она вышла из комнаты.

– Она нервничает из-за твоего приезда, – сказал Форрест, глядя на дверь, в которую вышла Наоми. – Ты должен понять, прошло много времени. Мы спокойно живем здесь, и она боится, что ты все испортишь.

– Я не собираюсь портить вам жизнь, – сказал Марти.

– Я знаю. – Форрест поднял руку к голове и пощекотал дочку. Далия, захохотав, прикрыла глаза отца рукой. – Не пойми меня превратно, – сказал Форрест, убирая руки Далии с лица. – У Наоми доброе сердце. Она знает, что ты делаешь, и поддерживает тебя в этом, но она не хочет, чтобы мы в этом участвовали. Поэтому, парни, я говорю вам, – он посмотрел на Марти и Тима, – забудьте, что вы были здесь. Ты тоже, Кики. Вы можете переночевать у нас, и мы дадим вам машину, как я и говорил, но как только вы уедете отсюда, вы сразу же забудете о том, что даже видели это место.

– Машину? – спросила Кики. Зачем им машина?

– Тебе понадобится машина, когда все будет кончено, – сказал Тим. – Знаешь, когда мы с Марти слиняем. Тебе нужно будет вернуться обратно в… – Внезапно он стукнул себя ладонью по лбу. – Черт! – проговорил он. – У тебя, наверное, даже нет водительских прав, так?

– Есть. Предполагается, что со мной рядом должен сидеть кто-то взрослый, но я умею водить. – Ей стало досадно. Кики сказала «взрослый», словно сама она такой не является, но Тим как будто ничего не заметил.

– Хорошо, – сказал он. – Прекрасно. Значит, ты можешь воспользоваться одной из машин Форреста.

– Не просто воспользоваться, – поправил Форрест. – Оставить ее себе. У нас их больше, чем нужно, и, как я сказал, мы не хотим, чтобы кто-нибудь из вас вернулся сюда, оставив за собой хвост для легавых, которые побегут за вами.

– Каких легавых, папочка? – спросила Далия.

Форрест снял Далию с плеч и поставил на пол. Наклонившись к ней, он сказал:

– Это злые собаки.

Далия, визжа и смеясь, выбежала из комнаты, а ее отец притворился, что догоняет ее.

Тим повернулся к Марти.

– Ты сказал, что они рады помочь нам, – сказал Тим. – Очень рады. Разве не так ты говорил?

– Отвали, – сказал Марти. – Все пройдет отлично.

На ужин они ели тушеную говядину и пшеничный хлеб с медом, и никто и словом не обмолвился о планах на следующий день. Кики не сразу поняла, что это было из-за Далии: они не хотели говорить, пока в комнате был ребенок. Во время еды Далия все время болтала с Кики, рассказывая ей о последнем уроке географии, который ей дала мать, после чего она выучила названия штатов в алфавитном порядке. Она говорила без умолку и перечислила их почти без ошибок. После ужина Форрест взял на руки младенца и передал Наоми, а та, откинувшись на спинку стула, подсунула его под свою свободную блузу и стала кормить грудью.

– Далия, – сказала Наоми, – ты не хочешь пойти поиграть в другой комнате? Взрослым нужно поговорить.

Далия схватила Кики за руку.

– Давай я покажу тебе свои игрушки, – сказала она, словно зная, что Кики будет лучше поиграть с ней, чем остаться со «взрослыми».

– Иди, – сказал Тим. – Мы потом сообщим тебе обо всем, что тебе нужно знать.

Позволив Далии утащить себя в другую комнату, она почувствовала облегчение. Разговор на кухне не обещал быть слишком приятным. «Пожалуйста, скажи им, чтобы они скорее уходили отсюда, – повторяла она про себя, – пожалуйста».

– Это моя Барби. – Далия села на вышитый коврик и вытащила из ящика для игрушек темноволосую куклу Барби. Было забавно, что у ребенка хиппи есть кукла Барби.

– Она красивая. – Кики села рядом с девочкой.

– Она с гаражной распродажи, – сказала Далия, поглаживая пальцем миниатюрные джинсы куклы. – Я так рада, что смогла поселить ее в теплом доме.

Кики улыбнулась. Девчушка тронула ее за душу. Она слышала, как Тим что-то говорит на кухне, но не могла разобрать ни слова. Форрест отвечал ему глубоким и звучным голосом. Потом Наоми сказала что-то непонятное. Ей следовало быть там, чтобы принять участие в обсуждении.

«В чем ты ошиблась?» – спрашивала себя Кики. Она ощущала себя такой маленькой, что ей и вправду было место здесь, с Далией, а не на кухне. Ей было шестнадцать лет, на вид же ей можно было дать не больше пятнадцати, а чувствовала она себя как тринадцатилетняя девочка. Знает ли кто-нибудь об этом? Не о ней ли они шепчутся там, на кухне, беспокоясь о том, что ее вовлечение в эту затею было ошибкой?

– Мы не втягиваем вас ни во что! – вдруг закричал Марти. Кто-то в ответ сказал:

– Ш-ш-ш!

Далия с тревогой посмотрела на Кики.

– Почему тот человек так вопит? – спросила девочка.

– О, это ерунда, – ответила Кики. – Он часто кричит. Марти всегда так ведет себя.

Далия секунду смотрела в сторону кухни, а потом перевела взгляд на ящик с игрушками.

– А это важная кукла, – сказала она, вытаскивая голую куклу.

– Важная кукла? – в замешательстве спросила Кики.

– Влаж-ная! – сказала Далия. Она подняла куклу так, чтобы Кики смогла рассмотреть отверстие у нее между ног. – Она писает.

– О! – Кики засмеялась. – Я поняла.

Она завидовала невинности Далии. Девочке и в голову не приходило, что обсуждали ее родители с Тимом и Марти. У нее не было и мысли о том, что когда-то ее родители совершили нечто противозаконное и было время, когда они были известны под другими именами. Тогда они жили другой жизнью. Неужели Тим хочет закончить так же? Неужели ей, для того чтобы встретиться с ним, придется многие мили ехать по лесам на машине?

– У тебя красивые глаза. – Далия пристально смотрела на Кики.

– Спасибо. – Кики протянула руку к волосам девочки. – А у тебя самые красивые волосы, которые я видела в своей жизни.

– Они как шелк, – сказала девочка.

– Да. – Кики улыбнулась. Ей захотелось, чтобы у нее когда-нибудь появился такой же ребенок. Она посмотрела в сторону кухни. Ей не было видно Тима, но она могла нарисовать в своем воображении его зеленые глаза, светлые волосы и пухлые губы. У них могли бы быть красивые дети. Она хотела, чтобы ее дети росли в полной семье, чтобы у них были и мать, и отец. Кики каждый год писала бы им письма на тот случай, если умрет. При этой мысли у нее к глазам подступили слезы.

Далия потянулась к ней и нежно дотронулась до ее щеки.

– Почему ты плачешь? – спросила она.

– О, думаю, сегодня у меня немного воспалились глаза. – Кики пальцами вытерла слезы. – Наверное, у меня аллергия на что-нибудь.

– На Агнес? – Далия показала пальцем на кошку, спящую у стенки кушетки. – У моей подруги на нее аллергия.

– Может быть, – сказала она. – Все не так плохо.

Наоми вошла в комнату, младенец, которого звали Эммануэль, лежал в слинге, перекинутом у нее через плечо. Она села на корточки рядом с Далией, ее юбка, спускаясь с коленей, касалась пола.

– Надеюсь, она тебе не слишком надоела, – сказала она Кики с вымученной улыбкой.

– Совсем нет, – ответила Кики.

Наоми погладила дочь по голове.

– Тебе пора готовиться ко сну, – сказала она.

– Нет, мам, – ответила Далия. – Я могу остаться, потому что у нас гости.

– У гостей завтра много дел, поэтому мы не можем утомлять их. – Наоми встала, поддерживая руками слинг с маленьким тельцем малыша. – Пойдем, – сказала она. – Давай, шустрее.

Поднявшись с пола, девочка наклонилась и поцеловала Кики в щеку.

– Спокойной ночи. Я тебя люблю, – сказала девочка, потом развернулась и побежала в коридор.

Кики смотрела ей вслед.

– Чудесная девочка, – сказала она.

– Спасибо. – Наоми смотрела, как дочь исчезает в комнате, расположенной в конце коридора. – Чаще всего она просто ангел. – Она повернулась к Кики. – Пойдем со мной, – сказала она.

Кики пошла следом за ней по коридору. Они прошли мимо довольно просторной спальни, на полу которой лежал двуспальный матрас.

– Вы с Тимом можете спать здесь, – Наоми кивнула в сторону комнаты. – Марти будет спать на диване. – Кики заглянула в другую комнату, на этот раз с двухъярусной кроватью. На нижней кровати сидела Далия, держа на коленях книжку из серии «Золотая книга».

– Сегодня ты можешь не принимать душ, – сказала ей Наоми.

– Ура! – Далия запрыгала на кровати.

– Мы с папой попозже зайдем пожелать тебе спокойной ночи.

– Ладно, – сказала она, возвращаясь к книжке.

– Ей нравится, когда у нас собирается компания, – сказала Наоми, поворачивая за угол и входя в спальню в самом конце коридора. – Отчасти потому, что она может не принимать душ.

Должно быть, это была комната Наоми и Форреста. На полу на каркасе лежал двуспальный матрас, и стояли два старых непарных комода. Комната была плохо освещена, и воздух в ней был спертым.

– Садись здесь, напротив зеркала, – сказала Наоми.

Кики послушно села на край матраса. Рядом с Наоми, которая была старше ее по меньшей мере лет на пятнадцать, Кики чувствовала себя маленькой и смущалась. При тусклом свете она едва видела себя в зеркале над комодом. Она была чем-то похожа на монахиню – бледное лицо и накидка из длинных каштановых волос.

Эммануэль начал хныкать, когда Наоми вынула его из слинга.

– Можешь подержать его минутку? – спросила она. – Я должна достать кое-что из стенного шкафа.

– С удовольствием. – Она взяла младенца из рук Наоми и стала баюкать его у себя на плече. Эммануэль немного попищал, потом уткнулся в нее головой и начал сосать пальцы. Светлый пушок на его голове щекотал ей щеку, и она прижалась губами к его виску. – Сколько ему? – спросила Кики.

– Четыре месяца. – Наоми открыла стенной шкаф, в котором был такой порядок, что у Кики появилось чувство, будто они с ней родные. Снаружи дома и во дворе был беспорядок, но внутри царила такая чистота, что было ясно, что здесь командует Наоми.

– У тебя правда чудесный дом, – сказала она, когда Наоми забралась на стул-стремянку и полезла в шкаф.

– Спасибо. – Наоми достала картонную коробку с верхней полки. – Мы живем здесь уже восемь лет, во что мне верится с трудом. Как летит время. – Тихо ворча, она опустила коробку себе на грудь и спустилась со стремянки. – Восемь лет, Кики. – Сдув с крышки коробки тонкий слой пыли, она положила ее на кровать. – Мы так старались создать для себя новую жизнь, – сказала она. – Я знаю, что была… сегодня вечером я вела себя как негостеприимная хозяйка. Форрест считает, что, помогая вам, мы ничем не рискуем. И я думаю, что то, что вы втроем задумали, – замечательно. Я отнюдь не порицаю вас, не пойми меня превратно. Эта девушка, Энди, она стала жертвой системы, и вы делаете то, что должны.

Слова Наоми кое-что значили для нее. Она верила этой опытной женщине, и если та считает, что они поступают правильно, может быть, так оно и есть.

– Но, вовлекая нас… – Наоми умолкла, взглянув на Эммануэля, спящего на плече Кики. – Теперь нам есть что терять.

– Прости. – Ее охватил ужас. – Я согласилась только на основании того, что мне было сказано. Они сказали, что члены ОСКП помогут нам, я…

– И мы поможем вам. Просто прошу… прошу – забудь о том, что ты встречалась с нами.

Кики кивнула.

– Я забуду, – сказала она. – Мы забудем.

– Теперь позволь я возьму его обратно, тогда мы сможем изменить твою внешность. – Наоми взяла Эммануэля из рук Кики и снова пристроила его в слинге. Сняв крышку с коробки, она сказала: – Уверена, никогда прежде с тобой не делали ничего подобного.

– Чего? – спросила Кики.

– Нужно кое-что сделать, чтобы загримировать тебя. – Наоми стала вытаскивать из коробки парики и маски.

– Ох, – произнесла Кики. Она была поражена, что кто-то хранит в стенном шкафу коробку с гримерными принадлежностями. – Нет, мне не приходилось этого делать.

Наоми надела на руку короткий темный парик и распушила локоны.

– Надеюсь, что это будет для тебя не только в первый, но и в последний раз, – сказала она.

– Я тоже надеюсь, – проговорила Кики.

Отложив темный парик, Наоми вытащила пышный светлый парик. Она вывернула его и встряхнула.

– То, что ты делаешь, это смело и правильно, – сказала она. – Мне хотелось бы думать, что, если бы мои дети оказались на месте Энди, кто-нибудь вроде тебя помог бы им. Но мы должны быть уверены, что тебя не смогут узнать. Не ради твоей безопасности, а ради нашей. То есть если ты когда-нибудь проснешься среди ночи от угрызений совести, будь добра, не являйся с повинной. Они расколют тебя прежде, чем ты сумеешь собраться, а в следующий момент ты поймешь, что привела их прямо к нашей двери.

– Я не явлюсь с повинной, – снова попыталась успокоить ее Кики. – Тим сказал, что я ничем не рискую. Дело в том, что меня ни за что не заподозрят, когда жена губернатора окажется у нас.

– Однако ты проведешь с ней много времени. А как только она будет свободна, они начнут разыскивать того, кто держал ее в заложницах. Вот почему мы должны полностью изменить твою внешность. – Наоми держала четыре парика, по два на каждой руке. – Итак, какой цвет тебе нравится? – спросила она.

Кики все еще не могла забыть ее слов: «Они начнут разыскивать того, кто держал ее в заложницах». Господи, какие страшные слова! Она внимательно рассмотрела парики, которые выглядели фальшиво.

– Вот этот, – она показала на светлый парик. – Он совсем не напоминает мои волосы.

Наоми бросила остальные парики на кровать.

– Подними волосы, и мы подколем их.

Встав и поддерживая одной рукой Эммануэля, она вытащила из ящика комода коробку с маленькими заколками для волос. Кики дважды обернула волосы вокруг головы, пригладив их и закрепив заколками. Потом она натянула парик.

– Идеально, – сказала Наоми. – Как тебе в нем?

– Нормально, – сказала Кики и посмотрела в зеркало. Это был густой и кудрявый клоунский парик, и выглядел он глупо. Она потрогала его руками, потом, вдруг почувствовав усталость, закрыла глаза. – Наоми, я могу задать тебе вопрос?

– Спросить всегда можно, – сказала Наоми. – Другое дело, отвечу ли я.

– Я… – Кики не была уверена, сумеет ли выразить свою мысль.

Наоми снова полезла в коробку.

– Что ты? – спросила она.

– Я беспокоюсь о том, как мы с Тимом будем встречаться после того, как все закончится, если он будет в подполье, и все такое.

– Это будет нелегко. – Наоми вытащила черную повязку, взглянула на нее, потом бросила на кровать. – Впрочем, мы с Форрестом находили способ увидеться.

– Но вы оба скрывались, верно?

– Мы познакомились в ОСКП много лет назад, – сказала она, – но будет лучше, если, кроме этого, ты ничего больше не узнаешь.

– Хорошо, – сказала Кики. Она поняла, что в таких делах никто ни о ком не хочет знать слишком много.

– У тебя очень запоминающиеся черты лица. – Наоми изучающе смотрела на нее. – Тебе действительно нужна маска, закрывающая все лицо. – Она порылась в коробке и вытащила пластмассовую маску принцессы с золотой короной. – Думаю, это Спящая красавица или что-то в этом роде, – сказала она. – Возможно, она чуть маловата. – Женщина натянула резинку на голову Кики и надела маску. – Нет, все отлично, – сказала она. – Тебе не трудно дышать?

– Я могу дышать, – сказала Кики, хотя ее беспокоило, как долго она сможет носить эту маску, не сходя с ума.

– Хорошо. Не снимай ее, пока будешь с женщиной. Если захочешь есть, делай это так, чтобы она не видела. И постарайся, говоря с ней, изменять голос, – сказала Наоми. – И последнее: ты же не хочешь оставить отпечатков пальцев где-нибудь в доме, или в хижине, либо еще где-нибудь? Вот. – Она вытащила полиэтиленовый мешок, полный перчаток. Желтые резиновые перчатки. Прозрачные перчатки из латекса, которые носят врачи. Толстые шерстяные мужские перчатки. – Давай выберем вот эти тонкие белые перчатки. – Наоми вручила ей пару белых перчаток. Они выглядели совсем не ношеными. – Примерь.

Кики натянула перчатки. Ткань была эластичной и согревала ладони.

– Хорошо, что сейчас не лето, иначе я бы умерла в этом наряде, – сказала она.

Наоми кивнула, слегка поправив на ней маску.

– Было лето, когда мне пришлось менять внешность, – сказала она. – Я выбросила ту маску и никогда больше не хотела бы увидеть ее снова.

– Кем ты была?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, кем-то вроде Спящей красавицы…

– О, я была каким-то космическим пришельцем или вроде того. Маска была странной.

– Ты можешь сказать мне, что вы делали? – спросила Кики. – Это было так же плохо, как то, что собираюсь сделать я?

– Тем, кто ушел в подполье, не задают таких вопросов, – сказала Наоми. – Это подвергло бы опасности нас обеих. Плохо, что нам так много известно о том, что вы, ребята, задумали. – Она убрала другие парики в коробку. – Тем не менее я скажу тебе, что в результате того, что сделали мы с Форрестом, погибли люди. Это был несчастный случай. Мы никогда не думали, что так случится, но если бы нас поймали, то приговорили бы к смертной казни, так же как Энди. А наши дети… – Голос Наоми дрогнул. Она всматривалась в своего сына, спящего в слинге, потом на секунду прикрыла глаза, словно представив самое страшное.

Кики охватила дрожь. Она поняла, какая ужасная опасность нависла над семьей Наоми.

– Вас не поймают, – сказала она, словно знала это наверняка. Она посмотрела на себя в зеркало – оттуда на нее уставилась светловолосая Спящая красавица. – Не могу поверить, что вправду собираюсь это сделать.

– Ты напугана? – спросила Наоми.

Кики кивнула.

Наоми закрыла коробку и поставила ее на пол.

– Думай о том времени, когда ты была храброй, – сказала она.

Кики попыталась думать. Никогда она не делала ничего такого, что можно было бы назвать храбростью.

– Мне ничего не приходит в голову, – сказала Кики.

– Я не имею в виду, что ты лазила по горам, – сказала Наоми. – Я говорю о храбрости, которую ты проявляла в обычной жизни.

Вдруг она вспомнила о том, как у нее на руках умирала мать. Она была в ужасе, Кики не могла вообразить, что значит быть рядом, когда жизнь покидает тело, но она понимала, что ее мать нуждается в том, чтобы она была там, и поэтому осталась. Кики держала посиневшую руку матери, когда та покидала этот мир. Для этого она собрала в кулак все свое мужество.

– Ты о чем-то думаешь? – спросила Наоми.

– Я оставалась с мамой, когда она умирала, – сказала Кики.

– О, Кики. – Наоми дотронулась до ее плеча. – Сколько тебе было лет?

– Двенадцать.

– Проклятие, ты была храброй, – сказала Наоми. – Я бы не смогла так вести себя, когда мне было двенадцать лет. Когда начнешь нервничать, вспомни о том, какой храброй ты была в тот день, и ты снова станешь такой же храброй. Ладно?

Кики сомневалась в том, что все так просто.

– Договорились. Я попытаюсь. – Кики сняла с лица маску. – Спасибо, Наоми, – сказала она. – За все.

Всю ночь они с Тимом предавались любви на матрасе в маленькой спальне. Ее тело было еще более беспомощным, чем обычно, что злило ее. Она вспомнила о том, что Ронни советовала ей притвориться. Кто знает, когда они с Тимом снова займутся любовью? Сколько времени они будут в разлуке? Это стало бы подарком для него. Подарком, который заставит его помнить о ней до тех пор, пока они снова не встретятся.

Кики принялась часто дышать, слегка извиваясь под ним. Не желая переигрывать, она издала лишь тихий стон, но почувствовала, что он возбуждается все больше, и застонала громче. Это было довольно легко, стоило только начать. Она выгнула спину и закусила уголок подушки, содрогаясь от притворного оргазма.

Тим кончил через секунду после ее спектакля.

– О, малышка, – сказал он, горячо дыша ей в лицо, – это было прекрасно. Как никогда.

– Да, – согласилась она.

Он повернулся на бок, натянул одеяло ей на плечи и придвинулся ближе.

– Я так сильно люблю тебя, – сказала Кики.

– Я тоже люблю тебя, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты знала, насколько я ценю то, что ты делаешь для меня. Для Энди. Это так великодушно.

– Спасибо. – Кики было приятно, что он благодарен ей.

– И это был феноменальный секс.

– Да, – снова сказала она. Ею овладело чувство вины за то, что она провела его.

– Ты не притворялась, нет?

Черт побери. Зачем спрашивать так прямолинейно? Как она могла солгать любимому человеку? Это превратило бы их отношения в фарс.

– Конечно, нет, – сказала она, и при этих словах у нее защемило сердце.

Тим тяжело вздохнул.

– Завтра будет трудно, малышка, – сказал он. – А увидев тебя в этой маске Спящей красавицы, я понял, что тебе, из всех нас троих, придется тяжелее всего. Ты не жалеешь, что согласилась помочь нам?

Она медлила с ответом. Жалела ли она? Наоми сказала, что то, что она делает, замечательно.

– Не думаю, что смогу ответить на этот вопрос до тех пор, пока все не закончится, – сказала она. – Я… Тим, ты знаешь, о чем я жалею. Я много раз говорила тебе, ты устал слышать это.

– Что? – в недоумении спросил он. Возможно ли было, чтобы он не понял?

– Я тревожусь о том, встретимся ли мы когда-нибудь снова, – сказала она.

Тим обнял ее.

– Это, моя маленькая Спящая красавица, должно волновать тебя в последнюю очередь.

Что он имел в виду? Почему он хотя бы раз не может точно объяснить ей, как они будут общаться? Ей надоело слышать расплывчатые ответы. Ей было необходимо знать больше, ей нужны были подробности. И теперь у нее была последняя возможность узнать их.

– Тим, – прошептала Кики, собрав все свое мужество, – я должна знать, что ты имеешь в виду, говоря, что все получится. По крайней мере, скажи мне, что может произойти. Как вы сможете сообщить мне, где находитесь? Как вы сделаете это, не подвергая себя… не подвергая себя обоих опасности?

Он не ответил. Повернувшись, она посмотрела на него. Его глаза были закрыты, дыхание было легким и равномерным. Кики поняла, что этой ночью не дождется от него ответа.

10

Мне только что пришло в голову, что теперь ты, вероятно, можешь получить водительские права. Все, что я могу сказать, это «Смотри в оба».

Случилось то, что никто был не в силах предугадать. Хотя Кики умела – немного – водить машину, она никогда не водила автомобиль с ручной коробкой передач. Она получила права менее года назад, и ее приемная мать позволяла ей водить свою машину в окрестностях рядом с домом, но она не имела никакого понятия о сцеплении и ручной коробке передач. Причем до такой степени, что, когда накануне вечером ее спросили, сможет ли она вести одну из машин Наоми и Форреста, ей даже не пришло в голову упомянуть об этом.

– Все, что у нас есть, с ручным управлением. – Форрест, переводя взгляд с одной машины на другую, выпустил струйку дыма. При утреннем свете помятые машины выглядели не лучше, чем накануне вечером. Красочный слой настолько стерся, что было сложно сказать, какого цвета они когда-то были.

Ее проняла дрожь, несмотря на то что на ней была надета куртка.

– Мне жаль, – сказала она Тиму.

– Почему ты не сказала нам, что не умеешь водить? – спросил Марти.

– Я умею водить, – настаивала она. – Только не с рычагом переключения передач.

– Ладно. – Тим поднес руку к ее шее и сжал ее. В его пальцах было столько силы, что она не могла с уверенностью сказать, был ли это жест выражением привязанности или угрозы. – Неважно, – сказал он. – Она – умница. Я научу ее за десять минут.

Слава богу, что Наоми и Форрест жили в такой глуши, что пыльная дорога была в их с Тимом полном распоряжении. Машина брыкалась и глохла, пока она пыталась удержать равновесие между педалью газа и сцеплением. Она чувствовала, как ее душит нервный смех, но подавляла его, зная, что Тиму в подобной ситуации было не до смеха. Этим утром он был погружен в себя. Все слова, сказанные прошлой ночью, были забыты. Это был человек, поставивший перед собой цель спасти свою сестру, вот и все.

– Что же, – сказал Тим, когда они после урока припарковали машину во дворе, – хорошо, что ты не сможешь сильно повредить эту развалюху. Однако лучше тебе не спешить, возвращаясь в Чапел-Хилл, ты не готова к тому, чтобы ездить по скоростному шоссе.

Поздно вечером Кики долго сидела на кухне, укачивая на руках Эммануэля, в то время как трое мужчин изучали расстеленную на кухонном столе карту. Наоми запекала в духовке блюдо с гранолой[11], испускавшее соблазнительный аромат.

Тим взглянул на Кики через плечо.

– Тебе следует взглянуть на это, малышка, – сказал он.

– Стой, давай я возьму его у тебя, тогда ты сможешь увидеть. – Наоми мягко взяла младенца из рук Кики и устроила его в слинге, который никогда не снимала.

Кики, встав между Тимом и Форрестом, склонилась над столом.

– Сейчас мы вот здесь, – Тим указал точку на карте. – А хижина находится здесь. – Он провел пальцем по едва заметным линиям на карте и уперся в длинную синюю полосу. – Это Ньюс-Ривер. Хижина совсем рядом с рекой, на дороге, которая не указана на карте, – сказал он, – но я вспомню, как только увижу ее.

– Где мы купим припасы? – спросила Кики.

– Ближайший магазин находится в десяти милях отсюда, – сказал Форрест. – Приблизительно здесь, – он указал точку на карте.

Когда они поняли, куда ехать, Кики и Тим сели в фургон и поехали за припасами. По настоянию Тима она, внимательно оглядев проходы, надела перчатки, чтобы отпечатков ее пальцев не осталось ни на каких продуктах, к которым она прикоснется. Они купили консервы – тунца, суп, овощи, много хлеба, туалетную бумагу, бумажные полотенца, бумажные салфетки, яйца, макароны, арахисовое масло, выпечку, помидоры и два фунта[12] говяжьего фарша.

– Так много? – с тревогой спросила Кики, когда Тим клал в тележку фарш. – Сколько же времени, по твоему мнению, это продлится?

– Я по-прежнему надеюсь, что несколько часов, – сказал он. – Максимум сутки. Но у тебя должно быть достаточно еды на случай, если дело затянется.

Они поехали обратно, в дом Наоми и Форреста, где Кики перегрузила продукты в старую машину, которую она, если уж на то пошло, теперь могла называть своей. Марти решил поехать с ней на тот случай, если у нее будут проблемы со сцеплением, они должны были ехать до хижины вслед за Тимом. Когда они прощались с хозяевами, те, провожая их, не могли скрыть облегчения.

Кики ехала в старой машине на небольшом расстоянии от Тима. Машина дважды глохла один раз на повороте и один раз на холме, когда она нажала на тормоз вместо сцепления. К счастью, Марти не произнес ни слова. Она подумала, что он слишком взвинчен, для того чтобы критиковать ее. Все трое были так сосредоточены на том, что ожидало их впереди, что едва замечали происходящее вокруг.

Тим свернул на дорогу, которая была еще сильнее изрезана колеями, чем та, что вела к дому Наоми и Форреста. Каждую выбоину на дороге она чувствовала своей спиной, когда машину трясло, а Марти, чтобы не потерять равновесия, уперся рукой в приборную панель. Вокруг не было ничего, кроме акров высоких сосен и узкой пыльной ленты, по которой она ехала.

Наконец они доехали до развилки. Тим, который ехал впереди, остановил свой фургон, и хотя Кики не могла видеть его, ей показалось, что он решал, в каком направлении ехать дальше.

– Я думаю, нам нужно ехать направо, – сказал Марти. Он начал было открывать дверь автомобиля, когда Тим, видимо придя к тому же заключению, съехал с развилки направо. Кики поехала вслед за ним, вцепившись руками в руль и боясь, что не удержит его, поскольку дорога была в рытвинах.

– Черт, – сказал Марти, глядя по сторонам. – Не уверен, что мы сможем найти это место. Здесь все так заросло.

Именно в этот момент Тим свернул направо, на засыпанную гравием дорогу. Кики последовала за ним и примерно через сотню ярдов[13] заметила угол какого-то строения.

– Все отлично! – Марти от радости хлопнул ладонью по приборной панели. – Эврика!

Крохотная хижина была обшита отбеленным кедром. У нее были белые ставни с прибитыми снизу каждой из них силуэтами сосен и высокая покатая крыша. Казалось, что она в хорошем состоянии. С какой стороны ни посмотри, лучше, чем дом Наоми и Форреста. Кики припарковалась позади фургона и, едва успев открыть дверь машины, услышала шум бегущей воды.

– Идите посмотрите на реку! – крикнул им Тим сквозь гул воды.

По скалам и корням деревьев они добрались до задней стены хижины, двор которой спускался прямо к речному берегу. Вода журчала по гладким валунам, ударяясь о них с такой силой, что в воздух летели тысячи мелких пузырьков пены. Она ощущала мокрую пыль на своих щеках.

– Разве не классное место? – Тим подошел и встал у нее за спиной.

– Красиво, – согласилась она. Как было бы хорошо, если бы она провела здесь романтическую неделю с Тимом, вместо того чтобы долгие часы сидеть с незнакомой женщиной. Когда Кики оказалась тут, все стало намного правдоподобнее. Воздух был прохладным, и она запахнула куртку. Что она здесь делает? Зачем ей все это?

– Где твои перчатки? – спросил Тим.

Она вытащила их из кармана.

– Надевай сейчас же, – сказал он. – И не снимай до тех пор, пока не окажешься за много миль отсюда, хорошо?

Она помогла мужчинам перенести в хижину припасы и свой чемоданчик. Внутри было холодно, и Тим повернул ручку на термостате. Щелкнул электрический нагреватель, и воздух сразу наполнился запахом горелой пыли.

Хижина была похожа на небольшую квадратную коробку, разделенную на три комнаты – гостиную и две спальни, кроме того, в ней была крохотные кухня и ванная комната. В молчании они с Тимом выложили привезенные припасы. Она открыла водопроводный кран, но вода не потекла, и Тим стал искать вентиль и наконец нашел его в чулане. Из крана коричневой от ржавчины струей потекла вода.

– Все ясно, – сказал Тим, – просто спустим ее немного.

Намочив бумажное полотенце коричневатой водой, она вытерла мышиный помет, потом, поставив в угол мусорное ведро без крышки, вставила в него пакет из-под продуктов.

– Давай осмотрим помещение, – сказал Тим, беря ее за руку, на которую была надета перчатка.

В одной спальне стояла двуспальная кровать с чугунным изголовьем. В другой они увидели две двухъярусные кровати.

– Мы с Энди и Марти обычно занимали эту комнату, когда навещали наших родственников, – произнес Тим с тоской во взгляде. – Мы привозили с собой спальные мешки, потому что нас было слишком много. – Он приподнял покрывало с угла верхней кровати. – Возможно, тебе придется устроить здесь на ночлег жену губернатора, – сказал он. – Тогда она не сможет быстро спуститься и обмануть тебя. Если тебе придется заночевать здесь, ты сможешь приковать ее наручниками к изголовью.

– Хорошо, – сказала она, но в мыслях у нее было другое. Этого не случится. – Где наручники? – спросила она.

Тим быстро кивнул, как будто только что вспомнил об этом.

– Я оставил их в фургоне, вдруг они понадобятся нам, когда мы схватим ее, – сказал он. – Я отдам их тебе сегодня вечером, когда мы привезем жену губернатора.

– Тим… – Так и не сняв куртку, она, скрестив руки на груди, в тревоге крепко обхватила себя за плечи. – Я нервничаю, – сказала она. – Вы хотите подкинуть ее мне и уехать, а я должна сторожить ее всю ночь, чтобы она не сбежала. Не могли бы вы хотя бы на некоторое время остаться здесь после того, как привезете ее?

– Возра-жа-а-ю! Возра-жа-а-ю! – Марти, громыхая, вошел в комнату. – Могу я найти здесь кухню? – спросил он.

Кики проигнорировала его вопрос.

– Пожалуйста? – попросила она Тима.

– Я не могу, малышка, – ответил Тим. – Мы должны сразу же приступить к переговорам и не сможем сделать это отсюда. Ты же знаешь. Нужно ковать железо, пока горячо. – Он потянул ее за прядь волос и рассеянно улыбнулся. – Все будет отлично. – Потянувшись к карману куртки, он достал оттуда два связанных резинкой ключа. – Это от врезных замков, – сказал он, протягивая их ей. – Нам нужно ехать сейчас же.

– Уже? – удивленно спросила она. – Вам сейчас нужно уезжать?

Он кивнул.

– Мы должны быть на парковке задолго до того, как у нее закончится урок. – Тим поцеловал ее в щеку. – Ты прекрасно справишься.

Кики не была настолько уверена. Глядя в окно спальни, она смотрела, как братья отъезжают от хижины. День клонился к закату, в свете красного зарева Тим выглядел стройным, юным и беззащитным. Что, если во время похищения его схватит полиция? Что, если его убьют? У нее сжалось сердце при этой мысли. Как она узнает об этом? У нее не было никакой возможности связаться с внешним миром.

Закрыв врезные замки на входной двери и на двери черного хода, Кики спрятала ключи в карман. Потом она проверила окна. Все до одного были плотно закрыты, они слишком разбухли, для того чтобы можно было поднять их, хотя, по ее мнению, пленница могла бы разбить стекло. Даже при закрытых окнах хижину наполнял звук стремительно текущей воды.

Двухъярусные кровати были аккуратно накрыты покрывалами, но не застелены. В кладовке большой спальни она нашла пропахшие плесенью простыни и наволочки и застелила нижнее спальное место на одной кровати и верхнее – на другой. Кики бродила по комнатам, заглядывая в шкафы, набитые спальными мешками, одеялами и рыболовными снастями. В аптечке лежали упаковка аспирина, пачка лезвий для бритья и зубная нить. Под кухонной раковиной она нашла чистящие средства, поэтому отскребла столешницы, потом очистила раковину и ванну в маленькой ванной комнате. В гостиной на полках стояли кое-какие книги, и, сев на потертый диван в гостиной, она попыталась читать, но никак не могла сосредоточиться.

Отказавшись от этой затеи, Кики вытянула ноги на кушетке, обхватила себя руками и попробовала отогнать мрачные и тревожные мысли, которые не давали ей покоя.

11

Ты не слишком боязлива, но когда пугаешься, то дрожишь как осиновый лист. Сегодня днем ты вошла в мою комнату вся дрожа, и я поняла, что доктор Уоттс, должно быть, сказала тебе, что мне осталось недолго. Ты изо всех сил старалась не показать, как тебе страшно. Подавая мне стакан сока, ты пролила его на одеяло, а когда пыталась промокнуть его, у тебя так сильно тряслись руки, что ты не смогла этого сделать. Мне было так жаль тебя. Мне хотелось перевязать твои руки, как я обычно перевязываю твои ссадины на коленках или ранки от пчелиного укуса. Но я не могла сделать ничего другого, кроме как взять тебя за руку. Я не выпускала твоей руки до тех пор, пока дрожь наконец не прошла. Ты помнишь?

За стенами хижины рано стемнело. На ужин Кики открыла банку консервов с тунцом, но едва притронулась к нему. На окнах не было штор, и она чувствовала, что не защищена от взгляда того, кто, возможно, бродит по лесу. Налетел сильный ветер, и Кики услышала, как на улице затрещали раскачивающиеся ветви деревьев. Услышав глухой стук на крылечке, она подпрыгнула, открыла врезные замки и высунула голову в темноту, но, задрожав от холодного ветра, быстро захлопнула дверь и вновь заперла ее на все замки.

Может быть, стоит поспать? Кто знает, когда выпадет такая возможность в следующий раз? Она выключила свет во всем доме и легла на застеленную нижнюю кровать, но не могла унять дрожь. Кики закуталась в одеяло, но и это не помогло: она дрожала не от холода. Как она будет контролировать взрослую женщину? В последние несколько дней Кики чувствовала себя такой маленькой, отлично сознавая, насколько она моложе Тима и Марти, Наоми и Форреста. Девушка снова с тревогой подумала о том, сожалеет ли Тим, что попросил, попросту говоря, ребенка взять на себя ответственность за такую важную часть плана. Ему следовало попросить об этом девушку из ОСКП.

Она свернулась клубочком. Может быть, им не удастся захватить жену губернатора. Пожалуйста, не позволь им сделать это. Тим был бы ужасно разочарован, и ей было бы жаль его, но в ней проснулся инстинкт самосохранения.

Кики внезапно очнулась от стука захлопывающейся автомобильной двери. Она сидела в темноте, по-прежнему дрожа, хотя в хижине было почти тепло. Она слышала голоса, доносившиеся снаружи. Спрыгнув с кровати, Кики побежала в ванную комнату, чтобы почистить зубы, и почувствовала головокружение, как если бы она теряла сознание или ее тошнило. Кровь стучала в ушах, и, чтобы устоять, она схватилась за спинку стула.

Подойдя к другому окну, она заметила свет внутри фургона. Кики увидела, как Марти склонился над пассажирским креслом и вытащил женщину. Кики увидела отсвет белой повязки, плотно закрывавшей ей глаза.

Маска! Кики бегом вернулась в спальню и быстро обернула волосы вокруг головы, выронив на пол из рук в перчатках несколько заколок. Пока она надевала светлый парик и натягивала маску на лицо, один из братьев потянул входную дверь.

– Входите! – крикнула она. «Господи, Господи, Господи», – шептала она себе под нос, вбегая в гостиную и открывая замки на двери.

Марти и Тиму пришлось втаскивать женщину с завязанными глазами внутрь. Она была почти такой же высокой, как они.

– Прекратите! – вскрикнула женщина, взмахивая руками в наручниках. – Отстаньте от меня! – Ее короткие рыжие волосы спутались, а щеки покраснели от холода и слез. Она была одета в меховое пальто. «Из натурального меха», – подумала Кики, мех был темным, дорогим и блестящим. И она была очень толстой.

– Вот упрямая сука, – сказал Марти, обращаясь к Кики и толкая женщину вперед, но даже с завязанными глазами на лице женщины отражалась скорее тревога, чем упрямство.

– Не бойтесь, – сказала ей Кики.

Женщина перестала сопротивляться.

– Кто это? – спросила она.

Кики не подумала о том, чтобы придумать себе какое-нибудь имя.

– Спящая красавица, – сказала она. – Как вас зовут?

– Ее зовут Женевьева, – сказал Тим так, словно ему неприятно было произносить ее имя. Он дотянулся и развязал повязку на глазах женщины. Она моргнула от яркого света, посмотрела на Кики своими голубыми, распухшими от слез глазами.

– Кто ты? – спросила она. – Почему ты носишь маску? Что происходит?

– Нельзя ли снять с нее наручники? – спросила Тима Кики.

– Теперь ты будешь хорошо себя вести? – спросил Тим женщину.

Женевьева не ответила. Она пристально смотрела на Кики, пытаясь проникнуть взглядом сквозь маску, и Кики неожиданно почувствовала некую связь с ней: в сложившейся ситуации они обе оказались в ловушке.

Вытащив из кармана ключ, Тим открыл наручники. В тот самый момент, когда руки Женевьевы оказались свободными, она сильно ударила его по лицу, почти так же, как Кики во время инсценировки разрыва на Франклин-стрит.

– Сука! – Марти схватил женщину за запястье, но Тим всего лишь улыбнулся. Однако он выглядел смущенным, словно приходя в себя после удара. Кики испугалась, увидев его таким. Ей нужно было быть уверенной в правильности того, что они делают. Уверенной в нем и в себе.

– Отпусти меня! – Женевьева попыталась высвободить запястье из крепко державшей ее руки Марти.

– Отпусти ее, – попросила Кики. Она пыталась не столько защитить женщину, сколько успокоить себя. Девушка не любила физического насилия, всегда опасаясь того, что оно может перерасти в нечто худшее. У женщины в меховом пальто была крупная и внушительная фигура. – С ней все будет нормально, – сказала она. – Отсюда ей не убежать.

Марти отпустил женщину, и та стала растирать себе запястье.

– Сними эту шкуру, которая на тебе, – сказал Тим. Он помог ей, словно ухаживал за девушкой в ресторане. Когда шуба упала с плеч Женевьевы, стало понятно, что она отнюдь не толстая.

– Она беременна, – сказала Кики.

– Что же, хотя бы одна из вас способна оценить положение вещей, – сказала женщина. На ней был длинный свитер темно-синего цвета и светло-голубые слаксы. – Я всю дорогу твердила об этом этим ничтожествам. Я на тридцать седьмой неделе беременности, и у меня беременность с повышенным риском. – Ее голос дрогнул, когда она положила руку себе на живот. – Прошу вас, отвезите меня домой, – сказала она Тиму.

– Вы знали о том, что она беременна? – спросила Кики Тима, но ответил Марти.

– Неважно, – сказал он.

«Это очень важно», – подумала Кики. На кону стояла человеческая жизнь. Две человеческие жизни.

– Если твой муж сделает то, что ему велено, – проговорил Тим, не отводя глаз от огромного живота женщины, – ты и не заметишь, как окажешься дома.

– Тридцать семь недель, – повторила Женевьева. – Это больше восьми месяцев. Ты понимаешь?

– Я понял, – сказал Тим, – это еще одна причина для того, чтобы губернатор захотел увидеть тебя живой и здоровой, и как можно скорее.

– Если что-нибудь случится с ребенком, – сказала Женевьева, – могу обещать, вас двоих ждут неприятности похуже, чем теперь. – Она перевела взгляд на Кики. – Вас троих, – сказала она. – Мой муж никогда не уступит шантажу. – Дотянувшись рукой до узкой спины, Женевьева потерла ее. – Если вы сейчас же не отвезете меня домой, – сказала она Тиму, явно догадываясь о том, что он мягче, чем его брат, – я могу обещать, что вас не накажут строго.

– Ни за что, – ответил Тим. – Я не дам погибнуть Энди.

– Ты сумасшедший, – сказала Женевьева.

– Слушай, – Тим дотронулся до ее руки, и она отдернула ее, – посиди здесь с Марти, а я принесу чай и что-нибудь поесть. – Он посмотрел на Кики, кивнув в сторону кухни.

– Садись, – приказал Марти. Кики немного боялась оставлять женщину под таким присмотром. Женщина склонилась над кушеткой: она выглядела разбитой и внезапно очень усталой.

На кухне Кики сняла маску.

– О господи, Тим, прошу тебя, не оставляй меня одну с ней!

– Надень маску, – процедил он сквозь зубы, и Кики снова опустила маску на лицо. Налив в чайник воды, она поставила его на плиту. – С ней все будет в порядке, – сказал Тим. – Она правда душка. – Красное пятно у него на щеке свидетельствовало об обратном. – Впрочем, не подходи к ней слишком близко. Она может попытаться сорвать с тебя маску и все такое.

– Просто я… Я… – Кики заикалась, – она намного старше меня.

– Малышка. – Он обнял ее за плечи. Его улыбка должна была бы успокоить ее, но Кики была усталой и смущенной. – Я уверен, что все продлится недолго, на самом деле хорошо, что она беременна. Благодаря этому у нее меньше возможностей для того, чтобы создать тебе проблемы, правда? – Тим ждал, что ответит Кики, и она неохотно кивнула.

– То, что ты делаешь для меня, замечательно, – сказал он, – для меня, для моей семьи. В любое время, если ты будешь в чем-то нуждаться, я всегда буду рядом с тобой. Я обязан тебе.

«Как ты будешь рядом со мной?» – хотела она спросить. Как он сможет быть здесь, если собирается уйти в подполье? Но она понимала, что этот вопрос лучше снова не поднимать.

– Теперь смотри, – Тим полез в куртку и вытащил пистолет, она отпрянула.

– Он ведь не заряжен, верно? – спросила Кики.

– На самом деле заряжен, – ответил он.

Девушка отступила еще на шаг, пока не уперлась в дверь шкафа.

– Ты говорил, что он не будет заряжен. Вынь пули.

– Думаю, пусть он лучше будет заряжен. Просто на всякий случай. Я не имею в виду, что тебе придется стрелять. – Он вдруг показался ей встревоженным. – Что бы ни случилось, не стреляй в нее. Она – наш единственный козырь. Но ты можешь выстрелить в потолок или еще куда-нибудь, чтобы утихомирить жену губернатора, она напористее, чем я предполагал.

– О, Тим, мне не нужен пистолет!

– Главное – безопасность, – сказал он. – Давай я покажу тебе, как им пользоваться.

Кики внимательно наблюдала, как он передернул затвор. Возможно, Тим прав, она будет чувствовать себя увереннее, если у нее будет оружие. Неважно, что Женевьева выше, крупнее или сильнее, чем она: у нее будет оружие.

Когда Кики брала пистолет, ее одетые в перчатки руки дрожали.

– Черт, с тех пор как мы вошли сюда, ты все время дрожишь, – сказал он.

– На самом деле с тех пор, как вы оставили меня здесь, – согласилась она. – Я ничего не могу с собой поделать.

– Все уладится, обещаю, – сказал он, доставая из шкафа пакетик с чаем. – Этот придурок губернатор не захочет шумихи и постарается вернуть жену, пока никто не заметил ее исчезновения. Он такой, очень закрытый. Поэтому я хочу, чтобы ты прекратила волноваться, идет? – Он сдвинул на два дюйма вверх ее маску и поцеловал в щеку.

Наливая кипяток в кружку, она пролила немного на истертую деревянную столешницу.

– Достань печенье, – сказал он, беря кружку из ее рук. – И постарайся успокоиться. Не показывай ей, как ты взволнована.

«Я тревожусь из-за тебя, Тим, – подумала она, выкладывая на тарелку сахарное печенье. – Боюсь разочаровать».

Когда они вошли в комнату, Женевьева по-прежнему сидела на старом диване, а Марти стоял у окна и выглядел менее уверенным, чем несколько минут назад.

– Я слышал кое-что отсюда, – сказал он. – Какой-то глухой стук или что-то в этом роде.

– Ерунда. – Тим поставил кружку на стол.

– Я слышала его через некоторое время после того, как вы уехали, – сказала Кики. – Думаю, это просто ветка бьется о крыльцо. – Как такой параноик, как Марти, сможет пережить дождь? Поставив тарелку с печеньем рядом с кружкой, она взяла одно себе, хотя не была голодна, ей нужно было чем-то занять руки.

Вдруг Женевьева схватила все четыре печенья и кинула их в мужчин, после чего бросила тарелку в Кики и схватила ее сбоку за лицо, пытаясь сорвать с нее маску Спящей красавицы.

– Ах ты сука! – Марти стрелой кинулся к женщине, прижимая ее руки к дивану, и Кики увидела, как блеснули от страха его глаза.

– Оставь ее в покое, – сказала Кики, удивившись тому, что эти слова слетели с ее губ. – Не вини ее. – Внезапно ей пришло в голову, что было бы полезно наладить с женщиной дружелюбные отношения. Когда Марти отступил, Кики показалось, что Женевьева держится изо всех сил, стараясь не расплакаться. Она закусила нижнюю губу, а в ее глазах блестели слезы. Кики села рядом с ней. – Все будет хорошо, – сказала она.

Женевьева пристально посмотрела на нее.

– Что заставило вас поддаться на уговоры этих парней? – спросила она.

Кики быстро встала, чувствуя, как теряет превосходство над пленницей.

– У меня своя голова на плечах, – сказала она, но Женевьева сверлила ее взглядом до тех пор, пока она не отвела глаз.

Тим показал на жену губернатора.

– Делай то, что скажет тебе Спящая красавица, иначе будут неприятности, – сказал он. – Мы с Марти уезжаем.

– Мне нехорошо, – сказала Женевьева, снова растирая рукой спину. – Возможно, у меня начинаются схватки.

– Точно, – пренебрежительно сказал Тим. Он посмотрел на Марти. – Ты готов?

– Будь уверен, – сказал Марти, и, медленно открыв дверь, он, прежде чем выйти на крыльцо, выглянул на улицу.

Кики стояла около кофейного столика, наблюдая, как уезжают мужчины. Услышав, как захлопнулась дверца фургона и машина, кашлянув, завелась, она подумала: «Что теперь?» Кики почувствовала, что Женевьева все еще смотрит на нее. Женщина не притронулась к чаю.

– Хочешь еще печенья? – спросила она.

Женевьева не ответила на вопрос.

– Так что сейчас происходит? – спросила она. – Они скажут моему мужу, где я, и он приедет за мной?

Чудовищная мысль. Разумеется, они не пошлют сюда ее мужа. Она бы оказалась легкой добычей, если бы он показался здесь.

– Они приедут за тобой и отвезут тебя назад, – сказала она, словно знала, что так оно и будет.

– Куда они теперь поехали?

– В одно место, откуда можно позвонить твоему мужу.

– Почему они не позвонили ему отсюда? Тогда я могла бы поговорить с ним и дать понять, что я жива. Это было бы намного разумнее.

– Здесь нет телефона.

Женевьева закатила глаза.

– Тогда почему они не отвезли меня туда, где есть телефон?

Это был правомерный вопрос, на который у Кики не было ответа.

– Слушай, – сказала она, – все так, как оно есть, поэтому мы должны просто смириться с этим.

Внезапно Женевьева поднялась, и Кики охватила паника.

– Сядь, – сказала девушка.

Она думала, что Женевьева не послушает ее, и вдруг вспомнила, что оставила пистолет на кухне. Должно быть, ее голос прозвучал властно, потому что женщина снова опустилась на диван.

– Я не шутила, когда сказала, что мне нехорошо, – сказала она. – У меня болит спина.

– Вероятно, ты потянула спину, когда они схватили тебя.

– Она болела до этого, болела весь день.

– Когда должен родиться ребенок?

– Через три недели.

– Тогда дело не в ребенке, – сказала Кики, как будто она разбиралась в подобных вещах. Дети рождаются раньше срока, но боль в спине не имеет никакого отношения к схваткам. По крайней мере, она надеялась, что это так. Кики подошла к книжному шкафу. – Хочешь почитать книгу? – спросила она.

– Мне не нужна книга, – ответила Женевьева. – Если ты думаешь, что я могу сосредоточиться на книге, значит, ты такая же идиотка, как твои друзья.

Сев на стул у окна, Кики сложила руки на коленях.

– Какого цвета твои настоящие волосы? – спросила Женевьева.

– Не твое дело. – Она поняла, что совершенно забыла о том, чтобы изменить свой голос. Теперь было слишком поздно.

– Не думаю, что ты такая жесткая, какой хочешь казаться, – сказала Женевьева, изобразив подобие улыбки. – На самом деле тебе нужно было бы надеть маску поплотнее, чем эта.

Кики потрогала тонкую пластмассовую маску.

– Ты учишься в Каролине? – спросила Женевьева. – Ты не одна из моих студенток, нет? Ты разговариваешь как одна из них.

– Даже если бы я была ею, я бы тебе не сказала, – ответила Кики.

Женевьева как будто обиделась.

– Мне нужно в ванную комнату, – сказала она.

Черт. Она надеялась, что им удастся пережить все это злоключение, не воспользовавшись ванной комнатой.

– Я должна пойти с тобой, – сказала Кики.

– Тебе приказали? – Женевьева подвинулась к краю кушетки, словно готовясь встать. – Не выпускать меня из виду? – Она разговаривала с ней как с ребенком. Это так раздражало, что Кики обиделась и одновременно обрадовалась, потому что так Женевьева вызывала у нее меньше сочувствия.

– У меня своя голова на плечах, – сказала Кики.

– Прекрасно, – сказала Женевьева. – Мне нужно в ванную комнату. Сейчас же.

– Даю тебе минуту. – Кики кинулась на кухню за пистолетом и схватила его. Стоило ей лишь дотронуться до него, как руки снова задрожали. Она проверила, что он снят с предохранителя, а потом вернулась в гостиную.

– Ого! – сказала Женевьева. – Тебе это не понадобится!

– Теперь вставай, и я пойду с тобой, – сказала Кики.

Женевьева с трудом поднялась на ноги и пошла по коридору, избегая приближаться к Кики. Она вытянула одну руку вперед, словно желая защититься ею от пули. Другой рукой она прикрывала свой живот.

– Дверь налево, – сказала Кики.

Женевьева вошла в ванную комнату и стала закрывать за собой дверь, но Кики подставила ногу, чтобы дверь оставалась открытой.

– О, заходи, – сказала Женевьева. – Что, по-твоему, я собираюсь здесь делать? – Она показала на квадратное окошко над туалетом. – Едва ли я пролезу через это окно.

Так оно и было. В любом случае Кики не хотелось наблюдать за ней в ванной комнате.

– Хорошо. – Она убрала ногу от двери. – Однако ты оставишь щелку.

– Прекрасно, – снова проговорила Женевьева.

Облокотившись о стену, Кики ждала, прислушиваясь к шороху одежды с другой стороны двери. Женевьева долго мочилась, потом она приводила себя в порядок. Кики выпрямилась, держа пистолет перед собой, и ждала, пока ее пленница выйдет в коридор. Вдруг дверь ванной захлопнулась так быстро, что Кики не успела и рта открыть, как раздался щелчок закрывающегося замка.

12

– Ах, Кики, иногда мне так страшно! Я больше не боюсь умереть, я боюсь того, что может случиться с тобой, и от этого не сплю ночами. Днем, когда я мыслю рационально, понимаю, что с тобой все будет хорошо. Однако ночью мне в голову лезут ужасные мысли. Мне приходится напоминать себе о том, что ты очень сообразительная! Думаю, милая моя девочка, тебе это пригодится.

– Открывай! – Кики навалилась на дверь ванной.

– Я просто хочу побыть одна, – сказала Женевьева. – Я сказала тебе. Я не могу выбраться через окно, поэтому просто дай мне немного свободы, хорошо?

– Нет, совсем не хорошо! – Кики была в ярости. Она стучала в дверь и грохотала ручкой. – Открывай! – Кики слышала, как открылась дверца аптечки, и вспомнила о бритвенных лезвиях. Только что съеденное печенье застряло у нее в горле. Дрожащими руками она направила пистолет на дверной косяк рядом с замком, сняла пистолет с предохранителя и нажала на курок.

Выстрел чуть не сбил ее с ног, а Женевьева вскрикнула. От двери полетели щепки, и Кики схватилась за ручку. Чертова дверь по-прежнему была заперта.

– Открой дверь! – Под маской из глаз потекли горячие слезы.

– Все нормально, все нормально. – Женевьева толкнула дверь и подняла вверх руки. – Ты с ума сошла? – спросила она. – Не стреляй!

Направив пистолет на женщину, Кики проверила аптечку и с облечением обнаружила, что пачка с бритвенными лезвиями по-прежнему на месте. – Возвращайся в гостиную, – сказала она.

– Прекрасно, – проговорила Женевьева. – Только перестань целиться в меня этой штукой.

Щелкнув предохранителем, Кики опустила руку с пистолетом и держала его у бедра, пока они возвращались в гостиную. Женевьева снова села на диван, наклонившись вперед и растирая спину.

– Ты непредсказуемый человек, верно? – спросила она.

– Будь спокойна, – ответила Кики. Теперь она была рада, что на ней маска. Черты лица на пластмассовой маске оставались застывшими независимо от того, какие эмоции бушевали под ней. Однако ее выдавали дрожащие руки в белых перчатках.

– Положи пистолет, – попросила Женевьева.

Кики опять села на стул у окна, положив пистолет на колени и размышляя о том, что они теперь будут делать. Придется ли им просидеть всю ночь вот так, лицом к лицу? Может быть, даже весь завтрашний день? На самом деле как далеко от них находится Джэксонвилл? Она посмотрела на часы. Четверть первого ночи! Она и представить себе не могла, что уже так поздно. Доехали ли уже Тим и Марти до Джэксонвилла?

– Пожалуйста, сними маску, – сказала Женевьева.

Кики отрицательно покачала головой. Кожа на голове под париком вспотела. Казалось, как будто в волосах ползают черви, и она с тревогой думала о том, кто носил этот парик до нее. Ей не терпелось сорвать его и почесать голову.

– Зачем ты это делаешь, Спящая красавица? – Голос, а вместе с ним и черты лица Женевьевы смягчились. Она была очень симпатичной. Может быть, даже красивой при других обстоятельствах. Правда, теперь ее кожа казалась слишком бледной. Даже серой. При верхнем свете ее подернутые дымкой голубые глаза мерцали, а на переносице выступили две тонкие вертикальные морщинки.

– Я делаю это потому, что сестра Тима стала жертвой системы, – сказала она как попугай, повторяя слова Наоми. В ее устах они звучали фальшиво.

– Что это, по-твоему, означает? – спросила Женевьева. – «Жертва системы»?

– Я не хочу говорить об этом. – Кики почувствовала, что у нее опять задрожали руки. Чтобы унять дрожь, она зажала рукоятку пистолета между ладоней.

– Ты с ней знакома? С его сестрой?

– Нет, но я знаю Тима и знаю, что он любит ее, а я люблю его и хочу ему помочь. – Слова слетели с ее уст прежде, чем она сумела взять себя в руки.

Вскинув голову, Женевьева посмотрела на нее совсем другим взглядом.

– Ты влюблена в Тима? – спросила она.

– Да, но причина не только в этом, я…

– Тебе следует кое-что узнать о своем… приятеле, – сказала Женевьева. – Я преподавала ему испанский язык, Спящая красавица. Он… бабник.

– Ты преподавала ему? – Она вспомнила, как Тим говорил, что Женевьева преподает испанский язык, но он не говорил, что учился у нее.

– Тим сердцеед. – Женевьева уселась поглубже на кушетку, насколько позволял ей живот. – Он не пропустил ни одной юбки в своей группе. У него даже была интрижка с одной замужней женщиной.

Кики подняла пистолет и направила его на нее.

– Заткнись, – сказала она. – Я не желаю слушать твое вранье. Может быть, ты и учила его, хотя я не верю тебе, но ты не знаешь его.

– Пожалуйста, опусти пистолет.

– Ты обещаешь молчать? – спросила Кики.

– Больше ни единого слова о твоем любимом казанове.

– Я сказала – заткнись. – Кики подняла пистолет выше, дуло судорожно дернулось в ее неуверенных руках. Нужно быть осторожнее. Хлопчатобумажная ткань на перчатках скользила.

– Прости. – Женевьева отпрянула к спинке дивана, явно испугавшись пистолета. – Опусти его, ладно?

Кики снова положила пистолет на колени.

Женевьева вздохнула и потерла лоб.

– Как долго это будет продолжаться? – спросила она.

– Все зависит от твоего мужа, – ответила Кики. – Какой он? Как он, по-твоему, отреагирует?

Женевьева зло взглянула на нее.

– Он – честный человек, – сказала она. – Он ужасно любит меня, но он не сделает ничего, что заставит его пойти на компромисс со своей совестью.

Кики поежилась. Она ужасно любила Тима. Неужели из-за него она пошла на компромисс со своей совестью? Когда она целилась в беременную женщину, их затея казалась ей отнюдь не замечательной. Что-то здесь было не так.

Неожиданно Женевьева принялась плакать, прижимая ладонь ко рту.

– Я хочу домой. – Она посмотрела на Кики. – У меня пятилетняя дочка, я должна была забрать ее от сестры после занятий. Наверное, она очень напугана.

Может быть, она решила выбрать новую линию поведения? – с тревогой подумала Кики. Ей не удалось оклеветать Тима, так теперь она пытается вызвать сочувствие к своей дочери. По крайней мере, они могут спокойно поговорить об этом.

– Как ее зовут? – спросила Кики.

– Мне правда нехорошо. – Сидя на диване, Женевьева поправила пояс.

– Это просто нервы, – сказала Кики. Ей тоже было не по себе. – Так как же зовут твою дочь? – повторила она.

– Вивиана. Я уронила сумочку, когда они схватили меня, а то я показала бы тебе ее фотографию, – сказала Женевьева.

– На кого она похожа?

Закрыв глаза, Женевьева откинула голову на спинку дивана.

– У нее светлые волосы с рыжеватым оттенком, – сказала она. – Я рада, что она не такая рыжая, как я. Я рада, что она не унаследовала мои волосы.

– Почему? – спросила Кики. – У тебя красивый цвет волос. – Она почувствовала, что ее истинная сущность выглядывает наружу, и поняла, что лучше быть настороже.

– Спасибо, но мне они не нравятся. – Не открывая глаз, Женевьева похлопала ладонью по животу. – Надеюсь, эта будет блондинкой или брюнеткой, – устало сказала она, словно понимая, что своим разговором они только зря сотрясают воздух. – Все что угодно, только не рыжая.

Кики вспомнила, как она, будучи пяти– или шестилетней девочкой, ждала, пока мама заберет ее из школы. Она долго ждала у огромной двустворчатой двери, высматривая свою вечно спешащую мамочку, но она совсем не боялась. Она играла в классики на воображаемых клетках на тротуаре, поднимая голову только тогда, когда кто-нибудь из соседок окликал ее из машины. Кики говорила, что мама поздно вернется с работы и заберет ее домой. Кики надеялась, что Вивиана вела себя так же послушно и бесстрашно, когда не дождалась матери. Она страстно надеялась на это.

– Думаю, нам нужно попытаться поспать, – предложила Кики. – Я приготовила постель для тебя. – Она посмотрела на наручники, которые Тим положил на край стола. Из-за беременности Женевьевы план с наручниками не годился, что было совершенно ясно.

– Ох! – Лицо Женевьевы исказилось, и она схватилась руками за живот.

– С тобой все в порядке? – спросила Кики.

Прошла минута, прежде чем Женевьева смогла говорить.

– Не знаю, – сказала она. – В последние недели у меня не раз бывали подготовительные схватки… Возможно, это они. Но, может быть, мне лучше прилечь.

Кики не верила ей.

– Иди впереди меня, – сказала она, вставая со стула.

Женевьеве понадобилось некоторое время, чтобы подняться с дивана. Кики хотела было помочь ей, но не отважилась. В одно мгновение Женевьева могла сорвать с нее маску или ударить ее в лицо и завладеть пистолетом. Она не могла этого допустить.

Они дошли до спальни с двухъярусными кроватями.

– О нет, – произнесла Женевьева, увидев кровати. – Я не смогу забраться на такую кровать. Здесь есть нормальная кровать, на которую я смогла бы прилечь?

– Черт возьми, – сказала Кики. – В другой комнате есть двуспальная кровать. Правда, я ее не застилала.

– Плевать. – Женевьева с лицом, по-прежнему напряженным от подлинной или притворной боли, вышла из комнаты и, пройдя по коридору, вошла в просторную спальню напротив. Кики пошла за ней. Держа пистолет у бедра, она наблюдала за тем, как Женевьева сбрасывает с ног темно-синие холщовые тапочки и медленно опускается на кровать. Она вытянулась, лежа на спине, потом сморщилась от неудобства и перевернулась на бок, прикрыв глаза одной рукой. – Ты не могла бы выключить свет? – попросила она.

– Нет, – ответила Кики. В углу комнаты стояло маленькое мягкое кресло, и она села в него. – Не раньше чем я прикую тебя наручниками к изголовью.

– Что? – Она быстро отвела руку от лица. – О, дай мне передохнуть, Спящая красавица. Я на восьмом месяце беременности и чувствую себя совершенно разбитой. Если ты думаешь, что я сбегу, ты… – Она потрясла головой. – Просто выключи свет, пожалуйста.

Выйдя из комнаты, Кики включила свет в коридоре. Потом она выключила свет над кроватью, где лежала Женевьева, и опять уселась в кресло. Комната погрузилась в полумрак, но она все равно видела Женевьеву довольно четко.

Теперь ей не оставалось ничего другого, кроме как бодрствовать.

13

Ты еще в детском саду захотела стать учительницей, с тех пор как там появилась миссис Уисс. Ты по-прежнему хочешь ею стать? Я вижу, как ты смотришь на моих сиделок, и знаю, что ты восхищаешься ими. Знаю, как ты была удивлена, поняв, что доктор Уоттс – женщина. Я размышляю о том, могла бы ты, в конце концов стать медсестрой или врачом. Ты действительно овольно умна. Думаю, ты добилась бы успеха.

Вздрогнув, Кики внезапно проснулась. Кто-то или что-то стонал, и она не сразу поняла, где находится. В тусклом свете она увидела на кровати Женевьеву, упиравшуюся локтями в постель.

– О нет, – проговорила Женевьева. – О господи, помоги мне.

Кики вскочила на ноги.

– Что ты делаешь? – Она прошла через комнату и включила свет.

Женевьева учащенно дышала, глотая ртом воздух.

– Думаю, что это настоящие схватки, – сказала она. – Правда. Именно так я чувствовала себя, когда рожала Вивиану.

– Схватки не начинаются так быстро, – сказала Кики. Должно быть, она спала недолго, на улице было еще темно. Женевьева наверняка притворяется.

– Ты думаешь, что вдруг стала доктором? – Женевьева хлопнулась на кровать, моргая от яркого света. – О господи, – сказала она, прикрывая ладонями лицо. – Тебе придется отвезти меня в больницу.

– Я не верю тебе.

– Прошу тебя. – Женевьева посмотрела на нее. – Ты должна мне поверить. У меня схватки.

– Еще слишком рано. Ты говорила…

– Думаешь, я сама не знаю, что еще слишком рано? – выкрикнула Женевьева. – Дети могут появляться на свет раньше, глупая девчонка. И если они это делают, то хорошего не жди. Нужно, чтобы они были там, где им могут обеспечить специальный уход. А я чуть не умерла от потери крови, когда рожала Вивиану.

– Почему? – спросила Кики. «Она врет, – говорила Кики себе. – Успокойся».

– Мне просто сказали, что рыжеволосым сложнее остановить кровотечение. Они могут истечь кровью.

– Чепуха, – сказала Кики.

– Слушай! – отрывисто проговорила Женевьева, пытаясь сесть. – Мне плевать, веришь ты мне или нет, но ты должна отвезти меня в больницу. Если с этим ребенком что-нибудь случится… – Она затрясла головой. – Ты хочешь, чтобы это осталось на твоей совести?

– Как я могу знать, что ты говоришь правду? – спросила Кики. Даже если Женевьева не врет, что она могла сделать? Где находится больница? Она представления не имела. Также она не могла представить себе, как поведет машину по темным разбитым дорогам. Кики снова обрадовалась, что под маской не видно, как она напугана.

– О нет. – Женевьева слегка раздвинула ноги и посмотрела вниз на свои быстро темнеющие в промежности голубые слаксы.

– Ты что?… – Не описалась ли она?

– Воды отошли. – Женевьева не спускала с нее глаз. – О боже, – сказала она. – Мне страшно. – Если большое мокрое пятно не произвело на нее должного впечатления, то что-то в голосе Женевьевы подсказало Кики, что та не притворяется. – Где находится ближайшая больница?

– Я не знаю. – Кики сидела не шевелясь, держа пистолет у бедра. По спине пробежал легкий озноб, и она поняла, что паникует. Как могла бы она отвезти ее в больницу? А как же их план? Что же будет с Энди? Все они закончат свои дни в тюрьме.

– Здесь есть телефонный справочник? – спросила Женевьева.

– Здесь нет телефона.

– Я имею в виду, что там можно найти адрес.

– Я поищу. – Кики выбежала из комнаты, зная, что перед приездом Женевьевы она просмотрела все шкафы и чуланы и не помнила, чтобы видела там телефонный справочник. Впрочем, может быть, она не заметила его.

На кухне Кики положила пистолет на столешницу и начала выдвигать один ящик за другим. Она открывала посудные шкафы, зная, что они пусты, все время с тревогой думая о том, что ей делать. На холодильнике висел магнит с рекламой ресторана в Нью-Берне. Там был телефонный номер и адрес, и она поняла, что даже если у нее был бы адрес больницы в Нью-Берне, она не имела никакого представления о том, как туда добраться. Может быть, она могла бы найти обратную дорогу к дому Наоми и Форреста? Кики сомневалась в этом, и они убили бы ее, если бы она снова там появилась, неважно с женой губернатора или без нее. Услышав стоны Женевьевы, она заткнула уши руками. Что мне делать?

– Спящая красавица! – позвала Женевьева.

Кики бегом вернулась в комнату. Женевьева лежала, облокотившись на две подушки и держась одной дрожащей рукой за горло.

– Послушай, – сказала она. – Все происходит слишком быстро. Возможно, тебе придется принимать роды.

– О нет! – сказала Кики. – Может быть, мы лучше поедем. Попробуем добраться до Нью-Берна.

– Так мы там? В Нью-Берне?

– Недалеко от него. – Она насупилась. Тим не поленился завязать глаза Женевьеве, чтобы она не узнала, где ее удерживали, а она только что проболталась.

– В Нью-Берне есть больница, – сказала Женевьева.

– Но я не знаю, где она. Я даже не знаю, в каком направлении ехать. Нам не выехать из леса.

– Черт побери. – Женевьева сдерживала рыдания. – Хуже некуда!

– Мы должны попытаться, – сказала Кики. – Мы не можем оставаться здесь. Может быть, мне удастся добраться до… дома друзей. Там есть телефон. Но я не уверена, что я…

– Почему ты раньше об этом не сказала? – Женевьева села и попыталась встать на ноги, но скрючилась, сильно ударившись о ночной столик и взвыв от боли. Это был звериный крик. Кики схватила ее за руку, чтобы помочь ей лечь на кровать, но внезапно отказалась от этой мысли, боясь, что ее в конце концов одурачат. Она отступила на шаг и смотрела, как задыхающаяся женщина, вся в поту, изо всех сил пытается сама лечь на кровать.

– Слишком поздно, чтобы куда-то ехать, – хватая ртом воздух, проговорила Женевьева. – Ребенок на подходе. Начинается.

К ужасу Кики, Женевьева начала снимать с себя слаксы.

– Тебе придется… – Женевьева, перестав стягивать с себя слаксы, не двигаясь лежала на кровати с закрытыми глазами и учащенно дышала, сосредоточившись на том, что Кики могла только вообразить.

– Я не знаю, что делать, – призналась Кики скорее себе, чем Женевьеве. Она видела фильм о родах на уроке здоровья в старших классах, но едва ли была готова принять роды.

– Сними с меня это, – сказала Женевьева, кивая в сторону слаксов. Ее волосы прилипли к потному лбу.

Кики стояла у двери, словно пораженная параличом.

– Слушай меня! – резко заговорила Женевьева. – Ты должна помочь мне. Ты решила участвовать в этой провальной затее, теперь ты должна попытаться исправить положение. Я скажу тебе, что делать. Помоги же мне снять брюки, черт побери!

Кики подошла и, стянув с Женевьевы слаксы, бросила их на пол позади себя. Потом, чувствуя, что ее вот-вот стошнит, сняла с нее нижнее белье, пропитанное розоватой жидкостью.

Женевьева лежала с закрытыми глазами, уткнувшись головой в подушку.

– Моя бедная малышка, – проговорила она. – Моя бедная малышка.

– Что теперь делать? – спросила Кики.

– Вскипяти воду. – Женевьева говорила, не открывая глаз. – Принеси чистые полотенца. Здесь холодно. Когда ребенок родится, его нужно держать в тепле. Прокипяти ножницы и что-нибудь, чем можно перевязать… О! – Она застонала и снова начала учащенно дышать. – Иди! – выкрикнула она между двумя вздохами – Сделай это!

Кики бегом вернулась на кухню и вытащила из нижнего шкафа огромную кастрюлю для спагетти. Поставив ее под кран, она открыла воду.

– Тим, – произнесла она вслух, – прошу тебя, приезжай. Приезжай скорее. Прошу, прошу, прошу тебя.

Кики рылась в ящиках с домашней утварью, разыскивая ножницы, но ничего не нашла. Она поискала в других ящиках. Ничего. Но на столешнице стояла подставка для ножей, и, вытянув оттуда один нож, она внимательно рассмотрела отполированное лезвие. Оно показалось ей довольно острым. «Что-нибудь, чем можно перевязать…» – сказала Женевьева. Кики поняла, что та имела в виду пуповину, которая связывает утробу матери с пупком ребенка. Где ее перевязывают? Что можно было бы использовать? «Моя бедная малышка», – сказала Женевьева. Кики держалась изо всех сил, чтобы не зарыдать. Как она справится с этим? И как сохранить живым преждевременно родившегося ребенка?

Наполненная водой кастрюля была такой тяжелой, что она едва смогла поднять ее на одну из конфорок старой электроплиты. Она будет закипать целую вечность. Она бегом вернулась в спальню.

Женевьева лежала, опершись локтями о подушки, и снова учащенно дышала, колени у нее были согнуты, а ноги широко расставлены. Кики не знала, куда спрятать глаза.

– Ты в порядке? – спросила она.

Женщина не ответила. Ее тело мгновенно расслабилось, и она закрыла глаза. По щекам текли слезы, а все лицо было пунцового цвета. Кики пошла в ванную комнату и намочила махровую салфетку теплой водой. Сев на край кровати, она промокнула лицо Женевьевы, как обычно делала это своей матери.

– Вода нагревается, – сказала Кики.

– Прокипяти ножницы, – сказала Женевьева.

– Я не могу найти ножниц, но я нашла нож.

– И веревку. Здесь есть веревка?

– Я ничего не нашла, но, может быть, я…

– Твои шнурки.

Кики посмотрела на свои теннисные тапочки.

– Хорошо, – сказала она.

– Оба шнурка. Нам нужны оба.

– Хорошо, – повторила Кики, стараясь говорить спокойно. Свитер Женевьевы задрался ей на грудь, открыв огромный живот идеальной сферической формы. При мысли о том, что ребенок пытается выбраться из этой уютной оболочки, у Кики к горлу подступила тошнота.

– Подложи под меня чистое полотенце, – сказала Женевьева. – Будет идти кровь. Слушай, Спящая красавица, если у меня откроется кровотечение, а нам лучше молиться о том, чтобы так не случилось, тебе придется делать мне массаж матки. В прошлый раз так делали медсестры.

– Как я это сделаю? – Женевьева хотела, чтобы она залезла к ней внутрь и нашла матку?

– Ты будешь массировать живот, вот здесь. – Женевьева положила ее руку на свой огромный живот. – Будешь массировать здесь, чтобы матка сократилась после того, как родится ребенок.

– Хорошо, – сказала она, надеясь, что до этого не дойдет. Она принесла стопку чистых полотенец из чулана в коридоре. Когда Кики подсовывала одно из них под зад Женевьевы, ей в голову пришла одна мысль. – Я вернусь через минуту, – сказала она. В ванной комнате она сняла полиэтиленовую штору и принесла ее в спальню. Женевьева опять застонала, она извивалась. Кики поклялась, что никогда не будет рожать. Ей не хватит сил, чтобы пережить все это. Ей удалось подстелить штору под полотенце, затем она пошла посмотреть, не кипит ли вода.

Вода кипела. Она бросила нож в кастрюлю, потом села на пол и медленно, не спеша, стала развязывать шнурки, как будто боясь вернуться в спальню. Поднявшись, она бросила шнурки в кипящую воду.

– На помощь! – закричала Женевьева.

У Кики не было выбора, и она вернулась в спальню.

– Ты должна принять его, – сказала Женевьева, как только Кики вошла в комнату. – Мне нужно тужиться. Хотя я не знаю, должна ли я уже тужиться. Я не знаю когда. Я не знаю когда.

– Давай я принесу нож и шнурки, – сказала Кики, торопясь снова выйти из комнаты. На кухне она перелила бо`льшую часть воды в таз, потом принесла кастрюлю в спальню и поставила ее на коврик у кровати.

– Ты можешь посмотреть? – попросила Женевьева.

Кики посмотрела у нее между ног.

– О боже! – воскликнула она, одновременно благоговея и страшась того, что видит череп ребенка, растягивающий упругую розовую кожу Женевьевы. – Да. Тебе больно?

Женевьева часто дышала.

– Как… ты… думаешь? – спросила она. – Мне нужно тужиться? Подложи руку под его голову.

Кики положила на кровать между ног Женевьевы руку в перчатке. С каждой секундой кружок окровавленных волосков становился все шире.

– Он идет, – сказала Кики, срывая маску, чтобы было лучше видно.

Когда Женевьева снова тужилась с напряженным лицом, Кики почувствовала в своих руках легкую головку ребенка. Она увидела темечко, потом ушки, но лицо было повернуто вниз, к матрасу. Как же выйдут его плечи? Потом, словно прочитав ее мысли, ребенок повернул голову в ее руках, уткнувшись крохотным носиком в ребро ладони. Его шея на ощупь показалась ей странной, ее пальцы ощущали какую-то выпуклость. Она наклонилась, чтобы получше разглядеть, и через секунду поняла, что это пуповина, дважды обернутая вокруг шеи ребенка. Она чуть не сказала об этом Женевьеве, но решила не пугать ее пуще прежнего. Она сняла перчатку с правой руки, потом подсунула палец под пуповину и осторожно сняла петли с головы ребенка. Внезапно в ее ладони уткнулось сначала одно, потом другое плечо, и ребенок выскочил наружу, на полотенце: он пришел в этот мир.

– Это девочка, – сообщила Кики. «Такая маленькая, – подумала она. – Слишком маленькая. И слишком тихая». – Видимо, теперь я должна перевернуть ее вверх ногами, да?

– Вытри ее. – Женевьева едва могла говорить. – Очисти ей рот.

Прежде чем Кики смогла сделать то и другое, младенец замяукал, как котенок, а потом громко и сильно заплакал.

Женевьева с облегчением рассмеялась и протянула руки, чтобы взять младенца.

– Следует ли мне сначала обтереть ее или что-то сделать с пуповиной?

– Дай ее мне, – попросила Женевьева.

Ребенок был таким скользким. Кики, как могла, вытерла его полотенцем, а потом осторожно подняла и передала в руки Женевьевы. Плач младенца был мощным и ритмичным, и Женевьева начала всхлипывать.

– Я хочу, чтобы Расс был здесь! – сказала она. – Мне нужен Расс.

– Кто? – спросила Кики.

– Перережь пуповину, тогда я смогу прижать ее к себе, – сказала Женевьева.

Кики вытащила из воды один шнурок.

– Где я должна перевязать ее? – спросила она.

– Завяжи один раз поближе… отступив на пару дюйму от тельца ребенка. И один раз подальше. Потом разрежь пуповину посередине.

Кики завязала шнурками пуповину, которая была кремового цвета, и затянула по возможности потуже. Потом она провела по пуповине ножом, и Женевьева поднесла младенца к губам и поцеловала его.

– Теперь должен отойти послед, верно? – Кики посмотрела на длинную пуповину, спускающуюся из утробы Женевьевы.

– Он отойдет сам по себе, – сказала Женевьева. Она говорила медленно, почти неслышно. Должно быть, у нее не было сил. – Дай мне одеяло… заверни ее, – сказала она. – Мне нужно… попробовать покормить ее грудью. Вивиану я не кормила ни разу. – Она закрыла глаза, упершись рукой в подушку. – Комната кружится, – сказала она.

– Хочешь попить? – спросила Кики, открывая дверцу шкафа и доставая с верхней полки одеяло. – Или поесть?

Женевьева не ответила. Она смотрела в потолок отсутствующим взглядом.

– Женевьева, ты в порядке?

– Холодно, – сказала Женевьева. Она вся дрожала.

Кики завернула орущего ребенка в одеяло, а потом достала второе одеяло и накрыла им Женевьеву. На ощупь ее кожа была холодной и влажной, и она стала еще бледнее, чем прежде.

– Ты можешь подержать ее? – спросила Кики. – Я принесу тебе чай.

– М-м-м, – произнесла в ответ Женевьева.

– Через пару часов рассветет, и я отвезу вас в какую-нибудь больницу. Обещаю. – Ей казалось, что она говорит спокойно, но в душе она не могла справиться с паникой. Ей придется доставить Женевьеву с младенцем до больницы и постараться, чтобы ее не схватили. К этому моменту Женевьева увидит, на какой машине они приехали, и она уже видела ее лицо, хотя как будто не заметила или, по крайней мере, не подала вида. Теперь Кики была без маски. Однако она, взяв себя в руки, снова надела на руку липкую от крови перчатку.

На кухне она снова поставила кипятить воду и достала из шкафчика пакетик с чаем и кружку. Она только что приняла роды! Она не смогла бы признаться в этом ни единой душе, кроме Тима, но знала, что справилась. Теперь нужно было постараться, чтобы крохотный недоношенный младенец выжил.

Она хотела, чтобы Тим и Марти вернулись, и воображала, как они удивятся, поняв, что случилось в их отсутствие. Тим будет гордиться тем, что она справилась с этим. Он знает дорогу в Нью-Берн, и они перенесут Женевьеву с ребенком на матрасе в заднюю часть фургона. Только как они смогут оставить ее в больнице, не попавшись сами? Может быть, они оставят ее в хижине, а потом поедут куда-нибудь и вызовут «Скорую помощь», сказав, где найти ее? Вероятно, так будет лучше всего.

Из спальни снова донесся резкий и ритмичный вопль младенца. Налив кипяток в чашку, Кики несколько раз обмакнула пакетик, чтобы чай побыстрее заварился. Поскольку малышка продолжала плакать, она была жива, с ней все было в порядке, и это было самое главное.

Она прошла с кружкой по коридору, но резко остановилась в проеме двери спальни. Под одеялом были видны широко расставленные и согнутые в коленях ноги Женевьевы, а между ног расплылась лужа крови. Что это, послед? Такой большой? Кровь насквозь пропитала полотенце и протекала на пластиковую шторку.

О боже! В фильме, который она смотрела в школе, ничего подобного не было! Вопящий младенец выпал из рук Женевьевы на кровать, женщина лежала с закрытыми глазами. Произошло нечто ужасное.

– Женевьева! – Кики уронила полную чашку на пол и подхватила завернутого ребенка, продолжавшего вопить прямо ей в ухо. Не кровотечение ли это, о котором она говорила? Нагнувшись, она потрясла женщину за плечо. – Женевьева! Проснись!

Женевьева повернула к ней голову. Она открыла глаза, но как будто не видела Кики. Казалось, она вообще ничего не видит перед собой.

– Так много крови! – сказала Кики. – Это послед или у тебя кровотечение? Пожалуйста, скажи, что это послед.

Взгляд Женевьевы остановился на ней.

– Моя малышка, – еле слышно проговорила она. – Не дай ей умереть.

– С ней все отлично, – сказала Кики. – Послушай ее. С ней все хорошо. Но… – Она смотрела на все увеличивающуюся лужу крови. – Мне кажется, у тебя кровотечение. Как мне остановить его?

Веки Женевьевы закрылись.

– Женевьева! – Кики снова начала трясти ее за плечо. – Не спи! Пожалуйста, Женевьева!

Взобравшись с другой стороны на кровать и положив младенца рядом с собой, она положила руки на живот Женевьевы. Она слегка потерла его, боясь, что скорее причинит боль, чем поможет. Живот под ее ладонями был вялым и расслабленным. Где же матка? Она делала круговые движения руками.

– Женевьева! – пронзительно закричала она. – Я массирую там, где надо?

Подбородок Женевьевы уперся ей в грудь. Кожа была белой, восковой. Она была такой спокойной. До этого Кики наблюдала подобное спокойствие только однажды – в тот день, когда умерла ее мать.

Внезапно она убрала руки с живота Женевьевы.

– Женевьева? – прошептала она. Вопли младенца заглушали ее собственный голос. – О господи, Женевьева? – Сорвав перчатки, она приложила пальцы к запястью Женевьевы, в точности зная, куда их нужно прикладывать. Пульса под подушечками пальцев не было. – Нет! – вскрикнула она. – Нет, нет, прошу тебя! – Наклонившись вперед, Кики дотронулась до шеи Женевьевы, ища артерию, но ощутила только холодную гладкую кожу.

Онемев от ужаса, она смотрела на тело Женевьевы. Потом она перевела взгляд с женщины на ребенка, который, вопя, беспомощно лежал рядом с матерью. Нужно было что-то быстро делать, и было только одно решение, которое пришло ей в голову.

Схватив кричащего ребенка, она побежала в гостиную. Она положила завернутого в одеяло младенца на диван, потом сняла свою куртку с вешалки у двери и надела ее. Она всхлипывала, засовывая младенца в куртку и прижимая его к своей фланелевой рубашке. Она выбежала на улицу, в темноту, и села в машину на водительское место. Повернув ключ зажигания, Кики напомнила себе о том, что нужно выжать сцепление. Она нажала на кнопку подсветки, осветив обшитую отбеленным кедром хижину. Ей удалось дать задний ход, и она выехала на дорогу. Когда она включила первую скорость, машина заглохла, но она попыталась сделать это снова. Фары освещали тропу между темных стволов ладанных сосен, она ехала медленно, плача и борясь с тошнотой, в темноте выискивая дорогу, которая приведет ее к дому Наоми и Форреста.

14

Нам не на что было надеяться, кроме как на благотворительность, продовольственные карточки и добросердечность посторонних людей. Я хочу, чтобы ты жила не так, а намного лучше.

Ночь была безлунной. Кики, не переставая всхлипывать, доехала до развилки на дороге и вспомнила, что нужно свернуть налево. Она ехала медленно, боясь попасть в выбоину, и машина еле-еле ползла. Младенец, лежавший у нее под курткой, до того притих и успокоился, что она остановила машину, чтобы убедиться, что он дышит. Просунув руку под одеяло, она почувствовала, как поднимается и опускается малюсенькая грудная клетка.

– Малыш, живи, – умоляла Кики. – Пожалуйста, живи.

Она доехала до следующего перекрестка. Слезы застилали глаза, и она довольно долго не могла унять их, силясь понять, где находится. Сидя в темноте, Кики начала размышлять о том, действительно ли Женевьева умерла. Что, если Кики просто не смогла нащупать пульс?

Она сходила с ума. Наконец она повернула направо, и деревья плотнее сомкнулись вокруг нее, как две черные стены по обеим сторонам машины. Казалось, что она в любой момент может заехать в тупик, где машине негде будет развернуться. Потом вдруг, как по волшебству, она выехала на поляну. Выглянувшая из-за туч луна осветила обветшалый дом и ржавые машины. Кики зарыдала с новой силой, на этот раз от облегчения.

Она чуть не забыла выключить зажигание, прежде чем выпрыгнуть из машины со своим драгоценным грузом, который она прижимала к груди под курткой. Откуда-то из-за дома залаяли собаки, и, страшась их приближения, она собралась с духом и, взбежав по двум ступенькам, стала колотить в дверь.

– Наоми! – закричала она. – Наоми! – За лаем собак она не слышала собственного голоса. Кики подумала, что раз их нигде не видно, значит, они сидят на цепи на заднем дворе. В доме было темно, и она собиралась было подойти к окну, когда внутри зажегся свет. Она снова застучала. – Скорей! – позвала она.

Форрест приоткрыл дверь на несколько дюймов. За его спиной стояла Наоми, натягивая свитер поверх фланелевой пижамы.

– Кики, – сказала она, отстраняя Форреста. – Что ты здесь делаешь?

Кики, не дожидаясь приглашения, оттолкнула их.

– Она умерла! – закричала она, врываясь в гостиную. – Она родила ребенка.

– О чем ты? – спросил Форрест.

– О Женевьеве! О жене губернатора.

– Она умерла? – переспросила Наоми. – Ты имеешь в виду, когда она была с тобой?

Кики расстегнула крутку и достала сверток с новорожденным, личико которого едва выглядывало из-под одеяла.

– Твою мать! – Наоми прикрыла рот рукой. Она быстро взяла младенца из рук Кики. – Он жив? – спросила она, сдергивая одеяло с лица ребенка.

Форрест схватился за голову.

– Какого черта ты притащила его сюда? – спросил он.

– Замолчи, Форрест, – оборвала его Наоми. – Куда еще она могла бы его привезти?

– Она жива, – сказала Кики. – Это девочка, но Женевьева умерла.

– О господи. – Наоми прикрыла глаза. Она выглядела так, словно вот-вот упадет, когда до нее наконец дошло то, что говорит Кики. – Это катастрофа, – сказала она.

– Тебе нужно было отвезти ее в больницу, – сказал Форрест.

– Я бы так и поступила, если бы знала, где она находится, – Кики вытирала ладонями слезы с лица.

Младенец открыл похожие на цветочные лепестки губки и заплакал.

– Слава богу, – сказала Наоми. – Она довольно спокойная. – Женщина быстро понесла младенца по коридору, и Кики последовала за ней.

В спальне Наоми и Форреста пахло ладаном. Положив ребенка на кровать, Наоми аккуратно развернула его.

– Достань полотенца из шкафа, – сказала она. – И принеси с кухни миску – большую миску с теплой водой.

Кики быстро направилась к шкафу. Она была потрясена и дезориентирована, ей казалось, что это сон. Или ночной кошмар.

Должно быть, Форрест слышал, что Наоми попросила воды, потому что он появился в дверном проеме с наполненной до краев большой зеленой миской. Взяв из его рук миску, Кики поставила ее себе на колени и села рядом с младенцем. Она смотрела, как Наоми осторожно обтирает малышку, которая теперь громко плакала, останавливаясь только для того, чтобы глотнуть воздуха между двумя воплями. Ее розовые ручки были прижаты к бокам, а ладошки сжаты в крохотные кулачки. Она выглядела рассерженной.

– Нужно увезти их обеих отсюда, – сказал Форрест.

– Знаю, знаю, – отмахнулась Наоми от слов мужа. Она переводила взгляд с младенца на Кики. – Как она умерла? – спросила она.

– Это случилось сразу после того, как родился ребенок, – ответила Кики. – Там было море крови. Это было так страшно.

– Она истекла кровью? – нахмурилась Наоми.

«Она не верит мне», – подумала Кики.

– Она сказала, что у нее что-то вроде патологии, – сказала Кики. – Сначала я не поверила, что она вот-вот родит или что… – Она снова принялась плакать, или, может быть, не прекращала. – Если бы я поверила ей, возможно, я смогла бы отвезти ее куда-нибудь в больницу.

– Ты действительно напортачила. – Форрест вынул сигарету из пачки, лежавшей на комоде, и зажег ее. – Не хватает только, чтобы здесь умер ребенок губернатора.

Его слова отрезвили ее. Он был прав. Ее присутствие было опасно для них. Но что еще она могла поделать?

– Посмотри на нее, – сказала Наоми, обтирая махровой салфеткой головку младенца. Ее голос звучал спокойно, но дрожащие руки выдавали волнение. – Она просто прелесть.

Кики всмотрелась в лицо младенца, словно впервые увидев его. Голова была круглой, а не продолговатой или деформированной, какие она прежде видела у некоторых детей. Рот, когда она плакала, был похож на идеальный ноль, и теперь, когда Наоми помыла ей голову, стало ясно, что она унаследовала от Женевьевы рыжую шевелюру.

– Ее нужно отвезти в больницу, верно? – спросила Кики. – Она родилась на три недели раньше. Она выживет?

– Не может быть и речи о том, чтобы отвезти ее в больницу. – Форрест выпустил в воздух струйку дыма.

– Послушай ее, – Наоми кивнула в сторону плачущего ребенка. – По-твоему, она плачет как умирающая? На самом деле она не так уж мала. Больше, чем была Далия. – Наоми зажала между указательным и большим пальцами конец пуповины. – Это ты сделала? – спросила она.

Кики кивнула.

– Я воспользовалась ножом. Прокипяченным. Я правильно сделала?

– Да, ты молодчина, – сказала Наоми. – Ты, Кики, крепкий орешек. В ванной комнате под раковиной есть спирт и ватные палочки. Принеси их, пожалуйста.

Она нашла все необходимое и принесла в спальню, где Наоми показала ей, как очищать пуповину.

– Обычно она отпадает через пару дней, – сказала она.

Кики снова села на кровать, у нее так тряслись ноги, что она не могла стоять.

– Ты думаешь, что я могла что-то сделать, чтобы не дать ей умереть? – спросила она. – Она сказала, чтобы я делала ей массаж матки, и я попыталась, но я не была уверена, то ли я делаю.

– Возможно, ее не спасли бы даже в больнице, – успокоила ее Наоми.

– Как мы увезем их отсюда? – спросил Форрест.

– Форрест, – Наоми снова раздраженно перебила его, – во-первых, это была твоя замечательная идея помочь им, – сказала она. – Теперь нам приходится расхлебывать последствия. Принеси, пожалуйста, что-нибудь из приданого Эммануэля, оно там, в кладовке. А потом разожги огонь – ребенку холодно.

Форрест покачал головой, что-то бормоча себе под нос, и вышел из комнаты.

– Прости меня, – сказала Кики, когда он ушел.

– Как только мы оденем и согреем ее, мы ее покормим, – сказала Наоми. – У меня есть молочная смесь, которую я обычно использую как добавку к грудному молоку. – Она промокнула младенца полотенцем, которое протянула ей Кики, потом насухо вытерла ее другим полотенцем и взяла ребенка на руки. – Тихо, кроха, – сказала она, укачивая малютку. – Ш-ш-ш. – Она посмотрела на Кики. – Ты знаешь, что стало с Тимом и Марти? – спросила она.

Кики отрицательно покачала головой.

– В хижине не было телефона, и я не знаю, где они, знаю только, что где-то в Джэксонвилле. Я не знаю, что происходит между ними и губернатором, и не знаю даже, здесь ли они еще, или возвращаются назад, или… – Ее голос задрожал, когда она представила, как Тим и Марти входят в хижину и видят в ней ужасную сцену. – Как я сообщу им о том, что случилось?

– Думаю, я знаю, как связаться с ними, если они еще здесь, – сказала Наоми. Она прижалась губами к виску ребенка. – Ш-ш-ш, мой душистый горошек.

– Ты знаешь, где они?

– Догадываюсь, – сказала Наоми. – Точно не знаю, но в Джэксонвилле есть кое-кто из ОСКП. Возможно, они там. Мне не хотелось бы пользоваться нашим телефоном, но боюсь, что придется. Я позвоню после того, как мы позаботимся о ребенке.

Кики с облегчением выдохнула. Ей было необходимо поговорить с Тимом. Ей нужно было услышать от него, что он ни в чем не винит ее и что он по-прежнему ее любит.

– А как быть с Женевьевой? – спросила Кики. – Я просто оставила ее лежащей на кровати. Все было залито кровью.

Вздохнув, Наоми устало прикрыла глаза.

– Ты трогала что-нибудь? – спросила она.

– На мне все время были перчатки, я сняла их только тогда, когда принимала ребенка и щупала пульс у Женевьевы. Одну из них я оставила на кровати, а другая в машине. И маска тоже. Маска осталась в хижине. Я… Я думаю, что дотронулась до ручки двери, выходя из дома.

– Ты что-нибудь еще трогала без перчаток? – спросила Наоми.

– Нож, – сказала Кики. – И, может быть, дверцу шкафа. – Она не могла вспомнить, открывала ли шкаф до или после того, как сняла перчатку. – Пистолет! – сказала она. – Я не прикасалась к нему, но я и его тоже там оставила.

– Хорошо. – Казалось, это перечисление обессилило Наоми. – Я попрошу Форреста заняться всем этим.

– Заняться этим? Что он сделает?

– Это не первая могила, которую он выкопает, – сказала она.

Кики встала.

– О нет! – проговорила она в ужасе.

– Ты можешь предложить что-то другое?

– Ее семья должна… – Голос дрожал. Должна что? Узнать, что произошло? Забрать тело? Что? Она закрыла глаза. – Это ужасно, – сказала Кики.

– Неприятная история, согласна, – сказала Наоми.

– Ты уверена, что Форрест сделает это? Он так зол на меня.

– Он сделает, – сказала Наоми. – Сделает это ради того, чтобы защитить нас, так же как тебя. Ты попалась, мы все попались. Ты можешь рассказать ему, как туда добраться?

– Я… возможно. Постараюсь.

– Ты вся грязная. – Наоми осмотрела ее одежду. – Тебе нужно помыться.

Опустив глаза, Кики увидела свою фланелевую рубашку, заскорузлую от крови. Джинсы на бедрах были холодными и мокрыми, а тапочки без шнурков были забрызганы красным. Она снова села на кровать. У нее закружилась голова, когда она увидела на себе кровь Женевьевы.

– Прими душ. – сказала Наоми. – Положи свою одежду и парик в пакет, и мы с Форрестом сожжем их, когда он вернется.

Кики дотронулась до своей головы. Она все еще была в светлом парике.

– Потом подбери себе что-нибудь из моих вещей. – Наоми говорила так, как будто прежде делала это не раз. – Вперед. – Кики не пошевелилась, и она подтолкнула ее локтем. – Я позабочусь о ребенке.

Кики приняла ванну вместо душа, потому что ноги не держали ее. Наклонившись вперед и намочив волосы, она вымыла их с шампунем Наоми. Потом она, не переставая плакать, отмыла себя пахнущим лимоном мылом. У нее перед глазами стояла Женевьева. Она представляла, как та тянется к ребенку, спрашивает Кики, жива ли девочка. «Женевьева понимала, в какую передрягу она попала, – думала Кики. – Она понимала».

Она вылезла из ванны и прикрыла глаза полотенцем, пытаясь представить Вивиану, пятилетнюю дочурку Женевьевы, оставшуюся без матери. «Не думай», – приказала она себе. Бросив полотенце, Кики попыталась прогнать эти мысли. Теперь ей нужно было придумать, как передать ребенка губернатору. И ей было необходимо поговорить с Тимом. Хотя когда она была в хижине, ей очень хотелось, чтобы он скорее вернулся, теперь она надеялась, что он еще не покинул Джэксонвилла. Она не желала, чтобы он увидел Женевьеву такой, какой она оставила ее.

Кики надела джинсы Наоми, которые были слишком длинными для нее, фланелевую рубашку в красно-белую клетку и мокасины, которые пришлись как раз впору. Подойдя к спальне Наоми и Форреста, она услышала, что оба малыша плачут. Наоми была на кухне, нагревала на плите, в кастрюле, бутылочку с молочной смесью. У нее на плече был слинг Эммануэля, и по росту младенца она поняла, что Наоми положила туда плачущую дочку Женевьевы. Эммануэль лежал в колыбели, стоявшей в углу, и плакал, как будто зная, что его вытеснили.

– Она может так дышать? – Кики попыталась заглянуть в слинг.

– Разве по ее голосу непонятно, что она дышит? – Наоми вынула малышку из слинга и передала Кики.

Прежде, когда Кики держала ее в руках, малышка была громоздким тюком, обернутым двуспальным одеялом. Теперь она стала такой легкой. Такой крохотной. Она была одета в голубой махровый ночной комбинезон и завернута в зеленое детское одеяло, и от нее пахло присыпкой. Кики укачивала девочку, как чуть раньше это делала Наоми, безуспешно пытаясь унять вопли. Ребенок так долго плакал. Может быть, она поранилась? Она плакала так, словно испытывала ужасную боль, ненадолго останавливалась, чтобы сделать вдох, и снова начинала плакать.

– Она не навредит себе таким плачем? – спросила Кики.

– С ней все в порядке. Просто она голодна, и довольно скоро мы позаботимся об этом.

– Не могла бы ты попробовать позвонить Тиму, пока мы будем кормить ее? – спросила Кики.

– Сядь в кресло-качалку у камина, – сказала Наоми. – Я принесу тебе бутылочку, и ты покормишь ее, пока я буду кормить Эммануэля. Форрест уехал в хижину. Он сказал, что, кажется, знает, как туда добраться отсюда, поскольку смотрел карту вместе с Тимом и Марти. – Она выглянула в окно. Небо начинало светлеть. – Он хотел успеть до того, как рассветет, – устало добавила она.

Кики перевернула вверх дном их семейный мирок.

– Мне очень жаль, Наоми, – сказала она.

– Все будет нормально, – успокоила ее Наоми. – Давай иди в гостиную.

Кики села в кресло-качалку у камина. Наоми пришла в комнату, неся в руках Эммануэля и бутылочку, которую протянула Кики.

– Ты умеешь кормить младенцев? – спросила она.

Кики кивнула, беря бутылочку из ее рук.

– Я много работала приходящей няней, хотя и не с такими малютками. Это для меня ново. – Она поднесла соску к губам ребенка, и через несколько секунд младенец ухватил ее и начал сосать.

Наоми одобрительно кивнула.

– С ней будет легко, – сказала она, садясь с другой стороны очага. Подняв свитер, она сделала что-то, чего Кики не могла видеть за чашкой бюстгальтера, а потом поднесла Эммануэля к груди. – Ах, – сказала она, когда плач прекратился. – Тишина. – Она чуть ли не с улыбкой посмотрела на Кики. – Я подрезала для нее пеленку Эммануэля. Позже мы сможем нарезать еще.

– Хорошо. – Кики хотелось, чтобы Наоми разделила с ней ее беспокойство и поскорее позвонила Тиму. – Мне кажется, нам нужно попробовать связаться с Тимом, пока он и Марти…

Наоми подняла руку, не дав ей договорить.

– Я уже поговорила с Тимом, – сказала она.

– Поговорила? Я хотела поговорить с ним!

– Я знаю, что ты хотела, но так лучше. По правде говоря, для этого нет времени.

– Он в Джэксонвилле?

Наоми кивнула.

– Что он сказал? Он сердится на меня?

– Не все сразу, – ответила Наоми. – Он еще в Джэксонвилле и несколько раз беседовал с губернатором Расселом, но они пока ни до чего не договорились. Он не злится на тебя. Он понимает, что ситуация вышла из-под контроля. Тим собирается поднять ставки и попросить, чтобы Энди освободили.

Кики была удивлена.

– Он собирается сделать это, несмотря на то что Женевьева умерла? – спросила она.

– Разумеется, собирается, – сказала Наоми. – Но теперь он должен добиться свободы для Энди. Если бы Рассел согласился смягчить ее приговор, а Тим не смог бы выполнить взятые на себя обязательства, Энди оказалась бы в еще худшей ситуации, чем прежде. Поэтому он должен добиться, чтобы ее выпустили из тюрьмы.

– Но… – Это было так неожиданно. – Это нечестно, – сказала она. Все это так нечестно.

– Поздновато ты образумилась. – Голос Наоми, несмотря на сказанное, звучал мягко. – Он сказал, чтобы ты немедленно уходила в подполье.

– В подполье? – Кики крайне удивилась, услышав это слово применительно к себе. – Я не могу этого сделать, – сказала она. – То есть я не знаю как…

– Мы поможем тебе.

– Я не хочу… – Она осеклась. Кики намеревалась сказать, что она не хочет жить в бегах, но внезапно осознала, что ситуация работает не на нее. – Если мы оба с Тимом будем жить нелегально, – сказала она, – тогда мы не сможем быть вместе, как ты и Форрест.

Наоми покачала головой.

– У нас с Форрестом совершенно другая ситуация, – сказала она. – Ваша слишком опасна. Ты больше никогда не увидишь его.

– Но я хочу быть вместе с ним. – Она снова почувствовала, что подступают слезы. – Мы планировали…

– Повзрослей, Кики. – Это была первая резкость из уст Наоми. – Теперь ты играешь в высшей лиге. Ты должна забыть о нем. Ты больше не будешь Кики, а он не будет Тимом. Вы начнете жизнь сначала.

– Что, если я… я могла бы просто вернуться к своей прежней жизни. – О, она все бы отдала, чтобы вернуть себе свою прежнюю жизнь! – Моя соседка по комнате думает, что я уехала в гости к подруге. Что я порвала с Тимом. Я могла бы просто уехать…

– Легавые разнюхают, кто твой приятель. Или кто был твоим приятелем, – сказала Наоми. – Неважно. Потом они найдут тебя и допросят. Во-первых, ты такая неопытная, что расколешься, но даже если бы ты была… искушенной в таких делах, как бы ты доказала, что была у подруги? Кто эта подруга, которая поручится за то, что ты была у нее в гостях? Ты понимаешь? Ты по уши в дерьме, и тебе не отмыться.

– Куда я пойду? – спросила Кики. Должно быть, ее паника передалась малышке, потому что та на секунду выпустила соску и начала плакать. Кики снова засунула соску между розовых губок. – Что я буду делать? – спросила она.

– Ты можешь остаться здесь на пару дней, пока мы не сделаем тебе документы, – сказала Наоми. – Но тебе нельзя выходить из дома. Никто не должен знать, что ты здесь.

– Что ты имеешь в виду под документами?

– Новое имя. Новое удостоверение личности для тебя и твоего ребенка.

– Ребенка? Его нужно отвезти к губернатору.

– Кики, – вздохнула Наоми. – Как ты предлагаешь это сделать?

– Не знаю, но мы обязаны это сделать.

– Нет, не обязаны. Она поедет с тобой.

– Я не могу взять на себя заботу о ребенке!

– Ладно, в ближайшие дни ты узнаешь подробности.

– Я могу оставить ее в полицейском участке? – спросила Кики.

– Как? Ты пойдешь в полицейский участок, подкинешь ее и умотаешь и тебе не зададут никаких вопросов? Тебе придется подумать о том, чтобы не оставить за собой хвост, Кики. Ты не должна подвергать риску не только себя, но также Тима и его брата с сестрой и меня с Форрестом и детьми. Никому не известно, что этот ребенок жив, правда? Это единственное, в чем тебе повезло. Никто не будет искать ребенка. Только беременную женщину.

– Но по мне, так это абсолютно неправильно…

– Все, что ты делала в последние несколько дней, было абсолютно неправильным, даже если ты делала это из лучших побуждений. Ты согласилась на такой риск. Последствия неизбежны.

– Нельзя ли оставить ребенка с тобой? – спросила она. – Ты так умело обращаешься с детьми.

– Как мы объясним появление еще одного ребенка нашим друзьям и соседям?

– Мне всего шестнадцать лет. – Кики охватила паника.

– Многие шестнадцатилетние девушки имеют детей.

Опустив глаза, Кики посмотрела на малышку у себя на руках. Девочка продолжала сосать, и ее лицо было спокойным, взгляд темно-серых глаз был отсутствующим: они то открывались, то закрывались. Как бы чувствовала себя ее собственная мать, держа ее на руках и кормя в первый раз? Думала ли она когда-нибудь избавиться от нее?

– Моя мама родила меня в шестнадцать лет, – призналась Кики.

– Вот, – сказала Наоми, – это другой разговор.

15

Обещай мне, что будешь прислушиваться к тому, о чем говорится в этих письмах. Я знаю, пока ты еще маленькая, ты не оценишь их. Может быть, даже решишь, что они глупые. Но, когда ты повзрослеешь, я думаю, ты будешь очень рада тому, что частичка меня осталась с тобой. По крайней мере, я надеюсь на это.

В предложении спать вместе с ребенком было нечто соблазнительное.

Сначала Кики подумала, что это ужасная идея.

– Я могу перевернуться и раздавить ее, – сказала она, когда Наоми предложила ей это. – Я могу придушить ее.

– Не придушишь, – ответила Наоми. – Так будет лучше для вас обеих.

На следующую ночь Кики размышляла о том, не была ли идея спать вместе с ребенком коварным замыслом Наоми, желавшей, чтобы между нею и младенцем возникла связь. Если так, то она преуспела. Долго ей спать не удавалось, малышка чаще была голодной, чем сытой, и насквозь промочила бесчисленное количество переделанных пеленок Эммануэля. Но когда Кики баюкала и кормила ее, прикасаясь губами к тонким рыжим волосам, ее дурманил нежный, сладкий запах ребенка, наполнявший воздух вокруг нее.

На Далию возвращение Кики произвело большое впечатление, и еще большее возбуждение у нее вызвало то, что та вернулась с ребенком.

– Как ее зовут? – Далия облокотилась о подлокотник кресла-качалки, где Кики кормила младенца.

– Хм… – Кики посмотрела на Наоми, сидевшую на полу с Эммануэлем на коленях и пытавшуюся заинтересовать его кольцом с большими пластмассовыми ключами.

– Душистый горошек, – сказала Наоми.

Далия засмеялась.

– Дурацкое имя, – сказала девочка.

– Не совсем, – сказала Наоми. – Душистый горошек – это цветок, так же как георгин, а именно это означает твое имя – тоже цветок.

– Да? А какой красивее?

– Они совершенно разные, – сказала Наоми. – Георгин – это большой круглый цветок, который, когда распустится, похож на фейерверк. А душистый горошек – нежный кружевной цветок.

– Здорово! – взвизгнула Далия. Она осторожно дотронулась до спинки младенца, а потом посмотрела на Кики.

– Она была у тебя в животике?

Кики снова беспомощно посмотрела на Наоми.

– Да, она была там, – сказала Наоми.

Далия положила голову на плечо Кики, чтобы лучше видеть ребенка.

– Теперь у тебя есть своя влажная кукла, – сказала она.

Кики не могла представить себе, что происходит между братьями и губернатором. У Наоми и Форреста не было телевизора, только маленький транзисторный приемник, который принимал христианскую музыкальную радиостанцию, и все. Ни в одной из машин не было работающего радио.

Она умоляла Наоми позволить ей поговорить с Тимом по телефону. Был ли он все еще в Джэксонвилле? Перешел ли он уже на нелегальное положение?

– Слишком опасно звонить ему по телефону, – сказала Наоми, загружая пеленки в старую стиральную машину темно-зеленого цвета. – Я звонила ему только один раз, потому что у меня не было выбора.

Сняв полотенце с сушилки, Кики сложила его и положила в корзину для белья.

– Дай мне номер, я найду где-нибудь таксофон и позвоню ему, – предложила она.

– Тебе нельзя выходить из дома, – напомнила ей Наоми. Она повернула диск стиральной машины, и та с пыхтением ожила. – Наплюй на него, – сказала она. – Пусть уезжает. У него довольно проблем, и даже если ты еще, возможно, не понимаешь, у тебя тоже.

– Я знаю, – всхлипнула Кики.

– Значит, не валяй дурака. – Наоми сняла с сушилки кучу пеленок и начала складывать их. – Сконцентрируйся на своем будущем, а не на прошлом.

– Каком будущем? – сказала Кики. – Мне кажется, у меня нет никакого будущего. Куда я пойду? Где я буду жить?

– Сейчас ты говоришь прямо как настоящая шестнадцатилетняя сказочная принцесса, – сказала Наоми. – Мы работаем над твоим будущим, поэтому расслабься.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Есть пара вариантов, и мы размышляем над тем, какой лучше выбрать. – Наоми добавила к стопке на сушилке еще одну сложенную пеленку. – Я не собираюсь рассказывать тебе о них до тех пор, пока не решу, что тебе подходит.

– Что ты имеешь в виду под вариантами?

– Места для проживания. Новую жизнь для тебя. Будущее. Не беспокойся, оно у тебя будет.

Бороться с Наоми было бесполезно. Сломать ее было почти невозможно, поэтому Кики продолжала молча складывать белье.

Однажды у нее уже было такое чувство, словно у нее начинается новый этап в жизни, независимо от ее собственного выбора. Это было время потерь, когда будущее представлялось ей неизведанной землей. После смерти матери ей понадобились годы, для того чтобы вернуть себе ощущение благополучия и оптимизма – того оптимизма, который так восхищал Тима. Он снова ускользал от нее, утекал сквозь пальцы как вода, а она пыталась удержать его. Снова на смену ее обычной жизни – работе в ресторане вместе с Ронни, общению с Тимом, ее почти осуществившимся мечтам о колледже – пришло нечто пугающее и неизвестное. Отличие было только в том, что тогда ее вынудила к этому смерть матери. Теперь же она сама себя вынудила.

Через три дня после приезда в дом Наоми и Форреста Кики влюбилась в младенца. Она точно знала, в какой момент изменилось ее чувство и ребенок стал не просто нравиться ей, она полюбила его. Наоми, Форрест и их дети весь день и вечер гостили у друзей, и она впервые с тех пор, как приехала, осталась с младенцем одна. Покормив малышку, она лежала с ней на кровати и изучала ее лицо, внимательно выискивая в ее чертах схожесть с Женевьевой. Она гладила пальцами маленькую ручку и запястье, и вдруг младенец ухватил Кики за палец своей крохотной совершенной ладошкой. Серо-голубые глаза смотрели на Кики так, как будто действительно видели ее и следили за ее взглядом. Прошла минута. Две минуты. Возможно, дольше. Достаточно долго для того, чтобы сердце Кики дрогнуло.

– О, Душистый горошек, – прошептала она, наклонив голову и целуя малюсенькую ладошку, державшую ее палец. Неужели врожденное материнское чувство настолько сильно, что никогда не беременевшая шестнадцатилетняя девочка способна испытать его?

У обеих не было матери. Они были одинокими сиротами, которые просто пытались выжить.

Но, в отличие от Кики, у малышки был отец.

Когда Кики посреди ночи кормила ребенка и обе они были слишком уставшими и слишком взволнованными для того, чтобы заснуть, она попыталась обдумать способ передать младенца губернатору, который не обсуждала с Наоми и Форрестом. Она смутно представляла себе, где в самом центре Роли располагается особняк губернатора. Кики была там однажды во время школьной экскурсии. Она могла бы на исходе ночи поехать туда, оставить ребенка на пороге, позвонить в дверь и убежать. Или же не звонить, потому что так у нее останется меньше времени для того, чтобы вернуться в машину. Однако было слишком холодно для того, чтобы оставить ребенка на улице до утра, пока кто-нибудь не найдет его. Может быть, она могла бы придумать способ позвонить в особняк по телефону и сказать, чтобы они посмотрели у входа. Разные мысли кружились у нее в голове. Кики не могла знать, что сработает, а что нет, до тех пор, пока не увидит особняк, но, так или иначе, она передаст ребенка отцу.

Потом она подумала о Тиме, Марти и Энди. Если бы она оставила младенца у особняка, как это повлияло бы на то, чем они занимаются? Может быть, Энди теперь уже на свободе. Но если Тим все еще ведет переговоры с губернатором, который, возможно, близок к принятию решения, не создаст ли она еще больше проблем, вместо того чтобы разрешить их?

В воскресенье утром, когда оба младенца дремали, а Наоми давала урок чтения Далии в гостиной, Кики, сидя за кухонным столом с грязной посудой, разговаривала с Форрестом.

– Завтра я должна вернуться домой после поездки в Филадельфию, – сказала она. – Я должна сообщить своей соседке по комнате, что не вернусь.

Форрест посмотрел на нее поверх кружки с кофе.

– Ты не можешь пользоваться нашим телефоном, – сказал он.

– Однако если я не дам о себе знать, она позвонит в полицию. Меня объявят пропавшей без вести и станут искать.

Закинув голову, Форрест смотрел в потолок, взвешивая ее возражение.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Я отвезу тебя к таксофону в Нью-Берне. Ты сможешь позвонить ей оттуда. Но хорошенько подумай, что ты ей скажешь. Будь крайне осторожна.

Дорога до Нью-Берна заняла чуть более получаса, и когда ехали по очень длинному двухполосному мосту на рамных опорах – и ей было по-настоящему страшно, – на другом берегу реки показались огни городка. Кики стало больно, когда она поняла, что помощь, в которой нуждалась Женевьева, находилась так близко. Вероятно, она выглядела печальной, потому что Форрест вдруг спросил ее:

– О чем ты думаешь?

– О том, как близко были те, кто мог помочь матери ребенка, а я не знала об этом. И я не поверила ей, когда она сказала, что у нее начинаются схватки. И я не знала, как добраться сюда. И…

– Что сделано, то сделано. – Форрест свернул на автозаправочную станцию, подъехал поближе к телефонной будке и протянул ей пригоршню мелочи. – Недолго, – сказал он.

Выйдя из машины, Кики закрыла за собой дверь и протиснулась в пропахшую мочой телефонную будку, свой собственный номер телефона она вспомнила не сразу. Казалось, что прошло несколько месяцев с тех пор, как она покинула Чапел-Хилл.

– Алло? – Ронни сняла трубку после второго гудка. Слава богу, она была дома.

– Ронни, это Кики, – сказала она.

– О боже, Кики! Мне до смерти хотелось поболтать с тобой. Это совершенно невероятно!

Она насторожилась.

– Что невероятно? – Ей стало страшно оттого, что она знает ответ.

– Ты не слышала?

– Не слышала о чем? – спросила Кики.

– Посмотри новости. Это… Господи, ты с ума сойдешь.

– От чего?

– Я о Тиме. Он похитил жену губернатора Рассела.

– Что? Ты шутишь?

– Как тебе повезло, что ты порвала с ним, – сказала Ронни.

– О господи, но… зачем? Не могу поверить, что он совершил такой поступок. Ты уверена, что говорят о Тиме Глисоне?

– И о его брате Марти. Ты говорила, что Марти сумасшедший, думаю, Тим тоже. У них есть сестра, которую посадили в тюрьму за убийство. Ты знала о ней? Они похитили жену Рассела, чтобы освободить сестру. Разве это не безумие?

Это было безумием. Почему она поняла это тогда, когда было слишком поздно?

– Итак… – сказала Кики. – Что случилось? Губернатор освободил ее или как?

– Судя по последним новостям, которые я слушала сегодня утром, он не уступил им и объявил в розыск их и свою жену. И еще, Кики! Сегодня в ресторан заходил полицейский, который хотел поговорить с тобой. Они каким-то образом узнали, что ты была его подружкой. Я сказала им, что ты порвала с ним и уехала в гости к подруге в Филадельфию. Она хотят поговорить с тобой. Они позвонят, когда ты вернешься.

Сердце стучало в груди, и Кики прислонилась к стеклу телефонной будки, у нее кружилась голова. Они искали ее, как и предрекала Наоми. Это происходило уже сейчас.

– Слушай, Ронни, я звоню, чтобы сказать тебе, что решила остаться в Филадельфии.

Ронни нерешительно молчала.

– Из-за того, что случилось? – спросила она.

– Нет-нет, я приняла решение пару дней назад. Мне здесь правда нравится, и я…

– Ты остаешься… то есть ты остаешься навсегда?

– Ну, я не знаю, навсегда ли, но моя подруга нашла мне здесь работу в хорошем ресторане и… мне необходимо избавиться от воспоминаний о Тиме и все такое.

Ронни ничего не ответила, и Кики подумала о том, верит ли она ей.

– Я не могу одна снимать комнату, Кики, – наконец сказала она.

Кики даже не вспомнила об этом.

– Я знаю и собираюсь прислать тебе денег со своих первых чаевых, пока ты не нашла кого-нибудь вместо меня. – Она опустилась до лжи. Кики ненавидела себя за то, что оставляет Ронни в беде. Она послала бы ей деньги, если бы они у нее были. На ее банковском счете лежало пять тысяч долларов, но она была вынуждена распрощаться с этими деньгами, поскольку копы искали ее. Если бы только она могла просто передать их Ронни.

Ронни думала о том же.

– У тебя есть деньги в банке, – сказала она. – Не могла бы ты прислать мне немного, чтобы я смогла оплатить ренту за следующий месяц?

– Ой, верно! – сказала Кики, словно забыла об этом. – Конечно. Деньги лежат на сберегательном счете, поэтому у меня нет чековой книжки и ничего такого, но как только я открою счет там… то есть здесь, в Филадельфии, я пришлю тебе немного. И ты можешь взять себе мои вещи, – добавила она.

Ронни снова колебалась.

– Ты даже не приедешь, чтобы забрать свою одежду и вещи? – спросила она.

Господи, это звучало так подозрительно! Кики надеялась, что полиция не станет снова допрашивать Ронни.

– Просто я… я начинаю здесь все заново. Мне пришлось бы ехать на автобусе и тащить за собой багаж, это было бы слишком хлопотно.

– А как быть с письмами твоей матери?

На этот раз умолкла Кики. Письма. Ей было наплевать на одежду и записи или два ожерелья из бисера. Но письма! При мысли о том, что ей придется забыть о них, у нее упало сердце.

– У меня сейчас нет при себе адреса моей подруги, но я пришлю тебе его, и ты перешлешь мне письма по почте, договорились?

– Договорились. Как зовут твою подругу?

Она подготовила ответ на этот вопрос.

– Сьюзен, – соврала она.

– Почему я никогда не слышала о ней?

– Она не близкая подруга, но ее приглашение оказалось очень кстати. И мы правда ладим. Она классная, но, разумеется, не такая классная, как ты.

– Тебе нужно включить новости, Кики, – сказала Ронни. – По всем каналам только и говорят, что о Тиме. И ты должна позвонить в полицию. Может быть, тебе известно что-то, что поможет найти Тима и жену губернатора Рассела.

– Не могу представить себе, что я такого знаю, что могло бы помочь.

– У них есть какое-нибудь тайное убежище или еще что-нибудь? – спросила Ронни.

– Они никогда не рассказывали мне о нем.

– Что мне сказать полиции, если они снова придут?

– Только правду. Я позвонила тебе из Филадельфии и не могла дать ни адреса, ни номера телефона.

– Но ты же пришлешь мне адрес, чтобы я отправила тебе письма, правда?

– Разумеется, – сказала Кики, но она знала, что никогда не сможет сообщить Ронни, где она. Копы могут снова обратиться к ней. Когда Ронни рассказала им о ее внезапном отъезде в Филадельфию, они сообразили что к чему, и поняли, что Кики принимала участие в дьявольском плане братьев.

Впервые она осознала, насколько важно было, чтобы Кики Уилкс исчезла.

16

Ты никогда не спрашивала меня, почему я назвала тебя Кики. Я долго изучала одну книгу, где были напечатаны имена маленьких детей, которая продавалась в бакалее, проверяя, что значит каждое из этих имен. Многие из имен для девочек означали «чистая» и «ласковая» или «нежная», тогда как я хотела, чтобы ты была выносливой. Больше всего мне понравились два имени – Кэрол, что означает «сильная», и Констанс, что означает «упорная». Я не успела принять решение до твоего рождения, оба имени казались мне слишком взрослыми для моей малышки. Пэм посоветовала назвать тебя Кики, что лучше подходит для сильной маленькой девочки. Думаю, это имя идеально подходит тебе.

– Что же, ты вроде бы похожа на молодую маму, – смеясь, проговорила Наоми, когда Кики в воскресенье утром вошла в кухню. – Совершенно изнуренную.

Кики опустилась на стул у стола. Наоми смастерила ей слинг наподобие того, в котором она носила Эммануэля, и Кики положила туда Душистый горошек. Слинг обладал волшебной силой, она убедилась в этом. После целой ночи, которую она провела меняя пеленки, вытирая слюну, заходя спотыкающимися ногами на кухню, чтобы согреть молочную смесь, и слушая ритмичный плач, от которого у Кики разрывалось сердце, она положила ребенка в слинг и была вознаграждена за это тишиной и спокойствием.

– Там, на плите, овсянка, – сказала Наоми.

Кики снова встала и, наклонившись вперед, чтобы ни капли горячей каши не попало в слинг, положила в миску несколько ложек овсянки.

– Прежде чем ты сядешь, посмотри – там, на столешнице, кое-что есть для тебя, – Наоми кивнула на стол рядом с плитой. Кики взяла папку из желтоватой бумаги и вернулась с ней к столу.

– Что это? – спросила она, садясь на место.

– Открой и посмотри.

Кики открыла папку и вытащила из нее два свидетельства о рождении, карточку социального обеспечения и водительские права, выданные в штате Орегон.

– Верхнее свидетельство о рождении – твое, – сказала Наоми. – Там твое новое имя.

Кики пристально смотрела на напечатанное на бумаге имя. Эва Бейли, родилась в Портленде, штат Орегон, 7 марта 1960 г. Родители – Марджори и Лестер Бейли. Она не отводила взгляда от этих имен, рисуя в своем воображении людей, которым они принадлежали. Марджори и Лестер. Это звучало надежно, как имена заботливых, любящих родителей. Она уже любила их. Возможно, она воспитывалась в семье, принадлежавшей к среднему классу, и жила в доме с бассейном. Есть ли бассейны у жителей Орегона? Кики сомневалась, но картинка запечатлелась в ее сознании.

– Меня зовут Эва? – Она посмотрела на Наоми.

– Отныне и навсегда, – сказала Наоми. – Что ты об этом думаешь?

– Эва, – повторила она свое имя вслух, отчего почувствовала себя взрослее. Старше, мудрее, искушеннее. – Не думаю, что оно подходит мне.

Наоми улыбнулась.

– Такое же ощущение было у меня, когда я впервые услышала имя Наоми.

– Я совсем забыла, что ты сама прошла через это, – сказала Кики.

– О да. И я помню, как тяжело было забыть свое прежнее имя и взять такое оригинальное имя, как Наоми. Но ты удивишься, как быстро ты свыкнешься со своим. Я начну называть тебя Эвой прямо сейчас.

Кики нехотя улыбнулась. От нового имени зависела ее безопасность, нужно было помнить об этом.

– Никакой Эвы Бейли не существует, верно? – Она хотела быть уверенной, что ее поняли. – Это выдуманное имя?

– Верно.

Она снова взглянула на свидетельство о рождении.

– Она на год старше, чем я.

– Ну и хорошо. Не будет казаться таким странным, что у тебя есть ребенок. – Она наклонилась вперед. – Поэтому запомни, тебе семнадцать лет.

Кики просунула руку в слинг, чтобы убедиться, что младенец дышит, потом взяла карточку социального обеспечения и водительские права. Номер карточки социального обеспечения сильно отличался от ее собственного, и в карточке, естественно, значилось имя Эвы Бейли. На правах не было никакой фотографии, но был указан адрес в Портленде.

– Я никогда даже не бывала западнее Чапел-Хилла, – сказала она. – Почему Орегон? Потому что он находится так далеко?

– В штате Орегон выдают водительские права без фотографии, вот почему, – ответила Наоми. – Когда приедешь в Виргинию, пойдешь в отдел транспортных средств и получишь виргинские права.

– В Виргинию? Зачем мне ехать в Виргинию?

– Через минуту я расскажу тебе. Сначала проверь свидетельство о рождении Душистого горошка.

Она вынула из конверта последний документ. В свидетельстве было указано, что Коринн Бейли родилась за неделю до Рождества в штате Южная Каролина. Ее матерью была Эва Бейли. Вместо фамилии отца стоял прочерк.

– Кто ее предполагаемый отец? – спросила Кики.

– Ты не знаешь. В подобной ситуации так лучше всего. Просто соври, что ты спала с кем попало и не знаешь, кто отец, иначе потом не оберешься проблем.

– Какого рода проблем? – Кики хотела точно знать, чтобы быть готовой.

Наоми пожала плечами.

– Например, тебе могло бы понадобиться какое-нибудь разрешение от отца, а так оно не нужно. А если девочка, когда повзрослеет, найдет свое свидетельство о рождении, то не будет искать какого-нибудь мифического мужчину.

– Но она подумает, что ее мать была проституткой. – Кики чуть не рассмеялась.

– Лучше проституткой, чем опасной преступницей, – сказала Наоми.

Опасной преступницей. Эти слова отрезвили ее. Кики Уилкс была опасной преступницей. Эва Бейли была «чистой страницей».

– Итак, почему Виргиния? – опять спросила она.

– В Шарлотсвилле живет женщина по имени Мэриэн Кейзан. Ты сможешь пожить у нее, пока не встанешь на ноги. Я никогда не встречалась с ней, но слышала, что она очень добра и руководит детским садом, то есть она сможет позаботиться о ребенке – о Коринн, – пока ты будешь искать работу. Это первое, что тебе предстоит сделать, приехав туда. Найти работу.

– Как я… я имею в виду, что я не могу сказать, где раньше работала.

– Точно, разумеется, не можешь. Чем ты занималась?

– Работала официанткой.

– Превосходно. Начни с дешевого ресторана, поскромнее, где ты сможешь сказать, что у тебя есть опыт, но где всем будет наплевать на твои рекомендации. Если тебя спросят, где ты работала, придумай какое-нибудь название и скажи, что это в Чарльстоне, поскольку именно там родился ребенок. Наберись опыта под новым именем, а потом ты сможешь завести трудовую книжку и станешь свободной.

Послушать Наоми, так все было так легко, но у Кики кружилась голова.

– Также тебе лучше говорить, что твои родители родом из Северной Каролины или еще откуда-нибудь, потому что я не думаю, что жители Орегона говорят с таким выговором, как у тебя.

Кики кивнула.

– И мы хотим, чтобы ты уехала сегодня ночью, – добавила Наоми.

– Сегодня ночью? – спросила Кики. – Как же я ночью найду дорогу до Шарлотсвилла? Кстати, это далеко?

– Около четырех часов пути, – сказала Наоми.

– Не выгоняй меня ночью, – попросила Кики. – Пожалуйста. С ребенком, и вообще. – Как она одна справится с младенцем, когда рядом не будет Наоми, готовой ответить на любой вопрос и предотвратить любую беду? Однако Кики вдруг вспомнила о том, что для того, чтобы осуществить ее план и оставить ребенка у дома губернатора, необходима темнота. По пути в Шарлотсвилл она могла бы проехать через Роли и подбросить малышку на порог. – А как быть с молочной смесью? – спросила она. – Как мне согреть ее?

– Мы дадим тебе большой кувшин с горячей водой, чтобы ты могла приготовить молочную смесь. Поставишь его в машину вместо дорожного сундука, тогда вода сохранит комнатную температуру. В машине все еще тепло, не так ли? – По лицу Наоми мгновенно пробежала тревожная тень, но она исчезла, когда Кики кивнула. – Хорошо, тогда ты просто покормишь ее молочной смесью комнатной температуры. Все будет отлично. Форрест сейчас в городе, покупает подгузники и смесь.

– А если… а если она станет задыхаться или еще что-нибудь? Ты умеешь делать искусственное дыхание?

Наоми терпеливо улыбнулась.

– Прежде чем ты уедешь, я быстро обучу тебя приемам первой помощи, – сказала она. – Ты правда отлично справляешься с ней, прирожденная мамочка. Просто тебе нужно прекратить так сильно тревожиться обо всем.

– Давай посмотрим правде в глаза, – сухо сказала Кики. – У меня много причин для тревоги.

– Сделай вид, что их у тебя нет. Ты привлечешь к себе внимание, если будешь выглядеть слишком встревоженной.

– Эта женщина… Мэриэн?

– Кейзан.

– Она знает о том, что я приеду?

– Она ждет тебя и Душистого горошка сегодня поздно ночью или ранним утром. Если захочешь спать, остановись там, где много машин, тогда ты не привлечешь внимания. Если тебя остановит легавый, скажешь ему, что едешь в гости к друзьям из Шарлотсвилла. Ты можешь назвать ему имя Мэриэн и дать ее телефонный номер.

Мэриэн Кейзан ожидала девушку с ребенком. Кики придется объясняться, когда она появится одна.

– В Северной Каролине другие номерные знаки, – сказала Кики.

– Мы позаботимся об этом ближе к вечеру.

– Черт, – проговорила Кики. – Как вам все это удается? – Она приподняла со стола свидетельства о рождении.

– У нас обширная сеть, – сказала Наоми. – Нам давно не приходилось пользоваться ею, и мне, честно говоря, страшно, что мы снова оказались замешанными в это дело, но мы обязаны так поступить. Все подключились, чтобы помочь тебе, Кики. То есть Эва. И помогая тебе, они помогают нам, и Тиму, и самим себе. Все мы защищаем друг друга.

– Мэриэн тоже член ОСКП? – спросила Кики, и как только эти слова слетели с ее губ, она поняла, что ей не следовало об этом спрашивать.

Наоми удивленно подняла брови, ожидая, что она возьмет свои слова обратно.

– Не отвечай, я знаю. – Кики начала думать, что половина населения страны были членами ОСКП.

В два часа дня приехал Форрест. Он привез все необходимое для Кики и номерной знак штата Северная Каролина. Он купил подгузники, молочную смесь и пустышку для малышки, которая благодаря обноскам Эммануэля была обеспечена полным гардеробом.

– Это подарки будущей матери, – усмехнулся он. Никогда она еще не встречала такого непредсказуемого мужчины, как Форрест. У него было семь пятниц на неделе. Он спешил спровадить ее отсюда, вероятно, поэтому радовался, что купил для нее то, что поможет Кики поскорее уехать.

Он также приобрел ручной электрический фонарь, корзину для белья, которая послужит переноской для ребенка, и кое-что из одежды для Кики – джинсы и два свитера, которые были слишком велики для нее.

– Хорошо, что они велики тебе, – сказала Наоми, рассматривая бирки на свитерах. – Ты будешь выглядеть так, как будто недавно родила.

Форрест снова расстелил на кухонном столе карту, на этот раз карту Северной Каролины и Виргинии. Он начертил маршрут для Кики и отдал ей.

– Не забудь, что ведешь машину с ручной коробкой передач, – сказал он. – Главное для тебя – не напортачить, чтобы тебя не остановила полиция.

– Хорошо, – сказала она, глядя на намеченный маршрут. – Ты не против, если я возьму с собой карту на тот случай, если где-нибудь собьюсь с пути? – Кики нужна была карта, чтобы заехать в Роли.

Словно обдумывая, что ответить, он минуту смотрел на карту.

– Да, ты можешь взять ее, – сказал Форрест, складывая карту.

– Вы так добры ко мне, – сказала она.

– Как будто у нас был чертов выбор. – На самом деле Форрест улыбался, глядя на нее. Он полез в карман рубашки и вручил ей пять двадцатидолларовых купюр. – На дорогу, – сказал он. – Только запомни, что ты никогда не была здесь. И никогда не возвращайся. На этот раз взаправду не возвращайся, договорились? Я не хочу снова увидеть тебя у себя на пороге.

– Я понимаю, – сказала Кики. Теперь она знала правила.

Когда на улице было еще светло, Форрест отнес ее вещи в машину. Потом она, сидя в кресле-качалке у камина, покормила ребенка. Наоми, сидя напротив, кормила Эммануэля. Кики молчала, в ней нарастал страх. Как только она выйдет за дверь этой тихой гавани, она больше не вернется сюда.

Подняв глаза, она посмотрела на Наоми и улыбнулась ей.

– Это твой ребенок, – кивнула Наоми на младенца. – Посмотри, как она лежит у тебя на руках. Скажи, разве она не чувствует то же самое, что ты?

– Не чувствует, – сказала Кики. – Она чувствует себя как та, кого я украла.

– Нет, – сказала Наоми. – Как та, кого ты спасла.

17

Я сердита на Пэм. Она сказала мне, что писать тебе письма, которые ты откроешь после моей смерти, эгоистично. Она сказала, что я сентиментально растягиваю прощание, пытаясь остаться в твоей жизни, вместо того чтобы дать тебе пережить свою потерю. Пэм не понимает, что значит умереть в двадцать девять лет. Она еще много лет будет принимать участие в жизни своего сына. Все, чего я хочу, это суметь прикоснуться к твоей жизни, когда ты повзрослеешь.

Может быть, я утешаю себя, когда пишу эти письма? Я могла бы месяцами раздумывать над этим вопросом. Но у меня нет столько времени. Поэтому я продолжаю писать, делая то, что считаю правильным, и то, что, по моему мнению, пойдет тебе на пользу. Если ты посчитаешь, что с моей стороны это эгоизм, забудь меня.

Кики остановилась на перекрестке проселочной дороги и шоссе № 70, пытаясь набраться храбрости и выехать на широкую дорогу. Последний час она медленно продвигалась по объездным дорогам, удаляясь от дома Наоми и Форреста, и думала о том, что могла бы доехать быстрее, если бы ехала не по таким избитым дорогам и пустынным улицам. Теперь она сидела, не в силах пошевелить пальцем, у выезда на шоссе № 70. Машин было немного, но они с шумом проносились мимо на устрашающей скорости. Когда Тим обучал ее водить эту машину, она ни разу не ездила на третьей скорости.

Малышка, по крайней мере, не мешала ей. Наоми посоветовала положить ее в слинг, когда она сядет за руль, поскольку к моменту отъезда младенец крепко спал, но ей это показалось слишком опасным. Что, если она врежется в дерево? Поэтому малышка – она отказывалась называть ее Коринн, поскольку считала себя не вправе давать ей имя, – спала в бельевой корзине на полу, у пассажирского места. Тоже не лучшее место в случае аварии, но она была рядом с печкой, что было важно.

Машина, которая ехала сзади, нетерпеливо сигналила. Она нажала на газ и отпустила педаль сцепления, накренившись вперед, сдвинула ручку коробки передач, и все ее тело напряглось, когда она выехала на шоссе и включила четвертую передачу. И вдруг полетела.

В шесть часов ребенок с воплем проснулся. Кики выехала на спокойную трехполосную объездную дорогу, но не заглушила мотор, чтобы машина не остыла, и, разведя молочную смесь, покормила ребенка.

– Я кормлю тебя в последний раз, Душистый горошек, – сказала она, склоняя голову и целуя мягкие волосы ребенка. – Мне так тебя будет не хватать. В последние дни ты была моей маленькой подружкой. – Кики смахнула слезы, застилавшие ей глаза. Сколько потерь может вынести один человек: мама, Тим, эта чудесная малышка. Однако она отказывалась верить в то, что Тим бросил ее. Как только все наладится, он найдет ее. И время от времени она сможет узнавать из новостей о губернаторе и его семье. Она сможет проследить, как будет расти малышка, наблюдать за ее успехами, зная, что помогла ей прийти в этот мир. Тогда Кики гордилась бы тем, что решила вернуть ребенка отцу, которому тот принадлежал. Она уже гордилась.

Когда Кики подъезжала к Роли, движение стало чуть интенсивнее. Было восемь часов утра, и она успокоилась, заметив знак поворота на Гарнер. Наконец-то она доехала до места, о котором слышала! Она съехала с шоссе и как можно спокойнее развернула карту, изучая план Роли в верхнем правом углу. Она включила фонарь, который дал ей Форрест, луч света упал на бумагу, и она начала нервничать.

На плане шоссе № 70 сворачивало на Уилмингтон-стрит и вело на окраину Роли, но что потом? Как она найдет особняк губернатора? Кики решила повернуть прямо на запад – казалось, там проходила главная улица. Потом, возможно, она что-нибудь разузнает.

Хорошенько запомнив маршрут, она вернулась на шоссе № 70. Поворот на запад она уже проехала, но смогла повернуть на следующем углу. Внезапно она увидела указатель на Блаунт-стрит. Это было здесь, разве не так? Название показалось знакомым. Она начала поворачивать налево на Блаунт-стрит, но там было одностороннее движение. Кики снова повернула налево, от страха у нее скрутило живот. Наклонившись вперед и вглядываясь в темноту, вцепившись в руль, она еще несколько раз повернула, пытаясь определить направление. Проезжая мимо залитых лунным светом домов с другой стороны улицы, она отыскивала особняк губернатора. Все, что Кики помнила из школьной экскурсии, – это высокое и внушительное здание из красного кирпича. Их с девчонками больше интересовал красивый старшеклассник, который сопровождал их, чем все, что было связано с особняком.

Машин на улице было немного, что обрадовало ее, потому что она ехала очень медленно. Позади нее резко затормозила машина, чуть не касаясь ее брызговика. Кики осторожно съехала на обочину, чтобы пропустить ее, потом решила написать записку, которую хотела оставить с ребенком. Пристроив фонарь между подбородком и плечом, она положила блокнот на бедро. Вырвав первый лист из блокнота, на котором могли остаться ее отпечатки пальцев, она, думая, что написать, подложила пеленку под руку. Несмотря на то что Кики недавно повторяла про себя, она все еще не знала, что сказать.

«Уважаемый губернатор, – написала Кики крупными печатными буквами, не имеющими ничего общего с ее обычным почерком. – Это ваша дочь. Простите, но…»

Но что? Женевьева умерла? Она даже не была уверена, как правильно написать имя Женевьева. А если губернатор будет поглощен переговорами с Тимом и Марти, когда он получит известие о смерти жены? Она вырвала страницу из блокнота и начала снова.

«Уважаемый губернатор. Это ваша дочь». Точка. Наклонившись вперед, Кики приколола записку заколкой к детскому одеялу. Что, если он не поверит записке? Что, если он отвергнет малышку как чужую и она будет воспитываться в приемных семьях? Он мог бы обратиться к врачу и сдать кровь или что-нибудь в этом роде, разве нет? Направив луч фонаря на записку, она одной рукой прикрыла глаза ребенку, чтобы защитить их от света. Это ваша дочь. Закрыв глаза, Кики положила ладонь на спящего младенца.

– Она правда ваша, – произнесла она вслух. – Пожалуйста, не отказывайтесь от нее.

Кики проехала мимо огромных домов в викторианском стиле, в их окнах со стеклами в свинцовой оправе мерцал маслянистый свет. Дома с высокими колоннами, резной декоративной отделкой и остроконечными башенками казались чуть-чуть зловещими. Вдруг слева показался особняк, подсвеченный снизу прожекторами.

– О нет, – сказала она про себя, увидев, что здание окружено массивной изгородью из кирпича и кованого железа. Почему она не вспомнила об этом? Кики ехала очень медленно, внимательно разглядывая тонкие черные железные стойки ворот. Особняк казался жутким громоздким монстром, возвышающимся на фоне зелени на обширной лужайке. Внутри был освещен только первый этаж, и она представила себе, что губернатор сидит за столом и разговаривает с Тимом по телефону, безнадежно умоляя его вернуть жену.

На широкой закругленной подъездной дорожке кто-то стоял, и она так удивилась, увидев на улице рядом с домом человека, что у нее заглохла машина. Нажав на педаль сцепления, она дала задний ход, а потом быстро свернула за угол, резко затормозила и выключила фары.

Сердце стучало так, словно она пробежала целую милю. Теперь Кики увидела, что на подъездной дорожке находились несколько человек, и поняла, что это офицеры полиции. Даже если бы она смогла найти способ проникнуть за пугающую изгородь, внутри повсюду были копы. Ну конечно, ведь жену губернатора похитили. Чего же она ждала?

Кики сползла пониже в водительском кресле, боясь привлечь к себе внимание, и попыталась спланировать свои действия. Слева от нее в темноте была припаркована полицейская машина. Если она не закрыта, то, возможно, ей удалось бы положить ребенка внутрь, чтобы полицейский нашел его, когда будет садиться в машину. А если он вернется в машину только через несколько часов? Малышка проснется в одиночестве, замерзшей и голодной. Может быть, у полицейского ночное дежурство и он не вернется в машину до утра.

Однако Кики не могла придумать ничего другого. На улице было темно, деревья и кусты на краю владения защищали ее от света уличных фонарей. Если машина не закрыта, она положит ребенка на сиденье. Потом, уехав подальше, она через час позвонит из таксофона в полицию Роли и скажет, чтобы они проверили полицейскую машину, стоящую у дома губернатора.

Наоми была бы в ярости, если бы знала, о чем размышляла Кики. Однако могло ли это иметь последствия для Наоми? Кики поставила бельевую корзину на пассажирское место, потом аккуратно расстегнула снизу комбинезон и вытерла все отпечатки пальцев, которые могли остаться на пластмассовых кнопках подгузника в форме утиных головок. Она не хотела рисковать, оставляя в полицейской машине корзину, на которой было полно отпечатков пальцев всех, кто прикасался к ней.

Она энергично нажала на педаль газа и по обочине направилась к полицейской машине, стоявшей впереди поперек улицы. Казалось, что в машине никого нет. Кроме того, она находилась вне поля зрения тех, кто стоял перед домом. Подняв малышку с пассажирского сиденья, она прижала ее к груди, в последний раз вдыхая ее запах. Ребенок захныкал, но не расплакался.

– Я буду скучать по тебе, – прошептала Кики. – Я буду следить за тобой повсюду. Я должна быть уверена, что с тобой все в порядке.

Мысленно Кики представила каждый свой шаг. Она выйдет из машины, оставив двигатель работать на холостом ходу, и положит малышку на сиденье полицейской машины. Что, если офицер вернется раньше, чем она сумеет позвонить, и в темноте сядет на нее? Она содрогнулась от этой мысли. Нужно положить ее на заднее сиденье, потом очень тихо закрыть дверь машины. А потом она уберется из Роли к чертовой матери.

Сделав глубокий вдох, Кики крепче прижала к себе ребенка и медленно открыла дверь. Она быстро пересекла улицу и, не давая себе возможности одуматься, схватилась за ручку задней двери и потянула ее к себе.

Пронзительно зазвучала сигнализация. Ловя ртом воздух, Кики отпустила ручку двери, но сигнализация не утихла. Она услышала выстрел со стороны дома. Кики перебежала улицу и нырнула в свою машину, слыша, как вопит ребенок. Она чуть ли не швырнула ее в бельевую корзину, потом нажала педаль сцепления и тронулась с места. Она отъехала на несколько кварталов, когда услышала сирену, заглушавшую плач ребенка. Несколько раз повернув, Кики поехала настолько быстро, насколько у нее хватило смелости, с облегчением заметив, что на дорогах мало машин. Когда она выехала на центральный перекресток, сирены позади нее стихли. Кики свернула налево и сразу же увидела указатель на кольцевую дорогу. Слава богу! Она никогда прежде не ездила по кольцевой дороге и всегда слегка побаивалась ее, но теперь она была рада тому, что могла затеряться среди других машин на скоростном шоссе. Кики влилась в безопасный поток машин и начала плакать, детский плач вторил ее рыданиям. Мышцы на руках и ногах так сильно дрожали, что было больно, и она чувствовала, как ее сердце, словно наполненный водой воздушный шар, подпрыгивает в груди. Если с ней сейчас что-нибудь случится – бывают ли у шестнадцатилетних сердечные приступы? – что будет с ребенком?

Дотянувшись, она положила руку на малышку в корзине.

– Держись, Душистый горошек, – сказала она. – Прости меня. Я все сделаю для тебя, обещаю.

Почувствовав себя в безопасности, Кики свернула со скоростного шоссе на парковку. Она поменяла подгузник визжащей малышке, потом развела молочную смесь и покормила ее. Даже после этого ребенок успокоился не сразу, и Кики с тревогой думала о том, что, возможно, ей никогда не избавиться от последствий пережитой травмы – звука ревущей в ушах сирены, падения в корзину, безумной езды по темным улицам. Ночью больше не будет полицейских машин. Так же как и мыслей о том, чтобы подкинуть ребенка в полицейский участок. Может быть, она попытается еще раз, когда приедет в Шарлотсвилл и у нее появится возможность перевести дух и трезво все обдумать. Но не сегодня ночью.

Закончив кормить малютку и положив ее себе на плечо, она стала гладить ее по спинке, уткнувшись носом в шелковистую кожу на ее шее. «Она – та, кого ты спасла», – сказала Наоми. Кики прислонилась щекой к виску спящей малышки. Она немного поплакала, виня себя в том, что ей не удалось оставить ребенка у губернатора, но она плакала бы еще сильнее, если бы все удалось. Кики очень любила ребенка, которого держала на руках. Это была совсем не та любовь, которую она испытывала к Тиму. Скорее она была похожа на ту, что она питала к своей матери, – чистую, бездонную, и, безбрежную, как море.

18

Эва

Было около одиннадцати часов, когда Кики доехала до Шарлотсвилла. Проезжая через пригороды, она чувствовала себя почти так же, как прежде. Хотя было поздно, молодые люди – студенты? – шли по тротуарам с книгами в руках, разговаривали друг с другом и смеялись.

– Посмотри-ка, Душистый горошек, – сказала она спящему младенцу. – Как в Чапел-Хилле.

На светофоре она сверила маршрут, который начертил Форрест, потом проехала еще полмили, пока неожиданно не подъехала к старому белому двухэтажному дому. Она посмотрела на номер дома рядом с входной дверью, освещенный газовой лампой. Сто семьдесят шесть. Это он. Кики припарковалась прямо напротив дома.

Дом выглядел слегка покосившимся, но дрожащий луч фонаря осветил чистую белую обшивку и черные ставни, а над перилами открытой веранды она заметила очертания четырех кресел-качалок с реечными спинками. Во всех окнах первого этажа горел свет.

Взяв ребенка на руки, Кики вылезла из машины, вдыхая запах горящих дров. Ступив на подъездную дорожку, она вдруг резко остановилась, опасаясь, не ждет ли ее внутри полиция. Она внимательно осмотрела тихую улицу в поисках полицейской машины, но навязчивые мысли слишком утомили ее, и она пошла к дому.

На верхней ступеньке веранды лежали три тыквы, а входная дверь была украшена гирляндой из зелени и золотистых тыквочек.

Малышка снова пошевелилась, когда она поднималась по ступенькам, и Кики погладила ее по спинке.

– Мы на месте, Душистый горошек, – сказала она. – Я не совсем уверена, что это за место, но скоро узнаем.

Посередине гирлянды свисал колокольчик, и когда она потянула за короткую цепочку и позвонила, в тишине раздался звон. Дверь почти мгновенно распахнулась, и она увидела перед собой доброжелательно улыбавшуюся женщину.

– Эва? – спросила она. Ей было за шестьдесят, возможно, чуть больше или меньше, и на ней была толстовка из джинсовой ткани, надетая поверх футболки кремового цвета. С почти белыми волосами и непритязательной стрижкой «под пажа», она выглядела скорее недоверчивой, чем строгой, а в ее темных очках в тонкой металлической оправе отражался свет газового светильника.

– Да, – сказал Кики. – Я Эва Бейли.

– А я Мэриэн. Заходи, заходи. – Взяв Кики за руку, она осторожно повела ее в дом. – Ты, наверное, очень устала, пока ехала с ребенком из Чарльстона! Не верится, что стало уже так холодно.

На мгновение смутившись, Кики чуть было не сказала, что она приехала из Нью-Берна, но потом вспомнила, что Наоми сама придумала ей легенду. Она вошла в теплый холл. Справа от нее была гостиная, залитая светом от стоявшей на столе лампы и камина, в котором потрескивали дрова. В комнате были диван и мягкие и на вид удобные кресла, и ей не терпелось погрузиться в одно из них.

– Давай я подержу малышку, пока ты разденешься, милая. – Мэриэн с внушающей уверенность твердостью взяла из ее рук ребенка, а Кики сняла куртку и повесила ее в шкаф в холле.

– О, у тебя божественные волосы! – Мэриэн с удивлением затрясла головой, напомнив Кики о том, как Тим реагировал на ее волосы. Он смотрел на них, словно они были невероятно красивыми.

– Спасибо, – сказала она.

– Сядь к огню. – Мэриэн кивнула в сторону гостиной.

Кики направилась к дивану и села: подушки были мягкими и удобными, как она и предполагала. В углу стояла плетеная колыбель из белой лозы, отделанная розовой тесьмой. После очень трудного дня она вдруг, не ожидая того, почувствовала себя в безопасности.

– Ты голодна? – Мэриэн прижала ребенка к груди, и Кики заметила, что на ней черные трико и красные кроссовки. – У меня есть куриный суп, я могу подогреть его. Или, если ты вегетарианка, у меня есть консервированный суп из чечевицы.

Она не думала о еде с тех пор, как покинула НьюБерн, но при упоминании о ней почувствовала, что проголодалась.

– Мне не хотелось бы доставлять вам беспокойство, – сказала Кики. Она говорила как взрослая, такими странными показались ей ее слова.

– Я ждала тебя, милая, – сказала Мэриэн. – Мне сказали, что ты приедешь ночью, поэтому я приготовила побольше супа. Никакого беспокойства.

– Тогда я с удовольствием поела бы куриного супа, – сказала Кики.

– Однако сначала мне нужно взглянуть на эту пышечку. – Сев на кушетку, Мэриэн положила ребенка себе на колени.

«Не разбудите ее», – хотела сказать Кики. Она убаюкала ребенка незадолго до того, как добралась до Шарлотсвилла.

– Так она новорожденная, не так ли? – Мэриэн аккуратно отвернула одеяло с лица младенца. – И она красавица. Когда она родилась? Ты кормишь ее грудью?

Напуганная Кики пыталась придумать ответ. Мэриэн думает, что это ее ребенок! В то же время она с удивлением ощутила незаслуженный прилив гордости.

– Она родилась… – Кики попыталась вспомнить дату в свидетельстве о рождении, – думаю, около недели назад. Время бежит так быстро. И я не кормлю грудью, – быстро добавила она. – У меня есть смесь, правда, она в машине. И подгузники. Я привезла все, что необходимо на пару дней.

Взгляд Мэриэн был полон сочувствия.

– Бедная девочка, – сказала она. – Мне кажется, тебе пришлось пережить что-то такое ужасное, что и не выразить словами, разве не так?

Кики почувствовала, что слезы обжигают ей глаза, и начала часто моргать, чтобы не расплакаться.

– Ты даже не помнишь того дня, когда родила свою малышку, – сказала Мэриэн. – Как ее зовут?

– Коринн. – Кики говорила почти шепотом. Она прокашлялась. – Коринн, – повторила она более уверенно.

– Кори, – сказала Мэриэн. – Я буду называть ее Кори, хорошо?

Кики кивнула. На самом деле так ей больше нравилось. Имя Коринн было замысловатым для ребенка.

– Я думаю, она будет рыжеволосой. – Мэриэн провела слегка согнутым пальцем по розовой щечке Кори. – У ее отца рыжие волосы?

«Как же я должна ответить на этот вопрос?» – подумала Кики. Она открыла рот, но ничего не смогла сказать.

– Прости, – сказала Мэриэн. – Это не мое дело. – Она отдала ей ребенка. – Пойду к твоей машине и достану смесь и что там еще…

– Нет, я сама. – Она чувствовала себя виноватой из-за того, что не ответила на ее вопрос.

– Оставайся здесь. Это приказ. Я поставлю разогреваться суп, а потом выйду на улицу и заберу твои вещи. У тебя недельный ребенок, и ты много часов вела машину. Сиди.

– Хорошо, – с облегчением проговорила Кики. Так приятно было чувствовать, что кто-то позаботится о ней, пусть даже на несколько минут.

К тому времени, когда Мэриэн позвала ее в кухню поесть, она почти заснула. Положив младенца в колыбель, Кики пришла на кухню и села за стол.

– Пожалуйста, – Мэриэн поставила перед ней миску с супом, и от его вида и аромата у Кики потекли слюни. Были еще кексы из кукурузной муки и маленький бочонок со сливочным маслом.

– Это медовое масло, – сказала Мэриэн. – Хочешь сока, или содовой воды, или…

– Просто воды, пожалуйста, – сказала Кики. – А вы не едите?

Мэриэн засмеялась.

– Я ужинала часов пять назад, – сказал она, ставя на стол стакан с водой.

Конечно. Ведь сейчас почти полночь.

– Простите, что задерживаю вас так поздно, – сказала она.

– Я – сова. – Мэриэн с чашкой чая села напротив нее. – А также жаворонок, я из тех, кто может выспаться за несколько часов.

– Здо`рово, – сказала Кики, проглатывая полную ложку супа. – Спасибо, что вы приготовили колыбель для Кори.

Мэриэн выглядела удивленной и рассмеялась.

– Ох, милая, – сказала она, – подожди, пока поднимешься наверх. У меня небольшой детский сад, поэтому у меня колыбель не только внизу, но и наверху. Кроме того, есть детская кроватка, и пеленальный столик, и куча игрушек. Еще одна кроватка, стоит в гараже, который я превратила в игровую комнату. – Выговор, с которым говорила Мэриэн, с трудом поддавался определению, но родилась она не на Юге, в чем Кики была уверена. Она не была похожа на бабушку. И даже на добрую старую тетушку. Мэриэн была спокойной, как мать, хотя в ней было что-то от сержанта-инструктора по строевой подготовке, который скрывался за взглядом ее голубых глаз и толстовкой из джинсовой ткани. – Хотя теперь я работаю не так много, как привыкла, – продолжала Мэриэн. – Сейчас я ухаживаю за двухгодовалыми мальчиками-близнецами. Они, должна тебе сказать, стоят пятерых. А еще у меня есть маленькая помощница, четырехлетняя девочка. Я взяла их, когда они были еще младенцами, то есть вокруг меня всегда полно маленьких детей.

– Думаю, я приехала по адресу, – попыталась улыбнуться Кики. – Но, по правде говоря… я на самом деле не знаю, что я здесь делаю. То есть… Наверное, это звучит глупо. Они… Мне сказали, что я должна приехать сюда и что я могу на некоторое время остаться у вас, но я правда не знаю, устраивает ли это вас или…

– Разумеется, устраивает. – Мэриэн, сложив руки на столе, наклонилась, словно стараясь внушить ей доверие. – Ты, милая, не первая, кого я приютила, поверь мне. Здесь тебе будет хорошо, если это подойдет тебе. Ты останешься здесь столько, сколько тебе потребуется, и по крайней мере сначала ты можешь помогать мне в детском саду.

– Да, – быстро ответила Кики, радуясь тому, что у Мэриэн есть план. – Я… Все будет отлично.

– Тогда, – Мэриэн снова села на стул, – в первую очередь самое главное. Доктор осматривал Кори? – спросила она. – Она родилась в больнице?

– Нет, она… Я родила ее… – Кики запнулась, и Мэриэн взяла ее за руку.

– Не имеет значения. Если ты считаешь, что тебе лучше держать это при себе, молчи. Я понимаю. Послушай меня. – Она снова наклонилась вперед. – Я знаю, что, вероятно, тебя зовут не Эва. Я знаю, что полиция или кто-нибудь еще, кто хотел бы причинить тебе вред, вероятно, разыскивают тебя. Это факт, понятно? Я все это понимаю, но мы не станем говорить об этом. Начиная с сегодняшнего дня мы будем двигаться вперед. Ты Эва Бейли. Я Мэриэн Кейзан. Ребенок, который находится в гостиной, – Кори… Бейли?

Кики кивнула.

– У нее есть свидетельство о рождении?

Она снова кивнула.

– Превосходно. Здесь недалеко есть клиника. Ты возьмешь ее и отвезешь на осмотр, просто для того, чтобы убедиться, что с ней все нормально. Ты приготовишь ответы на вопросы типа «где она родилась». Потом мы отведем тебя на консультацию.

– Консультацию? – спросила Кики.

– К акушерке. – Мэриэн, изучая ее, наклонила голову. – Милая, просто скажи мне, роды принимал врач?

– Нет. – Она подумала, что говорит глупости. Вероятно, Мэриэн решит, что пригласила в дом слабоумную.

– Хорошо, тогда мы проверим тебя в другом месте. Чтобы убедиться, что все хорошо зажило. Тебя что-нибудь беспокоит?

– Нет, ничего, – сказала Кики. – Я не думаю, что мне нужен доктор.

– У тебя не было разрывов или чего-нибудь в этом роде?

Кики отрицательно покачала головой, скорее отгоняя от себя внезапно возникший перед глазами образ Женевьевы, чем отвечая на вопрос.

Мэриэн снова наклонила голову.

– Сколько тебе лет, милая? – просила она.

– Семнадцать.

– Ох. Ну что же, это немного лучше. Не то чтобы в семнадцать лет пора становиться мамой, но я думала, что тебе нет и пятнадцати.

– Все так думают, – сказала Кики.

– Кори – совсем крошка, поэтому, думаю, с тобой все не так плохо, – сказала Мэриэн. – Тогда я все оставляю на твое усмотрение. Если ты переменишь свое решение, в городе есть замечательная акушерка, и ты сможешь пойти к ней. Она работает в клинике, поэтому это стоит сущие гроши. Она даже может осмотреть бесплатно, если у тебя нет денег, а я полагаю, что нет.

– У меня есть сто долларов, – сказала она. – Я могу купить еду или…

– Нет, ты побережешь свои деньги, хорошо? У меня достаточно денег. Я открыла детский сад потому, что люблю детей, а не потому, что нуждаюсь в деньгах. Я говорю это также потому, что не хочу, чтобы ты стала помогать мне в детском саду прямо сейчас. Я думаю, сначала тебе нужно позаботиться о себе. Сейчас мне кажется, что ты слегка в шоке от всего, что происходит.

– Просто я… – Кики чуть улыбнулась. – Думаю, вы правы.

Ей хотелось сказать Мэриэн правду. Мэриэн поняла бы ее и нашла бы способ вернуть ребенка губернатору. Но у нее не было сил углубляться во все это, и Мэриэн ясно дала ей понять, что не хочет ничего знать. Кики казалось, будто ее уносит бурным потоком и ей не хватает воли сопротивляться.

Мэриэн проводила ее в спальню, оклеенную бумажными обоями с крупными розовыми цветами, что напомнило Кики дом одной из приемных семей, где она жила. Одной из добрых семей, где она пробыла совсем недолго из-за внезапной болезни приемной матери. В комнате стояли двуспальная кровать, современное мягкое кресло с сиреневой обивкой, казавшееся неуместным в этом доме, и комод с шестью выдвижными ящиками. Из другой комнаты на втором этаже Мэриэн принесла еще одну колыбель.

– Она спала вместе со мной на кровати, – сказала Кики.

Мэриэн посмотрела на нее так, словно могла бы что-то сказать по этому поводу, но прикусила губу.

– Тогда мы поставим колыбель прямо рядом с кроватью, – сказала она. – Чтобы она была близко и одновременно в безопасности.

Мэриэн приготовила для нее ароматную пенную ванну – она была глубокой, на львиных лапах, – и Кики, заколов пучок на макушке, с облегчением нырнула в пахнувшую лавандой воду. Она покормила Кори и поменяла ей подгузник, а Мэриэн укачивала ее в гостиной, пока та не заснула. Впервые за последние дни она почувствовала себя спокойно и, откинув голову на край ванны, закрыла глаза.

Кики намыливала тело, когда услышала, как звякнул дверной звонок Мэриэн. Она замерла, прижимая к шее махровую салфетку. Внимательно прислушавшись, она услышала голоса. Мужской. Женский. Полиция?

Наспех вытершись, она выбралась из ванны и натянула на себя джинсы и свитер. К тому моменту, когда она сбежала вниз по лестнице, она была уверена, что Кори забрала полиция. Именно этого она желала несколько часов назад, теперь же думала, что не перенесет этого.

Мэриэн читала, сидя на диване в гостиной, и с удивлением взглянула на Кики, которая босой вбежала в комнату.

– Бога ради, в чем дело, милая? – спросила Мэриэн.

– Где Кори?

– Кажется, спит. – Мэриэн кивнула в сторону стоявшей в углу колыбели.

Кики заглянула в колыбель и увидела младенца, спящего под мягким розовым одеялом. От страха и головокружения после горячей ванны она схватилась за край колыбели и почувствовала руку Мэриэн у себя на спине.

– Что с тобой, Эва? – спросила Мэриэн.

– Я слышала кого-то у двери. Мужской голос. Кто это был?

– Сосед, – сказала Мэриэн. – Он увидел свет у меня в окнах и хотел удостовериться, что со мной все в порядке.

– Это была не… – Она не осмелилась произнести «полиция». – Это не меня искали? – Она внимательно смотрела в лицо Мэриэн, надеясь узнать правду.

– Нет, милая. – Мэриэн разве что не посмеивалась. – Со мной ты в безопасности. Я всегда жила здесь. Люди по соседству думают, что я их ангел-хранитель. Вдова, к которой всегда могут запросто обратиться. Я не такая. – Мэриэн засмеялась. – Но они думают, что я такая, и это главное. Придет время, и ты поверишь мне. Тебе просто нужно расслабиться.

– Я верю вам. – Кики бросила взгляд на окно с широко распахнутыми шторами, где она была на виду у всех. – Просто я боялась, что меня могут преследовать. Они могли бы забрать Кори.

– В тебе говорит защитный инстинкт молодой матери, – сказала Мэриэн. – Разве это не удивительно? Это все гормоны.

«Сомневаюсь», – подумала Кики.

– Это оттого, что я очень ее люблю, – искренне проговорила она.

– Конечно, любишь, – кивнула Мэриэн.

– Я хочу… – Кики опустилась на стул с прямой спинкой рядом с колыбелью. – Я только хочу посидеть с ней недолго, хорошо?

Сердце Кики все еще громко стучало внутри ее грудной клетки, когда она взялась за край колыбели. Что, если бы полиция забрала девочку? Не лучше ли это было бы для нее? Неважно, что она полюбила малышку, на первом месте стояло благополучие ребенка.

– Что я должна была сделать, Душистый горошек? – прошептала Кики.

Она заглянула в колыбель, где Кори, чмокая губами и наморщив носик, погрузилась в безмятежный младенческий сон.

19

Не прошло и нескольких дней, как она стала Эвой Бейли. Мэриэн представила ее как Эву своим питомцам и жившим по соседству супругам, заглянувшим к ней, чтобы познакомиться с новой гостьей. Знакомясь со взрослыми людьми из окружения Мэриэн, она чувствовала себя совсем юной, почти так же, как тогда, когда впервые появилась в доме Наоми и Форреста, когда ей было легче общаться с Далией, чем со взрослыми.

Эва была благодарна Мэриэн за то, что в эти дни та отказалась от ее помощи в детском саду, так как она чувствовала себя более утомленной, чем предполагала, видимо, события последней пары недель сказались. Кори целый день, а также ночью требовала ее внимания, Эва спала урывками, ее мучили ночные кошмары, и поэтому она была заторможенной и забывчивой. Теперь она понимала, что мать может дойти до ручки и, разозлившись, травмировать ребенка, а еще она знала, что никогда не станет такой матерью. Даже среди ночи ей слышалось страдание в плаче Кори, и ей больше всего хотелось утешить ребенка.

Эве хотелось – это было ей необходимо – узнать, как дела у Тима и Марти с губернатором. В гостиной Мэриэн стоял маленький телевизор, который та редко смотрела, а Эва, чувствуя себя гостьей в этом доме, не смела включить его.

Однако на четвертый день после ее приезда, когда Эва завтракала на кухне, а Кори спала у нее в слинге, Мэриэн вошла в комнату и положила с другой стороны стола сложенную газету «Ричмонд Таймс-Диспэтч». Эва пристально посмотрела на газету, у нее руки чесались открыть ее. Неужели виргинские газеты освещают эту историю? Прошло около недели с тех пор, как Наоми разговаривала с Тимом. Эве нужно было узнать, что происходит.

Мэриэн суетилась на кухне в ожидании прихода детей в детский сад. Она рассказывала о том, что мешает ей получить разрешение на превращение ее гаража в игровую комнату. Женщина говорила о соседях – они жили здесь уже сорок лет – и описывала близлежащий парк, куда родители водят детей после обеда.

– Когда Кори чуть подрастет, мы сможем водить ее туда, – сказала она. Слушая болтовню Мэриэн, Эва старалась отпускать подходящие замечания, но все ее мысли были заняты открытой газетой.

Брякнул дверной звонок.

Мэриэн взяла со столешницы бутылку сока и поднос с маленькими пластмассовыми чашками.

– Не волнуйся, – сказала она. – Я отведу детей сразу в игровую комнату; если тебе что-нибудь понадобится, я буду там.

– Спасибо, – сказала Эва. Она услышала, как Мэриэн приветствует у двери кого-то из родителей. В холле раздался топот маленьких ног. Один ребенок говорил тихо, тогда как другой рычал, как зверь. Эва дотянулась до газеты.

Статья под заголовком «Рассел по-прежнему не теряет надежды» была на первой странице. Эва, едва дыша, прочла ее дважды. Казалось, никто не сомневался в том, что Тимоти и Мартин Глисоны были замешаны в исчезновении Женевьевы Рассел. Последний разговор братьев с губернатором состоялся в четверг утром, четыре дня назад. Власти оказались совершенно беспомощными в поиске мужчин. В статье цитировали слова Питера Глисона, отца Тима. «Я поражен, – сказал он. – Мои сыновья были расстроены тем, что Энди заключили в тюрьму, но я, тем не менее, не могу поверить, что они совершили нечто подобное. Я надеюсь, что это ошибка, и молюсь о возвращении миссис Рассел живой и здоровой». Автор статьи описывал психологические проблемы, которые были у Марти после службы во Вьетнаме, и сообщал, что Тим был аспирантом отделения социальной помощи в Университете Северной Каролины. Приводились слова профессора Университета, который говорил, что Тим был умным и трудолюбивым, «он был снедаем навязчивой идеей о нашей пенитенциарной системе и был страстно увлечен этой проблемой, до такой степени, что не выполнял заданий по не имеющим отношения к ней предметам и, вероятно, не получил бы весной степень магистра по социальной помощи».

«О, Тим». – Эва думала о том, как усердно он работал, о книгах, разбросанных по столу в кафе. Она никогда не понимала, что он был полностью сосредоточен на своей сестре. Может быть, она могла бы поговорить с ним об этом. Если бы Тим открылся ей, может быть, она смогла бы найти способ предотвратить трагедию. У нее снова защемило сердце при мысли о нем.

Губернатор, разумеется, отказался освободить Энди Глисон. «Он честный человек», – сказала тогда Женевьева. Он сказал, что все еще надеется на «счастливый конец» и не теряет надежды на то, что его жена и ребенок живы и здоровы. В газете была его фотография, и Эва тщательно избегала смотреть на нее, читая статью. Затаив дыхание, она ожидала в любой момент увидеть имя Кики Уилкс, но его там не было. Видимо, власти считали, что братья действовали одни. Или же, может быть, они на самом деле знали о ней и просто не раскрывали все карты, надеясь, что она почувствует себя в безопасности и выйдет из укрытия. Возможно, власти даже знали, где она. Кики представила, как полиция идет по ее следу от хижины до дома Наоми и Форреста, среди ночи выбивает их дверь и допрашивает их под лампами без абажуров до тех пор, пока они не раскалываются и не говорят, что отправили ее жить к Мэриэн Кейзан.

Забывшись, Эва посмотрела на фотографию губернатора, взгляд которого словно притягивал ее. Она видела его лицо в газетах и по телевидению, но прежде никогда не обращала на него особого внимания. Для политика он выглядел молодым: губернатор был стройным, с густой шевелюрой темно-русых волос и стоял в одиночестве перед пятью или шестью микрофонами. У него были впалые щеки и мешки под глазами. Кончиками пальцев она коснулась фотографии.

– Я должна вернуть тебя твоему папе, – проговорила Эва, но как только эти слова слетели с ее языка, она поняла, что имела в виду совсем другое. Она больше не будет пытаться. Она могла бы рационально объяснить свое бездействие тем, что отводила удар от Тима и Марти, Наоми и Форреста, но не только этим. С каждым днем связь между ней и ребенком крепла, становясь все более запутанной и неразрывной. Все – Мэриэн, родители детей из детского сада, соседи – думали, что Кори – ее дочь, и она сама начинала верить в эту ложь.

Эва по-прежнему ежедневно плакала. На самом деле плакала, но не так, как спустя много месяцев после смерти своей матери. В ней давно проросла та сила, которая помогала ей выжить в приемных семьях. Теперь ей нужна была твердость иного рода, и она не знала, как обрести ее.

– У тебя глаза на мокром месте, – однажды сказала ей Мэриэн.

Эва чувствовала себя идиоткой. Не той девушкой, которая отлично училась в школе и чей ум восхищал Тима. Она оказалась той, кого вовлекли в ужасное преступление, и она позволила умереть женщине, а может быть, даже стала причиной ее смерти. Той, кому не удалось вернуть младенца отцу, и той, по вине которой включилась сигнализация в полицейской машине. О чем она думала? Конечно, в машине была сигнализация. Эва была той, которая ничего не соображала и не могла спасти свою жизнь.

Кроме того, Эве казалось, что она – неумелая мать. «Мне всего шестнадцать лет», – без конца повторяла она про себя, изо всех сил стараясь заботиться о ребенке. Если бы она была старше, думала девушка, она естественным образом приобрела бы необходимые навыки. Эва не умела справляться с одноразовыми подгузниками, которые Мэриэн дала ей. Кори терпеть не могла, когда ей меняли подгузник, и вопила каждый раз, вселяя в Эву такую тревогу, что ушки от памперса прилипали к коленям, плечам и рукам малышки. Одной ужасной ночью она была такой уставшей, когда разогревала бутылочку, что, должно быть, неплотно прикрутила крышку. Она взяла малышку к себе на кровать, чтобы покормить ее, и, когда она перевернула бутылочку вверх дном, молочная смесь плеснула Кори в лицо. Эва схватила ребенка и побежала в комнату Мэриэн, до смерти испугавшись того, что Кори могла подавиться смесью или ослепнуть, если смесь попала ей в глаза.

В слезах она разбудила Мэриэн.

– Я ничего не умею! – сказала она. – Я боюсь, что она умрет, потому что я такая глупая мать!

Эва понимала, что пожилая женщина пыталась сдержать смех, помогая ей вытирать молочную смесь. Мэриэн не знала, как велик был страх Эвы, как она лежала всю ночь без сна, вспоминая уроки первой помощи, которые дала ей Наоми, заглядывая в колыбель и прислушиваясь к дыханию Кори.

На следующий день Эва обмотала клейкой лентой крышки на всех бутылочках, из которых она кормила ребенка.

– Знаешь, – сказала Мэриэн, наблюдая за тем, как Эва кормит Кори из бутылочек, наполовину замотанных клейкой лентой, – почему бы тебе не перейти на бутылочки с одноразовыми вкладышами? У меня есть несколько штук, иногда я использую их для детей. – Она пошла на кухню и вернулась с пустыми пластмассовыми бутылочками и почти пустым свертком с вкладышами. – Ими легко пользоваться и проще для малышки, потому что она будет заглатывать меньше воздуха. Знаешь, иногда у нее бывают боли от этих воздушных пузырьков.

Эва кивнула.

Мэриэн вытряхнула из свертка последний вкладыш, показала, как открыть его, и вставила в бутылочку. Эва перелила смесь в новую бутылочку и плотно закрутила крышку. Она опрокинула бутылочку, и Кори легко начала сосать, хотя соска была совсем другой формы.

– Клянусь, – сказала Мэриэн, – этот ребенок такой обжора, каких я еще не видела.

– Она удивительная, – сказала Эва и посмотрела на пустой сверток с вкладышами. – Я сегодня куплю такие же.

– У меня есть в буфете, что стоит рядом с холодильником, их еще целая коробка, – сказала Мэриэн. – Ты можешь воспользоваться ими.

Мэриэн ушла за продуктами, когда пришло время снова кормить Кори. Эва нашла коробку, но не смогла сначала открыть вкладыш. Она попыталась вспомнить, как это делала Мэриэн, тогда ей показалось, что это очень просто. Она пыталась открыть второй вкладыш, потом третий, пока Кори вопя, лежала в колыбели в гостиной. К тому времени, когда Мэриэн вернулась из магазина, на столешнице валялась дюжина неоткрытых вкладышей, а Эва, размазывая слезы по щекам, снова прикручивала соску клейкой лентой к стеклянной бутылочке, которую привезла с собой.

– Что происходит? – Мэриэн поставила пакеты с продуктами на столешницу.

– Я даже не могу вставить эти дурацкие вкладыши! – сказала Эва. – И Кори до смерти проголодалась.

Мэриэн взяла один из вкладышей и, нахмурившись, попыталась открыть его.

– С ним что-то не так, – сказала она. Она взяла другой. – Они… они склеились. Наверное, это бракованная упаковка.

Эва пристально посмотрела на нее.

– То есть дело не во мне?

Мэриэн полезла в один из принесенных из магазина пакетов и вынула другую коробку с вкладышами.

– Попробуй эти, милая, – сказала она.

Эва открыла коробку, вынула один вкладыш, открыла его и вставила в бутылочку. Она посмотрела на созданный ею шедевр.

– Я думала, что снова все испорчу, – сказала она, вытирая щеки тыльной стороной ладони.

Мэриэн обняла ее за плечи.

– Ты прекрасно справляешься с малышкой, Эва, – нежно проговорила она.

Когда Эва ощутила тепло, исходившее от Мэриэн, ей захотелось склонить голову на плечо пожилой женщины, закрыть глаза и простоять так весь остаток дня.

В следующие две недели в доме Мэриэн ее закружил вихрь событий и эмоций. Мэриэн привлекала ее к работе с детьми, и, играя с ними, она переживала моменты неподдельного счастья. Занятая в течение дня, она могла забыть о Женевьеве и прекратить думать о том, как сильно ей не хватает Тима. Однако ночью оба они мучили ее. Когда Эве между кормлениями ребенка удавалось недолго поспать, ей снилась Женевьева. Женщина с испачканным кровью лицом пристально смотрела на нее с кровати в хижине. «Ты украла моего ребенка, – говорила она. – Ты убила меня, а потом украла моего ребенка».

Пытаясь уснуть, Эва тосковала о Тиме. Ей не хватало близости и разговоров с ним. Она сожалела о том, что воспоминание об их последней ночи было омрачено ее дурацким притворным оргазмом. Зачем она это сделала? Она также беспокоилась из-за того, что он винит ее в том, что случилось с Женевьевой, что, в свою очередь, лишило его возможности спасти сестру от смертного приговора.

Эва мечтала о том, чтобы Наоми рассказала ему, где она теперь живет, и чтобы он приехал за ней. Иногда, выходя из дома, она замечала белый фургон «Форд», и у нее начинало колотиться сердце, когда она пыталась разглядеть водителя. Вероятность того, что он все еще водит этот фургон, была ничтожной, но она ничего не могла с собой поделать и искала его глазами всякий раз, выходя за дверь дома Мэриэн.

Ей не хватало спокойной, целеустремленной жизни в Чапел-Хилле, своей работы в кофейне, где она изо дня в день видела лица одних и тех же студентов, комнатки, которую делила с Ронни, большой коробки, набитой письмами ее матери.

Даже если бы ничего не случилось и она по-прежнему жила бы в Чапел-Хилле, у нее не было бы Кори.

Поскольку температура значительно поднялась и после обеда стало теплее, в солнечные дни она помогала Мэриэн прогуливать двухгодовалых близнецов в двухместной коляске, а Кори завертывала в одеяла и клала в коляску, которую дала ей Мэриэн. Потом они гуляли вместе со спокойной и серьезной четырехлетней девочкой по парку, где собирались пять матерей со своими маленькими детьми: они раскачивали их на качелях и болтали о подгузниках и сыпи, о первых словах и проблемах со сном. Три матери были женами аспирантов, остальные две сами были студентками. Эве казалось, что им, так же как Мэриэн, известно все, и хотя они были любезны с ней, ей казалось, что они судачат у нее за спиной. Эва была на несколько лет моложе их и знала, что выглядит еще моложе. Их, вероятно, интересовало, кто отец Кори, почему Эва не сделала аборт и, разумеется, почему она живет у Мэриэн.

– Какие красивые волосы, – сказала ей одна из женщин в день их первой встречи. – Жаль, если тебе придется их остричь.

Эва села на скамейку рядом с качелями, тихо покачивая коляску.

– Зачем мне стричь их? – спросила она.

Другие женщины усмехнулись, как будто знали какой-то материнский секрет.

– Знаешь, я бы на твоем месте остригла, – сказала одна из них. – Они лезут и путаются, и у тебя больше не будет времени заниматься ими.

Эва переводила взгляд с одной женщины на другую. У всех были короткие стрижки.

– У вас были длинные волосы до того, как родились дети? – спросила Эва.

– Да, – ответила одна.

– И у меня тоже, – сказала блондинка, сидевшая на скамейке.

– О, у тебя были роскошные волосы! – сказала другая блондинка.

Блондинка пожала плечами.

– После рождения ребенка приоритеты меняются, – ответила та.

– Ну, я думаю, Эва может оставить длинные волосы, если хочет, – сказала Мэриэн. Она раскачивала близнецов на качелях, не выпуская из виду четырехлетнюю малышку, которая играла на горке вместе с другой девчушкой.

Она должна была сохранить их. Ей хотелось, чтобы Тим, если он сможет вытащить ее отсюда, увидел ее с теми же волосами, которые он любил.

Однако на следующую ночь, когда еще не рассвело, она со слипающимися глазами бродила в темноте по комнате с Кори на плече. Малышка спала урывками, что случалось с ней редко, и Эва расстраивалась из-за того, что не могла найти этому объяснение. Кори давила ей на плечо, выгнув спину и уткнувшись головой в волосы. Вдруг она издала такой громкий крик, что оглушила Эву.

– Что случилось, Душистый горошек? – спросила Эва. – Ты дернула меня за волосы. Это я должна плакать. – Может быть, у нее снова промок подгузник? Она отнесла ребенка в детскую, положила на пеленальный столик, потом включила лампу в углу. Подгузник у Кори был сухой, но при свете лампы Эва увидела на тонкой коже большого и указательного пальцев малышки маленький порез, тонкую красную линию, как от ножа для бумаги. – Ты порезалась о мои волосы! – сказала она. – Бедная малышка. – Эва взяла малышку на руки и, прижав ее к себе, поднесла маленькую ручку к своим губам, чтобы поцеловать ее.

Снова уложив спать Кори, она пошла в ванную комнату в холле и посмотрела на себя в зеркало. В ящиках под раковиной она не нашла ничего, кроме маникюрных ножниц, но не колебалась и всего через четверть часа превратилась из подружки Тима в маму Кори.

20

– Что ты наделала? – На следующее утро Мэриэн сидела в гостиной и смотрела ежедневное шоу, но, увидев входящую в комнату с ребенком на руках Эву, открыла рот от удивления.

Эва бросила взгляд на телевизор, где актриса Джейн Поли брала интервью у эстрадного певца Барри Манилоу. Опускаясь на диван, она улыбнулась.

– Женщины в парке были правы, – сказала она.

Мэриэн онемела, прикрыв рот рукой.

– Неужели так плохо? – спросила Эва, засовывая соску в рот Кори.

– О… ну, я… – заикалась Мэриэн. – Просто это так неожиданно.

Утром это стало неожиданностью и для Эвы. Она не вспоминала о своей полуночной стрижке до тех пор, пока не вошла в ванную комнату и не увидела кучу темных волос на столешнице рядом с раковиной. Ей потребовалось набраться храбрости, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Ее когда-то длинная, волнистая и непослушная темная грива теперь превратилась в короткие, волнистые, непослушные и спутанные волосы. Ясно, что маникюрные ножницы были не лучшим выбором для стрижки. Она не отрываясь рассматривала себя, ожидая, что заплачет, но не заплакала. Теперь уже ничего нельзя было поделать.

– Прошлой ночью Кори порезала руку о мои волосы, поэтому я подрезала их, – сказала Эва.

Мэриэн рассмеялась.

– Она порезала руку о твои волосы?

Эва взяла пальцами ручку ребенка. Теперь порез был почти не виден.

– Как ножом для бумаги, – ответила Эва.

Мэриэн покачала головой.

– Нет слов. Не хочешь ли ты… – Она засмеялась. – Не пойми меня превратно, хорошо? Но позволь мне записать тебя к одной женщине, которая делает мне прическу. Просто чтобы… – Мэриэн прикоснулась рукой к своим безупречным белым волосам, подстриженным «под пажа». -…Ну, ты понимаешь. Слегка подправить их?

– Я стриглась маникюрными ножницами, – усмехнулась Эва и при этом испытала странное ощущение, словно за последние недели разучилась смеяться. Ей хотелось бы, чтобы кто-нибудь привел ее волосы в порядок, но она также мечтала купить Кори маленькое детское сиденье для машины. Две женщины в парке говорили ей, что опасно возить ребенка в машине в бельевой корзине и что эти новые пластмассовые детские сиденья с мягкой набивкой продавались в магазине «Кмарт» за двадцать долларов. Она купила бензин, молочную смесь и побольше одноразовых подгузников, и ее сотня долларов быстро испарилась. Как ни крути, ей приходилось выбирать между детским сиденьем и новой стрижкой.

– Ладно, скажешь мне, если захочешь, чтобы я договорилась, – сказала Мэриэн. – Я угощаю.

– Спасибо, – сказала Эва. Она опустила глаза на Кори, которая уставилась на нее. – Теперь она все время так делает, – сказала она Мэриэн, – в изумлении смотрит на меня. – Она замолчала и посмотрела на экран телевизора. Кто-то произнес фамилию Глисон и «дело приостановлено».

– Она пристально смотрит, потому что теперь узнает тебя, – сказала Мэриэн, но Эва едва слышала ее, повернувшись к телевизору.

Перед камерой стоял полицейский и говорил в связку микрофонов.

– Да, – сказал он в ответ на вопрос, который Эва не расслышала. – Мы разговаривали с девушкой Тима Глисона, которая сначала не решалась давать показания.

– Что? – спросила вслух Эва.

– Она свидетель по принуждению, но она привела нас к дому в Джексонвилле, откуда братья Глисоны звонили губернатору Расселу. Мы нашли доказательства того, что они там были, но сейчас их там нет. И нет вообще никаких признаков того, что там находилась миссис Рассел.

– Знает ли его девушка, где сейчас находится миссис Рассел? – послышался голос из-за камеры.

– Она говорит, что не знает, где удерживали миссис Рассел и где она может быть теперь.

Неожиданно на экране появились яркие фотографии Тима и Марти.

– Вероятно, Тимоти и Мартин Глисоны скрываются под чужими именами и изменили свою внешность, – сказал ведущий новостей. Он сообщил номер телефона, по которому зрители могли передать важную информацию.

Уставившись на экран телевизора, Эва сидела не дыша. Эту фотографию Тима она видела в особняке. Он был снят без рубашки и улыбался и был чуть моложе, чем теперь. Хотя на телеэкране по взятой крупным планом фотографии нельзя было догадаться, что он сидел на пляже. Его кудрявые волосы выгорели на солнце почти до белизны. А эти светло-зеленые глаза! Она почти забыла их.

Эва начала плакать, стараясь изо всех сил не всхлипывать. Она почувствовала на себе взгляд Мэриэн, когда пожилая женщина встала и выключила телевизор. Мэриэн снова села, обхватив руками колени.

– Я не хочу знать, что связывает тебя с тем, что мы только что видели, – спокойно сказала она. – Но я могу рассказать тебе кое-что о себе.

Эва выжидающе посмотрела на нее.

– В 1960 году мой муж отправился в тюрьму за убийство, которого не совершал, – сказала Мэриэн. Ее голос звучал напряженно. – Нашлись два свидетеля, которые присягнули, что он присутствовал на месте преступления, и даже видели, что он совершил его, но я совершенно уверена, что его опознали ошибочно. Хотя никто не мог подтвердить его алиби, потому что в это время он спал в отеле, он был признан виновным. И был казнен в 1966 году.

– Мне очень жаль, – прошептала Эва.

– После этого я присоединилась к организации ОСКП, – сказала Мэриэн, и Эва внимательно посмотрела на нее. – Никто из окружающих об этом не знает. Мои друзья и соседи всегда верили в то, что Джим невиновен, но они не знают, что я стала принимать участие в политическом движении. ОСКП способствовала тому, что несколько лет назад была отменена смертная казнь. Конечно, теперь ее снова вернули. – Мэриэн пожала плечами. – Как бы там ни было, меня это касается, и я стараюсь помогать, как могу.

Эва не знала, что сказать. Она все еще видела перед глазами лицо Тима и была смущена намеками офицера на его «подружку».

– Просто скажи мне, – тихо сказала Мэриэн. – Один из них… один из братьев Глисонов… отец Кори?

Эва опустила глаза на лежавшего у нее на руках ребенка. Она кивнула, словно сама и вправду верила в это.

– Прости, милая.

– Я все еще думаю, что он как-нибудь отыщет меня. Если бы не они, я… – Эва покачала головой. – И они сказали, что разговаривали с его подружкой. Я его подружка.

Мэриэн взяла ее за руку.

– Во-первых, они говорят все что угодно, чтобы добиться своего. Вероятно, они пытались выудить тебя оттуда, где ты скрываешься. Во-вторых, и это значительно важнее, – сказала Мэриэн, и выражение ее лица за очками стало серьезным, – мы разговариваем с тобой о том, о чем не должны говорить. Ты должна быть осмотрительнее. Мне стало ясно, что ты как-то связана с этой ситуацией, но ты не должна так раскрываться перед другими людьми, хорошо?

Эва кивнула.

– Ты подпрыгиваешь всякий раз, когда звонит дверной звонок, и теперь я понимаю почему. Ты, вероятно, стала слишком подозрительной. Ты никогда не узнаешь, кому можно верить, поэтому не верь никому. Друг может стать врагом, а рискуешь не только ты.

– Я знаю, – сказала она. – Это все Тим, Марти и их сестра. И На… – она осеклась. – Люди, которые помогли мне добраться до вас.

– И теперь я тоже буду защищать тебя, – сказала Мэриэн. – Я буду помогать тебе и поддерживать тебя. Итак, больше ни слова никому, пока ты жива. Обещаешь?

Эва снова кивнула и посмотрела на погасший экран телевизора.

– Думаете, я когда-нибудь снова увижу его? – спросила она.

– Я знаю, что твое сердце разбито, Эва, но для него было бы ошибкой пытаться найти тебя и наоборот. Он только подвергнет опасности тебя и ребенка, и я уверена, что Тим понимает это. Поэтому независимо от того, как сильна его любовь к тебе, он не должен пытаться найти тебя. Ради тебя и Кори.

Эва не думала о том, что он ради ее защиты останется вдали. Любовь к нему вспыхнула в ней с новой силой.

– Я просто хочу как-нибудь помочь ему, – сказала она. Лежащая в слинге Кори закапризничала, и она подняла ее на плечо, похлопывая по спинке.

– Если ты хорошо воспитаешь ребенка, это будет самая лучшая помощь для него, – сказала Мэриэн. – Что наводит меня еще на одну мысль.

– Какую? – спросила Эва.

– Тебе нужно найти работу.

– Но… я нужна вам здесь.

Мэриэн улыбнулась.

– Я десять лет занималась этой работой без тебя, милая. Ты очень помогаешь мне, но ты мне не нужна. Для твоего будущего очень важно, чтобы ты начала вести себя как Эва Бейли.

Именно об этом говорила ей Наоми.

– Я знаю, что прошло всего несколько недель после родов, – сказала Мэриэн, – но ты как будто в хорошей форме, поэтому я думаю, что ты вполне можешь найти работу на неполный день. Я разговаривала с подругой, Стеффи Грин, которая заведует университетской закусочной в нашем районе. Там питаются студенты Виргинского университета. Они могут взять официантку на вечернюю смену. В месяц получится от шести до десяти смен. Всего четыре часа, по крайней мере сначала. Как ты думаешь, справишься?

– Но… а как же Кори?

– А ну! – Мэриэн помахала рукой, словно приветствуя ее. – А я на что? Я позабочусь о ней. Вечером детей забирают из детского сада, и мы с Кори будем только вдвоем.

Эва прислонилась щекой к головке ребенка.

– Не думаю, что могу оставить ее с кем бы то ни было, – сказала она. – Даже с вами.

– Я настаиваю, Эва, – твердо сказала Мэриэн, и в ее голосе послышались нотки сержанта-инструктора по строевой подготовке. – Не только потому, что у тебя появятся деньги, а потому, что ты должна выходить из дома. Тебе нужно завести друзей и думать не только о Кори и этом… – она махнула рукой в сторону телевизора, – …ее отце. Ты должна начать жизнь сначала, милая. Хорошо?

Эва кивнула.

– Я смогу оплачивать вам арендную плату, если буду работать, – сказала она и тут же с тревогой подумала о том, что Мэриэн хочет, чтобы она пошла работать и смогла уйти от нее. Возможно, ее откровения о том, что она знакома с Тимом Глисоном, напугали женщину. – То есть если смогу по-прежнему остаться здесь, – добавила она.

– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, – сказала Мэриэн. – И ты можешь платить мне четверть своих чаевых, если тебя это устроит. Ты не против?

Глаза Эвы снова наполнились слезами.

– Конечно, – сказала она.

Мэриэн подошла к ней.

– А теперь, – сказала она, услышав, что звонит телефон, – мы условимся о встрече с парикмахером.

21

Через три дня после Рождества, в метель, Эва ехала в машине к университетской закусочной на свою первую вечернюю смену. На фонарях вдоль Центральной улицы висели праздничные украшения, а в городе было темно и тихо. Она была рада, что начинает работать в зимние каникулы. В закусочной будет меньше народа, ей легче будет перейти от подогрева бутылочек с молочной смесью к приготовлению молочных коктейлей.

Напротив закусочной дугой стояли машины, и она выругалась. Параллельная парковка. Одно-единственное упражнение, которое чуть было не лишило ее возможности получить водительские права в Северной Каролине. Было одно узенькое пространство между припаркованными машинами неподалеку от квартала, где находилась закусочная. Сражаясь с переключением передач, она подавала машину назад, потом вперед до тех пор, пока у нее не вспотели ладони, лежавшие на руле, и наконец сдалась. Эва опаздывала уже на пять минут, она отъехала на несколько кварталов и нашла место, где смогла приткнуться. Начало ей не понравилось.

Девушка запыхалась, пока добежала до закусочной. Открывая входную дверь, она не удержала ее под порывом ветра, и та со стуком ударилась о стену снаружи. Посетители, те, что сидели за столиками, и те, что толпились у стойки, услышав этот звук, оторвались от еды, а высокая молодая официантка перестала наливать кофе, вытаращив на нее глаза.

– Черт, – сказала официантка. – Входите, почему вы не входите?

Эва почувствовала, что покраснела от такого внимания. Посетители, большинство из которых были студенты, улыбаясь, возвращались к своим разговорам, тогда как официантка, поставив кофейник, направилась к ней.

– Ты Эва? – спросила она. – Пожалуйста, скажи мне, что ты Эва. – У нее была очень короткая стрижка и огромные карие глаза, а поверх красной футболки и джинсов на ней был надет белый фартук.

– Да, – сказала Эва.

– Ура и аллилуйя! – Женщина схватила ее за руку и провела через закусочную туда, где можно было спокойно поговорить. – Сегодня нас очень мало, – сказала она с выраженным северокаролинским акцентом. – По вечерам нас бывает пятеро, но у одной вирусная инфекция, а другие в отпуске, и хотя сегодня не так много работы, как обычно, клянусь, что я уже готова была уйти. Кстати, меня зовут Лоррин. Я должна контролировать тебя, но не парься, пока ты вкалываешь, мне плевать, чем еще ты будешь заниматься.

Эва улыбнулась. «Это я умею». Лоррин ей уже нравилась.

– Ты где-нибудь работала? – Эва достала из-за стойки такой же фартук, как у нее, и протянула его Эве.

– Угу. – Эва надела фартук через голову. – В Чапел… – Черт! – В Чарльстоне, – сказала она.

– Рядом с колледжем?

– Совсем рядом, – сказала она, с тревогой размышляя о том, много ли в Чарльстоне колледжей.

– Класс. Тогда ты знаешь, что обслуживание студентов – самая низкооплачиваемая работа, самая унизительная и самая лучшая из тех, что можно найти здесь.

Эва рассмеялась.

– Точно, – сказала она. Девушка бросила взгляд в дальний угол закусочной, словно могла увидеть там Тима, ожидающего, что она принесет ему кофе, но за угловым столиком никого не было.

Лоррин проследила за ее взглядом.

– Сейчас зимние каникулы, поэтому не рассчитывай, что здесь всегда будет так спокойно.

– Мы близко от кампуса?

– Очень, – сказала Лоррин. – Но не говори «кампус», так никто не говорит. Это территория.

– Ох. Ладно.

– Сегодня вечером мы с тобой работаем за стойкой, – сказала она, – поэтому давай-ка пойдем туда.

Как только она узнала, что такое «гриллсуиз» – пончик, приготовленный на гриле, на который сверху кладут шарик мороженого, – работа стала спориться. Эва работала за стойкой быстро и безошибочно, а ведь прошло больше месяца с тех пор, как она не чувствовала себя так уверенно. Студенты отнеслись к ней дружелюбно, и иногда ей казалось, что она снова в Чапел-Хилле и страстно желает быть одной из них.

Если не считать тех моментов, когда она представляла, будто Тим приехал за ней, она была рада, что остригла волосы. Парикмахерша Мэриэн сделала ей нежную прическу в виде коротких завитков с густой челкой, которая не желала лежать ровно, но она чувствовала себя свободнее и легче, двигаясь по закусочной, и знала, что с короткими волосами выглядела на год или на два старше.

Вечер омрачался только тем, что она находилась вдали от Кори. Если прежде Эва не осознавала, как привязалась к ребенку, теперь твердо знала это. Отработав половину смены, она воспользовалась телефоном в кухне закусочной и позвонила Мэриэн, чтобы убедиться, что все в порядке.

– Все прекрасно, – сказала Мэриэн. – Возвращайся к работе.

Лоррин болтала с ней, когда они ставили тарелки на стойку и накладывали мороженое на жареные пончики. Она была студенткой третьего курса университета, ей было двадцать лет, Лоррин приехала из Гэлакса, черт знает где это находится, и уже два года работала в закусочной. Она ни к кому не испытывала почтения, была прямолинейной и без претензий, что очень понравилось Эве.

– Стеффи сказала, что у тебя есть ребенок, – сказала Лоррин, когда они стояли бок о бок и нарезали ломтями пироги.

– Угу, – проговорила Эва. – Кори.

– Ты бросила работать, потому что твой парень навешал тебе лапшу на уши или как?

Эва рассмеялась.

– Точно, – сказала она.

– У моей подруги такая же ситуация. – Лоррин слизнула с большого пальца крошку вишневого пирога. – Ее дочке сейчас четыре года. Я живу вместе с ними.

– Сколько лет было твоей подруге, когда у нее родился ребенок?

– Девятнадцать, – сказала Лоррин. – А тебе?

– Семнадцать.

– Ой! Мэриэн заботится о твоей дочке, пока ты на работе, да?

– Да. Ты знаешь Мэриэн?

– Все знают Мэриэн. Она спасала меня один или два раза.

Эве хотелось было узнать, как Мэриэн помогла Лоррин, но она боялась показаться любопытной.

– Так и есть, – продолжала Лоррин, – Шэн – дочка моей подруги Бобби – ходит в ее детский сад.

– О! – Рука Эвы с ножом повисла в воздухе, когда она вспомнила о послушной четырехлетней девочке, которая каждый день приходила к ним. – Она восхитительная, – сказала она.

– Да, восхитительная. – Лоррин улыбнулась, словно представив девочку. – Итак, твой парень еще здесь?

Ей пришлось придумать ответы на вопросы об отце Кори и научиться рассказывать свою историю так, чтобы в нее можно было поверить.

– Нет, мы расстались, когда я была приблизительно на шестом месяце беременности.

– Выродок, – сказала Лоррин. – Как его зовут?

– Патрик. – Она выбрала это имя наугад, но оно ей нравилось. Имя Патрик ассоциировалось с рыжими волосами, поскольку он – покровитель Ирландии.

Лоррин перестала нарезать пирог и посмотрела на Эву.

– Тебе семнадцать лет, ты работаешь официанткой и одна растишь ребенка. – Она покачала головой. – Я тобой восхищаюсь, подруга. Я поняла, что ты понравишься мне, в тот самый момент, когда ты ворвалась в ресторан.

– Я почувствовала то же самое, увидев тебя, – смутившись, сказала Эва.

– Я занята, поэтому не обольщайся.

– Что? – удивленно спросила Эва.

Лоррин засмеялась.

– Не поддразнивай, Эва, – сказала она, вздохнув. – Бобби – мать Шэн – моя девушка.

Эва не сразу поняла ее. Потом у нее неожиданно открылись глаза.

– О! – произнесла она. Эва знала пару лесбиянок в Северной Каролине, но была едва знакома с ними. И она также была знакома с Бобби, бухгалтершей с консервативной внешностью и явным акцентом уроженки Новой Англии. Ей никогда бы и в голову не пришло, что она лесбиянка.

– Я не лесбиянка, – сказала Эва. Она подумала, что должна прояснить ситуацию.

– Как будто я не вижу. – Лоррин снова засмеялась, но потом стала серьезной. – Надеюсь, мы все равно будем друзьями, – сказала она. – Какое это имеет значение?

Впервые за весь вечер Эва заметила в поведении Лоррин нечто другое, чем просто самоуверенную развязность. Между бровей у нее пролегала слишком глубокая для двадцатилетней девушки морщинка. Не от понимания ли того, что она была не похожа на других, что девушки нравятся ей больше, чем парни? Неужели у каждого есть бремя, которое ему приходится нести?

– Конечно, мы останемся друзьями, – сказала Эва. Ей этого очень хотелось.

Когда Эва вернулась домой, Кори спала, и Мэриэн хотела, чтобы Эва рассказала ей все о своем первом вечере на работе.

– У тебя порозовели щеки, – сказала Мэриэн, когда Эва уселась на диван. – Думаю, ты довольна.

– Я довольна, – улыбнулась Эва. – Работа не тяжелая. И одна из работающих по вечерам официанток Лоррин – очень милая. Я думаю, вы ее знаете.

Мэриэн отложила книгу, которую читала.

– О, разумеется. А Шэн – дочь ее партнерши, Бобби, ты знаешь об этом?

– Она сказала мне, – ответила Эва. Ей понравилось, с какой легкостью Мэриэн говорит обо всем и обо всех. – Она сказала, что вы не раз спасали ее.

– Ну, не знаю, – сказала Мэриэн. – Она открыто призналась в своей гомосексуальности, когда училась в средней школе, и родительский дом стал для нее сущим адом, поэтому я позволила ей жить здесь.

– Это так мило с вашей стороны, – сказала Эва, хотя неожиданно для себя почувствовала, что по-сестрински ревнует Лоррин, которой тоже повезло испытать на себе заботу и внимание Мэриэн.

– Итак, работа нетрудная, а? – спросила Мэриэн. – Студенты докучают?

– Было мало народа, поскольку сейчас зимние каникулы, но на самом деле мне нравится быть среди студентов. Я собиралась поступить в каро… в колледж, когда все это случилось.

– Правда? По какой специальности? – спросила женщина.

– Социальная помощь.

– Из тебя получился бы хороший социальный работник, – сказала Мэриэн.

– Может быть, когда-нибудь. – Теперь она и помыслить не могла о поступлении в колледж.

– Ты могла бы учиться в университете, пока живешь здесь, – сказала Мэриэн.

– Но я хочу проводить свободное время с Кори.

– Я понимаю. Но ты могла бы начать. Прослушать один курс, другой курс. Почти так же начинала учиться Лоррин.

Из уст Мэриэн это звучало как реальная возможность. Только один курс. Она почти представила себе это. Только… как поступить в колледж без аттестата зрелости из средней школы?

В два часа ночи Эва стояла на первом этаже, подогревая воду для молочной смеси. Кори лежала в слинге прямо у нее под грудью, издавая звуки, которые можно было интерпретировать как «Я сейчас расплачусь». Эва открыла шкафчик под раковиной, чтобы вытащить бумажные полотенца, и в мусорном ведре заметила газету. Она завела привычку читать газеты за завтраком, выискивая в них свежую информацию о похищении, но Мэриэн сказала ей, что сегодня разносчик не приносил газет. Вытаскивая газету из ведра, Эва прочитала заголовок и поняла, что поймала свою хозяйку на лжи.

Девушка Глисона покончила жизнь самоубийством.

Она в смятении начала читать статью.

Подружка Тима Глисона, двадцатидвухлетняя Элизабет Джонс, которая привела следствие к дому, в котором скрывались братья Глисоны в Джексонвилле, штат Северная Каролина, вчера была найдена мертвой вследствие передозировки лекарств в своей квартире в Чапел-Хилле.

Элизабет Джонс? Кто это?

Дженни Паркер, соседка Джонс по комнате, сказала, что в последнее время Джонс находилась в смятении. «Копы охотились за ней, и она больше не могла этого вынести, – сказала Паркер. – Как бы то ни было, она не хотела быть замешанной во всей этой истории, а теперь она оказалась втянутой в нее. Кроме того, она скучала по Тиму и боялась, что больше никогда не увидит его». По словам Паркер, Джонс запаслась успокоительными препаратами, получив на прошлой неделе рецепты от нескольких докторов.

Вдруг Эва поняла, что статью сопровождает фотография молодой женщины, напечатанная на правой стороне страницы. Пока вода закипала на плите, она пристально рассматривала стройную блондинку с пухлыми губами.

22

Оставив Кори в колыбели, Эва поднялась на второй этаж и, зажав в руке газету, постучала в дверь спальни Мэриэн. Она услышала сбивчивое дыхание, затем шелест одеяла. Через минуту Мэриэн в ночной рубашке, с косо сидящими на носу очками распахнула дверь.

Эва замахала перед ней газетой.

– Как вы могли скрыть это от меня? – спросила она.

– Ох, – сказала Мэриэн, поняв причину вторжения. – Извини меня, Эва. – Ее голос звучал устало. – Я… просто я хотела избавить тебя от этого. Но, может быть, в конце концов, к лучшему, что ты нашла ее.

– Вы что-нибудь знаете об этой… ситуации? – спросила Эва. – Вы что-то скрываете от меня? Вы состоите в ОСКП. Вам известно, что…

– Ш-ш-ш. – Мэриэн коснулась ее руки.

– Что вам известно? – спросила Эва. Внизу заплакала Кори.

– Мне ничего не известно, Эва. Честно, я не знаю. Я уже говорила тебе. Все мы держим друг друга в неведении.

Внезапно обессилев, Эва опустила руку с газетой.

– Я больше не могу молчать, – сказала она. – Я должна… Мне нужно, чтобы кто-нибудь помог понять, что происходит. – Девушка потерла висок и прикрыла глаза. – Мне кажется, я схожу с ума.

– Хорошо, – сказала Мэриэн. – Позволь я надену тапочки и спущусь вниз.

Обе они молчали, пока Мэриэн заваривала чай, а Эва кормила Кори. Она понимала, что должна дождаться, пока Мэриэн не начнет разговор. Все, что она могла бы сказать, было бы замешено на эмоциях, а это лишь помешало бы.

Налив им обеим чая, Мэриэн села за стол напротив нее.

– Ты можешь поговорить со мной об этом, – сказала она, словно устанавливая правила игры, – но я разрешаю тебе это только потому, что хочу, чтобы ты выговорилась и не стала бы рассказывать об этом кому-то другому. Согласна?

Эва кивнула.

– Меня это немного касается, Эва, – продолжала она. – Ты должна владеть собой лучше, чем теперь. Ты не должна быть такой импульсивной, ты не должна подниматься наверх и вот так колотить в мою дверь. Я понимаю, что ты расстроена и моя дверь для тебя безопасна, но другие – нет.

Эве казалось, что ее отчитывают. Сколько раз ей говорили, что она ни словом не должна обмолвиться о том, что случилось.

– Я знаю, – сказала она, – но я…

– Вот что я знаю, – перебила ее Мэриэн. – Мне позвонила по телефону женщина, не назвавшая себя по имени. Они никогда не представляются. Ей были известны некоторые… некоторые факты, по которым я поняла, что она – член ОСКП. Она сказала мне, что одной девушке из Чарльстона с новорожденным ребенком – что, признаюсь, показалось мне ложью, но это было несущественно, – оказавшейся замешанной в деятельности ОСКП, членом которой она не является, необходимо затаиться. Не могла бы я помочь ей? Я ответила «да», не задавая больше вопросов. В таком деле вопросов не задают.

– Вы ничего не знаете о Тиме и этой девушке, о которой пишут в газете? – кивнула Эва в сторону лежащей на столе газеты.

Мэриэн покачала головой.

– Я вообще ничего не знала об этом до тех пор, пока не увидела, как на днях ты отреагировала на телепередачу. Если бы я слышала об этой истории с похищением губернаторской жены с целью избавления от смерти заключенной… ну, я бы подумала, что ОСКП имеет к ней какое-то отношение. По меньшей мере, я поддержала бы их усилия. Но это все.

Кори уснула, и Эва подняла ее, вынимая из слинга, чтобы она не срыгнула.

– Я совершенно сбита с толку, – сказала она. – Я знала эту девушку. То есть я знаю, кто она. Но все это бессмысленно.

Мэриэн колебалась.

– Кто же она? – наконец спросила она.

– Ее зовут Бетс, – сказала Эва. – Однажды она обслуживала нас с Тимом в ресторане… там, где мы жили. Было понятно, что она знает его, но… но не так. – Она замотала головой, все еще пытаясь осмыслить статью. – Она не ревновала его ко мне или что-нибудь в этом роде. Мы с Тимом даже держались за руки в ресторане.

Мэриэн, молча слушая ее, отхлебнула чай.

– Я просто не понимаю, – продолжала Эва. – Он что, встречался с нами двумя одновременно? Я имею в виду, что до того, как он исчез, она была его подружкой и я была его подружкой… думаю, это единственное объяснение.

– Возможно. – В голосе Мэриэн сквозило сомнение.

– Возможно, она считала себя его девушкой, но он – нет, – предположила Эва. – Возможно, это всего лишь ее буйная фантазия.

Мэриэн поставила чашку на блюдце.

– Сколько ему лет, милая? – спросила она.

– Двадцать два. – При мысли о том, что они с Бетс ровесники, она вздрогнула.

– Я думаю… может быть, он использовал тебя, – сказала Мэриэн. Эве показалось, что она тщательно выбирала слова. Правда, у нее это не слишком хорошо получалось.

– Я не хочу этого слышать, – сказала Эва. Вплоть до этого момента она не вспоминала о том, что Женевьева предупреждала ее о том, что Тим – сердцеед.

– Тебе всего семнадцать, – сказала Мэриэн. – Ты – слегка… как бы то ни было, по сравнению с двадцатидвухлетним мужчиной ты наивная.

– Мне всего шестнадцать, – сказала Эва.

– Тебе было шестнадцать, когда ты познакомилась с ним?

– Мне еще шестнадцать. – Внезапно Эва разозлилась, хотя не могла с уверенностью сказать на кого – на Мэриэн, на Тима или на весь мир. – Мне настоящей – шестнадцать лет. Эве Бейли – семнадцать.

Мэриэн откинулась на спинку стула.

– О боже, – сказала она. – Он знал, сколько тебе лет?

Эва кивнула.

– Что же, Эва. – Мэриэн тяжело вздохнула. – Я понимаю, что он – отец Кори и много значил для тебя, но я должна тебе сказать, что мне совсем не нравится этот мужчина.

– Он правда был очень добр ко мне, – возразила Эва. – Он ценил меня, любил. Однажды я получила по почте пять тысяч долларов, и я уверена, что это он послал их.

Глаза Мэриэн под очками широко раскрылись.

– Наличными? – спросила она.

Эва кивнула.

– Он хотел, чтобы я поступила в университет.

– Где теперь эти деньги?

– Мне пришлось оставить их, когда… все случилось.

– Почему ты так уверена, что это он послал их тебе?

– Потому что он богат.

Мэриэн что-то раздраженно проворчала.

– Тогда он в любом смысле купил тебя, – сказала она.

Эва положила Кори спать в слинг.

– Просто не могу в это поверить, – сказала она. Дотянувшись до своей нетронутой чашки чая на блюдце, она отнесла ее в раковину.

– Шестнадцать лет, – самой себе сказала Мэриэн. – Значит, ты даже не окончила среднюю школу.

– Нет, я окончила среднюю школу! – Эва помыла чашку и поставила ее в сушку. – Я очень хорошо окончила среднюю школу и набрала 1360 баллов на тестировании. – Определенно она разозлилась на весь мир. Пока она металась по комнате, чувствовала, как у нее в душе закипает ярость. – Это не имеет смысла! – сказала Эва. – Зачем все так осложнять, используя меня для секса, если он мог бы… – она показала на газету, – использовать ее?

– Люди используют друг друга не только ради секса, – сказала Мэриэн. – Возможно, он хотел добиться от тебя чего-то, когда решился на похищение.

Эва сердито посмотрела на нее. Слово «ненавижу» готово было сорваться с ее уст, но она заставила себя проглотить его. Она не испытывала ненависти к Мэриэн. Она ненавидела только сказанное ею.

– Я не понимаю, – снова повторила Эва. – Я не могу поверить, что он не любил меня.

– Ты заслуживаешь лучшего, Эва, – сказала Мэриэн. – Я хочу, чтобы ты сама в это поверила.

Раздался плач Кори, лежащей в слинге.

– Думаю, мой голос расстроил ее, – сказала Эва, беря ребенка на руки. Укачав и убаюкав Кори, она поцеловала ее в ушко и снова положила в слинг. Она всматривалась в крохотное личико, и Кори в ответ пристально смотрела на нее взглядом, который брал за душу. Эва склонила голову, чтобы поцеловать в щеку ребенка, которого так любила. Малышку, которую она украла.

Эва уже не была уверена в том, чего она заслуживает.

23

Лето 1978 года

Надев обрезанные джинсы и белую майку, Эва посмотрелась в зеркало в ванной комнате. Теперь ее волосы отросли почти до плеч, а от влажности они выглядели как темная кудрявая грива. Зачесав волосы назад, она прихватила их длинной заколкой на затылке.

Летом она прослушала всего один курс – психологию, но ее финансовое положение улучшилось, и осенью она собиралась прослушать еще несколько курсов с расчетом на следующий год специализироваться на психологии. Как оказалось, в Виргинском университете не было факультета социальной помощи, но эта новость не расстроила Эву так, как она могла бы ожидать. Смешанные чувства к Тиму умерили ее желание идти по его стопам.

Мэриэн достала ей не только аттестат зрелости орегонской средней школы, но и результаты тестирования, не хуже тех, что заслужила Кики Уилкс. Однажды утром документы появились как по волшебству, подобно тому, как в доме Наоми появилось ее свидетельство о рождении и водительские права. Эва воздержалась от вопросов. Она просто сняла копии с документов и заполнила заявление о поступлении в университет.

Поскольку ей нравилось учиться и она читала больше, чем требовала программа, жадно глотая книги Фрейда, Юнга и Эриксона, то к концу второй недели дочитала учебник. Эва читала утром за завтраком, в перерыве на обед, укачивая Кори. В аудитории ей хотелось стать невидимкой, у нее никогда в жизни не было желания выделиться, но скоро она стала явным любимчиком преподавателя. Казалось, ее однокурсников это не слишком задевало. Напротив, они относились к ней как к лидеру, спрашивая ее: «Что нам вчера задали?» или «Какая разница между сенсомоторной стадией и предоперационной стадией?».

О сенсомоторной стадии она знала все, поскольку ежедневно наблюдала ее. Кори пыталась схватить погремушку, подвешенную над кроваткой, и радовалась, включая и выключая верхний свет. Она могла бы часами играть в прятки. С другой стороны, она начала проявлять признаки страха потери матери, плакала, когда Эва уходила в университет или на работу. Эва из учебников знала, что это обычная стадия развития ребенка, но понимание того, что она стала главным и незаменимым человеком в жизни Кори – ее матерью, приводило ее ужас.

Внизу, на кухне, она нашла Мэриэн, которая готовила салат с тунцом, в то время как близнецы и Кори, сидящая на своем детском стуле, наблюдали за ней. Шэн, дочка Бобби, бо`льшую часть лета ходила в детский дневной лагерь, и Эва знала, что Мэриэн радовалась тому, что забот у нее поубавилось. Неделей раньше она сообщила, что закрывает детский сад, хотя поспешила заверить Эву, что присмотрит за Кори, пока она будет в университете.

– Я хочу брать уроки живописи, – сказала как-то Мэриэн. – Возможно, уроки игры на виолончели. Мне всегда страстно хотелось играть на виолончели, если только эти старые шишковатые пальцы не подведут меня.

Эва вынула Кори из стула и закружилась с ней по комнате, девчушка пронзительно вскрикивала и хихикала, ее смех был прозрачным и звонким, как звук китайского колокольчика.

– Хочешь пообедать? – спросила ее Эва. Она опустила Кори на высокий стул. – Что бы тебе хотелось? Горошек? Морковку? Цыпленка?

Кори беззубо улыбалась. Она была худенькой, хотя и очень рослой: девятнадцать процентилей[14], по словам педиатра. «Она – настоящий астеник, – сказал он, когда Эва спросила его, не опасно ли, что у ребенка маленький вес. – Не все такие везунчики, как она».

Мэриэн положила на куски хлеба салат с тунцом и дала их мальчикам.

– На столе письмо для тебя, – сказала она.

Эва взяла маленький конверт. На адрес Мэриэн она получала только почту из университета, но это письмо в плотном конверте кремового цвета выглядело как приглашение на свадьбу. Фамилия и адрес были напечатаны, но обратного адреса не было, только почтовый штемпель из Оклахома-Сити. Чуть волнуясь, она открыла конверт, и у нее перехватило дыхание.

Внутри лежали три сложенные стодолларовые купюры и записочка с напечатанным текстом. «Для ребенка», – прочитала она.

Бросив деньги, словно они обжигали ей руки, она посмотрела на Мэриэн.

– Это от вас? – спросила она.

Мэриэн наклонилась и, собрав банкноты, положила их на стол.

– Конечно, нет. – Она взглянула на записку. – Я просто дала бы тебе деньги. Я не стала бы посылать их по почте.

Эва подумала о посетителях, которых она встречала в закусочной и которые знали, что у нее есть ребенок, и о Лоррин, с которой они стали близкими подругами, но которая вряд ли смогла бы сэкономить триста долларов. Она подумала о своем профессоре психологии, который восхищался ею и подбадривал ее, зная, что у нее на попечении ребенок. Но Оклахома-Сити?

А потом она вспомнила о том, когда в последний раз неожиданно получила деньги по почте.

Мэриэн словно читала ее мысли.

– Отец Кори? – спросила она.

– Не знаю. – Опустившись на стул, Эва, прикоснувшись к деньгам, представила, что Тим держал их в своих руках. Она все еще высматривала его в каждом белом фургоне, который встречался ей на пути. Когда ей удавалось быть честной с самой собой, она понимала, что по-прежнему ждет его. Эве хотелось увидеть Тима, чтобы он разуверил ее в том, что Бетс была его девушкой. Перед сном она все еще мысленно разговаривала с ним, рассказывая ему о том, что изучала, зная, что он был бы рад тому, что она в конце концов поступила в университет. Иногда он снился ей. Это были счастливые сны – не те ночные кошмары с Женевьевой, от которых она по-прежнему просыпалась среди ночи, как от удара. Случалось, что Эва едва могла вспомнить, как он выглядит, но бывало также, что она узнавала его в каждом встречном мужчине.

Тогда она чувствовала себя счастливой, хотя скрытая печаль никогда не покидала ее. Иногда Эва просто ощущала ее, даже не понимая причины. Потом она вспоминала. Смерть женщины. Похищение ребенка. Она не могла бы даже перечислить всех статей обвинения, которые могли бы быть выдвинуты против нее, если бы ее схватили. Должно быть, теперь ее могли бы обвинить по пятнадцати или двенадцати статьям.

– Потрать эти деньги на Кори, – сказала Мэриэн, прикасаясь к лежащим на столе банкнотам. – Неважно, откуда они. Теперь они твои.

В тот вечер, когда она была на работе, в закусочную вошли двое полицейских. Появление там копов не было необычным, и сердце Эвы уже не выпрыгивало из груди, когда она замечала кого-нибудь из них среди посетителей. Хотя, когда она впервые увидела входящего в дверь полицейского, уронила кофейник, который несла, пролив кофе и усыпав весь пол осколками стекла. Ничто так не привлекает внимание. Но офицер пришел туда только для того, чтобы выпить кофе и съесть пирог, и если он и удивился, почему у нее тряслись руки, когда она обслуживала его, то ничего по этому поводу не сказал.

Однако в этот вечер полицейские офицеры, видимо, пришли по делу. Эва видела, как они подошли к пожилой женщине, сидящей за стойкой. Она прислушивалась, пока те арестовывали женщину за то, что та покупала пиво для несовершеннолетних. Защелкнув на ее руках наручники, они вытолкали ее за дверь. Женщина слегка напоминала ей Мэриэн, и, наблюдая за тем, как копы уводят ее, Эва, поняла, что ей очень хочется защитить ту, что так много делает для нее, рискуя собственной головой. Она никогда, никогда в жизни не сделает ничего, что причинит вред Мэриэн.

Однажды жарким августовским утром Эва поднялась на второй этаж за панамой для Кори, поскольку они с Мэриэн и близнецами собирались пойти в парк. Вернувшись в кухню, она увидела, что Кори сидит на своем высоком стуле, а Мэриэн вытирает руки девчушки махровой салфеткой. Увидев Эву, Кори выдернула ладошку из рук Мэриэн и потянулась к ней.

– Мама! – сказала она.

У Эвы перехватило дыхание. Вот уже несколько недель, как Кори что-то лопотала себе под нос, произнося наряду с другим «мамамамама», но впервые она самостоятельно составила два слога.

Мэриэн засмеялась.

– Ты выглядишь так, словно увидела привидение, – сказала она Эве.

Она видела привидение. Женевьеву.

– Правильно, Кори, – сказала она, подаваясь вперед, чтобы взять на руки малышку. – Ты такая умница.

– Мама, мама, мама, – повторяла Кори, пока Эва натягивала панаму на ее рыжие кудри.

– Хорошо, пойдем, – сказал она, беря Кори за руку и выходя на улицу. Недавно девочка начала ходить сама. Эва прикатила прогулочную коляску из сарая рядом с домом, и Кори попробовала самостоятельно забраться в нее.

– Скоро она везде будет совать свой нос, – сказала Мэриэн, беря за руки мальчиков.

– Я знаю, – сказала Эва. – И я заметила, что в ванной комнате есть розетка без предохранительной заглушки.

– Где? – нахмурилась Мэриэн.

– Да вы знаете, там всего одна розетка.

– Рядом с раковиной?

– Угу.

Мэриэн рассмеялась.

– Она умница, но, думаю, придется подождать пару лет, пока она сможет взобраться на стол в ванной.

– Наверно. – Эва и сама засмеялась. Она превращалась в ненормальную мать. Повсюду ей мерещилась опасность.

Когда Эва с Мэриэн и детьми пришли в парк, Элисон и Вики, две молодые мамаши, которые гуляли с детьми, уже качали своих едва начавших ходить малышей на качелях. Супруг Элисон был студентом-медиком, а Вики готовилась получить диплом учителя. Элисон недавно родила и носила слинг, который Эва сделала для нее в качестве подарка младенцу.

– Слинг – просто фантастика! – сказала она, когда Эва усадила Кори на качели.

– Рада, что он тебе понравился. – Эва наклонилась, чтобы посмотреть на младенца Элисон. – Как он ведет себя? – Теперь она лучше других умела рассуждать о подгузниках и молочной смеси. Элисон рассказывала о том, как спит и ест ребенок, и Мэриэн, сидевшая на соседней скамейке, присоединилась к их беседе.

– Вы слышали, что наконец-то казнили ту девушку? – вклинилась в разговор Вики.

– Ох, я знаю, – сказала Элисон. – Я видела это в утренней газете. Туда ей и дорога!

Эва напряглась. «Какую девушку?» – хотела она спросить, но промолчала.

– Какую девушку? – вместо нее спросила Мэриэн.

– Сестру тех двух парней, которые в прошлом году похитили жену губернатора.

Эва не отрывала глаз от волос Кори, выбивающихся из-под панамы и отливающих красным цветом под летним солнцем. Она представила, как Тим, отсчитав три сотни долларов, облизывает и запечатывает конверт. Она думала о том, как он воспринял новость о смерти своей сестры.

– Почему вы сказали, что ей туда и дорога? – спросила Мэриэн с напряжением в голосе.

– Мэриэн, вы такой несгибаемый либерал, – засмеялась Вики, и Эве показалось, будто ее хлестнули кнутом. Эти женщины ничего не знали о том, как Мэриэн лишилась мужа.

– Она убийца, – сказала Элисон.

– Наркоманка, – добавила Вики.

– Наркоманка? – повторила Эва.

– Угу, – сказала Вики. – Она ворвалась в дом той леди и убила ее и ее дочь, а потом украла драгоценности, чтобы заплатить за наркотики.

– Это все неправда, – сказала Эва.

Все трое посмотрели на нее. Только на лице Мэриэн появилась тревога.

– Я имею в виду, – сказала Эва, – что я слышала совсем другое. Я слышала, что она убила фотографа, после того как тот изнасиловал ее.

Элисон нахмурилась.

– Не знаю, откуда ты это взяла, – сказала она. – Возможно, ты думаешь о ком-то другом.

– Женщина, которую она убила, была фотографом, – согласилась Вики.

– Верно, – проговорила Элисон.

– Может быть, вы неправильно поняли прочитанное? – не смогла удержаться Эва. – Может быть, фотограф был в…

– Нет, – прервала ее Элисон. – Я читала это меньше часа назад.

– Я статью не читала, – сказала Вики, – но Чарли прочитал ее мне, пока я одевалась, и там сказано, что она ограбила женщину-фотографа в Чапел-Хилле.

– Чтобы достать денег на наркотики, – резко проговорила Элисон.

– Сегодня утром Кори сказала «мама». – Мэриэн сделала слабую попытку сменить тему.

– Кори, правда? – Наклонившись, Элисон обратилась к Кори, когда малышка развернулась к ним: – Ты сказала «мама», моя сладкая?

Эва теперь редко читала газеты. В новостях больше не сообщали о похищении, и ее больше всего занимали книги по психологии. Однако теперь ей захотелось побежать домой и найти эту статью.

– Ох. – Мэриэн вскочила на ноги. – Я только что вспомнила, что сегодня утром я должна была ждать водопроводчика.

Эва в замешательстве пристально смотрела нее, пока не поняла, что Мэриэн спасает ее.

– Ой, правда, – сказала Эва. – Я пойду с вами.

– Ты только что пришла, – сказала Элисон.

– Водопроводчик сказал, что придет с восьми до полудня, – сказала Мэриэн, – и вы знаете, какие они. Если я сейчас же не вернусь, то окажется, что он приходил как раз в восемь. – Она усмехнулась. – Нет нужды уходить вместе со мной, Эва.

– Думаю, я должна пойти. – Эва сняла протестующую Кори с качелей и посадила в коляску. – Не хочу, чтобы Кори обгорела.

Вики засмеялась.

– Сейчас восемь часов утра, – сказала она. – А панама такая большая, что ею можно прикрыть слона.

Едва слыша, что та говорит, Эва с Мэриэн собрали близнецов, попрощались с женщинами и отправились домой.

– Вы читали утреннюю газету? – спросила Эва Мэриэн, как только они отошли на такое расстояние, что их невозможно было услышать.

Мэриэн отрицательно покачала головой.

– Давайте зайдем в минимаркет. – Эва свернула за угол к магазинчику. – Я не могу ждать, пока мы пройдем еще два квартала, чтобы прочитать ее.

Пока Эва покупала газету, Мэриэн с детьми ждала ее на улице. Выйдя из магазина, она отыскала статью в подвале на первой полосе.

«Андреа Глисон, – читала Эва, – сестра Тимоти и Мартина Глисонов, на которых, как утверждается, лежит ответственность за похищение в прошлом году супруги Ирвинга Рассела, губернатора Северной Каролины, была казнена вчера в женской тюрьме Северной Каролины. В 1975 году Глисон была осуждена за убийство в Чапел-Хилле фотографа Глории Уайлдер и ее тринадцатилетней дочери. Она ворвалась в дом Уайлдер, убила мать и дочь, затем украла ювелирные украшения стоимостью пятьдесят тысяч долларов. В Уайлдер, которую обнаружили в ее спальне, стреляли четыре раза, ее дочь, получившая один выстрел в голову, была найдена в холле».

Эва подняла глаза.

– О господи, – проговорила она.

– Пойдем, – Мэриэн кивнула на газету. – Что еще там пишут?

Эва опять начала читать.

«24 ноября прошлого года после занятий в Университете Северной Каролины была похищена супруга губернатора Женевьева Рассел. Братья Глисоны безуспешно вели переговоры с целью освобождения своей сестры. Миссис Рассел, которая на момент похищения была беременной, не была найдена и не вернулась домой. На сегодняшний день губернатор Рассел не представил никаких комментариев по поводу казни виновной, хотя источники, близкие к резиденции губернатора, допускают, что он намекал, будто способствовал тому, чтобы казнь Андреа Глисон была перенесена на более ранний срок».

Эва оторвала глаза от газеты.

– Он во всем лгал мне, – сказала она.

Мэриэн кивнула.

– Очень похоже на это.

Они снова двинулись в путь, на этот раз молча, и Эва впервые ощутила, как в ее душе нарастает злость на Тима. Она была неопытной шестнадцатилетней девочкой, легкой добычей. Несомненно, здесь не обошлось без Бетс, именно поэтому она была так снисходительна к Кики, когда обслуживала их в ресторане. Возможно, Тим водил туда Кики для того, чтобы показать Бетс, что она не представляет для нее никакой опасности – юная девушка до сих пор ходила с прической как у Алисы в Стране чудес, волосы доходили ей до поясницы. Она вообразила, как Тим говорит Бетс: «Она будет присматривать за супругой губернатора, то есть ты не будешь впутана в это дело. – Потом он, наверное, поцеловал ее. – Она расходный материал, ребенок, – вероятно, добавил он. – „Ты не такая“. – Сукин сын».

– Никогда не думала, что буду так взбешена, – сказала Эва, крепко сжав ладони на ручке коляски.

Она почувствовала, что Мэриэн обняла ее.

– Ладно, – сказала Мэриэн. – Всему свое время.

Весь остаток дня Эва не могла справиться с яростью. Она била кулаком по подушкам на кровати и носилась по дому с пылесосом, тихо бранясь и топая по полу. Однако когда пришло время ложиться спать, ею овладели другие чувства. Она больше не желала оставаться в плену каждого белого фургона, который встречала на своем пути. Теперь она могла перестать ждать. На нее снизошел покой, и она незаметно заснула: наконец-то Тим отпустил ее на свободу.

24

1981 год

Седьмого марта Эве исполнился двадцать один год. В четвертый раз она отмечала эту дату как свой день рождения и за эти годы вписала ее в десятки анкет. Теперь она казалась ей ее днем рождения, точно так же, как сама она казалась себе Эвой Бейли.

Мэриэн пригласила ее на ужин, а потом они пошли посмотреть пьесу в студенческом театре.

– Я знакома с одним актером, который занят в пьесе, – сказала Мэриэн, когда они с трудом протиснулись на парковку. – Его зовут Джек Эллиотт. Он племянник одной моей старинной подруги.

Эва едва обратила внимание на слова Мэриэн.

– Возможно, мне следует позвонить Бобби и Лоррин, пока не начался спектакль, – сказала Эва. В этот вечер они присматривали за Кори. Кори могла капризничать не потому, что была раздражительным и непослушным ребенком трех с половиной лет от роду, а потому, что она всегда немного пугалась, когда Эва уходила. Она отлично чувствовала себя с Мэриэн и хорошо знала Лоррин и Бобби, а также обожала Шэн, которой теперь было восемь лет, но в последний раз, когда Эва оставила Кори с приходящей няней, девочка все время не желала есть и отказывалась ложиться спать.

– С ней все будет в порядке, – сказала Мэриэн. – Она должна понимать, что способна прожить без тебя.

«И я должна понимать, что способна прожить без нее», – подумала Эва.

В театре у них были отличные места. Пьеса называлась «Смотри, как они бегут»[15], и Джек Эллиотт, актер, с которым была знакома Мэриэн, играл Клайва, солдата, который переодевался в священника. Он был высоким и стройным, а его чуть грубоватая красота напомнила Эве молодого Кэри Гранта[16]. Пьеса была веселой, и Эва так громко смеялась, как не смеялась уже очень давно.

– Давай заглянем за кулисы, – сказала Мэриэн, когда пьеса закончилась. – Я хочу поздороваться с Джеком.

Эва посмотрела на часы. Было только десять часов вечера.

– Хорошо, – ответила она.

Очевидно, Мэриэн заглядывала туда не впервые. Она знала, как пройти за кулисы, где собрались актеры. Джек Эллиотт сидел на стуле, он еще не смыл эффектный грим с глаз и щек. Джек, явно переигрывая, читал строки из «Гамлета» перед аудиторией, состоявшей из двух парней и девушки. Они смеялись.

– Я должен стоять на стуле, когда буду это читать? – спросил парень.

Заметив Мэриэн, Джек остановился на полуслове.

– Тетушка Мэриэн! – Он спрыгнул со стула и, пробежав через комнату, схватил Мэриэн в свои объятия. Мужчина был не таким высоким, как казался на сцене, но так он выглядел еще лучше. – Извините меня за стойку на стуле, – сказал он Мэриэн. – Я репетирую с другом, который собирается играть Гамлета. Вам понравилась пьеса?

– Нам она понравилась, – сказала Мэриэн. – Ты был просто уморителен. Твоя мама уже видела тебя в ней?

– Увидит в следующие выходные, – сказал он. – Она позвонит вам, когда приедет сюда, я уверен. А это кто? – Джек перевел любопытный взгляд своих карих глаз на Эву. Парни из университета никогда не относились к ней как к девушке, которую можно пригласить на свидание: Эва была слишком серьезной, слишком увлеченной учебой и очень много говорила о своей дочери. Однако этот мужчина смотрел на нее с явным интересом.

– Это Эва Бейли, она живет у меня, – сказала Мэриэн. – Эва, это Джек.

Эва пожала протянутую руку.

– Вы правда хорошо играли, – сказала Эва. – Удивительно своевременно, – добавила она, словно разбиралась в театральном искусстве.

Он не выпускал ее руки.

– О, Эва, у вас есть парень? Не хотите сходить со мной куда-нибудь?

В ответ на его дерзость Эва рассмеялась, сомневаясь, не шутит ли он.

– Боже мой, Джек, ты ничуть не изменился, – сказала Мэриэн. – Джек, как обычно, сумасброден, – сказала она Эве. – Никогда не догадаешься, о чем он думает. Однажды, когда он был маленьким и мы с его матерью пошли в ресторан, он сказал официантке: «Я никогда не видел такого длинного носа, как у вас».

Джек проворчал:

– Не обращай на нее внимания, Эва. У тебя кто-нибудь есть? – повторил свой вопрос Джек.

– Только дочка трех с половиной лет, – сказала она.

– Бонус? – Его лицо просветлело, но она напомнила себе о том, что он актер. – Если только ее отец не из тех, кто заявится ко мне с ружьем, я все-таки хочу пригласить тебя куда-нибудь. Что скажешь?

– Конечно, – удивившись самой себе, сказала Эва. Она нигде не бывала с тех пор, как рассталась с Тимом. Для нее общение с людьми сводилось к тому, что они пили кофе с Лоррин на территории университета, где ее старая подруга теперь готовилась к защите диплома по телекоммуникациям, и встречам в детском саду с другими мамами и детьми. Больше у нее не хватало времени ни на что. Но, казалось, Джек словно силком выманил у нее это «да», и она произнесла его вслух. – Я очень занята, но…

– Но она выкроит время… – сказала Мэриэн.

– Я позвоню на номер Мэриэн, – сказал Джек. Он не отрывал от нее глаз, но Эву не смущал его спокойный взгляд. В нем не было угрозы. Она с уверенностью, которой не замечала у себя прежде, посмотрела ему в лицо. Эва больше не была девушкой, которую свел с ума и соблазнил Тим Глисон. Она стала женщиной, способной ответить на внимание мужчины или отвернуться от него, и в этот момент она решила ответить.

Однако когда они с Мэриэн вернулись в фойе, она стала молчаливой и задумчивой. Заговорила она только тогда, когда они сели в машину Мэриэн.

– В нем можно быть уверенной? – спросила Эва.

– Как в утренней заре, – откликнулась Мэриэн.

На следующий день Джек позвонил ей. Мэриэн подошла к телефону и, прикрывая трубку рукой, протянула ее Эве.

– Неважно когда, я посижу с ребенком, – прошептала она, явно довольная своей ролью свахи.

– Привет, – сказала Эва.

– Я достал два билета на завтрашний вечер на концерт Спрингстина[17], – сказал он. – Не хочешь присоединиться ко мне?

– Мне нужно договориться с няней, – сказала она, поворачиваясь к Мэриэн. – Завтра вечером?

Мэриэн кивнула.

– Мне бы хотелось, – сказала она в трубку.

Джек сказал, в котором часу заедет за ней, и повесил трубку. Весь разговор занял не более двух минут. Эва положила трубку и, закусив губу, посмотрела на Мэриэн.

– Что я только что сделала? – спросила она.

– То, что нормально, правильно, то, на что имеет полное право двадцатиоднолетняя женщина, – сказала Мэриэн. – Ты согласилась пойти на свидание.

– Я не хочу, чтобы он встретился с Кори, когда заедет за мной, – сказала она.

– Силы небесные, нет! – В голосе Мэриэн сквозила насмешка над ее гипертрофированным материнским чувством. – Не беспокойся, мы с Кори спрячемся наверху.

Следующим вечером она сидела в гостиной и, ожидая приезда Джека, смотрела в окно, когда увидела, что на обочине перед домом остановилась машина. Это был седан ярко-зеленого цвета с желтыми дверьми и синей крышей.

«О нет», – сказала она про себя, но не смогла удержаться от смеха.

Из машины вышел Джек, одетый в брюки цвета хаки, сандалии и голубую рубашку с коротким рукавом поверх майки. Ей нравилась его походка, то, как он, словно ему наплевать на все на свете, подбрасывает в воздух и ловит ключи от машины.

Эва думала, что оробеет, садясь в его машину, но как только она села, он заговорил, и она почувствовала, как спадает напряжение.

– Я надеялся, что встречу твою дочку, – сказал Джек.

– Мэриэн читает ей сказки наверху.

– Когда я был ребенком, Мэриэн и мне читала сказки, – сказал он. – Она читает по ролям. Знаешь, каждого героя она озвучивает другим голосом.

– Да, у нее действительно здорово получается.

– Может быть, поэтому я стал актером. Она и меня тоже учила читать по ролям.

– Мэриэн говорила, что твоя мама – ее старинная подруга.

– Мы жили рядом с Мэриэн и ее мужем, когда я был маленьким. Билл и мой отец тоже были хорошими друзьями.

– Я иногда забываю о нем, – сказала Эва. – Мэриэн редко говорит о нем.

– Она… Эй! – воскликнул он, когда прямо перед ними остановилась машина, заставив их резко затормозить. – Черт побери, – сказал он. – Что за тупица!

– Тупица? – засмеялась Эва.

– Именно так, – Джек двинулся дальше. – Что я собирался сказать о Билле, муже Мэриэн, так это то, что для нее это больной вопрос. Что тебе известно?

– Что его казнили, – сказала Эва. – А Мэриэн считает, что он был невиновен.

– Да, и я думаю, что она, возможно, права, но кто знает? – сказал Джек. – Никогда не знаешь наверняка, на что может быть способен человек. Знаешь, можно быть отличным парнем, и тем не менее никому не известно, что у тебя за душой.

«Только не похищение человека», – подумала она.

– Так ты думаешь, что он сделал это?

– Я не знаю. Для меня важно, как это повлияло на Мэриэн. – Взглянув на Эву, Джек улыбнулся. – Да, как это мы уже договорились до такой серьезной темы? – спросил он.

Эва пожала плечами, с тревогой думая о том, что это случилось по ее вине. Разве она знала, как вести непринужденную и легкомысленную беседу с кем бы то ни было?

– Тебе нравится Спрингстин? – спросил он.

– Должна признаться, что я совсем не знакома с ним, – ответила Эва.

Джек улыбнулся. Его зубы выглядели так, словно ему ни разу в жизни не ставили пломбу.

– После сегодняшнего вечера ты с ним познакомишься, – сказал он. – Какую музыку ты любишь?

Эва задумалась. Прежде она любила Мака Флитвуда, и Рода Стюарта, и Кросби, Стиллза и Нэша, но она уже несколько лет не слушала музыку.

– Боюсь, я люблю только колыбельные и «Inky Dinky Spider»[18].

Джек засмеялся.

– Тебе было… семнадцать, когда ты родила ее?

«Ну вот, опять за старое», – подумала она.

– Да.

– Как ее зовут? – спросил Джек.

– Кори. Коринн.

– Должно быть, тебе пришлось туго, – сказал он.

– Пришлось, – согласилась Эва. – Не знаю, что бы я делала, если бы не встретила Мэриэн. – Она внимательно рассматривала руки Джека, пока он крутил руль. У него были тонкие и загоревшие пальцы.

– Как ты с ней познакомилась? – спросил он.

– Меня с ней познакомила подруга. Она сказала, что у Мэриэн есть комната, где я могу пожить. Я не знала, что она станет для меня гораздо больше, чем хозяйкой дома.

– Тебе повезло, – согласился он. – Да, а откуда ты? Где ты выросла?

Несомненно, он задавал слишком много вопросов.

– В Орегоне, – проговорила она.

– Серьезно? – Он повернулся и посмотрел на нее. – Я жил там пару лет, когда был подростком. Где ты жила?

Именно такой реакции она в глубине души страшилась в последние три с половиной года. Она многим говорила, что приехала из Орегона, но он был первым, кто бывал в этом штате. Эва, разумеется, там никогда не бывала.

– В Портленде. – Затаив дыхание, она ждала, что Джек скажет в ответ: «Я тоже!»

– Ох, а я жил в Кламат-Фолс. Отца перевели туда на несколько лет. – Хитро усмехнувшись, он посмотрел на нее. – Классно, да? Мы оба из Орегона. Великолепный штат.

– Да. – Почувствовав облегчение, она улыбнулась.

У Джека был идеальный профиль. У него был прямой, не слишком широкий и не слишком маленький нос с крохотными ноздрями. Упрямый подбородок не утяжелял лица, а густые брови над темными глазами были чернющими. Волосы были волнистыми, но чуть более кудрявыми, чем у нее. Все же эти локоны, вероятно, создавали ему проблему, так как он пытался пригладить их. Или, может быть, он поставил на них крест. Джек явно не был похож на парня, который будет волноваться по пустякам.

– У тебя чудесные волосы, – сказала Эва, нарушив молчание.

Он посмотрел на нее с удивлением.

– О, спасибо, мэм. Я тоже на днях был восхищен твоими волосами.

Он был восхищен?

– Раньше я носила длинные волосы, – сказала Эва. – Я остригла их, когда Кори была совсем маленькой, потому что она порезала о них руку. – Теперь она носила градуированную стрижку до шеи, с которой чувствовала себя легко.

– Что? – Он перегнулся и дотронулся до ее волос, задев при этом рукой ее плечо. – Они очень мягкие, – сказал Джек. – Они что, раньше были как колючая проволока или что-то вроде того?

Эва рассмеялась.

– Порез был как от ножа для бумаги. Вот здесь, – Эва дотронулась до тонкой кожи между большим и указательным пальцами.

– И поэтому ты их обрезала.

– Угу. Среди ночи. Маникюрными ножницами.

Захохотав, Джек ударил ладонью по рулю.

– Думаю, ты такая же импульсивная, как я, – сказал он.

– Сомневаюсь, – сказала Эва. – Мне кажется, ты удивительно спонтанный парень.

– Возможно, ты права. Раньше моя машина была мерзкого коричневого цвета. Я ни с того ни с сего взял и перекрасил ее.

– И не жалеешь?

– Нет, черт побери. Я люблю песню «Peggy Sue»[19]. – Заезжая на парковку, он провел рукой по приборной панели. – Мы приехали! – воскликнул он.

Эве стало интересно – он что, всегда вот так восклицает? Ей это понравилось. За последние несколько лет она получала удовольствие только от того, что видела, как Кори меняется день ото дня, или от занятий в университете, когда узнавала что-то новое и могла погрузиться в это. Теперь каждую клеточку ее тела охватило возбуждение.

Джек ловко заехал на парковку, потом вышел и открыл ей дверь. Он взял ее за руку так, словно делал это уже много раз, и они пошли к стадиону.

– «Peggy Sue, Peggy Sue, – напевал он, – pretty pretty pretty pretty Peggy Sue».

Эва едва удержалась, чтобы не подпеть ему: «Oh, Peggy, my Peggy Su-ue-ue».

Засмеявшись, Джек отпустил ее руки и крепко обнял за плечи.

– Oh, I love you, gal, – пропели они вместе. – Yes, I love you. Peggy Sue-ue-u.

Они хором спели последнюю строчку, и Эва улыбнулась, когда песенка закончилась. Внезапно она испытала такой восторг, словно воздух рядом с Джеком был пропитан наркотиком: она вдыхала этот воздух, сбросивший бремя тревоги с ее плеч, заменив ее радостью. А ведь она общалась с ним всего двадцать пять минут.

Концерт был бурным, и толпа исступленно ревела. Зрители передавали друг другу стаканы с дешевым вином, и они с Джеком охотно пили его. Она отказалась от косяка марихуаны, который ей предложили по пути, и размышляла о том, стал бы он курить, если бы она закурила, и не упускает ли Джек такую возможность из уважения к ней. Она ни за что на свете не могла допустить, чтобы ее арестовали. Эва также не могла допустить, чтобы у нее сняли отпечатки пальцев. Она была осторожна в хижине на Ньюс-Ривер, но никогда не была уверена, что была достаточно аккуратна.

После антракта публика стала вести себя еще бесшабашней. Джек схватил ее за руку и рывком поднял на ноги, и они присоединились к другим зрителям, танцующим на ступеньках. Эва никогда в жизни не танцевала, но это не имело значения. Подняв руки над головой, она пела вместе со всеми песню «Rosalita», хотя две трети слов сочиняла сама, и танцевала в странном и долгожданном забытьи.

Возвращаясь к машине, они пели «Born to Run», при этом Эва запиналась на каждом слове, но ей было все равно.

– Было так весело, – сказала она. – То есть правда весело. Я так не веселилась… ну, очень давно.

– У тебя здорово получается, – сказал Джек.

– Думаю, получалось когда-то, – сказала она, вспоминая, какой была до Кори. До Тима. До всего, что так беспощадно и решительно перевернуло всю ее жизнь.

– Ты имеешь в виду до того, как стала заботливой матерью? – спросил Джек.

Она кивнула.

– Ты справилась с трудностями, Эва, – сказал он, и впервые за вечер выражение его лица стало серьезным. – Поэтому я восхищаюсь тобой, но думаю, в тебе осталось еще немного дурачества. Что скажешь?

Эва кивнула.

– Думаю, что осталось, – сказала она.

– А знаешь, что нам теперь необходимо? Страшно необходимо?

– Что? – удивленно спросила Эва.

– Мороженое!

Девушка засмеялась.

– О да! – сказала она, поскольку при упоминании о мороженом она мгновенно ощутила, что ей хочется его. Энтузиазм Джека был заразителен. Если бы он сказал, что им необходима зубная паста, она, вероятно, ответила бы так же.

Было поздно, и они поехали в одно местечко, где всегда было открыто: в университетскую закусочную.

– Я раньше здесь работала, – сказала она, когда они сели за столик.

– Ты? Тебе нравилось?

Эва задумалась над его вопросом, вспоминая, как они вместе с Лоррин долгими часами обслуживали клиентов, подавая им жареные пончики.

– Да, думаю, в самом деле нравилось, – сказала она.

Официантка приняла у них заказ – два политых шоколадной глазурью сливочных мороженых с фруктами, сиропом, орехами и взбитыми сливками, потом Джек перегнулся через стол и взял обе ее ладони в свои.

– Итак, – сказал он. – Братья? Сестры?

– Никого.

– Твои родители по-прежнему живут в Орегоне?

Возвращение к реальности.

– Моя мама умерла, когда мне было двенадцать лет, – сказала она, – а об отце я ничего не знаю. С двенадцати до шест… семнадцати лет я целую вечность жила в приемных семьях. – Видимо, он был поражен ее ответом, и она быстро добавила: – Все не так ужасно. То есть потерять маму было, конечно, ужасно, но приемные семьи – это не так уж страшно.

Впервые за весь вечер Джек как будто лишился дара речи. Она затаила дыхание, пока он смотрел на нее.

– Я слишком много вывалила на тебя. – Эва попыталась улыбнуться. – Извини.

– Нет, не извиняйся, – быстро проговорил он. – Я просто пытался представить себе, что значит пережить все, что выпало на твою долю. Может быть, поэтому ты выглядишь такой сильной?

– Я сильная?

– Да, черт побери. У тебя есть… одна особенность.

– Особенность? – повторила она.

– Ты как будто сделана из стали. – Джек поднес руку к ее волосам. – И я не имею в виду только твои волосы из колючей проволоки. – Он улыбнулся. – Я также не говорю, что ты холодная. Ты все что угодно, только не холодная. Я понял это в ту же минуту, когда увидел тебя тогда вечером с Мэриэн. Тебя нельзя использовать.

Эва опустила глаза. Ее использовали, но он был прав: больше ее никто никогда не использует.

– Я рада, что произвожу такое впечатление, – сказала она. – Я и не подозревала об этом.

Несколько секунд оба молчали.

– Я даже не знаю, какая у тебя специализация, – произнес он наконец. – Что ты изучаешь?

– Психологию, – ответила Эва. – Мне она нравится. Как раз сейчас я готовлю доклад о приемных семьях.

«Я люблю тебя», – подумала вдруг она.

– Вся моя семья – родители и брат – живет в Ричмонде, – сказал он. – После средней школы, пока я не поступил в колледж, я путешествовал, поэтому сейчас, в почтенном двадцатисемилетнем возрасте, я только на четвертом курсе.

Он – ровесник Тима. Но это было единственное, что было общего между ними.

– Тебе повезло.

– Я не считаю это подарком судьбы, – сказал он, и Эва кивнула. – Могу ли я познакомиться с мисс Кори? – спросил он.

– Да.

– Я люблю тебя, – сказал Джек.

Эва встала и перегнулась через стол, собираясь нежно и быстро поцеловать его в губы, но он схватил ее за плечи, не дав сесть на место, и их поцелуй превратился в то, о чем она не скоро забудет.

Вернувшись домой, Эва позвонила Лоррин, разбудив ее и забыв извиниться.

– Я познакомилась с парнем, который мне очень нравится, – сказала она.

– Отлично, черт побери, Эва. – Голос Лоррин звучал сонно. – Некоторое время я думала, что ты собираешься перейти на нашу сторону. Ты хорошо знаешь его?

– Он учится на театральном факультете. Его зовут Джек Эллиотт.

– Ты встречалась с Джеком?

– Ты его знаешь? – Эва напряглась, испугавшись, что Лоррин может сказать что-нибудь такое, что разрушит то сокровенное ощущение счастья, которое наполняло ее.

– Если ты хотела найти себе парня, то он как раз тот, кто тебе нужен, – сказала она. – Я имею в виду, что он неплохо смотрится.

– Он замечательный, правда, – сказала Эва.

– Ну, если ты так считаешь, – засмеялась Лоррин. – И он не качок. Не мачо.

– Верно, – сказала Эва, – но все-таки он очень… – Она наморщила нос, подбирая подходящее слово.

– Мужественный, – с усмешкой подсказала Лоррин.

– Да, точно, – согласилась Эва. Слово звучало банально, но образ Джека с его мускулистыми руками и белозубой улыбкой не отпускал ее, и когда они перестали разговаривать, то, повесив трубку, она ощутила такое желание, что у нее напрягся живот.

25

Джек приехал на следующий день в час дня, неся с собой парусиновый мешок, который он назвал «Мешок рыбки Кори». Однако Кори была не из тех детей, доверие которых легко завоевать, тем более если это был мужчина. Ей редко приходилось общаться с ними. Обычно, даже встречая незнакомую женщину на парковке или в магазине, она цеплялась за Эву, и когда приехал Джек, она прижалась к Эве, уткнувшись головой в ее колени.

– Ах, – сказал Джек. – Зас-тен-чи-ва-я.

– Да-а-а, – откликнулась Эва. – Давайте пройдем в гостиную.

Ей было трудно идти, поскольку Кори путалась у нее в ногах.

– Так что у тебя в мешке рыбки Кори? – спросила Эва.

– Чтобы узнать, нам нужно сесть на пол, – сказал Джек.

– Давай сядем, Кори. – Отцепив руки дочери от своей ноги, она села на ковер напротив Джека. Кори, усевшись рядом, прислонилась к ней и с подозрением смотрела на незнакомца.

Джек заглянул в мешок.

– Хмм, – пробурчал он. – Кори, как ты думаешь? Ты хотела бы сначала увидеть то, что начинается на букву Ш, или на О, или на П?

– Вот это да, Кори, – сказала Эва, – у тебя большой выбор. Что ты хочешь увидеть сначала?

Прижавшись к Эве, Кори опустила глаза.

– Ладно, я хочу увидеть то, что начинается на букву Ш, – сказала Эва Джеку.

– О, отличный выбор, – сказал Джек. Он вынул из парусинового мешка длинный зеленый воздушный шар и начал надувать его через трубочку. – Кто тебе больше нравится, – жираф или собака? – спросил Джек.

– Жираф, – Кори говорила так тихо, что ее было едва слышно. Эва попыталась повторить за ней, но Джек расслышал.

– Вот и жираф, – сказал он. Он несколько раз согнул шар, вытащил из мешка еще пару шаров, надул их и добавил к фигуре, так что она получилась вполне похожей на жирафа.

Кори захихикала, ее голубые глаза лучились, как всегда, когда она радовалась.

– Теперь сделай собаку, – сказала она.

– Пожалуйста, – напомнила ей Эва.

– Пожалуйста, – повторила Кори.

– Сначала нам нужны шляпы, – сказал Джек. – Я никогда не делаю собак, пока все не наденут шляпы.

Он сделал три шляпы из шаров и надел их им на головы, а потом принялся за собаку. К этому моменту Кори была совершенно очарована.

Вернувшись из магазина, Мэриэн рассмеялась, увидев их сидящими на полу в шляпах, среди зверинца, сделанного из воздушных шаров.

– Сделай шляпу для Мэриэн! – Кори взглянула на Эву. – Пожалуйста, – добавила она. Теперь Кори, поднявшись, расхаживала между Эвой и Джеком, временами обнимая его за плечи своими белокожими ручонками. Эва с благодарностью во взгляде наблюдала за ним. С того места, где она сидела, ей были видны его длинные темные ресницы, ради Кори он притворился сосредоточенным, сооружая зелено-фиолетовую шляпу для Мэриэн.

– Ты можешь сделать кота? – спросила Кори.

– Большого кота, – сказал Джек. – Льва. – Он зарычал на нее, тыкаясь кудрявой головой ей в грудь, а девочка весело хихикала.

– Лев, лев! – подпрыгивала она.

Эва посмотрела на Мэриэн, которая стояла в дверях, сложив руки на груди и улыбаясь. Когда она встретилась взглядом с Эвой, ее глаза как будто сказали ей: «Вот оно, Эва. Этот мужчина позаботится о тебе и о Кори».

То, что начиналось на букву О, оказалось водяными пистолетами. Оружием. Прежде чем достать пистолеты из мешка, Джек настоял, чтобы они вышли на задний дворик за домом Мэриэн. Когда он вытащил первый пистолет, у Эвы перехватило дыхание. Внезапно она перестала узнавать его. Это был незнакомец, способный застрелить их.

– Кори! – крикнула она дочери, и та прекратила носиться по двору, услышав тревогу в ее голосе.

Между тем Джек достал из мешка желтый и красный пистолеты, и она поняла, что они из дешевой пластмассы. Тем не менее сердце глухо билось у нее в груди.

– Они уже наполнены водой. – Джек как будто не обратил внимания на ее реакцию. Он вручил ей красный пистолет, а Кори – желтый.

– Что я должна делать? – Кори в замешательстве смотрела на водяной пистолет в своей руке.

– Мне показать ей, Эва? – Джек направил пистолет на Кори.

– Нет, не стреляй в нее, – попросила Эва. – Ты напугаешь ее.

– Я не собирался стрелять в нее, – сказал Джек. Направив пистолет на Эву, он нажал на курок. Эва вскрикнула, потом захохотала, когда холодная струя ударила ей по шее. Наведя оружие на Джека, она выстрелила ему прямо в лицо.

– Как ты это делаешь? – Кори все так же рассматривала пистолет.

Подойдя к ней, Джек помог ей направить оружие. Меткого стрелка из нее не вышло, но игра ей все равно понравилась, и через несколько минут все были мокрыми и продрогшими, но весело смеялись.

– Кому-то пора переодеться и пойти спать. – Эва погладила Кори по мокрым рыжим волосам, едва они вошли в дом.

– Нет, – сказала Кори.

– Да. – Эва взяла ее за руку. – Пойдем. Я вернусь через минуту, Джек.

Кори не двигалась.

– А еще одна вещь? – спросила она.

– Какая одна вещь? – Эва была озадачена.

– Еще одна вещь в мешке рыбки Кори, – сказала Кори, уставившись на лежавший на диване парусиновый мешок.

– У тебя отличная память, Кори, – сказал Джек. – Вещь на букву П. Мы оставим ее на завтра, хорошо?

Кори с неохотой посмотрела на мешок.

– Хорошо, – сказала девочка.

Эва унесла ее наверх, в детскую, где вместо колыбели стояла теперь односпальная кровать.

– Тебе нравится Джек? – спросила она у дочери, помогая ей надеть пижаму.

– Да, – сказал Кори. – Он смешной.

– Думаю, да. – Она подоткнула одеяло и опустила штору.

– Оставь дверь открытой, – сказала Кори, хотя Эва никогда не закрывала ее.

– Она красавица, – сказал Джек, когда Эва снова спустилась вниз.

– Ты развеселил ее. – Она села на другой конец дивана, подвернув под себя ноги. – Обычно она стесняется мужчин.

– Наверное, ее отец рыжеволосый, да?

Уже привычная ко лжи, она кивнула, впрочем, нерешительно. В ее воображении отец Кори выглядел точно так же, как Тим с рыжими волосами.

– Он интересуется ею? – спросил Джек.

Она покачала головой.

– Он погиб в автомобильной аварии, когда ехал на мотоцикле, Кори была тогда совсем крохой. – Эту ложь она повторяла Лоррин, женщинам в парке и всем, кто спрашивал ее об этом. Эту же ложь она когда-нибудь повторит Кори. Эва решила, что будет лучше, если мифический отец Кори вообще исчезнет.

– Ой, прости, – сказал Джек.

– Я даже не указала его имени в свидетельстве о рождении, потому что не хочу, чтобы он был как-то связан с ней. Он оказался не тем парнем, каким показался мне сначала. – Эва провела рукой по цветастой обивке дивана. – Он оказался преступником.

– Наркотики? – спросил Джек.

– Кроме всего прочего, – ответила она, не вдаваясь в подробности.

– Мне трудно представить себе, что ты была близка с таким парнем, – сказал Джек.

Эва подумала о Тиме и о том, как он использовал ее.

– Мне тоже трудно это представить, – сказала она.

На следующей неделе они встречались дважды на территории, в университетском городке, чтобы вместе перекусить, и каждый вечер разговаривали по телефону. В субботу Джек приехал с красным детским велосипедом фирмы «Radio Flyer», оснащенным дополнительными маленькими колесиками. Прежде чем показать его Кори, он попросил Эву выйти на улицу и посмотреть.

– Прежде чем подарить его ей, я хотел убедиться, что ты не против.

– О, боже мой, Джек! – воскликнула Эва, заметив велосипед. Его щедрость удивила и одновременно слегка насторожила ее. – Это слишком дорого. – Именно об этом она думала. За щедрые подарки приходится расплачиваться.

– Я знаю, – согласился Джек. – И я обещаю, что не стану превращаться в Санта-Клауса при каждой встрече с ней. Но сейчас доставь мне удовольствие, хорошо? У меня такое хорошее настроение. – Трудно было устоять перед его ребяческой улыбкой.

– Хорошо, – проговорила она.

Когда они позвали Кори и та вышла на улицу, они увидели, как засияли ее глаза при виде велосипеда.

– Ура! – закричала она, подбегая к нему. Осмотрев велосипед со всех сторон, она подняла глаза на Джека. – Он такого же цвета, как мои волосы! – сказала она.

Джек засмеялся.

– Верно, рыбка Кори. И мне пришлось перебрать целую кучу велосипедов, чтобы найти такой. Почему бы тебе не забраться на него?

Эва помогла Кори сесть на велосипед, но буквально через три секунды та слезла с него.

– Мне страшно, – сказала девочка.

– Страшно? – Джек выглядел удивленным. – Я просил парня из велосипедного магазина продать мне нестрашный велосипед.

Кори посмотрела на него, и Эва поняла, что та почти не слушала того, что говорил Джек.

– Может быть, через несколько дней ты наберешься храбрости и прокатишься на нем, – сказала Эва.

– Я думаю, что она и так довольно храбрая, правда, Кори?

Кори опять перекинула худую ножку через седло, и Эве привиделось, как она катит по подъездной дорожке с легким уклоном и выезжает на проезжую часть.

– Первое, чему я научу тебя, это тормозить, – сказала она.

Кори уселась на велосипед и вцепилась в рукоятки руля.

– Молодчина! – сказал Джек.

– Ты выглядишь как большая девочка, – добавила Эва.

Кори прикусила нижнюю губу.

– А я не перевернусь? – спросила она.

– Невозможно, – ответил Джек. – Сзади есть чудесные маленькие колесики, которые не дадут тебе перевернуться.

Обернувшись через плечо, Кори посмотрела на колесики.

– Ладно, как же я поеду? – спросила она.

Они научили ее ездить по дорожке, и скоро девочка каталась самостоятельно, но, словно читая мысли Эвы, через каждые несколько метров крутила педали назад и тормозила.

– Замечательно! – сказал Джек, как только она смогла проехать по всей дорожке не тормозя. – Ты готова выехать на тротуар.

Он помог ей повернуть и выехать на тротуар, и пока она каталась, Эва шла рядом.

– Здесь большая яма! – вскрикнула Кори. Асфальт между корнями деревьев потрескался.

– Она не такая уж большая, – сказала Эва. – Ты можешь проехать по ней.

Кори зажмурилась и с воплем переехала через яму.

– Отлично, Кори! – окликнул сзади Джек. – Мальчики и девочки, рыбка Кори не боится трудностей. Она переехала через яму как профи.

Кори сосредоточенно наморщила лоб, словно не слыша его. Остановив велосипед, она опустила ноги на землю.

– Я больше не хочу кататься, – сообщила она.

– Хорошо, только давай вернемся туда, где стоит Джек, – спокойно сказала Эва, разворачивая велосипед. – И ты не поблагодарила его. Он сделал тебе изумительно красивый подарок.

– Я больше не хочу переезжать через эту яму, – сказала Кори.

– Ты же не перевернешься.

Кори рассматривала яму, словно это был Большой каньон, но взобралась на седло.

– Подержи меня, мама, – сказала она.

– Я держу. – Эва придерживала седло сзади, и они довольно легко преодолели тротуар.

– Что же, мы все живы, – сказал Джек, закатывая глаза и улыбаясь Эве.

– Что нужно сказать Джеку?

– Спасибо за велосипед, – сказала Кори. – Ты принес мешок рыбки Кори?

Джек засмеялся.

– Какая ты избалованная ненасытная девочка!

– Что значит избалованная? – спросила Кори.

– Это значит, что ты хочешь, чтобы тебе все преподносили на блюдечке с голубой каемочкой, – сказала Эва.

– Что такое блюдечко с голубой каемочкой? – не унималась девочка.

– Это значит, что ты просто обычная девочка трех с половиной лет, – сказал Джек. – И сегодня вечером Мэриэн посидит с тобой, так что я украду твою маму, и мы куда-нибудь сходим.

Казалось, Кори не на шутку встревожилась.

– Ты собираешься ее украсть?

– Она в таком возрасте, что все понимает буквально, – сказала Эва Джеку.

– Мы с твоей мамой ненадолго зайдем в книжный магазин. Хорошо?

– А мне с вами можно?

– Нет, моя сладкая, – сказала Эва. – Ты останешься здесь, с Мэриэн. Но я куплю тебе книжку, согласна?

– Согласна. – Кори побежала в дом. – Мэриэн! Я ненадолго остаюсь с тобой! – кричала она.

Улыбнувшись, Эва повернулась к Джеку.

– Она просто без ума от тебя, – сказала Эва, не отнимая руки от сиденья велосипеда. – Он ей понравится.

Книжный магазин, куда они собрались, находился рядом с университетом. Прежде она там не бывала, и когда она вошла в помещение с высокими стеллажами до потолка, набитыми старыми книгами, у нее перехватило дыхание. Она нашла старинную книгу по психологии – изложенные в ней теории и подходы противоречили тому, что она изучала, – и экземпляр «Паутины Шарлотты»[20] для Кори, но потом вспомнила, что в конце книги Шарлотта умирает, и решила не покупать ее.

– Я должна быть очень предусмотрительной с Кори, – сказала она Джеку. – Ее многое пугает. Я не хочу, чтобы стало еще хуже.

– Возможно, ты слишком предусмотрительна, – мягко намекнул Джек.

– Не думаю, что слишком, – ответила она. – Почему ты так говоришь?

Вытащив с полки пыльную книгу, он рассматривал обложку.

– Мне не следовало ничего говорить, – сказал он. – Что я знаю о воспитании детей?

– Продолжай, – попросила она. – Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я слишком предусмотрительна?

– Я видел тебя с ней всего несколько часов, поэтому я, по правде сказать, не вправе…

– Джек, скажи мне!

– Возможно, ты слишком балуешь ее, – сказал он. – Когда она чего-то пугается, как на велосипеде, или стесняется, увидев меня, ты… я не знаю, ты как будто стремишься утешить ее. Мне кажется, ей нравится, когда ты ее утешаешь.

Эва молчала. Мэриэн говорила ей то же самое, и ее беспокоили эти замечания. Она так боялась наделать ошибок, воспитывая свою дочь.

– Прости, – сказал Джек. – На самом деле это не мое дело…

– Нет, я… – Эва вздохнула. – Наверное, ты прав. Я не умею вести себя иначе. Я так тревожусь о ней.

– Чего ты боишься? – спросил Джек.

С чего начать?

– Потерять ее, – сказала она. – Причинить ей боль. Заставить ее страдать.

– Без этого не обойтись, Эва, – сказал он. – Хотя я понимаю, что тебе пришлось пережить в жизни гораздо больше горя, чем всем твоим ровесникам.

– Я знаю.

– Ты хорошая мама, – сказал он. Стоя среди стеллажей, где их никто не видел, он обнял и поцеловал ее. – И красивая мама.

Она не была красива. Она была дурнушкой, но поверила, что Джек говорит правду, что он увидел в ней то, чего не сумел разглядеть другой мужчина. Когда он нежно прижал ее к себе, Эва почувствовала его восставшую плоть. Прошло так много времени с тех пор, как ее тело не откликалось на зов мужчины. Как давно это было! Просунув руку между их тел, она ласкала его тыльной стороной ладони. Он затаил дыхание.

– Черт побери, девушка, – произнес он. – Ты бесстыдница.

– Извини.

– Я не жалуюсь, – засмеялся Джек.

– Обычно я не… бесстыдница, – сказала она и сама рассмеялась. – Я даже не знаю, какая я обычно. Прошло так много времени с тех пор, как я была влюблена.

– Это моя вина, – сказал он. – Что за идея – привести тебя в книжный магазин? Знаешь, обычно я – пусть это прозвучит грубо, но я хочу быть с тобой откровенным, – обычно, если девушка – женщина – хотела этого и если она нравилась мне и я находил ее привлекательной, сразу же тащил ее в постель. Как можно скорее. Но я не хочу, чтобы с тобой было так же. То есть я определенно жажду тебя. Только я не хочу спешить и испортить то, что действительно может оказаться прекрасным.

– Конечно, – сказала она, убирая руку.

– Ладно, – сказал Джек, – покажи мне, что ты нашла в старых книжках по психологии.

Они сидели на полу, прислонившись к стене и перелистывая страницы старинной, покрытой плесенью книги.

Потом он посвятил ее в закулисные дела студенческого театра, где она смотрела пьесу с его участием. Джек рассказывал, что хочет преподавать драматическое искусство детям в средней школе. Она же говорила о том, что, получив диплом бакалавра, собирается некоторое время поработать, а потом поступить в магистратуру. Вскоре они знали друг о друге почти все, что было возможно узнать на данный момент. Именно с этого самого момента начался отсчет их новой жизни.

26

Когда закончился учебный год, распорядок их жизни изменился. Эва занималась четыре раза в неделю по утрам, а по выходным работала в центре реабилитации трудных подростков. Джек летом тоже работал, в основном по выходным дням, в Виргинской театральной компании, поэтому они могли проводить вместе всего несколько вечеров в неделю, и чаще всего с Кори на буксире. Джек был удивительным человеком, готовым потратить те немногие часы, которые они с Эвой проводили вместе, на то, чтобы посещать парки с аттракционами или площадки для катания на роликах и обучать Кори кататься на велосипеде. Теперь она храбро садилась на велосипед, что внушало Эве надежду и тревогу.

Четвертого июля, в День независимости, Кори помогала Мэриэн готовиться к пикнику, пока Эва с Джеком проводили время вдвоем. В полдень, когда оба были свободны, они заглянули в книжный магазин, а потом в дом, который Джек снимал вместе с двумя другими парнями – оба они уехали из города на время праздников. За четыре месяца их знакомства они впервые остались в доме одни. В ожидании того дня, когда ей захочется, забыв обо всем, отдаться ему, Эва около двух месяцев назад начала принимать противозачаточные пилюли. Она любила его, хотя еще не говорила ему об этом. Эва любила его силу и веселость, его терпение и щедрость по отношению к Кори. Однако порой она размышляла о том, способен ли он вообще быть серьезным. Именно это опасение удерживало ее от того, чтобы сказать ему те самые главные слова, на которые она возлагала столько надежд.

Как только они вошли в дом, Джек, закрыв за ними дверь, заключил Эву в объятия.

– Ах, – сказал он, целуя ее. – Наконец-то мы одни. Хочешь посмотреть, как я делаю офорты?

– Да, – сказала она. – Я давно жду, что ты покажешь мне свои офорты.

– Поднимайся наверх, я присоединюсь к тебе через минуту. Принести что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо. – Прохладительные напитки занимали ее в этот момент меньше всего. Ей был двадцать один год, а она ощущала себя девственницей. Кики прежде занималась любовью, а Эва нет. Кики была такой глупой, доверчивой, наивной. Ей нужен был Тим, чтобы направлять ее, поучать. Эве этого не требовалось.

Наверху она опустила штору в спальне, и комната наполнилась спокойным, рассеянным светом. Эва разделась, сложила свою одежду и положила ее на комод. Его двуспальная кровать, занимавшая почти все пространство в комнате, была аккуратно застелена, и когда она проскользнула под простыню, то почувствовала запах мыла и свежевыстиранного постельного белья. «Он тоже подготовился», – радостно подумала она.

Эва потянулась под одеялом, простыни щекотали ее обнаженную кожу. Она ждала, сложив руки под головой.

– Я иду, не бойся, – окликнул Джек.

Она услышала его шаги на лестнице, и в то же мгновение он появился в дверях. Увидев ее, он улыбнулся.

– Моя женщина горит желанием, – засмеялся Джек. Он что-то держал в руке и положил на пол рядом с кроватью. – Ты чудесно выглядишь, – сказал он, проведя пальцами по ее щеке. – У тебя на лице и в волосах играют солнечные зайчики.

Он дотронулся до ее щеки, словно она могла почувствовать солнечный луч, потом коснулся рукой ее плеча.

– Ты так дорога мне, ты знаешь об этом? – спросил он. Джек мог быть серьезным. Она ошибалась, когда думала иначе.

– Я чувствую то же самое, – сказала Эва. Голос звучал хрипло.

Он наклонился и поцеловал ее, а когда отстранился от нее, она стянула майку через его голову. Джек встал и расстегнул брюки защитного цвета, которые упали на пол. Он снял трусы, и Эва откатилась на край кровати, чтобы дотронуться до его возбужденной плоти и прижать ее к своей щеке. Джек застонал, а потом уложил ее на спину. В следующий момент Эва почувствовала что-то холодное у своей шеи и услышала шипение.

– Что?…

Он облизал ее шею.

– М-м-м, – произнес он.

Со смехом отпрянув от него, Эва заметила красно-белую банку в его руке. «Взбитые сливки?» Да, как бы то ни было, он был способен оставаться серьезным всего несколько секунд.

– Подержи пока. – Джек сдернул простыню с ее груди. – О, изумительно, – сказал он. Потом он не спеша покрыл ее соски взбитыми сливками и стал ласкать их губами, и она поняла, что прелюдия будет долгой, страстной и очень, очень сладкой.

27

1982 год

Эва сидела на кровати Кори и переворачивала последнюю страницу книги, которую они вместе читали. Кори уже узнавала много слов. Например, щенок. Слон. Бег. Мальчик или девочка. И как ни странно, аспарагус.

Натянув одеяло до подбородка Кори, Эва наклонилась и поцеловала ее в лоб. Обычно ее мать читала ей на ночь, потом она садилась и разговаривала с ней обо всем, что происходило вокруг. Ей нравилось нежиться с матерью и нравилось, что она вернула это время, читая на ночь Кори.

Эва убрала прядь рыжих волос со щеки Кори, заложив ее за ухо.

– Мэриэн сказала, что сегодня в парке ты видела таксу.

Кори кивнула.

– И я не испугалась, потому что она была маленькая, – сказала девочка.

На самом деле она испугалась, Мэриэн рассказала об этом Эве, но она не стала перечить. Пусть Кори в своих фантазиях будет храброй.

– Мамочка, – вдруг сказала Кори, – Мэриэн – мой папа?

Эва давно ждала, когда Кори спросит об отце, но никогда не ожидала, что вопрос будет задан в такой форме.

– Нет, милая, – сказала она. – Папа должен быть мужчиной. – Она с беспокойством подумала, не спросит ли Кори о Лоррин, Бобби и Шэн. Ясно, что в этой троице не было мужчины, и она не знала, как объяснить такие семейные отношения. – Мэриэн – просто очень близкий друг, – сказала она. – Она нам не родственница.

– Тогда Джек мой папа?

– Нет. Джек – тоже очень близкий друг.

Эва ждала, и в какой-то момент ей показалось, что вопросы закончились.

– Почему ты спрашиваешь о папе, милая?

Кори сжала губы, а потом закусила их.

– Папа Келси каждое утро водит ее в парк, – сказала она, имея в виду мужчину, приходящего в парк вместе с другими мамами и детьми. – И у Хэнка есть папа. И у Кальвина. Я думаю, что у всех детей в парке, кроме меня, есть папа. Я сказала, что он у меня тоже есть. Я сказала, что мой папа – Мэриэн, а Хэнк стал смеяться надо мной.

У Эвы защемило сердце. Ей захотелось вспомнить о том, как она сама задавала подобные вопросы матери. Как та объясняла ей отсутствие отца? Она не смогла припомнить, но ей вспомнилось то ощущение боли, которое испытывает растущий без отца ребенок, когда ему кажется, что в жизни всех остальных детей принимают участие двое родителей, даже если они не живут вместе.

Это стало первой ложью, которую она сказала дочери.

– У тебя был папа, Кори, – сказала Эва. – Но он умер.

– Как Дино? – спросила Кори, намекая на собаку, которая обычно играла с другими детьми.

– Да, как Дино.

– Мой папа в раю?

– Да.

– Он правда болел, как Дино?

– Нет, он погиб в автомобильной аварии.

– Ой.

– Я тоже выросла без папы, – сказала Эва. Она не была уверена в том, что не наговорила лишнего, но ей показалось, что это важно.

– Твой папа тоже умер? – спросила Кори.

Эва могла бы не мучить себя и сказать «да», но ей не хотелось снова лгать.

– Просто он не был очень хорошим папой. Я даже ни разу не видела его.

– А я когда-нибудь встречусь со своим папой?

Кори не поняла. Она все еще путалась в таких понятиях, как смерть.

– Нет, милая. Прости. Он не может вернуться. Так же, как не может вернуться Дино.

Эва увидела, как глаза ее дочери увлажнились, и сама почувствовала, что глаза щиплет от слез.

– Иди сюда, Кори. – Откинув одеяло, она обняла дочь. Укачивая ее, она чувствовала, что Кори сопит, прижавшись к ее груди и горюя об отце, которого никогда не знала.

– Сегодня вечером у меня был трудный разговор с Кори, – сказала она Джеку, когда тот позвонил. – Дочь вдруг поняла, что у нее нет папы. Думаю, другие дети в парке говорят о своих отцах. Она спросила меня, не Мэриэн ли ее папа.

– О, – произнес Джек. – Бедный ребенок.

– Потом она спросила, не ты ли ее папа.

Джек молчал.

– Что ты ей сказала? – спросил он через минуту.

– Разумеется, я сказала, что нет. Я объяснила ей, что ее папа погиб в автокатастрофе.

– Ты думаешь, она поняла, что это означает?

– Не знаю. Кори спросила, может ли он вернуться. Впрочем, я думаю, что она в конце концов поняла. Она плакала, и я вместе с ней.

– Я сейчас заеду, – сказал Джек.

– Сейчас?

– Я просто хочу поддержать тебя. Понимаю, что это по-настоящему тяжело.

У нее опять защипало в глазах.

– Уже поздно, – сказала она, несмотря на то что внезапно осознала, как сильно нуждается в его плече.

– Я буду через несколько минут, – сказал он.

Эва положила трубку, с благодарностью думая о том, что этот сострадательный мужчина стал частью ее жизни.

Поздно вечером, сидя рядом с ним на диване, она позволила ему утешить себя. Больше всего Эве нравилось, когда Джек обнимал ее.

– Эви, – сказал он, прервав недолгое молчание.

– Хм?

– Я хотел все хорошенько спланировать, чтобы это было как-то торжественно, но думаю, что не могу больше ждать.

– О чем ты? – спросила Эва.

– Я хочу стать папой Кори, – сказал Джек. – И я хочу стать мужем Эвы. – Он отстранился и посмотрел ей в глаза. – Ты выйдешь за меня замуж?

Тысяча ответов пронеслась у нее в голове. Ты уверен, что хочешь жениться на женщине с маленьким ребенком? и Ты не знаешь правды обо мне и никогда не сможешь узнать. Но Эва подумала о том, что он значил для нее. Джек был ее ближайшим другом, партнером, любовником, тем, кто помог ей понять, что она на самом деле способна испытать оргазм, отдаваясь ему.

Улыбнувшись, Эва наклонилась и поцеловала Джека.

– Да, – сказала она. – Конечно, да.

28

1983 год

В мае Эва с отличием защитила диплом, получив степень бакалавра по психологии, а в июне они с Джеком сочетались браком в университетской часовне. Разумеется, кроме Мэриэн присутствовала семья Джека. Лоррин, которая теперь работала ассистентом режиссера на телестанции «29-й канал», была подружкой невесты и даже согласилась надеть платье по такому случаю, а шафером был Роб, брат Джека. Предполагалось, что Кори будет разбрасывать цветы перед молодыми, но в последнюю минуту она так разнервничалась и разволновалась, что вместо этого ей пришлось сидеть рядом с Мэриэн на церковной скамье.

Джек теперь преподавал драматическое искусство в средней школе, и на церемонии присутствовали кое-кто из его учеников, а также несколько однокурсников Эвы. Это была тихая и скромная свадьба, а Джек был таким серьезным, каким Эва его никогда не видела. В его глазах стояли слезы, когда он произносил написанные им обеты. Он обещал быть верным, преданным и честным. Она же в своих обетах не упомянула о честности, надеясь, что никто этого не заметит.

Они переехали в небольшой съемный дом в полумиле от университета, откуда можно было пешком дойти до дома Мэриэн. Хотя расставание с безопасной гаванью Мэриэн было для Эвы огромной потерей, больше ее волновало то, что пожилая женщина остается в одиночестве. Мэриэн теперь было шестьдесят семь лет, и возраст давал о себе знать. Впервые Эва заметила это, когда после бракосочетания все собрались на улице возле церкви. Солнце освещало каждую морщинку на лице Мэриэн, акцентируя тени у нее под глазами. Она хотела сказать Мэриэн, что всегда будет рядом с ней. Прошедшие шесть лет они с Кори не выжили бы без ее помощи. Может, пришло время отплатить ей за ее доброту.

Эва не могла припомнить, чтобы в ее жизни когда-нибудь было такое радостное время, как то спокойное и теплое лето. Они с Джеком и Кори стали настоящей семьей. Джек преподавал на летних курсах, пока Эва искала работу, к которой могла бы приступить в сентябре. Она планировала работать неполный день, тогда как Джек поступил в магистратуру, чтобы иметь возможность преподавать драматическое искусство в университете. Эва понимала его. Джеку не хватало общества университетских друзей. Ею овладели те же чувства.

По утрам они с Кори занимались домашними делами, ходили в парк или навещали Мэриэн, которая играла на виолончели английскую колыбельную «Twinkle, Twinkle Little Star», в то время как Кори пела. Но по-настоящему день для них начинался только тогда, когда Джек возвращался домой. Они шли в музей или в кино или жарили барбекю с друзьями. Вечером они садились на кровать Кори и вместе читали книги.

В начале августа Эва с Кори провели неделю в коттедже на Внешних отмелях, полосе барьерных островов на побережье Северной Каролины. Коттедж не стоил им ни цента, он принадлежал одной из подруг Мэриэн, которая уговорила их воспользоваться им. Эва скучала по Джеку, но ей нравилось жить в покое, радостно, хотя и с привкусом печали, проводя время с дочерью. Скоро Кори пойдет в подготовительный класс, и все изменится.

За несколько дней до того, как Кори пошла в подготовительный класс, Джек официально удочерил ее. Кори быстро привыкла называть Джека «папа» и прекратила от случая к случаю задавать вопросы о том, кто ее отец и где он живет.

Однако подготовительный класс ознаменовал окончание их идиллического и наполненного праздниками лета.

Начальная школа Кори находилась в двух кварталах от их дома, и в первый день Эва повела ее туда пешком. Кори спокойно шла рядом, крепко держа Эву за руку, не обращая внимания на других детей, пробегавших мимо них по тротуару.

– Твои новые башмаки великолепно смотрятся, – сказала ей Эва. Мэриэн купила Кори наряд для первого школьного дня: голубые брюки, голубую майку с цветочным рисунком и темно-синие кроссовки, похожие на двухцветные кожаные туфли. Кори надевала свой наряд очень медленно, лицо ее было мрачным, как будто она одевалась на похороны.

В школе Эва увидела, что страдает не одна Кори. В коридоре одна мать пыталась успокоить рыдающего сына, а в классной комнате учительница, чрезвычайно высокая чернокожая женщина, уговаривала девочку. Учительница, миссис Райс, показалась жуткой даже Эве. Ей было за сорок, у нее была иссиня-черная кожа и ровные, белые, как фарфор, зубы. Ее лицо обрамляли густые прямые волосы, стриженные под горшок. Едва глянув на нее, Кори захныкала, как клещами обхватив руками ноги Эвы.

– О боже, – сказала миссис Райс, направляясь к ним, когда они стояли в проеме двери. – Что такое? О, какая красивая девочка. Разве она не красивая? – Учительница посмотрела на Эву, словно ждала подтверждения.

Эва кивнула.

– Да, но она немного нервничает в первый день. – Слово «нервничает» она произнесла шепотом.

– Хорошо, сегодня мы собираемся как следует повеселиться, – сказала миссис Райс. – Мы будем играть и в процессе игры со всеми познакомимся.

– Кори, ты слышала, что сказала миссис Райс? Ты вместе с другими детьми будешь играть сегодня утром. А я вернусь всего через несколько часов и заберу тебя.

– Нет, мамочка! – Кори обхватила ее за ноги и, задрав голову, умоляюще смотрела на нее своими голубыми глазами. – Я не хочу здесь оставаться.

Вдруг Эва почувствовала, что у нее вспотели подмышки.

– Может быть, она не готова к нулевому классу, – прошептала она, обращаясь к миссис Райс.

– О, могу поспорить, что готова, – сказала женщина. – Впрочем, может быть, ее мама не готова. – Она улыбнулась Эве своей фарфоровой улыбкой, а ее взгляд говорил: «Попалась!»

Кори засопела, когда она оглядывала комнату, ее нижняя губа дрожала. Кое-кто из детей сидел на краю комнатной песочницы. Другие что-то лепили из пластилина или играли в кубики. Рыдающий мальчик медленно прошел мимо них, направляясь к песочнице, он тер глаза тыльной стороной ладоней. Его мать, выходя из комнаты и глядя на Эву, закатила глаза.

– Это мой третий ребенок, который будет учиться у миссис Райс, – сказала она. – И третий, который завопил, едва увидев ее. Через неделю все дети будут думать, что на ней свет клином сошелся. Вот увидите.

– Спасибо вам. – Эва была признательна за утешение.

Она дождалась, пока миссис Рас не вернулась к ним с Кори.

– Ладно, Кори, – теперь голос миссис Райс звучал бодро и монотонно. – Пора войти в класс, а твоей маме пора домой. Вы свободны, миссис Эллиотт. Идите. Вы слишком крепко обнимаете ее.

Неужели? Опустив глаза, она увидела, как побелели суставы на ее руках, вцепившихся в плечи Кори. Отпустив руки, Эва отступила назад, позволив миссис Райс взять Кори за руку.

– Отлично! – сказала учительница. – Теперь идите. Идите. – Эва сделала еще один шаг назад, на этот раз выйдя в коридор, и миссис Райс закрыла дверь, разделив ее и Кори.

– Мама! – завопила Кори. – Мамочка, не оставляй меня!

Взявшись рукой за ручку двери, Эва несколько секунд не отпускала ее. Ей казалось, что если она сейчас откроет дверь, миссис Райс набросится на нее. Отпустив ручку, она быстро вышла из здания на залитую солнечным светом улицу и могла поклясться, что слышала вопли Кори, пока переходила улицу, направляясь домой.

29

Единственная работа, которую смогла найти Эва со своим дипломом бакалавра, была в так называемом Картрайт-Хаус, том же общежитии центра реабилитации трудных подростков, где она работала, когда училась в университете. Теперь Эва занимала другую должность и проводила на работе больше времени, но была в отчаянии от того, что денег едва хватало, чтобы заплатить за аренду. Если бы не семья Джека, они не смогли бы сводить концы с концами. Тем не менее ей нравилось работать с подростками. Во многих из них она видела себя в юности. Руководствуясь эмоциями, они вели себя импульсивно, поскольку готовое бросить вызов тело подталкивало их к взрослой жизни, но разум намного отставал от него. Наблюдая за плдростками и прислушиваясь к их разговорам, Эва понимала, как сильно изменилась сама за прошедшие шесть лет. Слава богу, что ей выпал еще один шанс.

Однако Кори ежедневно напоминала ей о ее собственных импульсивных решениях, Эва старалась быть хорошей матерью. Все говорили, что так оно и есть, все постоянно хвалили ее за то, что она в первую очередь заботилась о дочери, отодвигая собственные потребности на второй план. Кори была капризной и неуверенной в себе. Все усилия Эвы исправить ситуацию были тщетны. И когда миссис Райс позвонила и попросила ее и Джека зайти, она поняла, что пришло время признать собственные упущения.

– Она чудесная малышка, ведь так? – сказала миссис Райс, как только Эва и Джек сели напротив нее в классной комнате начальной школы.

Эва кивнула.

– Спасибо. – Она сжала руку Джека у себя на коленях.

– И умненькая. Кори прекрасно отвечает на всех уроках и хорошо себя ведет, никогда не нарушает дисциплины. Она из тех учеников, которых легко не заметить, пока они не начнут мутить воду, но мне бы не хотелось игнорировать ее, поскольку она заслуживает большего.

– К чему вы ведете? – спросил Джек.

– Она не слишком общительна, – сказала миссис Райс. – Все мальчуганы относятся к ней как к принцессе. Они с ума от нее сходят. Приблизительно пятеро из них считают ее своей подружкой. – Учительница тихо рассмеялась. – Даже в пять лет они ценят красивую внешность. Но у нее нет близких подруг среди девочек, так как она очень застенчива. Кори боится делать то, что делают другие дети, например лазить по гимнастическим снарядам. Когда одна из девочек попыталась убедить ее полазать по перекладинам в детском городке, Кори стояла на земле и качала головой. В конце концов девочка отмахнулась от нее.

Эва облизнула губы.

– Сейчас ее многое пугает, но, думаю, с возрастом это пройдет.

– Возможно, вы правы, – сказала миссис Райс. – Я просто хотела поделиться с вами своими наблюдениями, потому что нередко дома ребенок ведет себя безупречно и вы не подозреваете, что происходит на самом деле.

– Что мы можем сделать? – спросил Джек.

– Помочь ей обрести уверенность в себе, – сказала миссис Райс. – Поручайте ей то, с чем она превосходно справится. Она на удивление хорошо читает. Наверное, вы уделяете много времени чтению с ней.

– Да, – сказала Эва, с облегчением констатируя, что хоть что-то она делает правильно. – Я начала читать ей еще тогда, когда она была совсем крошкой.

– И это заметно. Итак, я с уверенностью могу сказать, что чтение – это то, за что ее можно похвалить. Я поручила Кори раздавать книжечки, которые мы читаем.

При мысли о том, что Кори вообще что-то поручили, Эва улыбнулась.

– Думаю, я поступала так не слишком часто, – сказала она, обращаясь к Джеку. – Ты знаешь, я не поручала ей никаких ответственных дел.

Он кивнул.

– Мы можем дать ей возможность самой решать, чем будем заниматься по субботам. Предложить ей несколько вариантов и позволить ей самой сделать выбор.

– Это мысль, – сказала миссис Райс.

– Фу! – сказал Джек, когда они вышли из школы и в темноте шли к дому, вдыхая морозный воздух. – Никогда не видел такой высокой женщины. Рядом с ней я чувствовал себя козявкой. Должно быть, она возвышается над всеми учениками.

– Так и есть. Я говорила тебе, как Кори испугалась ее сначала, но теперь она, кажется, нравится ей.

– Знаешь, все-таки учительница говорит дело. Тебе не нравится, когда она катается на велосипеде, потому что ты переживаешь из-за движения на дороге, даже тогда, когда она едет по тротуару. Ты боишься, что Кори упадет. Недавно, когда она испугалась скелета динозавра в музее, ты вывела ее из зала, как будто подкрепляя ее уверенность в том, что она была права, испугавшись его.

Тогда Кори, съежившись, завизжала и закатила сцену.

– Я подумала, что было бы несправедливо заставлять других посетителей музея наблюдать за этой сценой, – словно защищаясь, сказала Эва.

Нерешительно помолчав, Джек ответил:

– Однако меня беспокоит то, что она понимает, что ты боишься за нее.

Эва почувствовала, как в ней просыпается мгновенная злость. Она воспитывает Кори уже шесть лет. Джек же знаком с ней всего два года. Тем не менее она прикусила язык, потому что знала, что муж прав.

– Знаешь, что, по-моему, может здорово помочь Кори? – спросил Джек.

– Что?

– Если у нее появится брат или сестра, которыми она будет командовать.

Эва засмеялась, подумав, услышал ли он тревогу в ее смехе. Ей страстно хотелось родить от него ребенка. Увидеть, как в этом ребенке смешаются черты обоих родителей. Эве нравилось, как светилось его лицо при виде Кори, и хотелось увидеть, как удвоится эта радость. Но рождение ребенка вынудило бы ее снова солгать. Ни один врач не должен был узнать, что она никогда не была беременной. Как скрыть это от Джека?

– Мы небогаты, Джек, – сказала Эва. – Мы на полшага от того, чтобы оказаться за чертой бедности. Было бы безответственно сейчас завести ребенка.

– Кори почти шесть лет, – сказал он. – Если мы станем дожидаться, пока разбогатеем, она уже будет достаточно взрослой для того, чтобы завести своего собственного ребенка. – Джек остановился и развернулся в ее сторону. – Знаешь, мои родители не дадут нам умереть с голода, – сказал он. – Они будут помогать до тех пор, пока я не закончу университет. – Он поцеловал ее. – Итак, давай пойдем домой и выбросим твои пилюли.

30

На следующий день после своего двадцать четвертого дня рождения Эва, возвращаясь с работы домой, почувствовала тошноту. Не доехав двух кварталов до дома, она припарковала машину на обочине и, открыв дверь, высунулась наружу.

Откинувшись на спинку сиденья, она закрыла глаза. «О боже, Джек, – подумала она. – Прости». Их брак всегда был ложью, независимо от того, что ей очень хотелось, чтобы все было иначе. Джек был таким открытым, таким искренним, и ей в ответ хотелось открыть ему свою душу, но она не могла этого сделать. Поэтому, несмотря на то что Эва поняла, что это за новость и что она может обрадовать его, она решила повременить и рассказывать ему об этом не сразу. Прежде всего ей нужно было на некоторое время сохранить свою беременность в тайне, а потом она придумает, как справиться со всем, что ей предстоит.

Однако в выходные Джек догадался. Хотя в субботу утром Эва тихо встала и включила в ванной комнате вентилятор, шум которого заглушил все звуки, муж все понял.

– С тобой все в порядке? – спросил он, когда она вернулась в кровать.

– Просто сегодня утром я не очень хорошо себя чувствую, – сказала она.

Он похлопал ее по щеке.

– Последнее время ты по утрам сама не своя, – сказал он. – Может быть, ты…

Эва закусила губу, а потом слабо улыбнулась ему.

– Думаю, это возможно, – сказала она. – Я не хотела ничего говорить тебе до тех пор, пока не буду уверена.

– Ура! – Джек вскочил и, пританцовывая, стал прыгать на матрасе. Глядя на него, Эва не могла удержаться от смеха. Из него получится идеальный папа.

– Я вынашиваю ребенка! – сказала она. – Ш-ш-ш! Ты разбудишь Кори.

Он снова плюхнулся рядом с ней.

– Ох, Эви. – Поцеловав ее в плечо, Джек положил руку на ее плоский живот. – Это удивительно. Мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь, но я… Я совершенно счастлив.

Эва чмокнула его в кончик носа.

– Я тоже, – сказала она и при этом не солгала.

– Давай позвоним моим родителям, – сказал он.

Она дернула его руку.

– Я хочу подождать, пока мы не узнаем, что все в порядке, – сказала Эва. – Ты можешь пару месяцев потерпеть и не демонстрировать свой восторг?

– Надеюсь. Как мы назовем его? – Он спохватился. – Или ее?

– Я думала, если родится мальчик, мы сможем назвать его так же, как зовут твоего отца.

– Александр, – сказал Джек. – Мне нравится это имя, и отец будет ужасно горд. А если девочка, как насчет имени твоей матери?

Она действительно думала об этом, и ее тронуло, что Джеку пришла в голову та же мысль.

– Не огорчит ли это твою мать? – спросила она. Эва ладила с родителями Джека, но старалась никогда не раздражать их. Слишком многим они с Джеком были обязаны им.

– Она бы поняла, – сказал он. – Лично мне, по правде сказать, нравится имя Дрю. Это сокращение от чего-нибудь? От Друзиллы?

– Нет, просто Дрю. – Ее глаза увлажнились при мысли о том, что она принесет в мир другую Дрю. Если бы только ее мать могла быть рядом с ней. Если бы только она могла держать ее за руку в следующие восемь месяцев.

– У тебя часто была слабость по утрам, когда ты была беременной Кори? – спросил Джек.

«Опять за старое», – подумала она. Но ответила:

– Точно так же, как теперь. Именно поэтому я на этот раз поняла, что беременна. Ощущения те же самые.

– Однако на этот раз ты будешь не одна, – сказал Джек. – Я хочу сопровождать тебя каждый раз, когда ты будешь ходить к врачу, и буду с тобой, когда ты будешь рожать его или ее. Когда мы скажем Кори? Ей мы тоже пока не станем говорить?

Она кивнула.

– Да, безусловно, – сказала Эва. – Пусть пока это будет нашим маленьким секретом. Хорошо?

В тот день после обеда Эва прибиралась, когда Джек вошел в кухню с почтой в руках.

– Что-нибудь важное? – спросила она, вытирая руки о кухонное полотенце.

Джек перебирал почту.

– Пара счетов и письмо для тебя без обратного адреса.

Эва взяла конверт, который предназначался ей. Еще не взглянув на него, она знала, что имя и адрес будут напечатаны, и знала, что найдет внутри. С тех пор как она покинула дом Мэриэн, она получила два письма с деньгами. Оба ей переслали с адреса Мэриэн, на этом значился ее новый адрес.

– О, спасибо, – сказала она. – Положи его на стол.

– Ты не хочешь посмотреть, что в нем? – Джек постучал конвертом о ладонь. – Похоже на приглашение или что-то в этом роде. Не знаешь, кто-нибудь из твоих подруг выходит замуж?

Эва вздохнула и склонилась над столешницей. Ей не хотелось лгать ему.

– Думаю, я знаю, что там, – сказала она. – Открой его.

– Но оно адресовано тебе.

– Давай открой конверт.

Джек просунул палец под клапан конверта, разорвал его и открыл, а потом заглянул внутрь.

– Ничего себе, – сказал он, вынимая банкноты. – Все по пятьдесят!

– Сколько? – спросила она.

Положив деньги на стол, он посчитал их.

– Двадцать штук! Тысяча долларов наличными. – Джек хмуро смотрел на нее. – Кто мог бы послать тебе тысячу долларов наличными?

– Ну, – сказала она. – На самом деле я не знаю. С тех пор как родилась Кори, я несколько раз получала такие конверты. Первый пришел, когда я жила в доме Мэриэн, внутри была записка. Просто клочок бумаги. Там было написано «для ребенка». В конверте лежало несколько сотен долларов. Теперь я получаю тысячу долларов пару раз в год, и записок больше не было, я предполагаю, что эти деньги предназначены Кори.

Джек по-прежнему хмурился.

– Что ты с ними делала? – спросил он. В его голосе сквозило не подозрение, а скорее любопытство. Эва не винила его. У них было туго с деньгами, а оказалось, что она получала наличные деньги и ничего не говорила ему об этом.

– Я положила их в банк на ее имя, – сказала она. – Сначала я покупала вещи, в которых она нуждалась. Детские принадлежности. Всякое такое. Но за последние два года я просто откладывала их. – Эва посмотрела на деньги, лежавшие на столешнице, и сказала: – Вместе с этими будет около четырех тысяч долларов.

– Почему ты никогда не говорила мне о том, что происходит? – спросил Джек.

Она была не в силах поднять на него глаза.

– Я испытываю странное чувство к этим деньгам, – сказала Эва. – Я не пыталась скрыть эти деньги от тебя, Джек. Надеюсь, ты так не думаешь.

– Конечно, нет, – сказал он, – но было бы лучше, если бы ты сказала мне. Почему эти деньги вызывают у тебя странное чувство?

– Потому что я не могу объяснить, откуда они. На конверте всегда разные марки. Оклахома, Огайо. Откуда этот?

Перевернув конверт, Джек посмотрел на него.

– Эль Пасо, Техас, – произнес он.

– Понимаешь, что я имею в виду?

– Может быть, это от родственников отца Кори? – спросил он.

– Именно так я и думала, – сказала она. – Но кто знает? Ты огорчен? Ты думаешь, что нам следует потратить эти деньги на оплату счетов, или снять дом получше, или…

– Нет, – сказал он, – кто бы ни посылал их, он хочет, чтобы они были потрачены на Кори, поэтому они должны достаться именно ей. – Джек нахмурился, выпятив нижнюю губу, словно маленький ребенок. – Однако нашему новорожденному не потребуется сумасшедший благотворитель, – сказал он. – Ребенок будет самым классным маленьким бедняком.

Эва улыбнулась.

– Так или иначе, мы все сделаем для него или для нее, – сказала она.

Эве удалось исхитриться и пойти одной на первый прием к гинекологу. Назначив визит на тот день, когда, как ей было известно, Джек будет находиться в Вашингтоне, на конференции по драматическому искусству, она с легким сердцем отправилась к врачу. Эва причиняла боль себе так же, как и ему, ей страстно хотелось, чтобы муж был рядом на протяжении всей ее беременности. Они могли бы разделить эти переживания пополам, как он того хотел, но она не придумала способа, как это сделать.

Доктора звали Шерил Руссо. У нее был резкий и непривычный для Шарлотсвилла нью-йоркский выговор, но манеры были мягкими и неторопливыми, как у южанки. На самом деле она была очень славной, с ней было так легко разговаривать, что, на секунду забыв об осторожности, Эва подумала, не рассказать ли ей полуправду о Кори. Мой муж думает, что она моя, но я удочерила ее, не будучи за ним замужем, поэтому прошу вас, не говорите ему, что это моя первая беременность. Но доктор Руссо подумала бы, что она жестокая женщина и жестокая жена. Она стала бы задавать Эве вопросы, на которые та была не в состоянии ответить. Она стала бы гадать, как случилось, что она удочерила такую маленькую девочку. Начав говорить полуправду доктору, Эва ступила бы на минное поле, не будучи в состоянии сделать ни шага вправо или влево. Поэтому она предпочла обман, с которым могла бы справиться: как бы то ни было, она не допустит, чтобы Джек ходил с ней на прием к врачу. Это был единственно возможный выход.

Эва мучилась от своей лжи. Ей было так противно манипулировать Джеком. Когда он вернулся с конференции и распаковывал в спальне чемодан, она сказала ему, что была на приеме у врача, и он, не веря своим ушам, пристально посмотрел на нее.

– Прошу тебя, не расстраивайся, – быстро проговорила она. – Когда я договаривалась о визите, я не сообразила, что тебя не будет в городе, и не сказала тебе об этом, зная, что ты будешь страшно недоволен.

– Я действительно страшно недоволен. – Джек стоял, держа джинсы в одной руке и ботинок в другой, и выглядел раздавленным. – Почему ты не поменяла дату?

– Я потратила столько времени, чтобы попасть на этот прием, – сказала она. – Мне правда жаль.

– Ну, и что сказал доктор? – спросил он.

– Ничего особенного, – ответила она.

– Это потому, что ты уже проходила через это. – Джек бросил джинсы обратно в чемодан, и в этом движении была не только обида, но злость. – Для меня это ново. Мне кажется, ты забыла об этом.

– Прости. Я не подумала. – Видимо, ей придется говорить «прости» на протяжении всей беременности.

В июне они решили, что пора все рассказать Кори.

Кори, как и предсказывала та мамаша в начале учебного года, полюбила миссис Райс, которая сумела воспользоваться успехами девочки в чтении, для того чтобы помочь ей почувствовать свою значимость и вести себя в классе увереннее. Она все еще робела перед другими детьми, все еще боялась принимать участие в драках на игровой площадке. Принимая во внимание ее внешность, это было совершено непостижимо. Хотя ей было всего шесть с половиной, она обладала хрупкой красотой. Кори была рослой и длинноногой, у нее были голубые глаза и нежная белая кожа и тонкие, женственные черты лица, она выглядела так, словно может разлететься на мелкие кусочки, если упадет с гимнастической лестницы.

– У нас для тебя удивительная новость, – сказал Джек, когда Эва укладывала Кори в постель.

За окном рядом с кроватью Кори на деревьях мерцали светлячки, и Кори пришлось оторваться от них и обратить внимание на отца.

– Какая? – спросила она.

– Скоро у тебя будет братик или сестренка, – сказала Эва.

На освещенном настенным ночником лице Кори отразилось удивление.

– Когда? – спросила она.

– В ноябре, – сказала Эва.

– Это станет для тебя чем-то вроде особенного подарка на день рождения, – сказал Джек. Двадцать второго ноября Кори должно было исполниться семь лет.

Кори перевела взгляд на живот.

– А ребенок сейчас в твоем животике? – спросила она. – Не похоже, чтобы он был там.

Эва засмеялась, положив руку на живот.

– Угу, – сказала она. – Он или она сейчас совсем маленький, но ты увидишь, как все изменится через несколько месяцев.

– Я не могу ждать! – Кори захлопала в ладоши. – Это самая лучшая новость с тех пор, как мне исполнилось четыре года, – сказала она.

Эва снова засмеялась.

– А что случилось, когда тебе было четыре года, милая? – спросила она.

Кори с восхищением посмотрела на Джека.

– Тогда у меня появился папа, – сказала она.

* * *

Так или иначе, до родов Эве удавалось ходить к врачу одной. Хотя они с Джеком никогда об этом не говорили, он, видимо, решил, что жена будет чувствовать себя некомфортно, если он пойдет с ней на прием, и перестал надоедать ей со своими просьбами. Эва привела его на ультразвуковое исследование, полагая, что специалисту незачем упоминать о том, что это ее первая беременность. Эва сказала Джеку, что ей не делали ультразвукового исследования, когда она была беременна Кори, поэтому он отнюдь не удивился, когда она расплакалась от изумления в тот момент, когда врач показал на мониторе, как бьется сердце ребенка.

Потом Джек повел ее в ресторан, на романтический ужин. Сидя за столом, они держались за руки, потом, вернувшись домой, они занялись любовью, и Эва плакала, говоря ему, как сильно любит его. Эва постоянно твердила ему об этом, боясь, что он может интерпретировать ее потребность в уединении не просто как нежелание заниматься с ним любовью.

В первые месяцы беременности она чувствовала себя очень хорошо. Но потом ее вдруг начали мучить ночные кошмары. В них она рожала девочку, а потом у нее начиналось кровотечение, кровь потоком лилась из нее, а она лежала на больничной койке, пытаясь закричать и позвать на помощь, но не могла издать ни звука. Несколько раз в неделю она, задыхаясь, просыпалась среди ночи, вскакивала с кровати и, откинув одеяло, включала свет, чтобы проверить, нет ли на простыне крови. Джек поддерживал ее, пел ей песни и нашептывал нежные слова. Однако ничто не могло прогнать из ее сознания образ бледной и холодной Женевьевы Рассел, лежавшей на кровати в хижине, когда жизнь покидала ее тело.

Эва понимала, что ни за что не сможет помешать Джеку оставаться рядом с ней во время схваток и родов. Не то чтобы она не желала этого, она сама нуждалась в нем. Он посещал вместе с ней курсы молодых родителей, и когда кто-нибудь спрашивал, первая ли у нее беременность, она всегда отвечала, что ей кажется, что первая, потому что, когда у нее родился первый ребенок, она была слишком молодой и наивной.

– Должно быть, тебе трудно пришлось, когда ты рожала Кори, – сказал Джек, когда они ехали домой после занятий. – У тебя не было никакой поддержки.

– Я едва помню, как это было, – сказала она. – То есть, конечно, помню, что было больно, но, вероятно, меня накачали лекарствами, потому что все, что я, по правде сказать, помню, так это как я держу на руках Кори.

– Что же, надеюсь, на этот раз будет легче. – Дотянувшись до ее руки, Джек сжал ее.

Эва надеялась, что во время схваток и родов Джек не обмолвится о ее «первой беременности» в присутствии медицинского персонала, который сможет услышать его. Хотя она все больше волновалась из-за родов, еще больше ее пугало то, что вся ее ложь выплывет наружу.

31

В начале октября Эва работала в Картрайт-Хаус, когда в дверь ее маленького кабинета постучали. Она консультировала мальчика с суровым лицом и розовым ирокезом на голове, скрывающими нежную душу, и удивилась, что ее прервали.

– Эва? – позвал консультант за дверью. – Прости, что беспокою, но тебе звонят из школы, где учится твоя дочь. Они говорят, что это срочно.

Наспех попрощавшись с мальчиком, Эва так быстро, как позволял ее живот, выбежала из комнаты. Она побежала через холл к кабинету директора, где стоял телефон. Через три секунды она уже нарисовала в своем воображении сломанные кости, кровь и нечто еще более ужасное. В последние пару месяцев с Кори не было никаких хлопот, а ее переход в первый класс был совсем не похож на то, как она пошла в нулевой. У нее были хорошие отметки, и теперь у нее был свой абонемент в библиотеку. Было нелегко постоянно снабжать ее новыми книгами, которые она быстро проглатывала.

В кабинете Эва схватила лежавшую на столе трубку.

– Это Эва Эллиотт, – сказала она. – Что-то случилось?

– Миссис Эллиотт, это миссис Джадд, – сказала учительница Кори. – Я не знаю, стоит ли беспокоиться, но я должна сообщить вам, что Кори не вернулась в класс после перемены. Я подумала, может быть, вы или ваш муж забрали ее?

Эва запустила руку в волосы, стараясь размышлять здраво. Может быть, она забыла о какой-то договоренности? Может быть, Джек по какой-то причине заехал в школу? Она посмотрела на часы.

– Я не забирала ее, а у ее отца сейчас уроки, – сказала Эва. – Вы уверены, что ее нет в классе? Время от времени у Кори случались спазмы в желудке, когда она из-за чего-нибудь нервничала.

– Мы посмотрели везде, – сказала миссис Джадд. – Никто из других детей не заметил, как она возвращалась с игровой площадки, но… в любом случае она не слишком общительна, поэтому они, возможно, не обратили внимания…

– Я сейчас же приеду, – сказала Эва. Бросив трубку, она попросила коллегу извиниться перед мальчиком, которого консультировала, а потом понеслась в школу.

«Господи, прошу тебя, пусть она будет там», – молилась она, направляясь на машине в Шарлотсвилл. Уйти одной – это было непохоже на Кори. Она не отличалась храбростью.

К тому времени, когда Эва добралась до кабинета директора начальной школы, она вся дрожала.

– Вы нашли ее? – спросила она, врываясь в комнату.

У стола секретарши стоял офицер полиции, при ее появлении он оторвал глаза от блокнота, который держал в руке.

– Миссис Эллиотт?

– Да, вы нашли ее?

– Нет, – ответил полицейский. – Нам нужно узнать, как можно связаться с вашим мужем. Вы не допускаете, что она с ним?

Эва покачала головой.

– Он на занятиях.

– Есть ли кто-нибудь еще, кто мог бы забрать ее из школы?

Она отрицательно покачала головой.

– Я должна найти ее, – сказала она. – Ей всего шесть лет!

– Учительница сказала, что на ней сегодня были зеленые брюки и белый свитер, это так?

– Да. – У Эвы ужасно тряслась рука, когда она смахивала волосы с лица. – Она…

– Сядьте, мэм. – Он прервал ее, не сводя глаз с ее живота. – Я не хочу, чтобы вы разродились прямо здесь.

Эва опустилась на стул и представила себе, как выглядела Кори, когда сегодня утром пошла в школу.

– Она была в кроссовках и с зеленым рюкзаком. Если только он не остался в классе. Вы сказали, она…

– Они нашли ее! – Внезапно в комнату вбежала секретарша. – С ней еще один офицер полиции. Он везет ее сюда.

– Ох, слава богу! – Эва снова встала. – С ней все в порядке? Где она была?

– Я не знаю, миссис Эллиотт, – сказала секретарша. – Налить вам воды?

Эва покачала головой.

Офицер закрыл свой блокнот.

– Похоже, что все закончилось как нельзя лучше. – Он улыбнулся ей. – Сядьте, миссис Эллиотт. Вы хорошо себя чувствуете?

– Со мной все в порядке, – сказала Эва, вцепившись в край стола.

Кори вошла в комнату, держась за руку полицейского. Однако едва она заметила Эву, как вырвалась и вприпрыжку побежала к матери.

– Мамочка, мамочка! – закричала она, хватая Эву за руку.

Эва обняла ее.

– Я так рада видеть тебя, – сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в макушку. – Ох, малышка, как же я рада.

– Мы нашли ее в трех кварталах отсюда, рядом с супермаркетом «Пиггли-Уигли», – сказал офицер.

Эва снова опустилась на стул, чтобы не наклоняться к дочери.

– Кто привез тебя туда, Кори? – спросила она.

– Я дошла туда пешком.

Эва покачала головой, глядя на офицера.

– Она не могла этого сделать, – сказала она. – Она боится ходить вот так, одна.

– Я шла в карет-хаус, – сказала Кори.

– В карет-хаус? Ты говоришь, что шла в Картрайт-Хаус, где я работаю?

Кори кивнула.

– Мне нужно было найти тебя.

– О, солнышко, ты не можешь так поступать. Я работаю слишком далеко отсюда. – Ее переполнял ужас от того, что могло бы произойти. – Никогда не ищи меня. А также никогда больше не ходи одна.

Наклонившись, Кори прошептала ей на ухо:

– Но я должна тебе что-то сказать.

– Что?

– Кэтлин сказала, что ее тетя умерла, когда рожала ребенка, – сказала Кори. – Ребенок родился слишком рано, и она умерла. А вчера вечером ты сказала папе, что вы ждете, что ребенок родится прямо сейчас, и я испугалась, что ты родишь ребенка прямо сейчас, а сама умрешь. И мне нужно было найти тебя, чтобы сказать, чтобы ты не умирала, мамочка.

– О, бедная малышка, – сказала секретарша.

Лицо Кори было таким искренним, таким любящим и встревоженным. Как сильно, должно быть, она была напугана, что совершила такой мужественный и несвойственный ей поступок, когда она ушла из школы, не зная точно, куда идет, и пыталась найти ее, чтобы спасти!

Слегка сжав ладонями голову дочери, Эва наклонилась и поцеловала ее в висок.

– Я не собираюсь умирать, милая, и я не собираюсь рожать прямо сейчас. Даже если бы я это сделала, то не умерла бы. Такое случается очень, очень редко. С тетей Кэтлин так случилось оттого, что с ней, видимо, что-то было не так, понимаешь? Тебе совсем не нужно беспокоиться из-за этого. Ни капельки. И если когда-нибудь тебя встревожит что-нибудь вроде этого, ты должна будешь рассказать об этом кому-нибудь из взрослых, а не уходить из школы, чтобы найти меня. Обещай мне, что ты больше никогда так не сделаешь.

– Я обещаю, – сказала Кори. – Если ты пообещаешь, что не умрешь.

Когда двадцать первого ноября у нее начались схватки, Эва вспомнила о Женевьеве, но у нее роды протекали совсем не так, как у матери Кори. Боль была намного сильнее, чем она ожидала, и, казалось, прошла целая вечность, пока ей наконец не сделали эпидуральную анестезию. Рядом с Эвой все время находился Джек, он дышал вместе с ней, держал ее за руку, давал пожевать ароматизированную ледяную стружку и временами донимал ее песнями собственного сочинения, которые, как он полагал, должны были подбодрить ее. Они позвонили Кори, чтобы успокоить ее и сказать, что с Эвой все в порядке, а когда часы пробили полночь, позвонили еще раз, чтобы поздравить со счастливым седьмым днем рождения. Новорожденный действительно должен был стать лучшим подарком для Кори.

Одна из медсестер обмолвилась о том, что у Эвы первая беременность, и она, глядя на Джека с небрежной улыбкой, пожала плечами, что потребовало от нее некоторых усилий.

– Видимо, они что-то перепутали в моей карте, – сказала Эва, надеясь на то, что у него не возникнет желания поправить медсестру.

Роды продолжались одиннадцать часов и двадцать минут, и к тому моменту, когда у нее на руках оказалась красивая, черноволосая Дрю Бейли Эллиотт, от мыслей о смерти истекшей кровью Женевьевы не осталось и следа.

32

1987 год

Эва была ничуть не удивлена, когда во второе воскресенье июля Кори проснулась от боли в животе. За завтраком она сидела за столом, расслабленно свесив руки вниз, и угрюмо смотрела на нетронутые хлопья. Девичья школьная команда скаутов собиралась в поход с ночевкой в долину Шугар-Кэмп-Холлоу, и Кори еще с вечера начала нервничать. Эва знала, что она почти не спала.

– Я не хочу иди в поход, – сказала она.

– Я знаю, что ты не хочешь, милая, – сказала Эва, поднимая Дрю с высокого стульчика. Дрю болтала пухлыми ножками перед лицом Эвы, пока та не поставила ее на пол. Вырвавшись из рук матери, она побежала в гостиную смотреть мультфильмы. Хотя Дрю было всего два с половиной года, она была полной противоположностью Кори. Если Кори была высокой и гибкой, то Дрю были приземистой и крепкой, очень напоминая Эву в том же возрасте. У Дрю была внешность и характер кареглазого кудрявого бесенка, тогда как Кори с каждым годом все больше походила на утонченную и замкнутую красавицу.

– Ты можешь быстро произнести «Шугар-Холлоу» пять раз подряд? – спросил ее Джек, но Кори не клюнула на его уловку.

– Пожалуйста, можно я не пойду? – умоляла девочка, переводя взгляд с Эвы на Джека и обратно.

– Кори, посмотри на это как на рискованное приключение, – сказала Эва и только потом поняла, что ответила не подумав. Кори было несвойственно идти на риск.

– Ты отлично проведешь время, – сказал Джек, прихлебывая кофе. – Ты выучишь дурацкие песенки, поешь крекеров с суфле и шоколадом, запеченных на костре, а ночью к вам подкрадутся мальчишки из лагеря бойскаутов, что на другом берегу озера, и все вы на цыпочках подойдете к палаткам взрослых и свяжете им шнурки.

– Папа, – застонала Кори. – Почему ты не можешь пойти со мной, мама?

– Ты знаешь почему. – Эва заглянула за угол, чтобы проверить, что делает Дрю, а потом снова села за стол.

– Папа может присмотреть за Дрю, – сказала Кори.

– Нет, папа не может, – сказал Джек. – У папы сегодня вечером репетиция, и его студенты крайне нуждаются в нем. – Теперь он преподавал драматическое искусство в университете и был на седьмом небе от счастья.

Встав из-за стола, Джек отнес свою миску в раковину.

– О, Роки енот, – запел он на мотив старой шуточной песенки «Beatles», – он нашел павиана Кори, спящую в походной палатке. Роки заполз туда и, оскалив зубы, стал кусать ее за пальцы до тех пор, пока она не потупила взор.

Кори не улыбалась. В девять с половиной лет она уже пресытилась простодушным отцовским юмором.

– Ты навсегда запомнишь свой первый поход, – сказала Эва, хотя самой ей никогда в жизни не приходилось жить в палаточном лагере. Ее эта затея тревожила не меньше, чем дочь. Не считая той ночи, когда появилась на свет Дрю, а Кори оставалась с Мэриэн, ей довелось всего одну ночь провести вне дома, под заботливым присмотром, когда она заночевала в гостях, куда ее пригласили. Среди ночи у нее случился приступ паники. Мать, в доме которой проходила вечеринка, позвонила Эве и Джеку в два часа ночи.

– Она плачет и дрожит, – сказала женщина. – Я не знаю, чего она так испугалась.

Джек поехал, чтобы забрать ее с вечеринки, и по дороге домой Кори казалась угнетенной.

– Может быть, она еще слишком мала для того, чтобы ночевать в гостях, – прошептал Джек, когда привез Кори домой.

«Может быть, и для лагеря скаутов она слишком мала», – подумала Эва, но попыталась вести себя так, словно ничего особенного не происходит. Она сомневалась в том, чтобы другие девочки из отряда скаутов не позавтракали этим утром.

Кори в конце концов сдалась, и Эва отвезла ее на парковку начальной школы. Другие девочки сидели на свернутых спальных мешках, болтали и хихикали, ожидая посадки в автобус. Эва поцеловала Кори, потом, глядя, как та несет свой спальный мешок с котелком и столовым прибором через парковку, проследила, чтобы она не оступилась.

В одиннадцать часов, вернувшись домой после репетиции, Джек плюхнулся рядом с ней на кровать. Эва, не сняв покрывала с кровати, лежала и читала книгу по когнитивной психотерапии. Она вернулась в университет, на этот раз для того, чтобы получить степень магистра психологии.

– Никто не звонил? – спросил Джек, и она поняла, что он думает о том, что делает Кори.

– Отсутствие новостей – уже хорошая новость, – сказала Эва.

Поцеловав ее в обнаженное плечо, он просунул руку под ее старую розовую майку, которую она надевала вместо ночной рубашки.

– Давай никогда больше не будем жить в доме с кондиционером, – сказал Джек. Он провел пальцами по ее груди, и она сменила позу, чтобы ему было удобнее.

– Почему? – спросила Эва. В их спальне и в спальне девочек были оконные кондиционеры, но и тот и другой работали не очень хорошо.

– Потому что тогда ты больше не будешь носить такую откровенную одежду.

Она засмеялась, потянувшись к пуговицам его рубашки с коротким рукавом.

– Серьезно, – сказал он. – Я вошел и увидел тебя в этом тонком… тряпье или бог весть в чем, без бюстгальтера, а твои соски окликали меня, помогая забыть о всех моих бедах.

Эва положила книгу на ночной столик. Черт побери, сегодня ей больше не хотелось читать, и это ее радовало.

Звонок раздался после того, как они прекратили заниматься любовью. Она, бездыханная, лежала на Джеке, уронив голову ему на плечо.

– О нет, – сказал он.

Опершись на один локоть, она дотянулась до телефона. Часы пробили полночь.

– Алло?

– Простите, что разбудила вас, Эва. – Это была Линда, помощница руководителя группы.

– Просто скажите мне, что она жива и не истекает кровью, – сказала Эва.

– Она жива и не истекает кровью, – ответила Линда. – Но у нее выдалась тяжелая ночь. По правде говоря, вечер тоже был бурным.

– Что происходит? – Эва начала скатываться с Джека, но он быстро удержал ее.

– С ней все было прекрасно в автобусе, и все было прекрасно до тех пор, пока она не увидела лошадей, – сказала Линда. – Две девочки ездили верхом. Они просто ездили на пони. Знаете, их катали, держа лошадок на поводу, по тропинке. А другие забрались на изгородь загона и кормили лошадей морковкой и все такое. Но Кори стояла позади. Вы знаете, какой она иногда бывает?

– Угу.

– В чем дело? – прошептал Джек. – Все нормально?

Зажав ему рот рукой, Эва кивнула.

– А потом за ужином она снова вела себя нормально, но испугалась, когда нужно было ложиться спать. Она находилась в палатке с тремя девочками и не хотела выключать свой фонарик. Ей нужно было пойти в туалет, но Кори было страшно ночью идти в уборную, и она обмочилась. Однако я поняла это только позже. Так или иначе, она боялась, что в палатку заберутся еноты и…

Эва легонько стукнула Джека по плечу.

– Ой, – сказал он. – За что?

– Она боялась, что в палатку заберутся еноты, – ответила она.

Джек засмеялся.

– Ой, – сказал он, – это же просто песня.

– А теперь она сидит со мной в столовой, но не хочет возвращаться в палатку, и я боюсь, что не смогу просидеть с ней всю…

– Нет, конечно, нет, – сказала Эва. – Я приеду за ней.

– Вы знаете, как сюда добраться?

– Думаю, да.

Выслушав объяснения Линды по поводу дороги, она повесила трубку.

– Это была просто милая песенка из репертуара «Beatles», – сказал Джек.

– О, я знаю. – Она съехала на матрас и уставилась в потолок.

– Еще она пряталась от лошадей, которые были надежно заперты в загоне. Она пряталась за деревом. И она боялась идти в уборную, поэтому обмочилась. – На последних словах ее голос дрогнул.

– О, Эви. – Джек притянул ее к себе и уткнулся носом ей в шею. – Она переживет это. Каждому из нас в детстве приходилось переживать эмоциональные травмы.

– Нам нужно отвести ее на консультацию к психологу, Джек, – сказала Эва. – Я думаю, что мы больше не можем не замечать этой проблемы. – Встав с постели, она подошла к комоду. Пересекая комнату, Эва почувствовала боль в ногах. В последнее время такое случалось – у нее болели ноги, когда она вставала с кровати.

– Я поеду за ней, – сказал Джек.

– Нет, я сама хочу поехать за ней. – Она надела бюстгальтер.

– Я не хочу, чтобы ты ездила в темноте по извилистым дорогам.

– Со мной все будет в порядке. – Эва сама была готова расплакаться. – Я просто хочу обнять свою маленькую девочку.

Опершись о локти, Джек приподнялся на кровати.

– Ты не беспокоишься о Дрю так, как о Кори, ты знаешь об этом? – спросил он.

Эва собиралась открыть ящик комода и достать майку, но вдруг замерла, пытаясь понять, что означает его тон.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Ничего. Это просто констатация факта.

Подойдя к кровати, она села рядом с Джеком. Она не могла возразить ему, зная, что он прав.

– Я люблю их одинаково, – сказала она. – Ты знаешь об этом, разве нет?

– Да, – сказал он.

– Мне кажется, Дрю не нуждается во мне так, как нуждалась Кори в том же возрасте. Живость и самоуверенность Дрю будут всю жизнь служить ей верой и правдой.

– Я знаю, – сказал он.

Эва подумала, что Джек жалеет о том, что начал этот разговор, и пытается выйти из затруднительного положения. Она дала бы ему такую возможность. Она никак не могла допустить, чтобы он понял, почему она так печется о старшей дочери. Он не знал, что в далеком прошлом они с Кори спасли друг другу жизнь.

33

Когда они в темноте возвращались из лагеря домой, Кори молчала, не отвечая на осторожные вопросы Эвы о том, что произошло. Эва чувствовала неудовлетворенность, как часто бывало в последние дни со старшей дочерью. Почему самые непокорные подростки раскрывают ей свою душу, а ее собственная дочь закрывается от нее? Эва ежедневно осваивала новые психологические приемы, но когда дело касалось ее собственной семьи, казалось, что с таким же успехом она могла бы обучаться плотницкому делу.

Вернувшись домой, Кори сразу пошла спать и на следующее утро продолжала молчать, хотя выглядела виноватой, помогая Эве и Джеку убраться в доме, когда они вернулись из церкви.

– Я не хочу завтра идти в школу, – сказала она Эве, отчищая губкой раковину в ванной комнате.

– Почему? – Эва, которая в этот момент чистила ванну, подняла голову.

Кори стояла к ней спиной.

– Мои подруги всем расскажут о том, что случилось. Они и так думают, что я тряпка.

– Что же, – Эва раздумывала над тем, что ответить, – у меня есть одна идея насчет того, как ты могла бы справиться с этой ситуацией.

– Как?

– Ты позвонишь девочкам, которые были с тобой в палатке, и скажешь, в каком затруднительном положении ты оказалась…

– Нет, мама!

Может быть, Эва могла бы позвонить мамам этих девочек и попросить их поговорить со своими дочерями, однако ничего уже было не исправить. Обзвонить четырнадцать девочек из отряда скаутов плюс четырнадцать разных компаний их друзей было бы для нее не легче, чем для Кори провести тяжелый день в школе.

– Завтра ты сама будешь над собой смеяться, Кори, – сказала она.

Отвернувшись от раковины, Кори пристально посмотрела на нее.

– Смеяться над собой? – переспросила она, словно не расслышав.

– Разве ты не восхищаешься теми, кто признает свои слабости и идет вперед? – спросила Эва.

– Какие слабости?

– Свои недостатки. Свои капризы. Ты просто говоришь: «В лагере я была просто трусишкой, разве не так?» Если ты скажешь это первой, ты лишишь своих подруг козырей.

Кори ополаскивала губку под краном.

– Я не могу этого сказать, мама, – пробормотала она. – Ты, наверное, не очень хорошо знаешь меня, если думаешь, что я способна на это.

Было уже семь часов вечера, когда Эва нашла время почитать воскресную газету. Кори сидела за столом в гостиной, склонив голову над школьной тетрадью, а Джек был в детской и читал Дрю сказку. Налив чашку чая, Эва села в кресло-качалку рядом с камином с газетой на коленях, положив ноги на скамеечку.

Ее внимание привлекла первая страница одного раздела. Два человека сидели верхом на лошади, одним был прямо сидевший в седле мужчина, другим – девочка-подросток со светлыми волосами с рыжеватым отливом. Она прочитала заголовок: «Дома у бывшего губернатора Северной Каролины Ирвинга Рассела». Эва целую минуту пристально вглядывалась в эти слова, прежде чем смогла отвести взгляд от фотографии. Все ее домыслы о том, что Кори была точной копией Женевьевы, были верны. Перед ней было доказательство – девочка-подросток, похожая одновременно на Кори и на ее мать. Длинные стройные ноги. Маленький задиристый нос и белая кожа. Волосы, однако, были светлее, чем у Кори, и ниспадали волнами, обрамляя лицо девочки. Должно быть, ей лет четырнадцать. Вивиана. Вивви, как звала ее Женевьева. Эва открыла газету и просмотрела статью.

Теперь Рассел был исполнительным директором одного фонда в Северной Виргинии и недавно купил поместье в пригородах Шарлотсвилла. Она дважды прочитала предложение, это казалось невероятным. Жестокой шуткой. «Прошу, пусть наши пути не пересекутся», – подумала она. Посмотрев на фотографию, она поняла, что шансы на это невелики. Рассел и его дочь купались в деньгах. У них был огромный дом с белыми колоннами и массивным портиком над закругленной подъездной дорожкой. В поместье были конюшни, и ясно, что Рассел и его дочь были любителями лошадей. Только одно короткое упоминание о Женевьеве: «Его жизнь изменилась в 1977 году, когда была похищена его беременная жена Женевьева. Она так и не была найдена. Рассел больше не женился, вместо этого он посвятил свою жизнь воспитанию их общей дочери Вивианы, которой сейчас четырнадцать лет».

Эва поглубже опустилась в кресло-качалку, при этом ее тело словно обмякло. Она чувствовала пустоту в груди, а мышцы ослабли, словно их высушило горе. Она посмотрела на жизнерадостную блондинку – имя Вивиана, что означает жизнелюбивая, идеально подходило ей, а потом на Кори, сидевшую за столом на другом конце комнаты. Голая нога Кори покоилась на перекладине старого, непарного стула. На ней была одежда, доставшаяся по наследству от Шэн, – выцветшая голубая майка и мешковатые хлопковые шорты. Прикрыв рот одной рукой, она грызла короткие ногти. Завтра Кори лицом к лицу встретится с одноклассниками, которые будут высмеивать ее страхи. Никогда прежде Эва с такой остротой не ощущала своей вины за то, что украла у Кори жизнь, которая была ей уготована. Не просто богатое существование, а жизнь, которая вселила бы в нее уверенность в себе, ту уверенность, которой светилось лицо ее сестры. Она почти слышала, как хихикает Вивиана, видя, как Кори выглядывает из-за ветки дерева. Кори хихикала редко.

Она вырастила пугливого ребенка. Ее красота – заслуга Женевьевы. Может быть, отчасти ее заслугой был острый, язвительный ум Кори. Но ответственность за ее страхи полностью лежала на ней, и она не знала, как распутать то, что натворила, породив их.

34

1988 год

– Что такое молочник? – спросила Кори, когда Эва забрала ее из школы.

– Ну, – сказала Эва, глядя через плечо и съезжая с обочины, – в старину, еще до того, как я родилась, молочник разносил по домам молоко. На крыльце каждого дома стояли железные ящики, и молочник оставлял в них бутылки с молоком. Думаю, иногда еще и яйца. И творог.

– А-а, – сказала Кори.

– Почему ты спрашиваешь?

– Кэтлин сказала, что мой отец, наверное, молочник, потому что я не похожа ни на кого из нашей семьи.

Эва про себя проклинала мать Кэтлин, женщину, уделявшую слишком много времени тому, чтобы совать нос в чужие дела.

– С ее стороны неприлично говорить такие вещи, – сказала Эва.

– Вы меня удочерили, мама?

Эва взглянула на нее. В ожидании ответа Кори серьезно смотрела на нее широко открытыми глазами, запрокинув голову.

– Помнишь, мы говорили с тобой, когда ты была маленькой? – спросила Эва. – Ты моя дочь, а когда мы с папой поженились, он удочерил тебя.

– То есть… я похожа на своего отца?

– Да, – сказала она. – Ты похожа на своего биологического отца. – Эва думала было сказать ей, что он был рыжеволосым и белокожим, но не хотела без всякой необходимости преумножать ложь.

– Что это значит – биологический?

– Мужчина, спермой которого была оплодотворена яйцеклетка, называется биологическим отцом.

– Ой. Ты говорила, что он погиб, верно? В автомобильной аварии?

– Верно.

– Ты была замужем за ним?

Фу!

– Нет, милая. Я была очень молодой, когда забеременела. – Она уже объясняла Кори про птиц и пчел, но не была уверена, насколько та поняла ее разъяснения.

– Он когда-нибудь видел меня?

– Нет, он умер, не успев увидеть тебя.

– Он был красивым? – спросила Кори.

– Да, он был красавцем. Но необузданным. Он гонял на мотоцикле, именно поэтому и погиб. Мотоцикл попал в аварию.

– Мне хотелось бы познакомиться с ним, – произнесла Кори с глубокой печалью в голосе.

Дотянувшись до Кори, Эва убрала волосы с ее щеки.

– Он очень сильно любил бы тебя, – сказала она.

Кори, которой было без малого одиннадцать лет, была ненамного моложе, чем она, когда умерла ее мать. Внезапно ей стало жаль ту маленькую девочку, которой она была. Ужасно было вообразить, что Кори осталась бы сиротой, в полном одиночестве. Сделала ли она для Кори все, что сделала ее собственная мать? Она так не думала. С тоской, от которой у нее защемило в груди, она вспомнила об удивительных письмах своей матери. Что, черт побери, она натворила! И бедная Ронни. Как она поступила с большой коробкой с письмами?

– Как его звали? – спросила Кори.

– Патрик Смит. – Много лет назад Эва окрестила так называемого отца Кори. Фамилия Смит была разумным выбором, который было невозможно отследить.

– Почему он гонял на дурацком мотоцикле?

– Твой отец был молод, а молодые люди иногда склонны к риску.

Кори ненадолго замолчала.

– То есть ты занималась с ним сексом, когда вы еще не были женаты? – спросила она.

– Да. Это было действительно глупо с моей стороны, и я надеюсь, что ты этого никогда не сделаешь. Хотя если бы я этого не сделала, у меня не было бы тебя, а я просто не в состоянии этого представить. – Эва улыбнулась, глядя на Кори, и та улыбнулась ей в ответ.

– Папа – настоящий отец Дрю, да? – спросила она.

– Он также и твой настоящий папа, милая. Когда люди удочеряют или усыновляют кого-то, они становятся его настоящими папой и мамой.

– Но он мне не родной папа.

Она решила не притворяться дурочкой.

– Это так. Но я надеюсь, ты знаешь, что он любит тебя точно так же, как если бы был твоим родным отцом.

Кори опять замолчала, а Эва ждала, о чем еще она спросит.

Однако вместо этого Кори вздохнула.

– Я правда рада, что у Дрю есть родной отец, – сказала она. – Иначе ей было бы очень грустно.

– Тебе очень грустно, милая?

– Нет, – сказала Кори, – но просто Дрю такая маленькая, и ей было бы тяжелее, чем мне.

Эве пришлось съехать на обочину, потому что ей было необходимо обнять свою дочь.

– Что ты делаешь? – слегка отпрянула Кори, высвобождаясь из внезапных объятий. – Зачем?

– Ты – добрая девочка, – сказала Эва. – Ты – замечательная старшая сестра, и Дрю повезло, что ты есть у нее. – Она отстранилась и с улыбкой посмотрела на дочь. – И мне тоже.

35

1991 год

В конце августа Эве и Джеку наконец удалось купить свой первый дом – бунгало в старомодном декоративном стиле неподалеку от университетского городка. Хотя дом располагался на оживленной улице, он был окружен со всех сторон зеленью и имел небольшой закрытый задний двор. Джек выложил извилистую мощеную дорожку от черного хода до скамейки под кустами магнолии, и дворик превратился в тихую гавань, заглушавшую шум университета.

Каждый день они ходили на работу пешком, так как Эва теперь работала консультантом в психологической службе на территории университета, а Джек продолжал преподавать на факультете драматического искусства. Эву раздражало, что на работе у нее не было машины, на случай если девочкам понадобится срочная помощь. Тем не менее было приятно ходить на работу вместе с Джеком, а физическая нагрузка была ей на пользу, однако время от времени ее ноги переставали слушаться ее почти так же, как среди ночи, когда она вставала с кровати.

В первую ночь в новом доме разразилась страшная гроза, когда неожиданные раскаты грома и вспышки молнии мешали Эве уснуть в непривычной спальне. Она не удивилась, когда в час ночи Дрю пришла к ним в комнату.

– Можно я буду спать с тобой и с папой? – спросила она.

Дрю была бесстрашной шестилетней девочкой, но впервые у нее была своя собственная комната. Вместе с грозой это было для нее слишком.

– Конечно, – сказала Эва. – Прыгай.

Забравшись на кровать, Дрю улеглась между ней и Джеком, который ни разу не пошевелился, с тех пор как лег спать. Через несколько минут Дрю тоже засопела.

В три часа ночи Эва встала, чтобы пойти в ванную комнату. Когда она шла по комнате, ей казалось, что она идет по гравию. За последние несколько месяцев боль обострилась, и она понимала, что скоро ей придется обратиться к врачу.

Открыв дверь спальни, она чуть было не споткнулась о Кори, лежавшую на жестком деревянном полу с подушкой под головой.

– Кори? – прошептала Эва. – Что ты здесь делаешь?

Вздрогнув, Кори села, словно ее застали за чем-то постыдным. Она оглядела коридор, словно пытаясь сориентироваться.

– Я точно не знаю, – сказала она.

Опустившись на пол, Эва села напротив нее в холле. Больная нога ныла от холодного пола. Скоро лето кончится.

– Гроза, – сказала Эва.

Кори кивнула. Она была в пижамных брюках и безрукавке, обтягивающей ее маленькую, едва наметившуюся грудь. В мае ей купили бюстгальтер, а в июне у нее начались месячные, но Эва еще не свыклась с тем, как изменилось тело ее дочери. Для нее Кори все еще была маленькой девочкой.

Холл осветился вспышкой молнии, проникшей через окно ванной, и Кори вздрогнула. Она обхватила колени.

– Мама? – спросила она.

– Что, милая?

– Я не хочу переходить в Дарби.

Это была частная школа, и Эва с Джеком решили, что она отправится туда осенью. Чтобы оплатить ее обучение, они воспользовались деньгами с личного банковского счета Кори.

– Почему нет, милая? – Переход в Дарби принесет удачу, она была в этом уверена. Он отдалил бы Кори от детей, которые знали ее и долгие годы насмехались над ней, и благодаря этому она оказалась бы в более интеллектуальном и амбициозном окружении. В плане учебы она намного опережала своих одноклассников из государственной школы, но никто не хотел, чтобы она перепрыгнула через класс, потому что в плане общения она намного отставала от своих сверстников.

– Не знаю, – снова сказала Кори, в последнее время Эва постоянно слышала, как с ее губ срываются эти слова.

– Тебе это пойдет на пользу, – сказала Эва. – Тебе понравилось, когда мы ездили туда.

– Да, но теперь, когда осталось так мало времени, я изменила свое мнение.

– Чего ты боишься?

– Я не боюсь, – сказала Кори. В последнее время, не желая что-то делать, она отказывалась отвечать на этот вопрос, избегая говорить о страхе и находя другие оправдания.

– Так почему же ты не хочешь учиться там?

– Я никого там не знаю, – сказала Кори.

– Подумай об этом как о чем-то хорошем, – подсказала Эва. – Там ты начнешь все сначала. Ты можешь стать человеком, которым тебе всегда хотелось быть. Иногда занятно придумать себе новую личность.

Кори раздумывала над ее словами.

– Возможно, – сказала она.

– Пойдем. – Стоя перед открытой дверью спальни, Эва вздрогнула от боли в ноге. – Дрю спит в кровати, поэтому ты можешь с комфортом устроиться на ковре.

Случилось так, что Кори полюбила Дарби с первого же дня. Дети, как она сообщала, были доброжелательны к ней и очень умны, а учителя шутили с ними, вместо того чтобы быть «серьезными и все такое». Эва думала, что ученики школы Дарби были слегка занудными, но, впрочем, и Кори была такой. За ее красивой внешностью скрывались жадный до знаний ум и эрудиция. Занятия проходили интенсивно, и Кори должна была выдержать это испытание.

– У меня домашнее задание на четыре часа! – сообщила она, когда Эва забирала ее в первый день. Казалось, что ее искренне возбуждает такая перспектива. И Эва тоже волновалась, за весь день не получив от учителя или школьной медсестры ни одного звонка с просьбой забрать ее беспокойную и пугливую дочь.

36

– Девочки, – сказал Джек, когда через несколько дней после начала учебы в новой школе они сидели за ужином. – У меня для вас предложение.

– Я тоже девочка? – спросила Эва, накладывая из кастрюли тунца на тарелку Дрю.

– Нет, дорогая, ты – женщина. – Джек посмотрел на нее влюбленным взглядом.

– Ах, – сказала она. – Я просто проверяю тебя.

– Что за предложение? – спросила Дрю.

– Что же, сейчас я вам расскажу. – Джек налил в стакан из кувшина чая со льдом. – Детский театр проводит набор артистов для пьесы, в которой есть роли для шестилетних и тринадцатилетних девочек.

Дрю, широко улыбаясь, затаила дыхание.

– Я могла бы участвовать в пьесе? – спросила она.

– Сначала ты должна пройти прослушивание, – сказал Джек. – Это означает, что мы пойдем в театр, немного почитаем со сцены. Другие дети сделают то же самое, и режиссер выберет тех, кто, по его мнению, лучше всего подойдет на эту роль.

– Я буду стоять на сцене! – подпрыгивала Дрю.

– Однако играть в пьесе – это тяжелый труд, – сказал Джек. – Тебе придется заучить кучу реплик.

– Я легко заучиваю, – сказала Кори.

– Ты – да, – согласился Джек, – поэтому я думаю, что овчинка стоит выделки. Это будет полезный опыт, независимо от того, будете вы играть в пьесе или нет. Ну, так что скажете?

– Я говорю «да»! – сказала Дрю, колотя вилкой по столу, отчего большая капля бульона из кастрюли полетела в воздух и приземлилась на полу где-то рядом с кладовкой.

– Уупс, – захихикала она, прикрывая рот рукой.

– Как насчет тебя, рыбка Кори? – спросил Джек.

Кори медлила с ответом.

– Хорошо, – наконец проговорила она. – Что за реплики я должна выучить?

Через две недели Эва и Джек сидели на заднем ряду в зрительном зале университетского театра и наблюдали за прослушиванием. Джек проработал реплики с обеими девочками, и они знали их назубок, как в разбивку, так и задом наперед. Эва видела, как Кори взяла Дрю за руку и они пошли в первые ряды, где сидело множество детей. Эва волновалась: не за Дрю, которая наверняка пройдет через это испытание без ущерба для собственного эго, а за Кори, которая, возможно, не перенесет его.

И за себя она тоже волновалась.

Она думала, что рано или поздно у нее обнаружат рак молочной железы. Это казалось почти данностью, поскольку ее мать умерла от рака груди в возрасте двадцати девяти лет. Но этого еще не произошло, по крайней мере пока. Зато ноги создавали ей огромные проблемы. Неделей раньше она наконец побывала у врача.

– Ваши анализы крови и рентгенограмма абсолютно нормальны, – успокоил ее доктор. – У меня не создалось впечатления, что с вашими ногами что-то не так.

– Что же, это хорошо, – сказала Эва. – Но почему они болят, когда я встаю с постели?

– У вас не было ушибов? – спросил врач. – Может быть, вы слишком нагружаете их?

Она стала вспоминать о том, чем занимается в течение дня.

– По утрам я хожу пешком в университет, – сказала она. – И немного хожу по территории. Однако в это время мои ноги не слишком беспокоят меня.

Он закрыл ее карту.

– Что же, я полагаю, что проблемы с ходьбой связаны с вашими переживаниями во сне, – сказал он. – Не думаю, что стоит о чем-либо беспокоиться.

Все это было в ее голове. Вот что он, в сущности, сказал, разве нет? Ей вдруг стало жаль Кори, к чьим болям в животе, вызванным ее тревожностью, врачи – и часто сама Эва – тоже относились пренебрежительно.

– Вот и мы, – сказал Джек, заставляя ее вспомнить, что они в театре, где Дрю вприпрыжку поднималась по ступенькам на сцену. Она проходила прослушивание последней в своей возрастной группе и выделялась на фоне остальных. Она страстно и энергично прочитала свои реплики, подчеркивая их мимикой и жестами, вызвавшими смех у взрослых, сидевших в зале. Она была истинной дочерью Джека. Зрители аплодировали ей, когда она кланялась, уходя со сцены.

Кори шла на прослушивание шестой в группе тринадцатилетних девочек, и Эва понимала, как мучается ее дочь, ожидая своей очереди. Тревога Кори стала осязаемой, когда она наконец начала подниматься по ступеням. Эва не сомневалась, что она передалась всем сидевшим в зрительном зале, когда высокая рыжеволосая девочка прошла на середину сцены. Кори заложила руки за спину, потом быстро опустила их, словно вспомнив наказы отца.

Когда она начала говорить, ее голос звучал так тихо и неуверенно, что ее было почти не слышно.

– Громче, милая, – прошептал Джек.

Несмотря ни на что, голос становился все тише. Эва наблюдала за Шерри Уилсон, режиссером, сидевшей перед ней, и пыталась разобрать, что та говорит.

– О, Джек, я не могу этого вынести, – прошептала Эва. Она знала, какой отваги стоило Кори вообще выйти на сцену.

Джек взял Эву за руку.

– Все будет хорошо, – сказал он.

Как и ожидалось, Кори прокатили, тогда как Дрю получила самую главную роль в своей группе. После того как были распределены роли, Дрю рванулась к Эве и Джеку, а Кори шла к ним, еле волоча ноги.

Эва пошла ей навстречу и обняла ее.

– Я так горжусь твоим выступлением, Кори, – сказала она. – Это было нелегко.

Пожав плечами, Кори посмотрела в сторону. Она молчала, пока они шли к машине, а по дороге домой сидела, угрюмо повернув голову к окну.

– Вы обе сегодня проявили большую отвагу, девочки, – сказал Джек, сидевший за рулем машины.

– Я хотела, чтобы Кори играла в пьесе вместе со мной, – пожаловалась Дрю с заднего сиденья.

– Все нормально, – сказала Кори. – Мне на самом деле все равно.

На дороге возникла пробка, и перед ними мигали синие огоньки, ритмичными волнами освещая их машину.

– Должно быть, авария, – сказал Джек.

– Я не желаю этого видеть! – сказала Кори. – Мы можем поехать другой дорогой?

– Мы застряли, Кори, – сказала Эва. Кори не любила, когда на дороге они сталкивались с аварией, страшась вида крови и искалеченных тел. Эва размышляла о том, что это вызывало у Кори воспоминания о ее вымышленном отце, якобы погибшем в аварии.

– Прошу тебя, папа, – умоляла Кори. – Не могли бы мы проехать через парковку или еще как-нибудь?

– Милая, просто расслабься, – сказал Джек. – Давай споем…

– Я не хочу петь, – сказала Кори. Опустив голову на колени, она закрыла ладонями глаза. – Просто скажи мне, когда мы проедем мимо.

Дрю вытянула шею, глядя в окно.

– Все в порядке, Кори, – сказала она. – Нет никакой крови и ничего такого.

Кори не поднимала головы.

– Мне не место в этой сумасшедшей семейке, – внезапно сказала она.

Эти слова резанули Эву, как ножом по сердцу.

– Почему ты так говоришь, Кори? – спросила она.

– Вы все талантливы, а я нет.

– Это вздор, – сказал Джек. – Ты умнее, чем все мы трое вместе взятые.

– Я имею в виду не этот талант, – ответила Кори.

– Я ни за что на свете не смогла бы играть на сцене, или рисовать, или танцевать, – сказала Эва.

– Вероятно, родственники моего отца больше похожи на меня, – сказала Кори.

Эва взглянула на Джека.

– Вероятно, – согласился он. – Возможно, от них ты унаследовала свои блестящие способности.

Кори подняла голову от колен.

– Прекрати говорить о том, какая я умная, – сказала она. – Я не об этом.

– Ты – четвертушка нашей семьи, Кори, – сказала Эва. – И мы рады, что ты неотделима от нее, независимо от того, нравится тебе это или нет.

На следующий день Эва совершила то, в чем не призналась бы даже Джеку. Она позвонила Шерри Уилсон и упросила ее дать Кори маленькую роль статиста.

– Ей необходимо признание, – сказала Эва. – Ей необходимо повысить самооценку. Прошу вас.

Шерри ответила не сразу.

– Я понимаю, – сказала она. – У меня у самой двое ребят, и один из них – звезда футбола, а другой не видит мяча, даже если он приклеен к его ноге.

Эва засмеялась.

– Я могу задействовать ее в групповой сцене, – предложила Шерри.

– Спасибо! – воскликнула Эва. – Прошу вас, не могли бы вы позвонить ей? И не говорите, что я звонила вам.

– Разумеется, – сказала Шерри.

В тот же вечер Кори услышала новость из уст Шерри. Поговорив по телефону, она влетела в гостиную.

– Знаете что? – спросила она.

Эва подняла глаза от книги, которую читала, а Джек перестал чинить настольный компьютер, чтобы уделить Кори внимание.

– Что? – спросил он.

– Мне позвонила режиссер пьесы, – сказала Кори. – Она хочет, чтобы я была на сцене!

– Ты разыгрываешь нас, – сказал Джек, но потом спохватился. – Это великолепно!

– Здорово, – сказала Эва. – Что тебе нужно будет делать?

– Просто ходить и хлопать в ладоши вместе с группой других детей.

– Потрясающе! – сказал Джек. – Я думаю, ты должна пойти и разбудить Дрю, чтобы рассказать ей об этом.

– Джек! – умоляюще посмотрела на него Эва. – Ей завтра в школу. – Но лицо Кори светилось радостью. – Ох, ступай, – сказала она.

Кори взбежала наверх по ступеням, чтобы разбудить сестру, а Джек посмотрел на Эву.

– Ты как-то замешана в этом? – спросил он.

Эва кивнула.

– Я ничего не могла с собой поделать, – сказала она.

Джек засмеялся.

– Ты – истовая мать, – сказал он. – Однако, должен признаться, я и сам об этом подумывал.

Пьеса имела огромный успех, зрители, состоявшие из родственников и друзей, были горды и восхищались актерами. Мэриэн сидела рядом с Эвой и Джеком, милая Лоррин даже постаралась прислать оператора с 29-го канала и выделила немного эфирного времени для пьесы в ночных новостях. Дрю великолепно исполнила роль развитой не по годам шестилетней девочки, поскольку играла саму себя, а Кори выделялась из толпы подростков не благодаря своему таланту, а благодаря своей красоте. После спектакля обе они пребывали в эйфорическом состоянии, и так продолжалось еще два дня, до тех пор, пока Кори не нашла записку, нацарапанную Эвой для памяти и приколотую к доске рядом с телефоном.

«Позвонить Шерри Уилсон», – написала она рядом с телефонным номером режиссера.

Когда Эва вернулась домой с работы, Кори встретила ее в гостиной.

– Ты позвонила миссис Уилсон и попросила, чтобы она дала мне роль? – спросила она.

– Нет, милая. – Эва попыталась изобразить удивление.

– Тогда почему на доске приколот ее номер? – Кори держала в руке клочок бумаги.

Эва поставила портфель на стул у двери.

– Я просто хотела поговорить с ней, поскольку Дрю должна была играть в пьесе, – сказала она.

– Но ты написала, что должна позвонить ей, – сказала Кори. – Не просто номер. Ты звонила ей из-за меня.

– Кори, я не делала этого.

– Ты вынудила ее дать мне роль. Это так унизительно. Так… ты не понимаешь, в какое затруднительное положение ты меня поставила?

– Я знала, что ты на самом деле хотела играть в пьесе, и там были роли, которые ты могла бы…

– Так ты действительно сделала это! – воскликнула Кори. Плюхнувшись на диван, она обхватила голову руками. – Я просто неудачница, – сказала она.

– Прекрати, Кори. Ты не неудачница, и ты это знаешь.

– Мой отец был неудачником, и я унаследовала гены неудачника.

– Он не был неудачником, – сказала Эва. – Он был очень умен. Просто он был молод и пошел не по той дорожке.

Кори посмотрела на клочок бумаги в своей руке.

– У меня есть бабушка и дедушка, которых я не знаю? – спросила она. – Тети, и дяди, и кузены?

Садясь рядом с ней, Эва вздохнула.

– Я не знаю, милая, – сказала она.

– Ясно, а я хочу знать, – сказала Кори. Она со слезами на глазах посмотрела прямо в лицо Эве. – Иногда мне кажется, что я не знаю, кто я, мама, – сказала она.

– Ах, Кори. – От нахлынувших эмоций ее голос звучал глухо, Эва притянула Кори к себе и обняла. – Прости меня, солнышко.

– Найди моих родственников, мама! – попросила Кори, положив голову ей на плечо. – Пожалуйста.

– Думаю, ты должна сделать это, – сказал Джек, когда она посвятила его в разговор с Кори. – Она имеет право знать своих родственников.

«Нет никаких родственников», – подумала она. Как найти того, кого не существует?

– Я никогда не встречала никого из них, – сказала она. – Как я найду семью Патрика Смита из Портленда, когда я не знаю ничего, кроме его очень распространенной фамилии?

– Не знаю, Эви, – сказал Джек, – но, думаю, ты должна попытаться.

На следующий день она пошла в университетскую библиотеку, где стопками были сложены телефонные книги крупных городов страны. Она нашла телефонную книгу Портленда, что в штате Орегон, и скопировала две страницы с фамилией Смит. Вечером, сидя напротив Кори, она начала звонить по этим номерам, делая вид, что пытается найти несуществующих родственников несуществующего мужчины. Ей был противен этот фарс, противно, что она обрушивала на свою дочь одно разочарование за другим. На этой неделе, когда она без конца звонила, случались моменты, когда Эва была противна самой себе.

– Думаю, что я исчерпала все возможности, милая, – сказала она Кори, садясь в пятницу вечером на край ее кровати. Эву тошнило от телефонных номеров, кнопок, вопросов, которые она задавала разным людям, носившим фамилию Смит, пытавшимся помочь ей сделать невозможное. – Вероятно, у него даже не было семьи, – намекнула она. – Может быть, твой отец был единственным ребенком и его родители умерли.

При свете маленького ночника по выражению лица Кори было трудно понять, о чем она думает.

– Ты обзвонила всех до единого? – спросила она.

– Да, – честно ответила Эва. Телефонный счет за этот месяц будет кошмарным.

У Кори задрожали губы.

– Вчера ночью мне приснился сон, будто я встретила девушку, которая была его родственницей, – сказала она. – Думаю, она приходилась бы мне кузиной или кем-то в этом роде. Она была похожа на меня и была такой красивой. Я была так счастлива оттого, что встретила ее. Когда я проснулась, я… – Она заплакала, и Эва взяла ее руку в свои ладони. – Я сознавала, что это сон, – сказала Кори. – Просто мне так хотелось, чтобы это было правдой, мама.

– Иногда тяжело просыпаться после приятного сна, – сказала Эва.

– Я имею в виду, что я люблю тебя, и папу, и Дрю, и всех… – зарыдав, Кори затряслась всем телом. – Просто мне хотелось почувствовать себя… полноценной.

– Я понимаю, милая. И прости меня. – Эва подумала, что совершила ошибку, всю неделю звоня по телефону. Она никогда не должна была вселять в Кори надежду, нужно было сказать, что она знает, что родственников нет, и покончить с этим.

Кори тяжело вздохнула, беря себя в руки.

– Возможно, когда я вырасту, я смогу поехать в Портленд и поискать тех, кто знал его, – сказала она.

Эва кинула, смахивая кончиком пальца слезу со щеки дочери.

– Возможно, – сказала она, надеясь на то, что к тому времени Кори найдет себе занятие получше. В противном случае ей придется долго-долго искать.

37

1993 год

Эва снова сидела в кабинете врача, ожидая услышать, что боль в ногах – а теперь время от времени и в руках – плод ее воображения. Однако на этот раз доктор, осматривая ее ноги, выглядел более озабоченным. Теперь они распухли, особенно правая нога, а колени были горячими и отекшими.

– Да, – сказал он, кладя ладонь на стопу, словно проверяя температуру. – У вас плохие анализы крови, и теперь мы наконец знаем ответ. У вас повышен ревматоидный фактор.

– Что это значит? – спросила она.

– У вас ревматоидный артрит, – ответил он, изучающе глядя ей в лицо.

Эва думала: «Я заслуживаю этого. Это наказание». Ей всегда казалось, что однажды, когда-нибудь, ей придется расплатиться за то, что она совершила.

– Вы знаете, что это такое? – спросил доктор.

– Ну… Я знаю, что такое артрит. Воспаление суставов. – За последние два года боль в ноге значительно усилилась. Иногда, посидев некоторое время за рабочим столом, она едва могла наступить на нее, а когда печатала, у нее болели пальцы и запястья. Кроме того, она быстро уставала. Она изменила график консультаций так, что теперь могла в середине дня приходить домой, чтобы просто поспать.

– Ревматоидный артрит – это аутоиммунное заболевание, – сказал врач. – Он может затронуть все ваше тело, не только суставы. Вот почему вы чувствуете себя такой утомленной. Я собираюсь отослать вас к ревматологу.

– Это решение проблемы?

Он отрицательно покачал головой:

– Но вам нужно лечиться, и чем скорее вы начнете, тем лучше.

Первые два препарата обманули ее ожидания. Шли месяцы, Эва начала прихрамывать, а запястья распухли и выглядели бугристыми и деформированными. Впрочем, еще хуже чувствовали себя ее ноги, особенно правая. Ночью, лежа в постели, она плакала от боли. Даже когда ноги совсем не болели, ей казалось, будто они зажаты в тиски.

– Как я могу помочь тебе? – Джек, лежа рядом с ней, вытирал простыней слезы с ее щек.

– Никак, – сказала Эва.

– Что ты чувствуешь? – У Джека даже головная боль была редкостью.

– Это как… знаешь, как будто входишь в океан в мае и тебя сковывает холод.

– И у тебя немеют ноги?

– Да, но прежде, чем они занемеют, они очень сильно болят.

– Фу, ты ощущаешь что-то вроде этого?

– Да.

– Ох, Эва, давай я разотру твою ногу, – сказал он. – Давай я помассирую ее.

– Нет. – Эва съежилась при этой мысли. – Пожалуйста, никогда даже не прикасайся к ним. – Она понимала, каким беспомощным чувствовал себя Джек, но он – как и никто другой – не в состоянии был помочь ей.

Дочери по-разному реагировали на ее болезнь. Дрю не обращала внимания на ее страдания, а Кори была обеспокоена.

– Ты можешь умереть от этой болезни? – спросила она, сидя на краю родительской кровати. В тот день занятия в школе Дарби окончились рано, и Кори, вернувшись, с удивлением обнаружила Эву во время ее обеденного перерыва не просто дома, а лежащей в постели.

– Нет, – сказала Эва. Это было возможно, но маловероятно, и Кори выглядела такой расстроенной, что Эва не видела никакой необходимости посвящать ее в жестокую статистику ревматоидного артрита. Улыбнувшись дочери, она взяла ее за руку, удерживая рядом с собой. – Ты не должна об этом беспокоиться.

Кори посмотрела на окно. Эва задернула шторы, чтобы вздремнуть. Кори теперь было шестнадцать лет, она еще больше похорошела и по-прежнему была одинока. Парни обращали на нее внимание, но она не желала никуда ходить даже с одноклассниками из Дарби и еще меньше – ходить на свидания. Некоторые из них уже водили машину, но она опасалась ездить с ними, страшась аварии. Хотя Эве хотелось, чтобы она вела нормальную, активную жизнь, сама она разделяла те же страхи и не подталкивала Кори к такому общению.

– Ты очень изменилась. – Кори снова внимательно посмотрела в лицо матери.

– Что ты имеешь в виду? – просила Эва.

– Правда, ты все время ведешь себя так, как будто ты несчастлива. Ты все время хмурая.

– Я? – спросила застигнутая врасплох Эва. – Я должна радоваться, что живу на свете.

– Нет, я не об этом, мама. Просто я хочу сказать… я не хочу, чтобы ты болела.

– Я знаю, милая. И благодарна тебе. Я сделаю все, чтобы выздороветь.

Когда Кори вышла из комнаты, Эва задумалась о своей матери, не дожившей и до тридцати лет. И о Женевьеве, умершей в тридцать два года. Она же, в свои тридцать три года, была еще жива. «Каждый год – это подарок», – думала она. Подарок, который она не слишком ценила. Медицинская наука не знала средств от ее физического страдания и разрушения суставов. Не в ее власти было контролировать этот процесс, но в ее власти было контролировать свое отношение к нему. Каждый день при мысли о своей матери и Женевьеве Эва давала клятву помнить о том, чего они лишились и чего пока не отняли у нее.

38

1995 год

Никто не удивился, когда Кори отвергла предложение уехать из дома и поступить в колледж.

– Я хочу поступить в Виргинский университет и жить дома, – сказала она.

Кори, Джек и Эва сидели в кабинете психологического консультанта в Дарби, обсуждая, в какой колледж поступить Кори. Ей предлагался выбор из двух вариантов, и то только потому, что ее консультант, опрятный молодой мужчина, сам еще недавно студент колледжа, в прошлом январе заставил ее подать заявление еще в один университет. Эва пришла в ужас, узнав, что вторым вариантом был Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле: ее захлестнули воспоминания о своей прошлой жизни в этом университетском городке. Кори приняли в оба университета, и теперь пришло время принять решение.

– Моя мать больна и действительно нуждается в том, чтобы я оставалась дома, – сказала Кори консультанту. Сногсшибательная внешность семнадцатилетней Кори с блестящими рыжими волосами завораживала молодого человека.

– Не ссылайся на меня как на причину для выбора колледжа, – сказала Эва. Она не требовала, чтобы Кори осталась дома. Собственно говоря, ее утомило бы еще больше, если бы кто-то еще стал заниматься домом и уборкой. Но она хотела, чтобы Кори осталась дома хотя бы еще на один год. Она сама была не готова отпустить ее. Кроме того, Эва не могла себе представить, что Кори будет жить В Чапел-Хилле, с которым у нее были связаны воспоминания о безумных решениях и опасном, соблазнившем ее мужчине. Однако Эва проигрывала спор. Как Джек, так и консультант считали, что Кори пришло время уехать.

– Ей семнадцать лет, а она боится расстаться с тобой, – говорил Джек по пути в университет. – Время пришло, Эва. Ты понимаешь это, разве не так?

Эва понимала, именно поэтому она по возможности воздерживалась от возражений, когда Джек с консультантом пытались убедить Кори в том, что ей лучше уехать из дома.

– Хорошо, я уеду, – сказала Кори, наконец сдавшись. Она переводила взгляд с Эвы на Джека и обратно. – Никогда не думала, что вам так хочется избавиться от меня.

Ее слова звучали как шутка. По крайней мере, Эва надеялась, что это так.

На следующий день они встретились с Джеком за ланчем в университетской закусочной. Эва пришла первой, припарковала свой скутер поблизости и, прихрамывая, пошла к столику. Год назад она начала ездить по городу на скутере, который вызывал у нее одновременно любовь и ненависть. Он возвращал ей свободу, хотя и лишал надежды на то, что однажды она сможет пройтись, не ощущая боли в ногах. Эва привыкла к удивленным взглядам и вопросам и знала, что некоторые коллеги, с трудом ходившие по территории из-за больных ног или поврежденных суставов, завидуют ей.

Однако теперь, в закусочной, она почувствовала себя старой. Официантки были так молоды и энергичны. Ей было всего тридцать пять лет, а она ощущала себя на все семьдесят пять и боялась, что именно так и выглядит.

Эва увидела, как подходит Джек: он был загоревшим и стройным, и впервые она задумалась о том, находит ли он ее еще привлекательной. Он казался намного моложе и оживленнее, чем она.

– Привет, Эви. – Прежде чем сесть напротив, Джек поцеловал ее. – Как дела?

– Хорошо. – Она изобразила веселую улыбку. – А у тебя?

– Как обычно, сумасшедший дом, – сказал он, поднося к губам салфетку. – Ты слышала, что они выбрали нового президента на следующий год?

– Кого-нибудь из знакомых? – спросила Эва. За последние пару месяцев на территории можно было слышать разные имена.

– Не из тех, кого обычно выдвигали, – сказал Джек. – Это парень по имени Ирвинг Расселл. Он был губернатором Северной Каролины.

Эва лишилась дара речи. Появилась молодая официантка, говорившая, обращаясь к ним, «дорогие», и ей удалось справиться с собой и заказать салат.

– Это точно? – спросила она, едва официантка отошла от стола.

– Вроде бы да, я мало что знаю о нем, поэтому не могу сказать, хороший это выбор или нет. Ты его знаешь?

Эва покачала головой.

– Нет.

– В семидесятых годах, когда он был губернатором, о нем много говорили в новостях, но ты, вероятно, была в это время в Портленде или в Чарльстоне. Его жену похитили. Это была нашумевшая история. Те двое парней захватили ее, пытаясь добиться от Расселла освобождения из тюрьмы своей сестры.

Как мог бы ответить человек, ничего не знавший об этой ситуации?

– И он выпустил ее? – спросила Эва.

Джек замотал головой.

– Нет, ее казнили. А жену Расселла так и не нашли.

– Я смутно припоминаю, – сказала она. – Какой ужас. – Впервые она почувствовала облегчение от того, что Кори согласилась уехать в Каролину. Ее не должно быть здесь, когда Расселл станет президентом.

И ей самой здесь тоже не место.

39

– Мне кажется, нам нужно переехать, – сказала Эва Джеку, после того как вечером Кори и Дрю легли спать. Слушая саундтрек из мюзикла «Отверженные», она сидела на диване, голова Джека лежала у нее на коленях, и, услышав ее предложение, он вытаращил глаза.

– Что ты сказала? – спросил он. – Ты только что сказала, что нам нужно переехать?

С тех пор как сегодня днем Эва услышала новость об Ирвинге Расселле, ее не покидала дрожь, и единственное, о чем она была способна думать, – это о том, как избежать опасности. В первые годы после своего бегства она ожидала, что ей придется постоянно переезжать, – этого не произошло, и со временем Эва расслабилась. Возможно, теперь ее спокойной и комфортной жизни пришел конец. Однако как убежать, если ты получаешь пособие на двоих детей и обязана считаться с профессиональными интересами супруга?

– Не думаешь ли ты, что переезд пойдет нам на пользу? – спросила она. У Джека меж бровей пролегла глубокая морщина, она потрогала ее пальцем, словно желая разгладить. – Мы так давно живем здесь.

– Но тебе здесь нравится, Эва, – сказал он. – Нам обоим нравится.

– Я думала уехать куда-нибудь, где медицинское обслуживание получше, – сказала она. – Впрочем, я понимаю, это эгоистично с моей стороны. – Эва играла на чувстве вины и съежилась от своей смелости.

– Я думал, что нас всех устраивает здешнее медицинское обслуживание, – сказал Джек. – У тебя под боком медицинский факультет.

– Я знаю.

– Если тебе кажется, что в другом месте тебя будут лечить лучше, мы можем поехать туда и подлечить тебя. Оставим девочек с Лоррин и Бобби и уедем.

Эва бросила взгляд на окно на другом конце гостиной. Они так и не удосужились повесить шторы. Внезапно она почувствовала себя такой уязвимой, словно там, в темноте, стоял сам Ирвинг Расселл и заглядывал к ней в окно.

– У меня здесь бессрочный контракт, Эва, – сказал Джек, словно она забыла об этом. – И ты любишь свою работу. Или, по крайней мере, я думал, что любишь.

– Я по-прежнему люблю ее.

– Ох, – сказал он, словно наконец понял, что движет ею. Протянув руку, Джек дотронулся пальцем до ее губ. – Ты хочешь переехать в Чапел-Хилл, чтобы быть ближе к Кори?

Эва застенчиво улыбнулась. Как он ошибался. Никогда она не стала бы жить в Чапел-Хилле, но ей хотелось, чтобы он в это поверил. Не было другого способа закончить разговор, который ей никогда не следовало заводить.

– Ты раскусил меня, – сказала она. – Просто мне так тяжело думать, что она покинет нас.

– Кори вернется. – Повернувшись на бок, Джек обнял ее и прижался головой к ее животу. Казалось, он успокоился оттого, что конфликт так легко разрешился. – Они всегда возвращаются.

В конце августа Эва с Джеком и десятилетней Дрю везли Кори в Чапел-Хилл. Эва как будто видела сон, в котором все было то же самое, но чуть иначе. Франклин-стрит изменилась, на смену многим магазинам и ресторанам пришли другие. Кафе, где она работала вместе с Ронни, стало теперь магазином одежды. Студенты были того же возраста, как и те, которых она оставила тогда, ей вспомнилось то волнение, с которым она думала о возможности стать одной из них, жить в кампусе. Эва поймала себя на том, что ищет Ронни, всматриваясь в лица женщин за тридцать, которых видела на улице. Она была встревожена и боялась наткнуться на кого-нибудь, кто мог бы узнать ее. Даже в студенческом общежитии Кори она избегала встречи с другими родителями в комнате отдыха или в коридоре.

Эва помогла дочери распаковать вещи и познакомилась с ее соседкой по комнате, девушкой по имени Мэгги – сокращение от Магнолии, – с черными как смоль волосами и пирсингом на языке. Эва не знала, стоит ли ожидать, что Кори и Мэгги поладят, но надеялась на это.

– Ты типичный член женского клуба, не так ли? – обращаясь к Кори, спросила Мэгги, которая не скрывала своего разочарования.

– На самом деле нет, – сказала Кори, вынимая вещи из сумки. – Я скорее робкая и застенчивая.

Мэгги засмеялась, и Кори засмеялась вместе с ней, словно это была шутка.

Тяжелее всего пришлось тогда, когда они, оставив Кори, отправились в обратный путь домой. Это напомнило ей первый день Кори в подготовительном классе. Она была все той же маленькой девочкой в бело-синих кроссовках, с воплем рвавшейся к своей маме, когда дверь классной комнаты захлопнулась, разделив их.

Джек настоял на том, чтобы на обратном пути в Шарлотсвилл они пели в машине, Эва понимала, что это была попытка не дать ей расплакаться. Ради Дрю она согласилась.

Когда они приехали домой, их уже ожидало электронное письмо от Кори.

«Пожалуйста, позвоните мне и скажите, что вы добрались благополучно», – написала она. Сколько новичков отправили домой подобные послания?

«Мы дома, милая, – написала она в ответ. – Папа заставлял нас всю дорогу петь свои любимые песни. Надеюсь, что ты довольна. Напиши мне, как ты поладила с Мэгги. Целую мама».

Было еще одно письмо, на этот раз от отправителя под псевдонимом Барко, а в строке «тема» было просто указано: «Эва». Она открыла его.

Дорогая Эва!

Друзьям  Н. и Ф. необходимо найти место, чтобы начать новую жизнь. Ты можешь помочь, ответь. Если нет – не отвечай.

Эва долго смотрела на это письмо, сначала со смущением, потом со страхом, пока, наконец, не нажала клавишу «delete» и оно не исчезло с экрана.

40

Каждый новый учебный год в университете начинался с собрания факультета, проходившего в одном из помещений, расположенных на территории, и самым первым, кого Эва встретила, придя туда, был сам Ирвинг Расселл.

Она буквально столкнулась с ним в фойе, споткнувшись о рюкзак, оставленный кем-то на полу. Он подхватил ее, и Эва с признательностью заглянула ему в лицо.

– Извините меня, – растерянно сказала она. – Простите.

Рассел улыбнулся, и Эва представила, что его улыбка скрывает жизнь, полную потерь, и страха, и бессонных ночей.

– Я Ирвинг Расселл. – Он протянул руку. Обычно она для рукопожатия протягивала левую руку, которая причиняла ей меньше боли, но, застигнутая врасплох внезапной встречей, протянула ему правую руку, мгновенно пожалев об этом. У него было крепкое рукопожатие, его рука так сильно сжала ее ладонь и так долго не отпускала, что у нее в глазах заблестели слезы.

– Я Эва Эллиотт, президент Расселл, – сказала Эва, как только он выпустил ее руку. – Я психотерапевт из службы консультирования и психологической помощи. Добро пожаловать в университет.

– Я рад…

Кто-то оттолкнул ее, желая поздороваться с новым президентом, Эве было только на руку, что их разговор прервали. Войдя в дамскую комнату, она закрылась в одной из кабинок и прижала дрожащую руку к груди, плача от боли и от невысказанного чувства вины.

С Кори Эва общалась несколько раз в день, обычно по электронной почте и от случая к случаю – по телефону. Ей было легче читать письма, потому что она не могла слышать, как Кори плачет. Дочь умоляла забрать ее домой. Она ненавидела Каролину. Говорила, что там все занимаются спортом. Парни были грубыми. Все выпивали. Она ненавидела Мэгги и боялась ее друзей.

– Выбрось это из головы, – говорила Эва. – Тосковать по дому некоторое время – это нормально. – Но ее сердце разрывалось, когда она думала о Кори, которая была так далеко и чувствовала себя такой одинокой и напуганной.

В ноябре, видя, что ситуация не меняется, Эва и Джек согласились, что пора забрать Кори домой.

– Только ты должна будешь пойти к психотерапевту, когда вернешься домой, – сказал ей Джек по телефону, как будто ставя условие, и Кори с готовностью согласилась. Эва стала перебирать в уме знакомых ей местных семейных психотерапевтов, но спохватилась. Проблема Кори состояла в том, что она не могла оторваться от семьи. Как бы ей ни хотелось самой принять участие в сеансах психотерапии, на этот раз ей придется отпустить дочь.

41

1998 год

Во второе воскресенье сентября Эва проснулась рано и мгновенно поняла, что что-то изменилось. Лежа в кровати, она вытянула руки перед собой и подняла их вверх, сжала в кулаки, а потом растопырила пальцы. Ничего не болело. Запястья и пальцы были по-прежнему деформированными, но не такими онемевшими, как обычно. Она пошевелила ногой под одеялом. Боль была слабой, едва ощутимой.

– Джек? – позвала она.

Он заворчал.

Эва потрясла его за плечо.

– Джек?!

Он повернулся на спину.

– Что там? – пробормотал он.

– Я не чувствую боли, – сказала Эва.

– Лекарства подействовали.

Две недели назад она начала принимать новое лекарство от ревматоидного артрита, активно обсуждавшееся во всем медицинском мире. Эве приходилось самой делать себе инъекции, но это была небольшая плата за такой результат.

– Мне казалось, что мне с каждым днем становится лучше, – сказала она, – но до сегодняшнего утра я боялась заикаться об этом.

– Ох, Эва. – Теперь Джек действительно проснулся. – Это самая лучшая новость!

На секунду ей показалось, что он вскочит на матрас и начнет плясать от счастья, но теперь ему было сорок пять лет, и хотя он все еще был в порядке и не потерял формы, приступы бурного веселья остались в прошлом.

Джек обнял ее, и она теснее прижалась к нему.

– Я должен сказать тебе, – заговорил он. – Я беспокоился о том, что новый отъезд Кори навредит тебе.

Днем ранее они позволили Кори вернуться в Каролину. После двух лет, проведенных дома, учебы в Виргинском университете и почти трех лет психотерапии она была готова снова попробовать вернуться в Университет Северной Каролины, и Эва была готова отпустить ее. По приглашению Кори в апреле Эва виделась с ее психотерапевтом.

– В вашей семье много любви, Эва, – сказала психотерапевт. – Но у вас с Кори классические отношения взаимозависимости, и я уверена, что вы знаете это. Теперь Кори готова отправиться в свободное плавание, а вам нужно попытаться перестать трястись над ней.

Эва приклеила листочек к зеркалу в ванной комнате. «Перестань трястись» – было написано на нем.

– Я в порядке, – сказала она теперь Джеку. – Мы обе повзрослели за последние несколько лет.

Встав с кровати, она вздрогнула от боли, коснувшись ногами пола. Новое лекарство не было чудодейственным. Доктор предупреждал ее, что дефекты в ее ногах и руках не исправить, а их было много. Тем не менее после более чем пятилетней борьбы с болезнью она была довольна улучшением, которого смогла добиться.

Кори не просто ушла в свободное плавание – она постепенно исчезала за горизонтом. Электронные письма от нее, приходившие сначала ежедневно, через пару недель поредели, и иногда, когда Эва звонила по вечерам, ее не было в комнате общежития. Эва представляла, что она с подругами. Может быть, с мужчинами: ее красота всегда была соблазнительной.

В октябре Кори попросила Эву не звонить так часто.

– Мне нужно оторваться от тебя, мама, – сказала она. – Ты знаешь об этом. Помоги мне, пожалуйста.

Эва почувствовала себя виноватой. Кори разговаривала как взрослая. Теперь она могла сама позаботиться о себе, и это было прекрасно.

– Значит, я должна дожидаться, когда ты позвонишь мне, если захочешь поговорить? – Ей этого не хотелось! Может быть, ей придется ждать несколько недель, прежде чем она узнает, что происходит в жизни Кори.

– Нет, все нормально. Просто не звони мне так часто. Что, если ты будешь звонить раз в неделю?

– Конечно, – сказала Эва. – Договорились.

– И притормози со статьями.

Эва поморщилась. Она всегда высматривала в газетах статьи о здоровом питании и сне, о вреде для слуха громкой музыки. Почти все прочитанное наводило ее на мысли о Кори, и достаточно было всего минуты для того, чтобы скопировать статью и вложить ее в сообщение для Кори.

– Идет, – сказала Эва.

Джек, общаясь с Кори, пересылал ей разные шутки, уверенный в том, что она ахнет и закатит глаза. Дрю писала ей регулярно, и Кори неизменно поддерживала с ней связь. Тринадцатилетняя Дрю скучала по старшей сестре. Они были не похожи друг на друга как день и ночь, как внешне, так и по характеру. Общительная Дрю теперь носила очки и брекеты. У нее были непослушные черные волосы, как у Эвы, и густые брови, как у Джека, тогда как во внешности Кори не было ни единого изъяна. Но их связывали сестринские узы, и Эва надеялась, что навсегда.

В начале ноября Кори сообщила Эве в письме, что познакомилась с «очень интересным мужчиной». Минуту Эва внимательно вчитывалась в эти слова. Она никогда не слышала, чтобы Кори говорила прежде нечто подобное. Насколько она знала, Кори даже ни разу не ходила на свидание. Дочь написала, что Кен Кармайкл работает телерепортером новостной программы в Роли и что она влюбилась в него.

Эва схватила телефонную трубку. Ей нужно было услышать больше. Как могла Кори так мало рассказать ей?

– Я хочу услышать все о Кене, – сказал она, когда Кори сняла трубку.

– Он замечательный парень, – небрежно сказала Кори, и Эва представила, как она пожимает плечами, словно говоря: «Что еще ты желаешь узнать?»

– Откуда он?

– Из Роки-Маунта. Кстати, – Кори колебалась, – в этом году я собираюсь поехать к его родителям на День благодарения. – Она не добавила в конце фразы «хорошо?» или «ладно?», как делала обычно. Она не спрашивала ее разрешения.

– О, хорошо. – Эва попыталась скрыть свое разочарование. – Мы будем скучать по тебе.

– Я знаю, – сказала Кори. – Я тоже буду скучать по вам, но спасибо, что ты так хорошо понимаешь меня. Дрю сказала, что ты поймешь. Что на этот раз не будешь рвать на себе волосы из-за моей поездки.

– Попытаюсь не делать этого, – засмеялась Эва. И без того у нее от лекарств выпадали волосы. – А когда мы познакомимся с Кеном?

– Может быть, во время зимних каникул, – ответила Кори.

«Может быть», – подумала Эва, но промолчала.

– Мне нужно бежать, мам. Поговорим позже?

– Конечно. Целую тебя.

– Я тебя тоже целую.

Со смешанным горьковато-сладким чувством радости и грусти Эва повесила трубку. Наконец-то Кори стала вести себя как нормальная молодая женщина. Она с кем-то познакомилась. С телерепортером! Но в то же время Эва теряла свою дочь. Она чувствовала это.

Во время зимних каникул Кори опять уехала в Роки-Маунт, а звонки и сообщения от нее становились все реже и реже. Ее голос звучал холоднее, отстраненнее, с каждым разом во время разговора с Эвой она все меньше рассказывала о себе и все меньше делилась своими чувствами. Эва скучала по Кори, но, когда она звонила, ей казалось, что она общается с какой-то самозванкой, обладавшей голосом Кори, но лишенной ее теплоты и внимания. Временами Эва чуть ли не плакала, разговаривая с дочерью, и с трудом подбирала слова, способные перекинуть мостик над разраставшейся между ними пропастью. Двадцать один год она наслаждалась близостью с Кори, не забывая о том, что каждый год был ею украден. Может быть, это все, что она заслужила.

– Он разведен, – однажды вечером за ужином сообщила Дрю.

– Кто разведен? – спросила Эва.

– Кен. Приятель Кори.

Эва с Джеком переглянулись.

– Это она тебе сказала? – спросил Джек.

– Угу, – ответила Дрю. Ее непокорные волосы закрученными локонами спускались на плечи темным облаком. – Не только это, он на двенадцать лет старше ее.

– О нет, – проговорила Эва. – Неудивительно, что она не хотела распространяться о нем.

– Или познакомить нас с ним. – У Джека побелели губы. Они всегда белели, когда он сердился, но пытался сдержать себя.

– Ну, мы познакомимся с ним в весенние каникулы, – сказала Дрю, – потому что я сказала ей, что если она к тому времени не приедет, я начну заниматься сексом.

– Что? – переспросила Эва.

Дрю засмеялась, ее брекеты при верхнем свете ярко сверкали.

– Я просто хотела проверить, слушаете ли вы меня, – сказала она. – Как бы то ни было, она сказала, что они приедут. Но они хотят спать в одной комнате.

– Забудь об этом, – сказала Эва. – Он может спать в ее комнате, а она будет спать на диване.

– Эва, ты ведешь заведомо проигрышное сражение, – сказал Джек.

Эва не переносила Кена Кармайкла. Он с первой минуты не понравился ей, хотя она, вероятно, была несправедлива к нему. Кен вошел в дом, неся чемодан Кори, и протянул Джеку ладонь для рукопожатия. У него было приятное, почти красивое лицо, слишком загоревшее для марта, и густые темно-русые волосы, аккуратно подстриженные и причесанные. У него были точно такие же зеленые глаза, как у Тима Глисона, и легкое обаяние – под стать им.

Эва не стала противиться тому, чтобы они с Кори заняли ее прежнюю комнату. Джек был прав: это привело бы только к спорам, а она не хотела тратить на это то драгоценное время, которое могла провести с Кори.

Кен сделал ей и Джеку комплимент по поводу дома и двора, что вызвало у нее еще большее недоверие, чем его зеленые глаза. В это время года сад походил на скопище голых деревьев, виноградных лоз и кустарников, глядя на которые можно было подумать, что они никогда не оживут. Через несколько месяцев он будет выглядеть роскошно, но теперь Кен явно льстил родителям своей девушки.

– Мы готовим ужин на кухне, – сказала Эва. – Пойдемте туда и поболтаем.

– Иди вперед, дорогой, – сказала Кори Кену. – Мне нужно подняться наверх, я приду через минуту.

Кен пошел вслед за Эвой и Джеком на кухню, где пахло запеченной свиной вырезкой. Дрю нарезала очищенный картофель на деревянной доске и, когда они вошли, бросила последний ломтик в кастрюлю.

– Наверное, ты Дрю, – сказал Кен. Он выглядел нарочито неловким и как будто не знал, куда деть руки. Наконец он взялся за спинку стула.

– Да, – сказала Дрю. Она взяла со стола банку пепси-колы и наклонилась над столом, сверля его глазами через стекла очков. – Итак, каковы твои намерения относительно моей сестры? – спросила она.

– Дрю, – засмеялась Эва, начав чистить зеленую фасоль в раковину. – Дай ему расслабиться перед допросом.

Кена это как будто не задело.

– В мои намерения входит относиться к ней так, как она того заслуживает, – сказал он.

– Это может означать все что угодно, – сказала Дрю. Она отпила глоток пепси.

– Что ты предпочитаешь пить, Кен? – спросил Джек, открывая холодильник и заглядывая в него. – У нас есть содовая вода, и вино, и еще пиво и… Он наклонился, заглядывая за пятилитровый контейнер с молоком. – Яблочный сок, – сказал он, разгибаясь.

– У вас есть бутилированная вода? – спросил Кен.

– Нет, извини, – сказала Эва. – Но мы фильтруем водопроводную воду.

– Отлично, я обойдусь, – сказал Кен. – С недавнего времени я пью одну марку воды. Я завтра куплю несколько бутылок.

Дрю напряженно изучала его.

– То есть ты – один из тех репортеров, которых можно увидеть по телевизору, когда случается автомобильная авария? – спросила она.

– Возможно. – Кен ослепительно улыбнулся ей.

– Ты можешь рассказать о своем самом страшном репортаже? – спросила она.

– Дрю, – снова остановила дочь Эва. – Дай Кену отдохнуть, хорошо?

– Все в порядке, – сказал Кен. – Самым тяжелым был репортаж об аварии со школьным автобусом.

– Кто-нибудь погиб? – спросила Эва.

– Угу.

– Дети?

Он кивнул.

– Дети из начальной школы, – ответил он. – У меня сердце разрывалось.

Эва щелкнула стручком фасоли. Почему она не верила ему? Может быть, оттого, что ни один мужчина не достоин ее дочери? Неужели она и вправду стала такой мамашей? Или, может быть, все оттого, что он напоминал ей Тима, самого бесчестного человека из всех, кого она знала?

В комнату вошла Кори, ее лицо засветилось, когда она взглянула на Кена. Он обнял ее за плечи, а она обхватила его за талию. На обоих были надеты темно-синие свитера и брюки цвета хаки. Они смотрелись как одно целое, хотя их красивые лица были не похожи друг на друга?

– Твоя младшая сестренка очень любопытная, – сказал Кен, обращаясь к Кори.

– Я знаю, – проговорила Кори. – Она все время изводила меня расспросами о тебе.

– Налей себе что-нибудь, Кори, – сказала Эва.

– Здесь нет бутилированной воды, – сообщил ей Кен.

– Ее никогда не было, – сказала Кори. – Нужно было купить.

Стоя у раковины и наблюдая за ними, Эва закатила глаза. Она вспомнила о свиной вырезке.

– Вы вегетарианец, Кен? – спросила Эва.

– Нет, я ем мясо. Просто стараюсь питаться сбалансированно. Знаете, определенный процент белков, углеводов и жиров. И я, конечно, стараюсь употреблять оливковое масло или масло лесного ореха.

«О, разумеется, – сказала про себя Эва. – Как насчет проклятого свиного жира?»

– Я обычно заправляю салат оливковым маслом, – сказал Джек, поворачивая ручку сушилки для салата.

– Коринн сказала мне, что у вас ревматоидный артрит, – сказал Кен Эве.

– Да, действительно, – ответила она.

– Я знаю многих людей, которые смогли избавиться от него, исключив из своей диеты сахар и пшеницу.

Эва видела, как сочувственно улыбнулся Джек, открывая крышку сушилки. Он знал, как раздражали ее люди, предлагавшие простые решения сложной медицинской проблемы, и особенно неприятно ей было услышать это от Кена. Она не сразу сумела взять себя в руки и ответить так, чтобы ее слова не показались резкими или саркастическими.

– Ну что же, – наконец сказала она, – существует много разных видов артрита, и я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь вылечился от ревматоидного артрита, изменив свои предпочтения в еде.

– Что мешает тебе попробовать, мать? – спросила Коринн. С каких это пор она стала называть ее «мать»?

– Я следую рекомендациям своего врача, – сказала Эва. – И уже многого добилась.

– Но лекарства, которые ты принимаешь, токсичны, – возразила Кори.

Терпение Эвы заканчивалось.

– Такова эта болезнь, Кори, – сказала она.

– Маме правда помогают лекарства, и на самом деле у них нет вредных побочных эффектов, – вмешалась Дрю.

– С каких это пор ты стала специалистом в фармакологии? – спросила ее Кори.

– С тех пор, как ты стала такой кретинкой, – ответила Дрю. Прошмыгнув мимо Кори, она вышла из комнаты, прежде чем Эва или Джек успели сделать ей замечание.

– Это недопустимо, Дрю, – окликнул ее Джек, но его слова прозвучали неубедительно.

Некоторое время все молчали.

– Мы можем чем-то помочь? – спросила Кори.

– Лучше пойдите и посидите в гостиной, – сказала Эва. – Все скоро будет готово. – Когда они выходили из кухни, Эва, покачав головой, посмотрела на Джека. Их долгожданный домашний ужин в честь приезда Кори начался не лучшим образом.

После ужина Кен пошел в магазин за бутилированной водой, а Дрю поднялась на второй этаж делать домашнее задание. Кори молча помогала Эве и Джеку прибираться на кухне. Эва думала о том, как все они намаялись, стараясь быть вежливыми во время ужина. Даже Кен удержался о того, чтобы сказать что-нибудь провокационное.

Кори закрыла посудомоечную машину и нажала кнопку пуска, потом, развернувшись, склонилась над столешницей, сложив руки на груди.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказала она.

– Конечно. – Джек обнял ее и поцеловал в щеку. – Мы соскучились по разговорам с тобой.

В ответ Кори слабо улыбнулась, потом высвободилась из его объятий и села на кухонный столик.

– Мы с Кеном собираемся вместе уехать, после того как в следующем году я закончу курс, – сообщила она.

Эва села за стол напротив нее, упершись ладонями в колени. Она должна была очень тщательно подбирать слова.

– Кен как будто очень умен, – сказала она, – и я вижу, что он внимателен к тебе. Но он намного старше тебя. Ты подумала о…

– Мама, выслушай меня, – прервала ее Кори. – Вы должны дать мне возможность жить своей жизнью. Пожалуйста. Позвольте мне теперь самой принимать решения.

Эва не знала, что сказать.

– Я все еще не избавилась от страхов, мама. Я многого… боюсь. Мне даже было страшно вести машину, когда мы ехали сюда. Мы потеряли целый час, потому что я настояла, чтобы мы ехали объездной дорогой. Кен очень толерантен и терпелив со мной, и я люблю его за это. И… – Кори опустила глаза, в которых блестели слезы. Протянув руку, Эва положила ее на ладонь Кори, но та отдернула ее. Она посмотрела на Эву. – Я хочу сказать тебе, что Кен помог мне понять, что причина моих страхов в тебе, – сказала она.

– Кори! – Джек наливал себе чашку кофе без кофеина, но в его голосе прозвучало предупреждение.

– Это правда, папа. – Она снова взглянула на Эву. – В детстве ты никогда не давала мне ничего делать. Ты подавляла меня. Из-за тебя я чувствовала себя так, будто никто не поверит в то, что я способна что-то сделать сама. С Кеном… я впервые приложила какие-то физические усилия. Мы вместе занимались спортом. – Она подняла руку и согнула ее, чтобы показать маленький выпуклый бицепс под рукавом свитера.

– Как же я мешала тебе заниматься спортом? – Эва почувствовала, что защищается.

– Ты внушала мне мысль о том, что все вокруг опасно. – Кори не кричала. Она говорила без всякого волнения или злости. Она излагала факты так, как видела их – или как их видел Кен, – заученно, так же как много лет назад читала реплики на прослушивании. – Ты слишком контролировала мою жизнь. Единственное, чего я не намерена позволить тебе контролировать, – это выбор своего молодого человека. И пожалуйста, мама, прекрати пересылать мне разные статьи. Я их не читаю. Теперь я сама все решаю за себя. Наконец-то. Я должна выстроить собственную жизнь… и Кен является ее частью.

– А является ли также частью твоей жизни наша семья? – спросила Эва. Слова Кори обидели и ранили ее.

– Вы навсегда останетесь частью моей жизни, но теперь я должна сосредоточиться на своем будущем, – ответила Кори. – И есть еще одна вещь, которая волнует меня.

– Выкладывай. – Джек уселся за стол рядом с Эвой. – Это все, чего ты хотела? Все свалить на маму и папу?

– Нет, папа, дело совсем не в этом. – Кори как будто оскорбилась. – Просто я много думала, пока училась в университете, и мне многое стало ясно.

– Что же еще волнует тебя? – спросила Эва.

Кори посмотрела ей в лицо.

– Я думаю, что ты скрываешь от меня информацию о моем биологическом отце, потому что хочешь удержать меня рядом с собой, – сказала она. – Ты хотела, чтобы я думала, что мой настоящий отец умер, потому что не желала, чтобы у меня были другие родственники. Мама, я имею право знать, кто они, на тот случай, если у меня обнаружатся наследственные болезни, не говоря уже о других причинах. Я не верю, что ты сделала все, что могла, пытаясь разыскать их.

– Это тоже Кен тебе сказал? – спросила Эва, испытывая одновременно гнев и чувство вины.

– Знаешь, Кори, это уже слишком. – Джек выглядел усталым. – Мама сказала тебе правду. Твой отец носил фамилию Смит. Как она могла найти твоих родственников с такой фамилией, как Смит? Если бы она могла помочь тебе, она бы это сделала.

– Ты всегда на ее стороне, папа, – сказала Кори. – Ты тоже у нее под каблуком.

Джек пристально посмотрел на Кори, которая, не теряя самообладания, так же пристально смотрела на него. Наконец он заговорил.

– Думаю, тебе все еще далеко до того, чтобы повзрослеть, Кори, – сказал он.

Ничем он не мог оскорбить ее сильнее.

– Вы просто не понимаете, – сказала она, вставая. – Я иду в свою комнату.

Эва подождала, пока не захлопнется дверь на втором этаже, а потом посмотрела на Джека.

– Я слишком остро реагирую или ей промыли мозги?

– Нет, ты не слишком остро реагируешь, – сказал он. – Но, полагаю, это нормально. Ты всегда говорила мне, как бурно протекает стадия становления личности и что если человек не проходит через нее в подростковом возрасте, то переживает ее позже. Может быть, именно это и происходит.

Эва не раз объясняла это Джеку, если тот жаловался на своих студентов. Так или иначе, она не могла применить эти рассуждения к своей дочери.

– Мне он не нравится, – шепотом проговорила Эва.

– Его голыми руками не возьмешь, – прошептал в ответ Джек. – Но наша малышка по уши влюблена в него, поэтому я думаю, что мы должны сделать все, что в наших силах.

Эва кивнула. Она помнила, как страстно была увлечена Тимом. По крайней мере, она могла утешиться тем, что Кори выбрала журналиста, а не опасного уголовного преступника.

42

2004 год

В полдень, вернувшись с работы, Эва нашла в почтовом ящике письмо, которое она отправляла Кори. На конверте по диагонали было написано: «Отказ. Вернуть отправителю», и она была уверена, что это был почерк Кена. Неужели Кори даже не взглянула на письмо с приглашением для нее и Кена на спектакль в студенческом театре? Дрю пошла по стопам отца, выбрав в качестве специализации драматическое искусство, и в летние каникулы оба они играли главные роли в пьесе «Дождись темноты»[21]. Эва с радостью воспользовалась благовидным предлогом и написала Кори, которая уже два года не приезжала домой. Она отвечала на телефонные звонки, но редко, во всяком случае, не тогда, когда звонила Эва. У Кори был определитель номера, и Эва представляла себе, как она смотрит на экран, видит, что это звонит мать, и, ни на секунду не задумываясь, возвращается к своим делам.

Кори с Кеном жили вместе и уже несколько лет были помолвлены, но о браке не думали, по крайней мере насколько это было известно Эве. Кори не позволяла ни ей, ни Джеку вмешиваться в их жизнь.

– Со своими проблемами я теперь обращаюсь к Кену, – сказала ей Кори год назад, когда Эва говорила ей о том, как ей не хватает привычных для них отношений. Однако Кори общалась с Дрю, поэтому они хотя бы знали, что она жива, по-прежнему учится в университете и все еще очень многого боится.

Сидя в гостиной и доедая сэндвич с индейкой, Эва включила телевизор, чтобы посмотреть новости. Внизу экрана красными буквами было написано «Новость дня», а с экрана на нее смотрела одна из хорошо известных ей репортеров 29-го канала. «Останки были идентифицированы по слепкам с зубов, – говорила она. – Возможно, мы свяжемся с Ирвингом Расселлом и попросим прокомментировать его этот факт. До скорого. Стэн».

На экран вернулся ведущий новостей.

– Интересно, – сказал он. – Те из нас, кто довольно давно работает в новостном бизнесе, помнят, когда исчезла Женевьева Расселл. Спасибо за рассказ…

Эва схватила пульт и переключилась на другой канал.

– Мы только что получили информацию от нашего филиала в Роли, – говорил ведущий. – Вчера во время прокладки новой дороги в связи со строительством вдоль Ньюс-Ривер неподалеку от Нью-Берна, штат Северная Каролина, бригада строителей наткнулась на останки женщины. Позднее по зубным слепкам было определено, что останки принадлежат похищенной двадцать восемь лет назад Женевьеве Расселл, жене бывшего губернатора Северной Каролины Ирвинга Расселла. Сейчас Рассел является президентом Университета штата Виргиния. Давайте отправимся в Нью-Берн.

– Джон, – сказал молодой репортер, – эта хижина, которую вы видите за моей спиной, – единственная постройка на много миль вокруг в этом уединенном районе на Ньюс-Ривер.

Камера показала маленькую покосившуюся хижину с заколоченными досками окнами. Кровь застучала у Эвы в висках. Эта хижина все еще снилась ей.

– Строительная бригада валила лес вокруг хижины, когда обнаружила человеческие останки, – продолжал репортер, – после чего было возобновлено следствие по делу о похищении жены губернатора, начатое в 1977 году. Это бригадир Билл Смарт, – сказал он, когда камера развернулась на стоявшего рядом с ним мужчину. – Не могли бы вы рассказать нам, что здесь произошло?

Билл Смарт был в бейсболке и с окладистой бородой непонятного цвета.

– Мы рубили деревья на этом участке леса. – Он отошел от камеры. – И мы рыли землю там, где будут строить местный культурный центр, а один из моих парней позвал нас, увидев что-то в куче грязи. Оказалось, что это скелет миссис Расселл.

– Как видите, – сказал репортер, – эта зона оцеплена, пока криминалисты просеивают землю в поисках новых улик в деле давно пропавшей Женевьевы Расселл. Это все, что нам известно на данный момент. Мы снова сообщим вам, как только в нашем распоряжении окажется больше информации.

На экране снова появился ведущий.

– Ведь она была беременна, когда ее похитили? – спросил он.

– Да, Джон, она была беременна. Я уверен, что семья Расселл испытывает одновременно печаль и облегчение.

Эва неподвижно сидела перед телевизором, в горле у нее застрял кусок сэндвича. Она снова стала нажимать кнопки на пульте. Большинство каналов перешло к другим новостям.

Поколебавшись не более минуты, она позвонила Лоррин, работавшей на 29-м канале. Она точно не знала, о чем спросить старую подругу, но ей нужно было знать больше, и если кому на данный момент и было все известно, то именно продюсеру новостей 29-го канала.

– Привет, подруга, – сказала Лоррин, сняв телефонную трубку. – Как поживаешь?

– Отлично, – сказала Эва. – Но я только что услышала, что нашли жену президента Расселла. То есть ее останки.

– Да, разве не удивительно? Первоклассная новость. Мне понравилось.

Если Лоррин и показалось странным, что Эва звонит и спрашивает ее об этой новости, она не подала вида.

– Рассел что-нибудь заявил? – спросила Эва. – И что с ребенком, которого носила его жена? Она была… она все еще носила ребенка?

– Носила ли она ребенка? Ну да. Думаю, да. Почему бы ей не быть беременной?

Эва почувствовала досаду из-за того, что эти слова сорвались у нее с языка.

– Просто они ничего не упомянули об этом, поэтому я удивилась.

– Ну, я точно не знаю, – сказала Лоррин. – А Рассел еще ни с кем не разговаривал. Поверь, мы стараемся связаться с ним, но он пока не произнес ни звука. Впрочем, я слышала, что вместе с ней был зарыт пистолет. Мы пытаемся получить подтверждение.

Эве вспомнилось ощущение от рукоятки пистолета в ее одетых в перчатки руках. Она все время была в перчатках, разве не так? Воспоминания путались, словно это случилось с кем-то другим. Она вспомнила, как целилась в Женевьеву, приказывая ей замолчать. И вспомнила, как нажала на спусковой крючок, разбивая дверь ванной.

Эва не знала, что еще сказать Лоррин. Что сказал бы человек, который ни в чем не виновен?

– Жаль, – сказала она, – Следы того, кто похитил ее, теперь, вероятно, затерялись.

– О, кто знает, – сказала Лоррин. – Останки были найдены поблизости от хижины, там могут быть найдены другие улики. Я надеюсь, они наведут на что-нибудь. Это будет первоклассная новость.

Должно быть, впервые они с Лоррин оказались по разные стороны баррикад.

– Я хотела убедиться, что ты в курсе насчет пьесы, где играют Дрю и Джек…

– «Дождись темноты», верно? – спросила Лоррин. – Мы придем.

– Прекрасно. Скажи Бобби, что я передаю ей привет.

– Рада была поболтать с тобой, – ответила Лоррин. – Давай пообедаем вместе на днях.

– Конечно, – сказала Эва.

* * *

Она вернулась на территорию университета и всю вторую половину дня, работая с клиентами, боролась с желанием пойти и посмотреть телевизор, вместо того чтобы сидеть в своем кабинете. К тому времени, когда она вернулась домой, Джек уже готовил на ужин сэндвичи с жареным сыром.

– Ты слышала? – спросил он, встретив ее поцелуем.

– О жене президента Расселла? – спросила Эва.

– Угу. – Джек вынул из шкафчика над раковиной две тарелки.

– Я сейчас включу телевизор, – сказала она. – Есть что-нибудь новенькое, кроме того, что сообщили днем?

– Они не могут найти ребенка! – крикнул ей вслед Джек.

О боже!

– Ты не против, если мы поедим здесь? – Нажав кнопку на пульте, она села на диван. – Новости начнутся через пять минут.

– Отлично, – сказал Джек. – У меня уже все готово.

Она включила 29-й канал и в ожидании начала новостей смотрела рекламу.

– Добрый вечер, – заговорил ведущий. – История из Нью-Берна, штат Северная Каролина, к этому моменту стала еще более волнующей. По сообщению источников из офиса шерифа Нью-Берна, хотя были найдены костные останки Женевьевы Расселл, останки младенца, которого она восемь месяцев носила под сердцем, рядом с ней найдены не были. Что вызывает недоумение у властей. Поиски в этом районе продолжаются…

– У меня есть жареный сыр. – Джек вошел в комнату, напевая на мотив песни «I’v Got Rhythm»[22]. – У меня есть…

– Ш-ш-ш! – Эва подняла руку, желая заставить его замолчать. Она бросила на него быстрый взгляд. – Прости, – сказала она. – Просто я хочу это послушать. – Она пропустила то, что ведущий сказал о поисках.

Поставив поднос на кофейный столик, Джек уселся рядом с ней. Ее затошнило от запаха жареного сыра.

– Полиция оцепила всю зону до тех пор, пока поиски не будут закончены, – сказал ведущий.

– Хм, очаровательное местечко, – сказал Джек, имея в виду покосившуюся хижину на экране.

Ей вспомнилась входная дверь, то, как она задевала за стену дома. Она вспомнила звук ревущей воды, водяную пыль на своем лице, когда они с Тимом стояли и смотрели на реку. До того, как все случилось. До того, как все изменилось.

Репортер на месте событий протянула микрофон полицейскому офицеру.

– Вы думаете, что похитители держали здесь в заложницах Женевьеву Расселл? – спросила она.

– Ну, на данный момент это предположение, – ответил офицер, – и мы не намерены строить догадки, пока не окончено расследование.

– Вы что-нибудь нашли в доме?

– На данный момент мы не вправе говорить об этом.

Что? Какие улики могли они отыскать в доме спустя столько лет? Сколько народа с тех пор останавливалось в хижине! Она ничего не оставила за собой. Даже отпечатков пальцев. Она была в этом уверена. Потом она вспомнила о маске. Неужели Форрест закопал ее вместе с Женевьевой? Неужели они нашли ее, просеивая землю? Остались ли на ней частички ее кожи? А если да, могли ли они каким-то образом привести к Эве Эллиотт?

Вдруг на экране появился Ирвинг Расселл. Он стоял рядом со своей дочерью Вивианой перед ротондой на территории университета.

– Я видел сегодня ребят с 29-го канала в студенческом городке, – сказал Джек. – Я подумал, что они ищут…

Она прикрыла ему рот ладонью.

– Прошу тебя, – сказала она.

– Это тяжелый момент для меня и моей семьи, – сказал Расселл. Он выглядел усталым, и она вспомнила, как видела его по телевидению вскоре после исчезновения Женевьевы. Тогда он был почти костлявым. Сейчас он выглядел коренастым. Более крепким. Хотя и теперь в его глазах была такая же пустота, как тогда.

Камера выхватила двоих детей примерно пяти и восьми лет, которых прижимала к себе Вивиана, старшая дочь Расселла, которой в жизни повезло больше. Вивиана была очень похожа на Кори. Может ли Джек заметить сходство? Она затаила дыхание, ожидая, что он скажет об этом.

– Я испытываю глубокую печаль и одновременно облегчение, так как Женевьева наконец нашлась, – сказал Расселл. – Невозможно выразить словами весь мой… мой ужас оттого, что ребенок, которого она носила, не найден. Я не понимаю этого и боюсь думать о том, что это может означать.

У него трясутся губы? Эва наблюдала за тем, как Вивиана мягко взяла отца за руку и сжала ее, словно пытаясь помешать ему упасть.

– Я только надеюсь, что Женевьева не слишком страдала, – сказал он. – И я не успокоюсь до тех пор, пока не узнаю, что произошло с ребенком. С моим сыном или дочерью.

– Бедный парень, – сказал Джек, когда новости переключились на другой сюжет. – Не могу даже представить себе, что значит оказаться на его месте.

Эва пыталась совладать со своим голосом.

– Извини, что была резка с тобой, – сказала она. – Просто я… знаешь… до меня весь день доходили слухи, и мне хотелось узнать, что же на самом деле произошло.

– Все нормально. Ешь свой жареный сыр. Скоро придет Дрю.

Эва забыла о том, что Дрю репетировала роль с Джеком. Она опустила глаза на сэндвич. Джек обожал жареный сыр. Хлеб был насыщенного коричневого цвета и не слишком маслянистым. Расплавленный белый чеддер разлился по тарелке. Внутри виднелись тонко нарезанные ломтики красных помидоров.

– Я не очень голодна, – сказала она, пристально разглядывая сэндвич, ее мутило.

Джек выглядел озабоченным.

– У тебя был тяжелый день или что-то еще?

Она покачала головой.

– Нет, это… я думаю, это что-то с желудком. Может быть, Дрю захочет доесть, когда придет.

– Хочешь я заверну остатки?

– Я сама. – Она встала и отнесла сэндвичи на кухню. Когда Эва заворачивала их в пластиковую пленку, ее в самом деле затошнило, и она едва успела добежать по коридору до туалета, где ее вырвало. Сердце колотилось, опустившись на пол, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Она видела, как у Расселла тряслись губы. Видела бледное и хрупкое лицо Вивианы, так похожее на лицо ее сестры.

– Эви? – Джек постучал в дверь. – Тебе плохо?

– Да, – ответила она шепотом.

– Эви?

– Да, – произнесла она на этот раз громче.

– Можно мне войти?

– Нет, дорогой. Спасибо. Мне уже лучше. Просто мне нужно… посидеть здесь немного.

– Я позвоню Дрю и отменю репетицию.

– Не нужно, – сказала она.

– Я хочу помочь тебе.

– Я в порядке, – сказала она. – Думаю, я съела что-то острое. – Она не хотела, чтобы он ухаживал за ней сегодня вечером. Ей нужно было побыть наедине с тем единственным человеком, которому была известна причина ее страдания: с самой собой.

Прополоскав рот, Эва вышла из ванной.

– Может быть, ты беременна? – спросил Джек.

– Господи, надеюсь, что нет. – Она засмеялась. – Вот это была бы новость, правда?

– Может быть, счастливая новость.

– Ох, Джек, ты сошел с ума. Я сейчас приму ванну и пойду лягу в постель, – сказала она. – Обними Дрю за меня.

– Тебе что-нибудь принести?

– Спасибо, нет. – Эва прошла мимо него в ванную комнату и закрыла за собой дверь. Там она открыла воду и села на край ванны, борясь с вновь подступившей тошнотой. Раздевшись и бросив одежду на пол, она ступила в ванну, крепко держась за поручни, и опустилась в воду. Прижав ноги к груди, Эва обхватила их руками и крепко зажмурила глаза.

– Мне страшно, – прошептала она в пустоту. – Мне так страшно.

Тем же вечером, около десяти часов, она проснулась оттого, что у нее болело все тело. Она никогда не принимала всерьез разговоры о том, что ее артрит может обостриться от стресса. За десятилетие борьбы с ревматоидным артритом ей не удалось обнаружить связи между болью и событиями своей жизни. Самые болезненные моменты, когда она полностью выходила из строя, приходились на самые безмятежные периоды ее брака, а лучше всего она чувствовала себя тогда, когда приходилось переживать стресс, например когда они ухаживали за больной матерью Джека.

Но сейчас она не могла отрицать связи между сознанием и телом. Ее руки и ноги были словно зажаты в тиски и болели, как тогда, когда в продаже еще не появились новые лекарства.

«Неужели снова придется глотать пыль на скутере?» – размышляла она. Вот уже пару лет, как она не пользовалась им, снова сесть на него значило бы вернуться назад, признать поражение. «Ты прожила на пятнадцать лет больше, чем твоя мать, – сказала она себе, вставая с постели. – Поблагодари за это судьбу».

Дрю была дома – она слышала ее голос в гостиной. Проглотив противовоспалительное средство, Эва надела халат и пошла поздороваться с ней.

Джек и Дрю сидели на противоположных концах дивана, положив тексты на колени.

– Привет, милая, – сказала она дочери. Дрю выглядела чудесно. Она наконец нашла свой стиль. Ее темные волосы были подстрижены очень коротко, так что локоны и кудряшки не стояли дыбом. Если отвлечься от ее густой шевелюры, то главным, что привлекало к ней внимание, были ее большие карие глаза.

– Тебе лучше? – спросил Джек.

– Сегодня вечером у меня были небольшие боли, – сказала она.

Дрю вскочила с дивана и обняла ее.

– Ты хромаешь, мама, – сказала она. – И папа сказал, что тебя тошнило.

– Возможно, у меня вирусная инфекция. – Эва села в кресло рядом с камином. – Забыла сказать тебе, Джек, письмо, которое я написала Кори и Кену с приглашением на спектакль, вернулось нераспечатанным. Кто-то – полагаю, что Кори, – написал на конверте «вернуть отправителю».

– Мне жаль их, – сказал Джек.

– Сегодня днем я получила электронное письмо от Кори, – сказала Дрю. – Она не упоминала о приглашении, поэтому я могу поспорить, что она не удостоилась даже заглянуть в него. Она сказала, что Кену поручили заниматься делом Расселла, поэтому она была очень взволнована. На самом деле это его первое ответственное задание, и, видимо, это важное событие, если они поручили это ему.

– В каком смысле «заниматься»? – спросила Эва.

– Не знаю. Думаю, что ему, как репортеру, просто поручили освещать это дело для своего канала.

– А что у нее еще нового? – спросил Джек.

– Она, как обычно, темнит, – засмеявшись, сказала Дрю. – Она сказала, что ждет серьезного продвижения по службе. Потом она тут же добавила, что не может повезти детей на экскурсию, потому что придется отъехать на пару миль от Роли.

– Сообщи ей о спектакле, – сказала Эва. – Может быть, она приедет, если приглашение будет исходить от тебя.

– Сомневаюсь, – сказала Дрю, – но я скажу ей.

Пока Джек и Дрю продолжали репетировать, Эва налила себе чашку чая. Пожелав им спокойной ночи, она понесла чашку в спальню, где включила одиннадцатичасовые новости. На 29-м канале о деле Рассела ничего нового не сообщали, и она стала переходить с одного канала на другой. Ларри Кинг интервьюировал парня, который намекал на то, что причиной похищения Женевьевы Расселл был ребенок.

– Из нее вырезали ребенка, – говорил он. – Это преступление далеко не такое банальное, как всем кажется.

Казалось, Кинг сомневается.

– Но ее похитили братья Глисоны, пытавшиеся заставить губернатора Расселла отменить смертный приговор их сестре, разве не так?

– Так тогда считали. Но почему не нашли ребенка?

– Хороший вопрос, – сказал Кинг, глядя в камеру. – На этом мы прерываем репортаж.

Эва выключила телевизор.

«Итак, Кен будет освещать дело Глисонов, – подумала она. – Лакомый кусочек. Что ему известно? Что он разнюхал?» – Она посмотрела на часы. Сейчас звонить Кори было слишком поздно, но она попытается дозвониться ей рано утром. В субботу Кори не нужно спешить на работу. Если ей немного повезет, Кори, возможно, ответит.

43

Когда на следующее утро Эва позвонила, Кори ответила на ее звонок.

– Ой, привет, мама, – сказала она. В ее голосе звучало разочарование, и Эва подумала, что она сняла трубку, не взглянув на определитель номера. Тем не менее она чувствовала себя так, как всегда, когда связывалась с Кори, какой бы хрупкой ни была эта связь. Ей хотелось по телефонным проводам дотянуться до дочери и обнять ее. Сказать ей, как она скучает. Но Эва уже знала, что пытаться не стоит.

– Привет, милая. Как ты поживаешь? – Эва села на диван в гостиной, чтобы не беспокоить Джека, который еще спал. Проснувшись от боли, она, прихрамывая, дошла до ванной комнаты, а выйдя оттуда, позвонила Кори.

– У меня мало времени, – сказала Кори. – Через несколько минут я ухожу в спортзал.

– Я только… – Эва закрыла глаза. О, как ей не хватало Кори! Ей не хватало той девочки, которой она всегда была. Девочки, которую она любила и к которой была привязана. Слишком привязана, сказала бы Кори. Но она не осмелилась рассказать Кори, о чем думает. – Дрю сказала мне, что Кену досталось интересное задание, он будет освещать новый поворот в истории семьи Расселл, – сказала она, – и я решила позвонить, чтобы поздравить его.

Кори молчала, вероятно размышляя о том, как странно слышать такие слова от матери, с которой она не разговаривала месяцами. От матери, никогда не скрывавшей своего пренебрежения к Кену. Это действительно было очень странно.

– Да, – наконец проговорила Кори. – Он очень рада этому. Я тоже думаю, что это хорошая новость, а?

– Очень хорошая. Однако создается впечатление, что расследование продвинулось не так уж далеко. Последнее, что я слышала, это то, что они не смогли найти… ребенка.

– Точно. Что ненормально. На самом деле Кен сейчас в Нью-Берне.

– Думаю, поиски на месте все еще продолжаются?

– Кен сказал, что они перевернули все вверх дном. Ты слышала о пистолете и ноже?

– Лоррин рассказывала, что нашли пистолет.

– И окровавленный нож, – сказала Кори. – В газетах об этом еще не писали. Они попросили Кена умолчать об этом, но я думаю, что скоро все станет известно публике. Для него это главная сенсация.

– То есть… – Эва вспомнила, как отрезала пуповину. В перчатках. Были ли на ней перчатки? Как долго сохраняются отпечатки пальцев на ноже, зарытом в землю почти три десятка лет назад? – Удивительно, что кровь на ноже сохранилась за все эти годы.

– Да, верно, она сохранилась, – сказала Кори. – То есть у них есть пистолет и окровавленный нож, но они еще не знают, чем она была убита.

Секунду Эва молчала. Ей не приходило в голову, что нож можно было рассматривать как орудие убийства. Она пользовалась им, помогая Кори появиться на свет.

– Хм, – произнесла она только для того, чтобы дать понять, что еще на линии.

– Теперь кое-кто полагает, что из нее вырезали ребенка, а потом убили. Или наоборот.

– Я слышала об этом в репортаже Ларри Кинга вчера вечером.

– Если все так и произошло, я надеюсь, что она умерла первой.

Давно уже не бывало, чтобы дочь так долго разговаривала с ней. Возможно, для того, чтобы подобрать ключик к Кори, нужно было говорить с ней о чем-то другом, а не об их отношениях. Возможно, во всем была виновата она сама.

– Ладно, я очень рада, что Кен получил это задание.

– Почему? – спросила Кори. – Он ведь тебе не нравится.

– Я никогда не говорила, что он мне не нравится, Кори.

– Ох, ну давай, мать.

– Неважно, нравится он мне или нет, – сказала Эва. – Я люблю тебя, и он любит тебя, значит, то, что хорошо для него, хорошо и для тебя.

– Это верно, – согласилась Кори. – Спасибо. Прости, мама, но я должна бежать.

– Еще одна вещь. – Эва торопилась. – Я послала тебе письмо с сообщением о том, что Дрю с папой на следующей неделе будут вместе играть в пьесе, которую ставят в студенческом театре. Ты получила его?

– Письмо. Уф.

– Что же, ты… и Кен приглашены, как мои гости, на тот случай, если вы захотите приехать.

– Не думаю, что мы сможем, спасибо, что сообщила мне об этом.

– Я скучаю по тебе, милая. – Слова сами слетели с губ Эвы.

– Мама, не начинай. Пожалуйста.

– Я не могу разговаривать с тобой и притворяться… – Она покачала головой. – Неважно. Спасибо, что сняла трубку.

– Я рада, что поговорила с тобой, – сказала Кори. – И передай привет папе.

44

– Мне кажется, ты помешалась, – сказал Джек, когда час спустя вошел в гостиную. Сидя перед телевизором, она ела из миски сухой завтрак «Cheerios» – это было все, что она могла съесть.

– Меня просто завораживает эта история, – сказала Эва. Она и вправду помешалась. Она была уверена, что все остальные следят за делом семьи Расселл так же внимательно, как она, но они надеялись услышать новые пикантные подробности. С другой стороны, Эве самой хотелось знать как можно больше подробностей. Она ожидала услышать то, чего боялась больше всего. Она боялась, что в связи с делом Женевьевы Расселл всплывет имя Кики Уилкс.

– Через минуту начнется пресс-конференция, – сказала она.

Джек сел рядом с ней.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, гладя ее по откинутым за спину волосам.

– Нормально. Лучше. – Она выдавила из себя улыбку, когда он обнял ее за плечи.

– Ты чуть было не напугала меня сегодня ночью, – сказал он. – Я давно не видел, чтобы у тебя были такие сильные боли.

– Я тоже испугалась, – сказала Эва. – Суставы еще немного скованы. – Она замалчивала свою боль. – Но все будет нормально.

– Тебе лучше оттого, что Кори поговорила с тобой.

– Возможно.

Она немного рассказала ему о беседе с Кори, но не упомянула о том, что расспрашивала дочь о деле Расселла. Она ощущала пустоту в душе оттого, что не могла открыться Джеку. Эва не испытывала ничего подобного с тех пор, как Расселл впервые появился в Виргинском университете, когда она не смогла объяснить Джеку, почему ей внезапно захотелось покинуть Шарлотсвилл. Эва ненавидела стену между ними, о которой он даже не подозревал. Или, возможно, подозревал. Возможно, отчасти по этой причине его лицо этим утром выглядело таким озабоченным.

– Начинается, – сказал он, кивая на телевизор, когда офицер в полицейской форме выступил вперед к микрофонам.

Минуту он разговаривал с другим мужчиной, звука слышно не было. Потом на экране остался один офицер. Прокашлявшись, он сверился со своими записями.

– На дне могилы, где были обнаружены останки Женевьевы Расселл, мы нашли как пистолет, так и кухонный нож, – сказал он. – Отпечатки пальцев на пистолете или ноже восстановить невозможно, но оружие было зарегистрировано на Тимоти Глисона, который вместе со своим братом Марти похитил миссис Расселл. Нам известно, что кровь на ноже принадлежит миссис Расселл.

– Неудивительно, – сказал Джек. – Кому же еще она может принадлежать?

На экране появилась фотография братьев. Слева был Тим, справа – Марти. Даже по прошествии всех этих лет, несмотря на все, что она знала о нем, она ощутила, как от его сексуальной улыбки у нее напрягся живот. Как это возможно? Как она могла не почувствовать отвращения к этому человеку?

– Разумеется, – продолжал офицер, – эти фотографии были сделаны двадцать восемь лет назад. Теперь братьям Глисонам под пятьдесят и за пятьдесят, и мы почти уверены, что они живут под чужими именами. – Офицер посмотрел налево. – Да? – спросил он.

К нему обратился один из репортеров, стоявших за рядом камер.

– Является ли пистолет единственным доказательством того, что Тимоти Глисон был в этой хижине? – спросил он.

– Не Кен ли это? – спросил ее Джек.

– Не знаю, – быстро ответила она, желая услышать ответ полицейского.

– Люди, которым на момент похищения принадлежала хижина, были родственниками братьев Глисонов, – ответил тот.

Она забыла об этом. Тим и Марти обычно бывали там вместе со своими кузенами.

– Причастны ли их родственники к похищению? – спросила какая-то женщина.

– Сейчас мы этого не знаем, – сказал офицер. – У нас есть причины предполагать, что в него были вовлечены посторонние, но в сложившихся обстоятельствах я не могу вдаваться в детали.

Эва напряглась, горя желанием узнать, что он имеет в виду. О каких посторонних он говорит?

– Что значит «в сложившихся обстоятельствах»? – спросил Джек. – Замечательные слова, тебе не кажется? Сложившиеся обстоятельства. – Он повторял их себе, потому что знал, что она не слушает его. – Сложившиеся обстоятельства, – снова произнес Джек и взъерошил Эве волосы. – Надеюсь, что они найдут этих парней и надерут им уши.

– М-м-м, – пробурчала она в знак согласия, но на самом деле надеясь на то, что Тим и Марти ушли в такое глубокое подполье, откуда их не достать.

– Мог ли родиться ребенок, пока миссис Рассел была в плену? – раздался чей-то голос. – И не могли ли его потом сбросить со скалы в реку и поэтому вы не нашли его, несмотря на то что перерыли каждый квадратный дюйм в этом владении?

– Ох, – вырвалось у Эвы. Мысль о том, что прелестную малышку Кори могли заживо бросить в реку, была ей невыносима. Ее глаза наполнились слезами.

– Эва? – Джек смотрел на нее.

Она постаралась прислушаться к тому, что ответит офицер, но ее мысли путались, все было как в тумане.

– Эва? Милая, что с тобой?

Она посмотрела на Джека.

– Я просто подумала о том, как это было бы ужасно, – сказала она. – Сбросить младенца… – Не в силах вымолвить ни слова, она покачала головой.

У Джека меж бровей пролегли глубокие морщины.

– Ты не в себе, Эва, – сказал он. – Это все ревматоидный артрит? Не пытаешься ли ты притворяться, чтобы не огорчать меня? Потому что я не хочу, чтобы ты это делала.

– Я просто слегка взволнована в эти дни, – сказала она, пожимая плечами, но его слова отдавались эхом в ее голове. Не в себе. Она чувствовала, как в ней снова оживает Кики, крайняя неосторожность и глупость которой привели ее к тому, чего Эва никогда не совершила бы.

45

На следующий вечер она готовилась пойти на спектакль, укладывая свои непослушные волосы щипцами, когда Джек вошел в ванную комнату.

Он взял зубную щетку.

– Они нашли одного из тех парней, – сказал он.

Нет. Эва опустила щипцы на стол.

– Одного из каких парней? – спросила она.

– Знаешь, тех, похитителей. – Джек выдавил зубную пасту на щетку.

– Ты шутишь, – сказала она. – Где? Откуда ты это знаешь?

– Только что сообщили в новостях.

Она пошла в спальню и, включив телевизор, переключилась на канал CNN.

– Они показывали фотографии или что-нибудь типа того? – окликнула она Джека. Может быть, они нашли не того. Пожалуйста, пусть это будут не тот парень.

Джек стоял в дверном проеме с зубной щеткой в руке.

– Я захватил только конец передачи. Сказали, что его нашли в Калифорнии. – Он посмотрел на часы. – Милая, у нас не более двадцати минут.

– Я знаю, – сказала она. – Я готова. Просто…

На экране мелькнула фотография мужчины. Он был в наручниках, и его вел офицер, одетый в полицейскую форму. Сев на кровать, Эва склонилась ближе к экрану. Арестованному было за пятьдесят, он был жилистым и плешивым. Камера на секунду выхватила его глаза, похожие на прозрачное зеленое стекло. Тим.

«Свинья, – подумала Эва. – Лживая свинья, обманщик».

– В Калифорнии был арестован Тимоти Глисон, подозреваемый в похищении и убийстве Женевьевы Рассел, – слышался мужской голос. – Глисон жил в Модесто под именем Роджера Краусса и работал барменом. – На экране перед микрофонами снова появился полицейский офицер, тот же, который неделю назад выступал на пресс-конференции. – Глисон, не оказывая сопротивления, последовал за арестовавшим его офицером, – сказал он. – Мы ожидаем, что он немедленно будет экстрадирован в Северную Каролину, где ему будут выдвинуты обвинения в похищении и убийстве Женевьевы Рассел и ее ребенка.

Камера вернулась к Софии Чой, сидевшей в студии новостей.

– По сообщению полиции, Глисона выдал полиции его кузен, Дэвид Глисон, семье которого принадлежала хижина, расположенная неподалеку от того места, где две недели назад было найдено тело Женевьевы Расселл, – сказала Чой. – Дэвид Глисон сказал, что знал о том, что его кузены ушли в подполье, но понял, какие серьезные обвинения были выдвинуты против них, после того как было обнаружено тело Женевьевы Расселл. Он сказал, что второй подозреваемый, Мартин Глисон, умер от сердечного приступа в 1998 году.

– Ладно. – Джек улыбался, стоя в дверном проеме ванной комнаты. – Ты узнала новости, ставшие твоей навязчивой идеей. Теперь пора ехать.

Поднимаясь с кровати, она кивнула. Комната закружилась вокруг нее, и Эва чуть было не потеряла равновесия. Неужели ей снова станет плохо?

Она неуклюжей походкой прошла в ванную и наклонилась над столиком, словно ожидая, что головокружение пройдет. Потом Эва выключила щипцы и отвернулась от зеркала, не желая видеть собственного отражения. Сейчас ей было не до прически.

На следующий день во время перерыва она пошла в комнату отдыха, чтобы посмотреть CNN. Эва была рада, что была в комнате одна, потому что она, вероятно, выглядела такой же ошарашенной, как тогда, когда в эфире шел репортаж о Тиме. Его быстро отвели к машине, готовой ехать в Северную Каролину, но репортеру удалось пробиться к нему и спросить, он ли на самом деле убил Женевьеву Рассел и ее ребенка.

– Я похитил ее, – сказал Тим с легкой одышкой, стремительно проходя мимо камеры, – но я не убивал ни ее, ни ребенка.

Идущий рядом с ним мужчина – вероятнее всего, его адвокат – жестом отогнал репортера прочь.

– Больше никаких комментариев, – сказал он, хватая Тима за локоть и подталкивая его вперед.

После окончания репортажа Эва продолжала сидеть. Она уставилась в пространство, размышляя о том, рассказал ли уже Тим своему адвокату о девушке, которая знала, что он никого не убивал. Девушке, которая знала, что на самом деле случилось в хижине на берегу Ньюс-Ривер.

Эва посмотрела на часы. Около часа. Это было время ее еженедельной встречи с первокурсницей Нэнси Уоттс, страдавшей обсессивно-компульсивным расстройством, которое мешало ее учебе. Эва вернулась к себе в кабинет, думая о том, что стоит на последнем месте в списке психотерапевтов, которые могли бы работать со студенткой, страдающей ОКР. По крайней мере, в данный момент она испытывала истинное сочувствие к демонам, с которыми чаще всего имела дело Нэнси.

Нэнси ждала ее, и Эва проводила женщину в кабинет. Это была миловидная женщина, страстно желавшая побороть желание заниматься мастурбацией и безотвязные мысли, которые преследовали ее. Она начала рассказывать Эве о своих успехах за неделю, но Эва едва ли услышала хоть слово из того, что она рассказывала. Она была напряженной и нервной и постоянно переводила взгляд с лица Нэнси на окно, в которое был виден вход в здание. В любой момент она ожидала увидеть в дверях офицера полиции с ордером на ее арест.

«Все нормально, – сказала она про себя. – Успокойся». Итак, Тим рассказывает своему адвокату о Кики Уилкс. Как они обнаружат, что Кики Уилкс превратилась в Эву Бейли, которая стала Эвой Эллиотт? Это невозможно. Возможно, ее следы так запутаны, что никто никогда не узнает правды.

Однако если они найдут Наоми и Форреста и смогут заставить их заговорить, она обречена. Живут ли они все еще в том ветхом жилище в пригороде Нью-Берна? Вместе ли они еще? Господи. Она вспомнила о коробке с париками и косметикой, о волшебным образом возникших документах и общем ощущении безумия в их доме. Тьфу. Какой же дурой она была! Если бы только она могла вернуться на много лет назад и сделать другой выбор. Вернуться в кафе, где она работала вместе с Ронни, и не обращать внимания на заигрывание сексуального парня за угловым столиком. Если бы только она сосредоточилась на своей цели: поступить в университет. Если бы только…

Впрочем, тогда у нее никогда не было бы Кори, и эта мысль, несмотря на неприязнь к ней дочери, вызвала у нее такую боль, что Эва вздрогнула, сидя на стуле.

– Эва? – спросила Нэнси. – С вами все в порядке?

– Что? О да. – Она улыбнулась. – Просто мне вдруг стало холодно. – О чем рассказывала Нэнси? Она попыталась восстановить в памяти диалог с женщиной, но он выветрился у нее из головы. Она не записала ни слова из него.

– Нэнси, – сказала она. – Простите меня. Не могли бы вы повторить то, что только что рассказали мне? Я отвлеклась на минутку.

Слава богу, Нэнси была сговорчивой.

– Конечно, – сказала она и приступила к рассказу о том ритуале, который она ежедневно совершает перед сном и как это заводит ее соседку по комнате. Эва сконцентрировала свое внимание, минуту или две она сочувственно кивала, но только до тех пор, пока ее мысли не вернулись к собственным страданиям. Итак, копы каким-то образом найдут Наоми и Форреста, которые расскажут им, что отправили Кики Уилкс в Шарлотсвилл, к Мэриэн Кейзан. Мэриэн найти нетрудно, стоит просто остановить кого-нибудь на улице и спросить, не знаком ли он с ней.

– Мэриэн? – сказал бы тот. – Разумеется! Кто же не знает Мэриэн. Она живет в доме престарелых на улице Платанов.

Мэриэн в свои восемьдесят девять лет была все такой же рассудительной, хотя и не такой шустрой. Эва навещала ее пару раз в месяц, приносила ей книги и журналы или видеофильмы. Мэриэн постаралась бы изо всех сил защитить ее, если бы копы стали задавать вопросы, но, возможно, она поняла бы, что игра проиграна. Даже если бы она стала отрицать, что Эва жила у нее, не меньше сотни человек знали правду. Полицейские установили бы связь. Внезапно оказалось, что путь к дому Эвы очень легко проследить. «Я в ловушке», – подумала она. Ее схватят, но больше других будет страдать Кори, когда правда выплывет наружу. Эва не могла допустить, чтобы это случилось.

– Мне кажется, вы опять витаете в облаках, – сказала Нэнси.

Она смотрела прямо на Нэнси, не слыша ее.

– Эва? – снова спросила Нэнси.

Эва снова переключила внимание на сидевшую перед ней женщину.

– Да, – проговорила она.

– Не думаю, что вы услышали хоть слово из того, что я сегодня рассказывала.

– Простите меня, Нэнси. – Эва глубоко вздохнула. – Вы правы. Я должна кое-что обдумать, вероятно, мне не следовало пытаться сегодня работать. Послушайте, вы можете прийти завтра? – Она взяла в руки свой ежедневник. – Обещаю, что к тому времени приведу свои мысли в порядок.

Нэнси выглядела встревоженной.

– Вы уверены, что все в порядке? Вы такая бледная.

Что, если Нэнси узнает правду через неделю? Через две недели? В университете Эва станет притчей во языцех. Люди будут гадать, знал или не знал Джек о том, что она сделала. «Если знал, значит, он тоже преступник, – подумают они. – Если нет – значит, их брак был обманом».

– Завтра все утро у меня занятия, – сказала Нэнси. – У вас найдется время во второй половине дня?

Руки Эвы дрожали, когда она открывала ежедневник, и она не сразу смогла найти нужную страницу.

– В три часа, – сказала она.

– Хорошо. – Нэнси протянула ей ручку. – Запишите. Если хотите, я запишу вместо вас.

Эва засмеялась, смех был резким и фальшивым.

– Сейчас запишу, – сказала она; написав Нэнси, она не могла вспомнить ее фамилию. Она встала. – И еще раз я прошу у вас извинения, – сказала Эва. – Завтра дела пойдут лучше.

«С другой стороны, – подумала она, – возможно, завтра я буду в тюрьме».

46

Проходя через входные двери пансионата для престарелых, Эва заметила Мэриэн, которая кормила рыбок в аквариуме, стоявшем в холле. Даже несмотря на то, что женщина стояла к ней спиной, ее невозможно было сразу же не узнать. Этот прямой позвоночник. Белые волосы, все так же подстриженные «под пажа». Было трудно поверить, что ей было без малого девяносто лет.

Эва подошла к ней сзади.

– Как поживает моя любимая восьмидесятилетняя подруга? – спросила она, обнимая Мэриэн за плечи.

– Хорошо, привет, Эва! – сказала Мэриэн, звонко чмокая ее в щеку.

– Я решила заглянуть, чтобы пригласить вас на спектакль, – сказала Эва. – Джек и Дрю будут вместе играть в нем еще пару выходных.

– Я бы с удовольствием пошла, – сказала Мэриэн. Открыв ключом буфет, стоявший рядом с аквариумом, она убрала внутрь коробочку с кормом. – Давай сядем и поболтаем. – Она направилась в просторный зал, где обитатели пансионата играли в карты, или читали, или глазели на посетителей. Кое-кто поднял глаза, оторвавшись от карточной игры. Пара узнавших ее по прежним визитам женщин приветственно помахали Эве рукой.

Мэриэн провела ее к нише у окна, и Эва подумала, не намеренно ли она выбрала такое уединенное место. Может быть, она понимает, что происходит, и хочет поговорить с ней об этом?

– Как у вас дела? – спросила Эва Мэриэн, когда та уселась в углу. – Вы выглядите, как всегда, потрясающе.

– Волшебно, – сказала Мэриэн. – А у тебя как?

– Все отлично.

– А как Джек и девочки? Ты разговаривала на днях с Кори?

– Недолго, – сказала она.

– Она все еще помолвлена с этим болваном?

Эва рассмеялась.

– Я стараюсь быть добрее к нему.

– Что же, ты вольна думать о нем так, как тебе хочется, – сказала Мэриэн. – Но мне не нравится мужчина, вставший между женщиной и ее семьей.

– Однако Кори любит его.

– Надеюсь, что, повзрослев, она изменит свое отношение.

Обе надолго замолчали, Эва не знала, как незаметно подойти к вопросу, который хотела обсудить. Помнит ли Мэриэн о том, как она когда-то реагировала на новости о похищении Женевьевы? «Вы в курсе того, что случилось с женой президента Виргинского университета?» – могла бы она спросить. Эва тщательно спланировала, как задаст свой вопрос. Вместо этого она выпалила шепотом:

– К вам приходили из полиции?

– Из полиции?

– Ш-ш-ш, – сказала Эва. – Они приходили?

– Нет. Зачем им приходить сюда?

Эва колебалась. Может быть, Мэриэн ничего не помнит об этом. Может быть, она не помнит о том, что приютила ее под чужим именем, или о том, что достала ей аттестат средней школы. Она знала ее только как Эву Бейли, и знала ее под этим именем очень давно.

– Просто я…

– У тебя неприятности, Эва?

Эва колебалась.

– Надеюсь, что нет, – сказала она.

– Прошлое настигло тебя?

– Надеюсь, что нет, – повторила она. – Я…

– Молчи, – быстро проговорила Мэриэн. – Не говори мне ничего. Не напоминай мне ни о чем. Все, что я помню, – это то, что ты пришла в мой дом, чтобы помогать мне в детском саду. Взамен я предоставила тебе стол и кров. Потом, когда ты поступила в университет, я ухаживала за Кори. Я познакомила тебя с Джеком. Ты вышла за него замуж, и мы остаемся лучшими друзьями. Больше я ничего не помню. – Она пристально посмотрела на Эву.

– Вы правда не помните? – спросила Эва, не зная, верить ли ей.

– Все верно. Но я непременно запомнила бы, если бы копы пришли ко мне. В этом ты можешь не сомневаться.

– Но они не приходили.

– Нет, дорогая. Не приходили. – Мэриэн подняла голову и прищурилась. – Ты и вправду напугана, ведь так?

Эва кивнула.

– Велика ли возможность того, что они станут искать тебя?

– Очень велика. Ужасно велика.

– Тогда я буду молиться за тебя, – сказала Мэриэн. – Я никогда не знала, что привело тебя ко мне. И не знала, что с тобой случилось или что ты натворила. Но что бы это ни было, ты больше не та маленькая девочка. Вот что я скажу полицейским, если они придут сюда. Я скажу, что ты замечательная женщина. Замечательная мать.

– Я не была замечательной, если говорить о Кори, – сказала Эва. – Я слишком оберегала ее. Это сделало ее пугливой.

– Нет такой матери, которая больше любила бы свою дочь, – сказала Мэриэн. – Каждая мать из тех, кого я знаю, причиняла вред своим детям, и только из лучших побуждений. Я уверена, что если бы у меня были дети, я тоже испортила бы их. – Наклонившись вперед, она похлопала Эву по руке. – А теперь скажи мне, когда мы пойдем в театр?

47

Судебное разбирательство по делу Тима должно было состояться в конце августа, но по просьбе его адвоката Лена Эдисона оно было отложено на две недели.

«Они могут найти меня, – думала Эва. – Им нужно больше времени, чтобы выследить меня».

Она ждала, что ей принесут повестку в суд. Из окна своего кабинета Эва наблюдала за входом в здание, ожидая увидеть незнакомца, который изменит всю ее жизнь и ее семьи. Это было похоже на ожидание смерти, словно, умирая, она собиралась увлечь за собой всех, кого любит и кому была вынуждена лгать.

Дело освещалось как в телешоу «Dateline», так и в новостном тележурнале «20/20», в «Dateline» даже использовали некоторые из репортажей Кена. То, как подавали этот материал, могло бы произвести впечатление на Эву, если бы она могла объективно оценить предмет обсуждения.

Адвокат Тима попросил дополнительную отсрочку после того, как истек срок первой, но на этот раз в ней было отказано. Они не нашли ее, но наверняка продолжат поиски. Повышенная бдительность серьезно сказалась на ее здоровье. Сердце все время работало в бешеном ритме, она смотрела на все широко открытыми глазами, выискивая человека, который защелкнет наручники на ее запястьях. К моменту судебного разбирательства Эва похудела на пятнадцать фунтов, и одежда висела на ней. Ей все чаще и чаще приходилось пользоваться скутером, когда она, разъезжая по территории, встречала встревоженные взгляды друзей и коллег, прежде уверенных в том, что ей стало лучше. Суставы на ступнях и коленях, руках и запястьях так распухли, что врач увеличил дозировку лекарства, сказав ей, что если не станет лучше, он отменит текущее лечение и попробует что-нибудь другое. Встревоженный потерей ею веса, бледностью и рассеянностью, он взял кровь для разных анализов. Эва знала, что ни один анализ крови не расскажет ему о том, что причиняло ей боль.

Телешоу на Court TV было от начала и до конца посвящено судебному разбирательству. Ей очень хотелось остаться дома и посмотреть, но это было как невозможно, так и безответственно. Ей нужно было пойти на работу, неважно, сможет она сконцентрироваться на своих клиентах или нет. Однако вечером Эва села у телевизора, чтобы посмотреть краткий повтор дневных новостей из зала суда. Джека больше не удивлял ее интерес к этому делу, он думал, что так она чувствует себя ближе к Кори, поскольку Кен, находясь в Северной Каролине, освещал эти события. Он посмотрел вместе с ней повтор, так как был решительно настроен разделять все то, что интересовало Эву. За последнюю пару месяцев она перестала делиться с ним сокровенным, поскольку не находила в себе сил рассказывать ему о том, что думает и чувствует, ей казалось, что так он пытается разрушить стену, выросшую между ними.

Прокурора звали Сэл Шрейнер, он казался удивительно маленьким, тщедушным человечком, до тех пор пока не открыл рот и не начал кружить по залу. Он обладал решительным голосом, стремительной подпрыгивающей походкой и выразительной жестикуляцией, а также умел искусно задавать вопросы, что моментально начало действовать Эве на нервы.

Первым он пригласил самого Ирвинга Расселла. Давая показания, Расселл казался не таким внушительным, как на территории. В основном он держался стоически, но голос его дрожал, когда он описывал ночь, в которую было совершено похищение. Он сказал, что, ожидая возвращения своей жены домой, работал в кабинете на первом этаже особняка. Предвестником того, что что-то случилось, стал звонок воспитательницы из детского сада, сообщившей ему, что его пятилетнюю дочь Вивиану не забрали в обычное время. Встревоженный, он собрался выйти из дома, чтобы попытаться найти Женевьеву, когда ему в первый раз позвонил Тим Глисон.

– Он сказал, что она у него, – вспоминал Расселл. – Что моя жена в безопасности и вернется ко мне живой и невредимой, если я отменю приговор Андреа Глисон.

Камера время от времени задерживалась на Вивиане, которая сидела в зале суда, приложив носовой платок к глазам. Эве было больно смотреть как на Расселла, так и на его дочь. Она пыталась отстраниться от этого дела, сделать вид, что не имеет к нему никакого отношения, но это было невозможно. Слезы застилали ей глаза, когда Рассел прекратил давать свидетельские показания. Эва размышляла о том, произвели ли они такое же сильное эмоциональное впечатление на присяжных или свидетельские показания Расселла причинили ей такую боль оттого, что она была тесно связана с этим делом.

Когда на следующий вечер Эва снова смотрела повтор, на месте свидетеля стоял кузен Тима, Дэвид Глисон. С длинными волосами и карими глазами, он был больше похож на Марти, чем на Тима, говорил с явным акцентом, растягивая слова, так что временами его было трудно понять. Дэвид подтвердил, что Тим спросил его, могут ли они с Марти «несколько дней отдохнуть» в хижине, и он дал им ключ.

– Не показалось ли вам странным, что они хотят «отдохнуть»? – спросил Шрейнер.

– Нет, – ответил Дэвид Глисон. – У Марти были проблемы, и Тим приглядывал за ним, поэтому я подумал, что дело именно в этом. Тим хотел на некоторое время увезти Марти из города в какое-нибудь тихое место. – Он почесал бороду. – Конечно, я догадался, что произошло, когда в новостях сообщили о том, что они похитили жену губернатора, но я был сбит с толку.

Шрейнер удивленно вскинул брови.

– Сбиты с толку? – спросил он.

– Конечно, в новостях говорили, что они разговаривали с губернатором по телефону, а в хижине нет телефона.

– Вам не пришло в голову позвонить в полицию, когда вы поняли, что совершили ваши родственники?

Опустив глаза, Глисон рассматривал свои руки, а потом покачал головой.

– Нет, – сказал он. – То есть… я был тогда так молод.

– Прекрасное оправдание, – саркастически заметил Джек. Они с Эвой смотрели телевизор, лежа на кровати под одеялом. – «Я был так молод», – передразнил его Джек. – Этого парня нужно посадить вместе с его кузеном.

– Тогда я был не таким, как сейчас, – продолжал Глисон, – и мне было также жаль Энди… Андреа. На самом деле я как будто поддерживал Тима и Марти, узнав, что они замыслили. Разумеется, у меня и в мыслях не было… уф… что миссис Расселл умрет.

Эва в напряжении ожидала, что Тим произнесет имя Кики Уилкс. Ей не нравилось наблюдать за судом вот так, из вторых рук. Ей было все тяжелее целый день сидеть в своем кабинете и, консультируя клиентов, размышлять о том, станет ли всем известно о роли Кики в похищении жены губернатора. Кто первым заведет разговор о ней? Может быть, никто не упомянет о ней до тех пор, пока не дадут слово Тиму? Создавалось впечатление, что Дэвиду Глисону о ней ничего не известно.

– Когда вы снова посетили хижину, принадлежащую вашей семье? – спросил его Шрейнер.

– Вероятнее всего, следующей весной. Я не помню точно.

– Были ли там какие-либо свидетельства того, что там побывали братья Глисоны?

Глисон заерзал на стуле.

– Единственное, что я помню, – это то, что была разбита дверь ванной, – сказал он. – Косяк рядом с ручкой был расщеплен.

В этот момент Шрейнер начал энергично расхаживать по залу суда, демонстрируя две большие фотографии ванной комнаты и фотографию коридора. Он размахивал ими перед присяжными, а потом положил их на пюпитр, стоявший в зале суда. Взяв указку, он показал, где была найдена пуля в стене ванной комнаты. Потом он предъявил саму пулю в пластиковом пакете и положил ее на стол рядом с пюпитром.

– Вы общались после этого с братьями Глисонами? – спросил Шрейнер их кузена, едва закончив свою демонстрацию.

– Тим позвонил… я точно не знаю когда, – сказал Дэвид Глисон. – Возможно, через неделю после того, как они приехали в хижину. Он сказал мне, что их преследуют копы и они подаются в бега. – Дэвид Глисон, словно извиняясь, посмотрел на Тима, который спокойно сидел рядом со своим адвокатом. – Он сказал, что свяжется со мной, когда сможет.

– И он связался с вами?

– Да. Примерно через год он позвонил мне. Сказал, что не хочет терять связи – знаете, мы всю жизнь были большими друзьями, но я бы никогда… – Он снова опустил глаза, его челюсти ходили ходуном. Когда он поднял голову, в его глазах стояли слезы. – Он сказал, что я никогда никому не должен сообщать его нового имени.

– Почему вы не позвонили в полицию, когда поняли, что миссис Расселл пропала?

Глисон пожал плечами.

– Я не хотел причинять неприятности Тиму и Марти.

– Отличный парень, – сказал Джек.

– Марти был… шизофреником, вы знаете? – сказал Глисон. Он опять пожал плечами. – Я решил, что он, вероятнее всего, не задумываясь убьет меня или что-нибудь в этом роде, а Тим старался защитить его.

Закинув руки за голову, Джек зевнул.

– Тебе еще не надоело? – спросил он.

– Я хочу еще немного посмотреть, – сказала Эва. – Я пойду в гостиную.

– Хорошо… – Джек наклонился и поцеловал ее, – не задерживайся там допоздна, ладно? – Он выглядел обеспокоенным.

Улыбнувшись ему, Эва встала с кровати.

– Не буду, – пообещала она.

В гостиной, включив телевизор, она увидела, что на месте дачи показаний сидел следующий свидетель обвинения. Терри Ньюхаус, друг Тима из Джексонвилла и владелец дома, откуда братья звонили губернатору, был аккуратно подстрижен и чисто выбрит. Когда его спросили о том, чем он занимается, он ответил, что он на полставки работает бухгалтером.

– Вы знали, что задумали братья? – спросил Шрейнер, как только Ньюхаус принес присягу.

Ньюхаус кивнул.

– В достаточной степени. Да.

– Они сказали вам, куда увезли жену губернатора?

– В хижину, где за ней приглядывал их друг.

Эва сцепила сложенные на коленях руки.

– Они называли имя этого друга? – спросил Шрейнер.

– Нет, сэр.

– Вам известно, что это был за друг?

– Насколько я понял, это была женщина. Я подумал, что это, возможно, подружка Тима, но не могу припомнить, почему я так решил. То есть я не знаю, говорили они об этом или нет.

– Вы помните, как звали его подружку?

Эва затаила дыхание, но Ньюхаус отрицательно покачал головой.

– Я же сказал вам, я даже не уверен, что это была девушка. – Он был слегка раздражен.

Внезапно Эва вспомнила о Бетс. Может быть, они подумают, что за Женевьевой присматривала Бетс, которая потом покончила жизнь самоубийством, чувствуя себя виновной в том, что участвовала в похищении человека! Ей стало легче, но ненадолго, так как Эва поняла, что как только придет очередь Тима излагать свою версию событий, никому не придет в голову подозревать Бетс.

Следующим вечером она смотрела заседание суда в одиночестве, поскольку Джек был на прослушивании в университете. Эва села на диван в тот момент, когда место свидетеля заняла женщина, бывшая соседкой Бетс по комнате. Дженни Роуз, которой был пятьдесят один год, миловидная женщина с короткими светлыми волосами и большими, вызывающими доверие голубыми глазами, числилась сиделкой. Знала ли она о Кики? Эва была рада, что Джека нет дома, потому что, глядя, как Дженни Роуз клянется говорить только правду, думала, что не сможет скрыть свою тревогу.

– Бетс с Тимом были вместе около двух лет, – сказала Дженни, когда Шрейнер начал задавать ей вопросы. – Я думала, что ей было что-то известно о том, что Тим похитил жену губернатора, потому что она, по правде сказать, не удивилась, но я не думаю, что она активно участвовала в этом. В те времена мы работали вместе с ней, то есть весь день и всю ночь, когда Тим… сделал то, что он сделал, я не выпускала ее из виду. – Она не сводила глаз со Шрейнера, и Эва подумала, не для того ли, чтобы не смотреть на Тима.

– Где она находилась во время похищения Женевьевы Расселл? – спросил прокурор.

– Она работала со мной. Я знаю, что она не могла быть тем человеком, который, по словам свидетеля… мистера Ньюхауса… сторожил миссис Расселл, потому что всю неделю она была буквально у меня на глазах. Впрочем, Бетс была расстроена. Она только сказала мне, что Тим уехал из города и она скучает по нему. Когда позднее я вспомнила об этом, то поняла, что она, должно быть, знала о том, что происходит.

Шрейнер еще некоторое время допрашивал ее, потом адвокат Тима подверг ее перекрестному допросу, но Дженни Роуз мало что могла добавить по существу дела. После ее свидетельских показаний в работе суда был объявлен перерыв на один день. «Удачный день», – с облегчением подумала Эва. Каждый день, когда не упоминалось имя Кики Уилкс, был для нее удачным.

48

На пятый день суда Тим должен был давать свидетельские показания в свою защиту. Дождавшись, когда Джек уйдет из дома, она позвонила в службу психологической консультации и сказала, что больна и не выйдет на работу. В этот день от нее было бы мало толку. Ей нужно было знать, что скажет Тим.

Сидя на диване, Эва растирала свои ноющие запястья, пока его приводили к присяге. Он произнес клятву тихим серьезным голосом, а потом сел. Тим выглядел спокойным, но по тому, как он дышит, было понятно, что он напряжен. Он так мало напоминал того молодого человека, который был ее любовником. Возможно, Тим даже сделал пластическую операцию. Лицо стало более удлиненным, губы – тоньше, и у него была бритая голова, благодаря чему он казался совершенно другим человеком. Однако глаза были те же. Эти узнаваемые зеленые глаза останутся с ним до самой смерти.

– Вы похитили Женевьеву Расселл? – спросил Сэл Шрейнер.

– Да, – сказал Тим. – Вместе со своим братом.

– Как вы это сделали?

Тим рассказал о похищении. Все произошло именно так, как он планировал, хотя не совсем так, как когда-то представляла себе Эва, поскольку тогда она не знала, что Женевьева была знакома с Тимом, который учился у нее.

– Я спросил ее, могу ли я поговорить с ней минутку, и она согласилась, поэтому мы сели в фургон. Женевьева не знала, что сзади сидел Марти. Я поехал, а Марти завязал ей глаза. В конце концов мы надели ей наручники, потому что она все время пыталась схватиться за руль.

Камера отыскала в заде суда Расселла. Президент Расселл обнял Вивиану, которая опустила голову, зажав рот кулаком.

– Вы направились сразу в хижину?

– Да.

– И что произошло, когда вы прибыли в хижину?

«Вот оно, – подумала Эва. – Вот оно».

– Внутри мы связали ее, а потом я и Марти поехали в Джексонвилл, где остановились у Терри Ньюхауса.

Связали? Эва наклонилась вперед, забыв о боли в запястьях.

– Вы оставили ее одну в хижине? – Казалось, Шрейнер не верит ему.

– Да, – ответил Тим.

– Боже мой, – вслух проговорила Эва.

– Где вы связали ее?

– На диване. Мы связали ей руки и ноги.

– Она лежала?

– Да.

– Были ли у нее в этот момент все еще завязаны глаза?

– Нет.

– В этот момент глаза не были завязаны, – сказал Шрейнер, словно это имело какое-то значение. – А пистолет, который был закопан рядом с миссис Расселл? – продолжал он. – Это ваш пистолет?

– Да.

– Вы воспользовались им?

– Нет.

– Хотя пуля от пистолета – вашего пистолета – была найдена в стене ванной комнаты.

– Я не знаю, как она туда попала, – сказал Тим. – Возможно, стрелял мой брат.

– Разве вам это было неизвестно?

– Возможно, я тогда вышел из хижины на минуту.

– Лжец! – Голос донесся из зала, и камера развернулась в сторону публики. Вивиана Расселл стояла, вцепившись руками в спинку впереди стоящего кресла, ее лицо покраснело от ярости. – Прекрати лгать! – крикнула она Тиму.

Ирвинг Расселл встал и, обняв дочь за плечи, попытался усадить ее на место.

– Он бессовестно врет, разве вы не видите? – Вивиана пристально посмотрела на судью.

– Сядьте, мисс Расселл, – сказал судья.

Закусив губу и обмякнув, Вивиана с помощью отца опустилась в свое кресло.

– Продолжайте, пожалуйста, – обратился судья к Шрейнеру.

– Правда, что вы убили миссис Расселл в хижине или рядом с ней?

– Я не убивал ее, – ответил Тим.

– Ваш брат убил ее?

– Никто из нас не убивал ее, – сказал Тим.

– Вы говорили мистеру Ньюхаусу, что оставили Женевьеву Расселл с кем-то, кто караулил ее?

– Да, – сказал Тим. – Мы сказали ему так, потому что он подумал бы, что мы сошли с ума, оставив ее одну. Мы действительно сошли с ума.

– Почему никто из вас… вы или ваш брат… не остался с ней?

– Мы думали, что все будет нормально. Ей некуда было идти, даже если она сумела бы сама развязать веревки.

Эва была так поглощена тем, что он говорил, что не сразу поняла, что в дверном проеме между гостиной и кухней стоит Джек. Эва удивленно взглянула на него, держась рукой за шею.

– Привет, – сказал он.

– Ты напугал меня, – проговорила она. – Как долго ты стоишь здесь?

– Я только что вошел. – Пройдя через комнату, он сел рядом с ней на диван. – Я позвонил тебе на работу, и там сказали, что ты больна и осталась дома, поэтому я подумал, что между лекциями загляну и проверю, как ты. – Джек всматривался в ее лицо, и она почувствовала, как у нее загораются щеки под его внимательном взглядом. – Что происходит? – спросил он.

– Они вызвали Тима… Тимоти Глисона давать показания, – сказала она. Снова заговорил Шрейнер, его голос звучал мощно и настойчиво.

– И вы полагаете, что мы поверим, будто кто-то еще случайно наткнулся на эту затерянную в глуши хижину, развязал и убил ее и каким-то образом достал из нее ребенка, и…

– Я не знаю, что произошло, – сказал Тим. – Я уже говорил вам. Все, что я знаю, – это то, что когда мы с Марти вернулись в хижину, она была пуста. Мы подумали, что ей каким-то образом удалось сбежать, прихватив с собой пистолет. Мы были потрясены, услышав, что она не вернулась домой. Я всегда сомневался в том, что с ней случилось.

– Вы оставили ей пистолет? – Шрейнер смотрел на него с насмешливым удивлением. – Почему вы не взяли пистолет с собой?

– У нас был еще один пистолет, и мы в нем не нуждались.

Круто. Так же круто, как он когда-то лгал ей, но сейчас это получалось у него паршиво. Хотя теперь он лгал не для того, чтобы сделать ей больно, он лгал, чтобы защитить ее. Это было ясно. Эва была поражена. Тим мог так легко выпутаться из сложной ситуации, если бы сказал: «Там был еще один участник. Знакомая мне девушка. Девушка, которая была готова для меня на все». Но он не сделал этого. Зато позволил себе увязнуть в опасной лжи. «Он изменился, – подумала она. – Он стал мягче». Как бы старательно ни подталкивал и ни подстрекал его допрашивающий, он не собирался говорить ему о Кики. Он удавился бы, чтобы не вмешивать ее в это дело.

Эву одновременно переполняли чувство благодарности и чувство вины, ей страстно хотелось, чтобы присяжные признали его невиновным в убийстве Женевьевы. Как она может позволить, чтобы его осудили за преступление, которого он, как ей было известно, не совершал, когда она может оправдать его? Его ложь была настолько нелепой, что, хотя она могла спасти ее, она никогда не спасла бы его.

– Вы знали о том, что она беременна? – спросил Шрейнер.

– Я не знал, какой у нее срок, – сказал Тим. – Я думал, что она, возможно, родила ребенка, пока нас не было, и умерла.

– А что стало с ребенком? Он сам ушел оттуда?

Публика в зале суда начала посмеиваться, и судья призвал ее к порядку.

– Этот идиот не умеет врать, – сказал Джек. – Представляешь, что чувствует президент Расселл, сидя там и глядя на этого парня? Мне бы захотелось схватить его и придушить.

– Ему нужно было бы сказать, что это сделал Марти, – сказала Эва.

– Что?

– Его брат. Марти. Мартин. Даже если это ложь, ему нужно было просто сказать, что его брат убил ее, и этого было бы достаточно, чтобы посеять справедливые сомнения у присяжных.

– Почему ты переживешь за него? – спросил Джек. – Этот парень должен быть повешен.

– Я думала, что ты против смертной казни.

– Я говорю метафорически, – сказал Джек. – Даже если его брат был тем, кто нажал на спусковой крючок или ударил ее ножом или чем-то еще, этот парень – Глисон – сделал все для того, чтобы она была убита. Он подонок, Эва.

Ей нужно было, чтобы Джек замолчал.

– Я знаю, – сказала она. – Просто я… это так завораживает.

Несколько минут они молча наблюдали за судебным заседанием. Потом она услышала, как Джек вздохнул. Эва знала, что он скажет, еще до того, как он открыл рот.

– Эва, ты позвонила и сказалась больной, для того чтобы посмотреть это? – спросил он.

Эв положила голову ему на плечо так, чтобы он не заметил, как ее передернуло от его вопроса.

– Не глупи, – сказала она, сомневаясь в том, что ее голос звучит достаточно уверенно. У Эвы возникло ощущение, что она теряет контроль над своей жизнью, так же как тогда, когда ей было шестнадцать лет и она стала соучастницей Тима в преступлении.

49

– Кори сказала, что никогда не видела Кена таким загруженным до того, как он начал освещать это судебное разбирательство, – сказала Дрю, которая жевала салат, сидя за обеденным столом. Был воскресный вечер, и она доедала лазанью, которая была плодом совместных усилий: Джек раскатал пласты теста, а Эва уложила все в подходящую кастрюлю. Эва обожала, когда Дрю заходила на кухню, и не только потому, что ей было приятно общество младшей дочери. Дрю была спасительной ниточкой, которая связывала ее с Кори. Она никогда не узнала бы, как живет ее старшая дочь, если бы Дрю не держала ее и Джека в курсе событий.

– Кори сказала, что он смотрит на эту историю под необычным углом, – сказала Дрю, – то есть его точка зрения отличается от того, что передают другие каналы. Она сказала, что его определенно номинируют на премию Роуздейла.

«Ох, – подумала Эва, – под каким же необычным углом мог бы смотреть на меня жених моей дочери?»

– И у меня есть еще одна важная новость от Кори, – сообщила Дрю.

– Они назначили день свадьбы? – спросила Эва, надеясь, что это не так.

– Она беременна, – сказала Дрю.

– О нет. – У Джека было такое выражение лица, словно лазанья была отвратительной, а Эва лишилась дара речи. Она надеялась, что связь Кори и Кена ослабнет сама по себе и Кори, по крайней мере фигурально, вернется в их круг. Ребенок навечно привязал бы ее к Кену. Эва была не способна даже обрадоваться будущему внуку или внучке – ребенку, который никогда не узнает, кто его биологический дедушка.

– Она счастлива, что беременна? – спросила Эва.

– Да, и, вероятно, она не предполагала, что я расскажу вам об этом, но она не сказала, чтобы я ничего не говорила, поэтому… – Дрю пожала плечами. Она не смогла бы хранить тайну, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

– Они собираются пожениться? – спросил Джек.

– Думаю, да, – ответила Дрю. – То есть она так думает. Кори сообщила об этом Кену только вчера вечером.

Джек наклонился вперед, упершись локтями в стол.

– Кто из них медлит, Дрю, он или она? – спросил Джек. – Я имею в виду со свадьбой. Кен или Кори?

Дрю в нерешительности молчала, словно поняв, что и так сказала слишком много.

– Я думаю, все дело в том, что никто не хочет взять инициативу в свои руки, – сказала Дрю. – Они уже так давно вместе, что боятся раскачать лодку. Но, вероятно, будущий ребенок подтолкнет их к серьезному шагу. В любом случае круто, что я стану тетей! А вы – бабушкой и дедушкой.

Эва почти не слышала ее. Ее мысли унеслись далеко в прошлое, и все, что она могла представить себе, это неподвижное и безжизненное тело Женевьевы Расселл, лежащее на залитой кровью кровати.

Поздно вечером она села за компьютер и долго смотрела на экран, прежде чем начала печатать.

Кори, Дрю рассказала нам о твоей беременности. Поздравляю тебя! Я очень волнуюсь. – Она заколебалась, потом снова принялась печатать. – Я знаю, тебе не нравится, когда я пытаюсь давать тебе советы, но это важно: у рыжеволосых женщин после родов могут возникнуть проблемы с кровотечением. Ты должна спросить об этом своего врача. Хорошо? Целую тебя.

Эва кликнула на «Отправить» и тут же пожалела, что не может вернуть сообщение. О чем она думала? Неудивительно, что Кори вообще не желает слушать ее. Решение послать электронное письмо было глупым и импульсивным, может быть, даже жестоким. Кори месяцами не нуждалась в ее заботе, если вообще нуждалась в ней.

На следующее утро она занималась с клиентами, когда к ней в кабинет заглянула Дрю.

– Что ты творишь, мама? – спросила она, плюхаясь в одно из мягких кресел. – Кори сказала, что ты отправила ей это смешное сообщение о том, что у рыжеволосых женщин после родов бывает кровотечение.

– Это правда, – сказала Эва, сидя за столом. – Я подумала, что ей следует знать об этом, хотя, отправив письмо, поняла, что сейчас ей об этом знать необязательно.

– Господи, мама, я согласна с Кори в одном, – сказала Дрю. – Ты как будто пытаешься запугать ее и все такое прочее. Достаточно уже и того, что она беременна в первый раз, а ее жених – полный идиот, а ты еще добавляешь.

– Ты права, – сказала Эва. – Мне не нужно было этого делать. Просто я… Я хочу, чтобы она была жива и счастлива и родила здорового ребенка.

Дрю нерешительно смотрела на Эву, словно была не уверена, стоит ли говорить ей о том, что у нее на уме.

– Ты… мама, в последние дни ты как будто витаешь в облаках, – сказала она. – Я знаю, что тебе очень больно и, может быть, лекарство, которое ты принимаешь, затуманило твой разум или еще что-то. Я знаю, что ты не можешь ничего с этим поделать. Но, пожалуйста, если у тебя зачешутся руки послать Кори сообщение или написать ей письмо, обещай мне, что сначала дашь мне прочитать его, хорошо? Позволь мне на время быть твоими мозгами.

Было унизительно, что ее девятнадцатилетняя дочь обращается с ней как с ребенком, тем более в кабинете, где она обычно проводила психологические консультации. Впрочем, еще тяжелее было признаться себе в том, что Дрю права: она нуждалась в поддержке. По утрам Эва с трудом могла добраться от кровати до ванной комнаты без помощи близких.

– Отлично, – кивнув, сказала она. – Договорились.

50

В пятницу после обеда Тим был признан виновным в похищении и убийстве Женевьевы Расселл и ее младенца, хотя тело ребенка так и не было найдено. Присяжные совещались меньше часа. Они не поверили ни слову из того, что он говорил. Вынесение приговора, который должен был решить, будет ли он приговорен к пожизненному заключению или к смертной казни, было назначено на следующий вторник.

Дикторы CNN, Court TV и «Шоу Ларри Кинга» весь день обсуждали конкретные обстоятельства этого дела, пытаясь предсказать результат. Вивиана Расселл сама появилась в «Шоу Ларри Кинга». Эва не слышала почти ни слова из того, что она говорила, так как была слишком поглощена тем, что выискивала в ее точеном личике черты, схожие с чертами Кори.

Вивиана была в бешенстве.

– Он отнял у меня мать, – говорила она, при этом слезы градом стекали с ее нижних ресниц. – Он отнял бабушку у моих детей. Жену у моего отца. Это было расчетливо и жестоко, и что тяжелее всего, это то, что мы не знаем, как… как она умерла. – У нее дрожал подбородок. – Как он убил ее, – продолжала Вивиана. – Страдала ли она. Мне невыносимо представлять себе это, и тем не менее я не в состоянии прекратить думать о случившемся.

Люди, участвующие в шоу, были разгневаны и несдержанны. Один мужчина, жена которого тоже была похищена и убита, сказал:

– Его нужно казнить на электрическом стуле, и я хочу быть там и аплодировать, когда он сдохнет.

Казалось, большинство гостей поддерживают его мнение. Они жаждали крови.

В ночь перед вынесением Тиму приговора Эва никак не могла собраться с мыслями. Она лежала с открытыми глазами, слушая, как тихо и равномерно похрапывает Джек, и размышляя о том, стоит ли ей остаться завтра дома, чтобы посмотреть оглашение приговора, или пойти на работу. Просто забыть, что была знакома с ним. Забыть о том, что не имеет никакого отношения к выдвинутым против него обвинениям. Забыть о том, что он невиновен в убийстве и что она – единственный живой человек, который знает об этом. Эва все ждала, что кто-то выступит и сможет снять с него обвинение. Она ждала, что адвокат Тима сообщит нечто такое, что посеет обоснованные сомнения в умах присяжных. Ничего не произошло, и теперь Эва не могла заснуть.

Стоял очень теплый октябрь. Встав с кровати, она надела халат и, прихрамывая, в тапочках вышла на улицу. Эва прошла по каменным плитам к садовой скамейке на заднем дворике и села на нее. В лунном свете деревья, кусты и виноградные лозы выглядели таинственными призраками, что вполне соответствовало ее мрачному настроению.

Откинувшись на спинку деревянной скамейки, она смотрела в ночное небо сквозь кружево зеленой листвы. «Я не хочу этого терять, – думала Эва. – Я хочу сидеть здесь, в своем крохотном дворике, и чувствовать, как меня обдувает ветер, видеть звездное небо над головой».

А как же Кори? Что будет с ней, если она узнает правду? Слезы подступили к глазам, и она вдруг зарыдала. Физическое страдание, ежедневные тревоги меркли перед мыслью о том, что она сделает больно Кори. Ее дочери причинят боль. И Эва лишится того немногого, что оставалось от их близости.

Потом она подумала обо всем, чего лишилась Женевьева. О том, чего лишилась вся семья Расселл. И о том, чего скоро лишится пусть даже во многом виновный Тим, обвиненный в преступлении, за которое он не обязан расплачиваться.

В чем состояли ее преступления? Она стала перебирать их в уме. Помощь и соучастие в похищении Женевьевы Расселл; похищение младенца Женевьевы и пересечение с ним границы штата; смена имени исключительно для того, чтобы избежать законного наказания. Наверняка было еще множество не таких серьезных законов, которые она тоже нарушила. Однако в душе самым мерзким из того, что она совершила, она считала то, что совершает в эту самую минуту, позволяя человеку заплатить за преступление, которое, как ей было известно, он не совершал.

– Эва?

Повернувшись, она увидела Джека, стоявшего на маленькой веранде. На нем была белая майка, в которой он спал, и джинсы.

Пройдя по дорожке, он протянул ей руку.

– Пойдем домой, Эва, – сказал он так, как разговаривают с тем, кто собирается спрыгнуть с крыши.

– Со мной все в порядке. – В качестве доказательства она улыбнулась, пытаясь согнать со лба морщины, свидетельствовавшие о ее тревоге. – Я не могу уснуть, а ночь такая чудесная, что я решила выйти и посидеть здесь немного.

– Пожалуйста, пойдем в дом, милая, – повторил Джек. – Я хочу поговорить с тобой.

Джек говорил тоном, не допускающим возражений. Она встала и позволила ему увести себя в дом, где он, отодвинув стул от кухонного стола, усадил ее.

Эва села.

– Прости, если я разбудила тебя, когда вставала, – сказала она.

– Ты не разбудила меня. Я сам проснулся и увидел, что тебя нет, тогда я пошел тебя искать. – Он тоже сел. – Я беспокоюсь о тебе, Эва, – сказал он. – Я хотел бы, чтобы ты обратилась к психотерапевту.

– Я не нуждаюсь…

– Выслушай меня, – сказал он. – Мы с Дрю оба так думаем.

Эва поежилась при мысли о том, что Джек и Дрю обсуждали ее психическое здоровье.

– Мы оба думаем, что это внезапное обострение… этот рецидив ревматоидного артрита… он не прошел для тебя даром, – сказал Джек.

О нет. Она поняла, что сама виновата в том, что дала ему возможность проявить столь неуместное сочувствие, и опять заплакала.

– Все нормально. – Он придвинул свой стул ближе, так чтобы можно было обнять ее. – Это имеет смысл, милая. Ты так долго держалась. Мы были почти уверены, что ты выздоравливаешь. А потом началось это обострение, и тебе вдруг пришлось признать, что болезнь не отступила. Я знаю, как тяжело тебе было снова сесть на скутер. Это равносильно тому, как признать поражение. Я знаю, что тебе не хотелось, чтобы все видели, как ты разъезжаешь на нем по территории, не хотелось выслушивать вопросы о том, что случилось. Я знаю, как тебя все это раздражает.

Наклонившись вперед, она положила голову ему на плечо, радуясь тому, что может спрятать лицо от его взгляда.

– Я ждал, что ты сама намекнешь на то, что тебе нужна помощь психотерапевта, – сказал Джек, поглаживая ее по спине. – Ты обычно обращаешься к нему, когда у тебя проблемы. Потом я вспомнил о женщине, к которой ты обычно ходишь. Дженет? Так ее зовут?

– Да, – прошептала Эва.

– Я вспомнил, что она переехала, и подумал, что ты, возможно, не знаешь, к кому обратиться. Ведь ты сама психотерапевт, и тебе сложно найти кого-нибудь, кто… знаешь… того, с кем ты не пересекаешься в профессиональном плане. Но тебе действительно это необходимо, Эва. Я никогда не видел тебя такой. Ты так сильно похудела. Ты в депрессии и все время смотришь телевизор. Я не знаю, что делать. Как помочь. А Кори, вот так вычеркнув тебя из своей жизни, расстроила тебя еще больше. Она одумается. Когда у нее будет ребенок, она захочет вернуться к своей мамочке.

– Прости, я так напугала вас, – сказала Эва, не отрывая головы от его плеча.

– Все будет хорошо, – сказал Джек. – Я с тобой.

Ей было приятно от того, как он гладит ее по спине, но она не заслуживала этого удовольствия и опять выпрямилась.

– Мы можем поговорить об этом завтра? – спросила она.

Скользя ладонями по ее рукам, он всматривался в ее лицо встревоженными, полными любви глазами. Вдруг самым большим преступлением ей показалось то, что она лжет ему, что у нее есть секреты от мужчины, который так давно любит ее.

51

Вместе они вернулись в постель, но она даже не пыталась уснуть. Вместо этого она уставилась в темный потолок и думала. Джек был прав в том, что она нуждалась в помощи. Эва чувствовала себя безумной, подчиняющейся отчасти импульсивным желаниям и эмоциям. К пяти часам утра, когда во дворе за окном спальни защебетали птицы, она приняла решение. Цена этого шага будет чудовищной, цена бездействия – еще выше.

В шесть часов утра она встала с постели. Тело ныло, но острая и режущая сердце боль была еще сильнее. На кухне она сварила кофе и услышала, как звонит будильник Джека. Налив кофе в две кружки, Эва понесла их в спальню.

Когда она вошла в комнату, он, включив электробритву, снимал майку.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказала она.

Джек посмотрел на нее, скользнув взглядом по кружкам в ее руках.

– Нельзя ли подождать, пока я побреюсь?

Она медленно покачала головой, и он колебался всего минуту, пока не выключил бритву.

– Хорошо, – сказал Джек, беря одну кружку из ее рук. Он последовал за ней к стоящим в нише у окна креслам.

Сев, Эва поставила кружку на столик рядом со своим креслом, боясь, что расплещет кофе из-за дрожи в руках.

– Это по поводу того, о чем мы говорили вчера вечером? – спросил он.

О, как бы ей хотелось, чтобы все было так просто! Она тряхнула головой. Эва не хотела делать ему больно, но способа сделать это, никого не ранив, не существовало.

– Я никогда не рассказывала тебе об этом, – сказала она. – Об одной ужасной вещи. И мне очень, очень жаль.

Джек склонил голову набок, словно пытаясь разгадать ее тайну. Она представила, как, вероятно, наивны его мысли: ее домогались, когда она была ребенком; она была замужем до того, как познакомилась с ним. Что бы он ни вообразил, это не подготовило бы его к тому, о чем она собиралась сказать.

– Я думал, что мне известно все, что я должен знать о тебе. – Джек умолк, кстати, она могла бы сказать ему, чтобы он держал свою кружку двумя руками.

– Эва Бейли – это мое ненастоящее имя, – сказала она. – Не то имя, которое мне дали при рождении.

Джек нахмурился, ожидая продолжения.

– Меня зовут Кики Уилкс.

– Что? Ты… ты смеешься надо мной?

Эва отрицательно покачала головой.

– То, что ты знаешь о моем детстве, в основном правда, – сказала она. – Мой отец пропал, когда я была маленькой. Моя мать умерла, когда мне было двенадцать лет. После этого я жила в приемных семьях. Но я никогда не жила в Орегоне.

– Ты жила в Портленде, – сказал он, словно напоминая ей.

– Нет. Я даже никогда не бывала в Орегоне.

– Почему ты сказала мне, что твое детство прошло там?

– К этому я и веду, – сказала Эва. Она выбрала не самый короткий путь, но не могла придумать другого способа рассказать ему обо всем. – Когда мне было шестнадцать лет, я работала в маленьком кафе в Чапел-Хилле и… – Она посмотрела в окно, где первые лучи утреннего солнца заливали светло-желтым светом двор.

– Эва, – сказал Джек, – пожалуйста, не тяни. Что ты пытаешься сказать мне?

Оторвавшись от окна, она перевела взгляд на глаза мужа.

– Я знаю Тима Глисона, – сказала она. – То есть я знала его. Он был моим парнем, когда мне было шестнадцать лет.

Джек откинулся в кресле.

– Ты… скажи мне, что ты это придумала. Прошу тебя.

– Мне хотелось бы, чтобы я это придумала. Он был завсегдатаем в нашем кафе. Я влюбилась в него. Я… – Эва крепко сцепила руки, лежавшие на коленях. – Так тяжело объяснить, как я смогла совершить такое. – Ее мысли перескочили с того, что знала она, на то, чего не знал Джек и что он только должен был услышать. Это было выше ее сил, но она начала говорить, и теперь ей нужно было закончить.

– Тим был членом подпольной организации под названием ОСКП, – сказала она. – Он упоминал об этом в своих свидетельских показаниях. Ты помнишь?

– Я не цеплялся за каждое слово его показаний, – почти отрывисто произнес Джек. – Теперь я понимаю, почему ты за них цеплялась. – Прищурившись, он посмотрел на нее. – Ты еще любишь его? Все дело в этом?

– О нет, дорогой. – Эву удивило, что он пришел к такому заключению. – Дело совсем не в этом.

– Что такое ОСКП? – просил он.

– Организация, боровшаяся против смертной казни. Я даже не помню, как расшифровывается это сокращение. Он был против смертной казни, потому что его сестре был вынесен смертный приговор.

– Сестре, которую он пытался вызволить из тюрьмы?

– Верно. Видишь ли, он солгал мне. Сказал, что она убила фотографа, который изнасиловал ее, и…

– Я думал, что фотограф, которого она убила, была женщиной, – сказал Джек.

– Точно, – сказала Эва. – Именно это я имею в виду, говоря, что он лгал мне. Тим старался вызвать во мне сочувствие к своей сестре, говоря, что она была изнасилована.

Джек выглядел расстроенным.

– Какое, черт возьми, это имеет отношение к тому, что ты взяла другое имя?

– Я сейчас объясню, – сказала она. – Он хотел вызвать во мне сочувствие к своей сестре, для того чтобы использовать меня… Однако я не подозревала об этом. Я думала, что он влюблен в меня. Тим был намного старше меня, а я была такой… Господи, он соблазнил меня своим вниманием. Через некоторое время он рассказал мне о своем плане похитить Женевьеву Расселл.

– Боюсь и предположить, к чему все это ведет. – На лице Джека было такое выражение, с которым он обычно смотрел на дочерей, если они совершали какой-то серьезный проступок. Оно было несвойственно ему. Когда он так смотрел, Эва иногда не узнавала его.

– Теперь это невозможно вообразить, – сказала она, – но я верила каждому его слову. Я думала, что с его сестрой поступили несправедливо, и я была… – она покачала головой, – я была поистине тронута тем, что он так любит ее, что готов пожертвовать собственной жизнью ради ее спасения. Он убедил меня приглядеть… охранять Женевьеву Расселл в хижине. Той самой, на Ньюс-Ривер.

– Там, где было найдено ее тело?

Эва кивнула.

– Это ты убила ее? – прошептал он.

Эва начала плакать, прикрывая рот рукой. Не в силах говорить, она замахала головой, чтобы не испытывать его терпения. Ей хотелось, чтобы Джек прикоснулся к ней, обнял ее за плечи и успокоил, как обычно, но он сидел в кресле как скала, сцепив в руках кружку с кофе, к которому так и не притронулся.

Ладонью она смахнула слезу со щеки и прокашлялась.

– У нее начались схватки, а я была с ней одна, – сказала она. – Я так испугалась. Мне было шестнадцать лет, и я толком ничего не знала о беременности и схватках. Сначала я думала, что она притворяется, но когда поняла, что это не так, я… я просто запаниковала. – Теперь Эва заговорила быстро. Она была возбуждена, торопясь высказать все до конца. – Я не знала, где находится больница, была ночь, и мы оказались в самой глуши, – сказала Эва. – Я хотела перетащить ее в машину, но было слишком поздно. Начались роды. Там в хижине, на кровати она родила ребенка, а я перерезала ножом пуповину. Это был тот самый окровавленный нож, который они нашли рядом с ней в могиле. Я не убивала им ее. Никто не убивал ее. Когда родился ребенок, у Женевьевы началось кровотечение. Она была рыжеволосой и рассказывала мне, что рыжеволосые женщины склонны к кровотечению после родов…

– Так вот почему ты сказала Кори о…

Эва увидела, как сверкнули глаза Джека. Широко открыв глаза, он резко поднялся с кресла, уронив чашку на ковер. – Нет, – сказал он. – Пожалуйста, не говори, что Кори не… – Он замолчал.

Не сводя с него глаз, Эва кивнула.

– Я завернула ее в одеяло и поехала в дом, где жили еще одни члены ОСКП, – сказала она. – Я была в истерике. Там я оставалась несколько дней и…

Отвернувшись от нее, Джек вышел из комнаты. Через минуту Эва услышала, как громко хлопнула дверь черного хода. Она сидела не двигаясь, но казалось, что мышцы, как змеи, извиваются у нее под кожей. Эва чувствовала себя такой же маленькой, как тогда, в хижине: она понимала, что должна быстро что-то предпринять, но не знала что. Должна ли она пойти вслед за Джеком? Теперь ее приход не обрадовал бы его, но ей нужно было так многое успеть, а время было на исходе. Было почти половина восьмого. Когда встретятся присяжные, чтобы вынести приговор Тиму?

Эва встала и пошла на задний двор, где Джек сидел на скамейке в саду, опустив голову на руки.

Когда она подошла к нему, он поднял глаза.

– Я не знаю тебя, – сказал он. – Я никогда тебя не знал.

– Нет, ты знаешь меня. – Она села рядом с ним на скамейку. – Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было. Ты знаешь человека, которым я была почти тридцать лет. Эву Бейли. Человека, которым я стала.

– Как ты могла… – Джек умолк, покачивая головой. – Как ты могла удерживать ее? Почему ты не сделала ничего для того, чтобы вернуть дочь Расселлу?

– Я пыталась. Люди, которые помогали мне, сделали для меня и для Кори новые документы. Назвав мне имя Мэриэн, они сказали, чтобы я…

– Мэриэн? – Казалось, он был поражен.

– Она была связана… отдаленно связана с ОСКП, потому что ее муж был казнен.

– Не могу представить себе, чтобы Мэриэн позволила тебе…

– Мэриэн не знала ничего, кроме того, что я нуждаюсь в безопасном месте для жизни, – сказала Эва. – Она не пожелала знать ничего больше. Когда я ехала к ее дому в Шарлотсвилле, я попыталась подкинуть ребенка к дому губернатора в Роли, но там повсюду были охранники. Я попыталась положить ее в полицейскую машину но когда я открыла дверь, завыла сигнализация и я убежала. Я не знала, что делать. Джек, пожалуйста, пойми! Я была еще ребенком. Я едва умела водить машину и тем более не знала, как отдать ребенка Ирвингу Расселлу. Когда я добралась до дома Мэриэн, она решила, что Кори – моя дочь. К этому моменту я полюбила этого ребенка. Кори. Мне казалось, что мой долг сделать все для того, чтобы уберечь ее. Чтобы заслужить то, что она у меня есть. Заботиться о ней так, как заботилась бы Женевьева.

Джек медленно покачал головой.

– Полное безумие, – сказал он.

– Я понимаю, что это звучит именно так, и понимаю, что сразу вывалила на тебя слишком много, – сказала она. – Должно быть, тебе все это представляется ужасным. Более чем ужасным. Однако я это сделала, и я не могу вернуться в прошлое. – Эва посмотрела на часы и увидела, как дрожит ее рука.

– Я не знаю тебя, – повторил Джек. – Женщина, которую я знал, никогда не оставила бы у себя чужого ребенка.

– Я не была женщиной. – Эва снова принялась плакать, а может быть, и не прекращала. – Я была девочкой. Но я рассказываю тебе обо всем этом не для того, чтобы оправдаться.

– Тогда для чего ты мне обо всем этом рассказываешь?

– Для того… потому что Тим не выдал меня. Ты понимаешь это? – Она схватила Джека за руку. Рука в ее ладонях была жесткой и холодной как камень. – Когда умерла Женевьева, Тима там даже не было. – Ей хотелось, чтобы он понял ее. – Там не было никого, кроме меня. Только я знаю, что он не убивал ее. Он знает, что я там была, но он защищает меня. Защищает Кики.

– Перестань повторять это имя! – Джек сбросил ее ладонь со своей. – Я не знаю, кто это.

– Это я. Я тогда была ею. И Тим понимает, что если он скажет, что его бывшая подружка, Кики Уилкс, была там, они начнут искать Кики, что приведет их прямо сюда. Прямо сюда. Я ждала этого, – сказала Эва. – Ждала повестки в суд. Полицейских, стучащих в дверь. – Сквозь виноградные лозы она посмотрела в сторону калитки, словно могла увидеть на улице полицейскую машину. – Вот почему в последнее время я сходила с ума. У меня нет… депрессии, Джек. Я в ужасе, чувствую себя виноватой, мне противно от самой себя. Вот почему я не отходила от телевизора. Я ждала, что Тим скажет, что я была там, но он не сказал об этом ни слова. Он получит пулю вместо меня. Вместо Кики. И сегодня они, наверное, вынесут ему смертный приговор за убийство, которого, как я знаю, он не совершал.

– О чем ты?

– Я должна предать эту историю огласке. Я должна…

– О нет, ты, конечно, не сделаешь этого, – снова покачал головой Джек.

– Я все обдумала, – сказала Эва. – Я не могу допустить, чтобы он заплатил за то, чего не совершал.

– Почему бы и нет… твою мать… – Она никогда не слышала, чтобы Джек так говорил. – Он преступник. – Джек взмахнул руками. – Если бы вместо тебя там был он, то, вероятно, он убил бы ее.

– Я так не думаю, – сказала Эва. – И его там не было. Я была там. Я знаю, что произошло. Он виноват во многом, но не в ее убийстве.

– Позволь я буду говорить прямо, – сказал Джек… – Ты хочешь разрушить нашу жизнь – потому что именно это ты сделаешь, Эва. Сомневаться не приходится. С твоей карьерой будет покончено. Возможно, и с моей тоже. Ты хочешь это сделать и вывалять меня вместе с собой в грязи. Вывалять в грязи Дрю. И что хуже всего, перевернуть жизнь Кори вверх дном и… о господи. – Он прижал пальцы к вискам. – Я даже представить себе не могу, что будет с Кори, – сказал он.

– Я знаю, – прошептала она. – Мне страшно от этого.

– Это положит конец твоим отношениям с ней, – предостерег он ее. – Может быть, со всеми, кого ты предала.

– С тобой? – неуверенно спросила она.

Джек не обратил внимания на ее вопрос.

– Все ради того, чтобы спасти этого подлого сукиного сына от смерти, которой он заслуживает?

Эва молчала, размышляя над его словами. Итак, ему бы хотелось, чтобы у этой проблемы было банальное решение. Если он смог подсказать ей его, она ухватилась бы за него, но Эва придумала лучшее решение.

– Ты ни за что не сможешь доказать, что ты не… не разрезала чрево Женевьевы, чтобы вытащить ребенка, и не умертвила ее, – сказал Джек.

Она не подумала об этом.

– Я должна попытаться.

– Тебя посадят в тюрьму, Эва!

– Я знаю. – Она вспомнила, как сидела на скамейке предыдущей ночью и смотрела в темное небо. Она больше не увидит ни луны, ни звезд. Она больше не увидит Кори. Нужно позвонить ей, пока еще не поздно. Она снова посмотрела на часы. Около девяти. Кори сейчас на уроке.

Джек как будто читал ее мысли.

– О деле Расселла пишут во всех крупных газетах, – сказал он. – Ты хочешь, чтобы о Кори тоже писали в газетах? Ты хочешь, чтобы в бакалейной лавке все обсуждали историю твоей жизни?

– Может быть, я смогу как-то защитить ее…

– Размечталась! Эва, ты должна была все обдумать.

– Именно этим я занималась всю неделю, – тихо сказала она.

– Твоя болезнь уже обострилась. Представляешь, насколько хуже ты будешь чувствовать себя в тюрьме? – Джек вдруг встал и, взмахнув руками, повернулся, чтобы посмотреть на нее. – Не могу поверить, что я говорю своей жене о том, что ее посадят в тюрьму! – сказал он. – Это безумие.

– Если я не сделаю этот шаг, мне в любом случае станет еще хуже, – сказала Эва. – Вот почему обострилась моя болезнь, Джек. Я не могу больше жить с чувством вины. Прости, но я поставила тебя и девочек в ужасное положение, но, пожалуйста, попробуй представить себя на моем месте.

– С очень большим трудом, – сказал Джек.

– Ты не знаешь, как бы ты поступил, если бы оказался в моей шкуре, когда тебе было шестнадцать лет, – сказала она.

– Я бы никогда не влип в подобную историю, и я это знаю.

– Я поступила глупо, – сказала она. – Признаю это. Но представь, что ты совершил бы то, что совершила я, и теперь смотрел бы, как кто-то будет отвечать головой вместо тебя. Разве имеет значение, что это за человек? Разве это имеет значение, Джек?

Он молчал, и Эва знала, что задела его за живое. Джек был порядочным человеком, и своим вопросом она сразила его наповал.

Он отвернулся, поглаживая рукой подбородок.

– Мне нужно время, чтобы переварить это, – сказал он.

– В этом все дело, – сказала она. – У меня нет времени. Я слишком долго боялась признаться. А сегодня ему вынесут приговор. Я должна сделать это сегодня.

– Нет, – твердо произнес он. – Речь идет не только о твоей жизни, Эва. Или кто ты там, черт тебя возьми. Это и моя жизнь тоже. И жизнь твоих дочерей. Возможно, ты думаешь, что должна прийти на помощь этому подонку, который сидит за решеткой, но я думаю, что ты забыла о тех, кто действительно имеет значение в твоей жизни. Ты поставила его выше своей семьи.

Неужели? О господи. Должна ли она отречься от своей честности ради спасения своей семьи? Это было намного легче, но она была уверена, что не имеет на это права.

– Никто из нас не умрет, если я расскажу о том, что знаю, – сказала она. – А если я не сделаю этого, Тим наверняка умрет.

– Мне все равно, – сказал Джек.

– Просто я… я обязана это сделать, Джек. Прости меня.

– Ты заблуждаешься. – Он взглянул на нее, и ненависть в его взгляде испугала ее. – Ты заблуждаешься. – Он посмотрел в сторону дома. – Я должен уйти, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Именно то, что сказал. Я собираюсь одеться и пойти на работу, и надеюсь, к тому времени, когда я вернусь домой, вся эта… весь этот кошмар превратится в страшный сон.

Встав, Эва схватила его за руку.

– Не уходи, – сказала она. – Пожалуйста. Я должна понять, что теперь делать, и мне нужно, чтобы ты помог мне все продумать.

– Ты просишь слишком многого, Эва. – Он высвободил свою руку. – Создается впечатление, что ты намерена сделать то, что причинит вред всем, о ком ты, возможно, печешься. На что ты рассчитывала, прося моего благословения? – Развернувшись, он зашагал к дому.

Когда Джек хлопнул за собой дверью, Эва на дрожащих ногах опустилась на скамейку. Она рискует потерять его. Она правда может потерять его. Джек любит ее – любит Эву – безоглядно и всем сердцем, она знает об этом. Но ей показалось, будто Эва внезапно умерла, это было так же необратимо, как если бы ее переехал автобус. Чего она ожидала? Она потратила десятилетия на то, чтобы привыкнуть к странной правде о своей жизни, у него было всего несколько минут. Разве она хотела его благословения? Его прощения? Эва не могла бы ответить. Все, что она знала, – это то, что он был прав: она уже решила, что делать.

52

Войдя в дом, она позвонила Кори на сотовый телефон и оставила сообщение.

– Это мама, Кори, и это срочно, – сказала она. – Пожалуйста, позвони мне, как только получишь сообщение. – Она разволновалась: вдруг Кори подумает, что что-то случилось с Джеком или Дрю? – Все здоровы, – добавила она, – но мне нужно немедленно поговорить с тобой. Пожалуйста, позвони мне на перемене.

Положив трубку, она стояла и не отрываясь смотрела на телефон. Может быть, набрать номер сотового телефона Джека? Попросить его вернуться домой? Прежде он никогда не уходил, не закончив спор. Но в их семейной жизни споры были редкостью. «Ему нужно время и нужно побыть одному», – подумала она, отходя от телефона. Она предоставит ему такую возможность.

Итак, что теперь? Она могла бы позвонить в полицию и рассказать все, что знает. Ее сразу же арестуют? Позволят ли ей переговорить с адвокатом Тима? Или же ее экстрадируют в штат Северная Каролина, не дав возможности сделать заявление? Может быть, стоит попытаться напрямую связаться с адвокатом Тима? Она закусила губу, не зная, что делать. Она не была уверена, что примет верное решение.

Еще раз набрав номер Кори, она оставила новое сообщение, потом включила телевизор в гостиной, сожалея о том, что Джека нет рядом, и стала нажимать кнопки на пульте. Компания CNN вела репортаж от зала суда в графстве Уэйк, где репортеры интервьюировали тех, кто не пропустил ни единого заседания, их спрашивали о том, что они думают о Тиме и о том, насколько он виновен.

Ее могли бы отпустить под залог после ареста, разве нет? Однако что, если они решат, что слишком велик риск того, что она сбежит? Ведь тогда она сбежала, значит, снова может скрыться. Эва попыталась сдержать охвативший ее душу страх.

Снова схватив трубку, она набрала номер справочного бюро, чтобы узнать телефон здания суда и оставить свой номер для связи. В трубке звучал механический голос, предлагая путаные варианты, и она не могла сосредоточиться и понять, что каждый из них означает. Стоимость судебных услуг? Завещания и имущество? Гражданские дела? Уголовные дела? Вот не оно ли это – уголовные дела? Эва нажала на соответствующую цифру, и ей предложили снова выбрать. Отчаявшись, она нажала на ноль и с облегчением вздохнула, услышав живого человека, женщину, отвечавшую с ярко выраженным, но приятным акцентом.

– Хм, – начала Эва. – Я не знаю, какой номер нужно набрать, чтобы связаться с Леном Эдисоном, адвокатом Тимоти Глисона, – словно на всей планете нашелся бы хоть один человек, который теперь не знал бы, как зовут адвоката Тима.

– Я не могу соединить вас с ним, мадам, – ответила женщина. – Я подозреваю, что он здесь, но чтобы связаться с ним, вам нужно позвонить в его офис.

– У вас есть его номер? – спросила Эва.

– Нет, мадам, – ответила та. – Простите.

Эва повесила трубку, а потом опять набрала номер Кори. Она оставила слишком много сообщений, Кори рассердится, но, возможно, поймет, что нужно срочно перезвонить. Потом она запросила в справочной телефонный номер офиса Лена Эдисона.

– Он в зале суда, – ответила секретарша, когда Эва спросила, на месте ли он.

– Мне нужно срочно поговорить с ним, – сказала Эва. – Я располагаю информацией, способной снять с Тимоти Глисона обвинение в убийстве Женевьевы Расселл.

Секретарша ответила не сразу. Потом она вздохнула.

– Вы немного опоздали, вам не кажется? – спросила она.

– Прошу вас, скажите мне, как связаться с ним?

– Скажите мне свое имя и номер, и я передам ему, что вы звонили.

Эва нерешительно молчала. У нее было ощущение, что эта информация никогда не дойдет до Эдисона.

– Мне нужно поговорить с ним сегодня утром, – сказала она.

– Вы представляете, сколько у нас звонков от тех, кому хочется поговорить с ним об этом деле? – Терпение у секретарши определенно закончилось.

– Это важно! – воскликнула Эва.

– Скажите мне свое имя и…

– Хорошо. – Она назвала женщине свое имя и дала номер телефона, добившись от нее обещания, что она тотчас же соединит ее с Эдисоном. Повесив трубку, она представила себе, как секретарша швыряет листок в мусорную корзину под столом.

Она попробовала дозвониться Кори домой. Может быть, сегодня она не пошла на работу. Может быть, ее тошнит по утрам, как всех беременных. Эва даже попыталась позвонить Кену в офис канала WIGH, но ей сказали, что он «в поле». Несомненно, он в зале суда в Роли и ожидает, когда присяжные примут решение по поводу будущего Тима Глисона.

– Прошу вас, не могли бы вы дать мне номер его сотового телефона? – спросила она секретаршу. – Это его… это его будущая теща, и это срочно.

– Мы не можем дать вам его, – ответила женщина.

Эва хотела было возразить ей, но потом повесила трубку. Пристально глядя на телефон, она молила о том, чтобы позвонил Джек, борясь с непреодолимым желанием набрать его номер. Вместо этого Эва позвонила на сотовый телефон Дрю. Она знала ее расписание и могла перехватить ее между лекциями.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказала она, когда Дрю ответила.

– Что-то случилось?

Эва представила, как та идет по территории университета и теперь резко останавливается, услышав тревогу в ее голосе.

– По правде сказать, мне нужно было бы поговорить с тобой лично, милая, – сказала Эва, – но у меня нет времени, поэтому, пожалуйста, прости меня за то, что я говорю это по телефону.

– В чем дело? – Голос Дрю звучал испуганно.

Во второй раз за этот день Эва опрокидывала вверх дном мир любимого ею человека.

– Не могу в это поверить, – повторяла Дрю снова и снова, когда Эва рассказывала ей историю, которую держала в себе так много лет. – Это просто… Кори не… она – дочь президента Расселла?

Эва думала, что все ясно и понятно объяснила, но по голосу было понятно, что Дрю сомневается.

– Да, – сказала Эва.

Дрю заплакала. Дрю, даже будучи маленькой девочкой, так редко плакала, что ее слезы всегда удивляли Эву.

– Милая, прости меня, – сказала она. Она услышала, как кто-то из друзей Дрю спрашивает, все ли у нее в порядке, но не разобрала, что ответила ее дочь.

– Папа знал что-нибудь об этом? – спросила Дрю.

– Нет, – сказала Эва. – Он ничего не знал до сегодняшнего утра.

– Он пошел на работу? – спросила Дрю, словно ей было необходимо, чтобы Джек подтвердил то, что рассказала Эва.

– Я думаю, ему нужно время, чтобы осмыслить то, что он узнал, – сказала Эва. – Я не осуждаю его.

Дрю читала между строк.

– Он злится?

– Да, – призналась Эва. – Ему нужно во многом разобраться. Он считает, что я не должна рассказывать адвокату Тима Глисона о том, что знаю.

– Однако ты обязана, – сказала Дрю, и в первый раз за последнее время Эва почувствовала, что у нее отлегло от сердца, пусть даже самую малость. Дрю, еще не вышедшая из подросткового возраста, стала для Эвы тем спасительным якорем, который помог ей сохранить ясность ума, и ее очень тронула поддержка дочери.

– Ты понимаешь? – спросила она.

– О, безусловно, мама. – Голос Дрю глухо звучал сквозь слезы. – Я тебя отлично понимаю. Просто я… тем не менее это все-таки ужасно. Но Кори… Я боюсь того, как она это воспримет. Ей и так пришлось нелегко с… – Дрю снова заплакала, и Эва пожалела о том, что у нее нет волшебной палочки, способной избавить ее дочь от боли. – Ты должна поговорить с ней, прежде чем что-либо предпринять, – проговорила наконец Дрю.

– Я пытаюсь, но она не хочет отвечать на мои звонки.

– Она на весь день отключает телефон, когда находится в школе, – сказала Дрю.

– Возможно, я могла бы позвонить в администрацию?

– Возможно. – По голосу Дрю было понятно, что она не уверена. – Или же я могу попробовать дозвониться ей в школу и сказать, чтобы она перезвонила тебе, хочешь? – предложила Дрю. – Кори ответит на мой звонок.

– Спасибо, милая, – сказала Эва. – И спасибо за… то, что ты согласна со мной.

Эва повесила трубку и секунду пристально смотрела на нее, моля о том, чтобы позвонил адвокат Джека. Она взглянула на часы – время бежало слишком быстро. Получил ли адвокат ее сообщение? На экране телевизора трещали репортеры, заполняя эфирное время тем, что представляли разные мнения и предположения в ожидании того момента, когда можно будет сообщить что-то конкретное. Когда камеры показали панораму площади у здания суда, она удивилась, увидев, что на улице припаркован фургон 29-го канала. Впрочем, это имело смысл. Телевизионная станция Шарлотсвилла освещала эту историю на всем ее протяжении. Как сказала Лоррин, это была горячая новость.

Зазвонил телефон, и она схватила трубку.

– Алло?

– Это Дрю. Мне сказали, что Кори в музее со своим классом и они не могут дозвониться до нее.

На какой-то момент Эва забыла о своем собственном обещании.

– Здо`рово, – сказала она. – Хорошо, что она смогла пойти с ними на экскурсию, правда? – Кори сделала шаг вперед, а то, что она собирается рассказать ей, может отбросить ее на сто шагов назад.

– Да, я удивилась, – сказала Дрю.

– Ты не хочешь оставить ей голосовое сообщение на сотовом телефоне с просьбой позвонить мне, как только она сможет? – спросила Эва. – Я оставила ей полдюжины сообщений, но она с большей вероятностью ответит на твое.

– Я так и сделаю, – сказала Дрю. – И я скоро приеду. Мне кажется, ты слишком измучена, мама. Прошу тебя, не натвори никаких глупостей.

– Я уже натворила глупостей, Дрю. Давным-давно.

Эва повесила трубу и вернулась к телевизору, пытаясь отыскать Кена среди репортеров и в толпе народа. Она снова заметила фургон 29-го канала.

Лоррин. Внезапно ее мозг заработал с бешеной скоростью: схватив телефон, она набрала номер линии прямой связи Лоррин на 29-м канале.

– Лоррин Бейкер, – раздался голос Лоррин.

– Это Эва, Лоррин. – Она почувствовала большое облегчение, дозвонившись до подруги. – Ты подумаешь, что я свихнулась, – сказала она, – но я располагаю информацией о том, что Тимоти Глисон не виновен в убийстве Женевьевы Расселл, и пока я не пала духом, мне нужно обнародовать ее.

53

Команда новостного канала прибыла на двух автобусах, и через несколько минут Эве уже казалось, как будто она не у себя дома. Люди толпились у нее в гостиной, пытаясь решить, что лучше – взять у нее интервью в доме или на улице. Приехала Лоррин, и людское море расступилось перед ней, когда она ринулась к Эве, которая смущенно стояла посередине комнаты.

– Прости. – Лоррин положила ладони на плечи Эвы. Она оглядела кучу народа вокруг. – Должно быть, ты ошеломлена тем, что они вот так завладели твоей гостиной. – Внезапно подруга хлопнула в ладоши. – Все на улицу! – крикнула она. – Располагайтесь на лужайке. Мы поставим миссис Эллиотт перед входной дверью.

Лоррин снова положила ладони Эве на плечи и, когда команда начала покидать гостиную, с тревогой заглянула ей в глаза.

– Мне кажется, ты дрожишь, – сказала она. – Сядь.

Сделав несколько шагов по направлению к дивану, Эва опустилась на него.

– Где Джек? – спросила Лоррин.

– На работе. – Она позвонила Джеку, чтобы рассказать ему о своем плане, не желая, чтобы на него обрушилась новость, которая наверняка распространится по университету как пожар.

Джек был в такой ярости, в какой она его никогда не видела.

– Ты собираешься разрушить нашу семью, и ради чего? – кричал он в трубку.

– Прости меня, – сказала Эва, но слова показались ей такими же пустыми, как, вероятно, и ему. Несомненно, она казалась ему чужой, чужой женщиной, намеревавшейся причинить вред ему и дочерям ради того, на кого ему было совершенно наплевать.

– Ты хочешь, чтобы он был здесь? – Казалось, Лоррин была смущена. – Может быть, нам подождать, пока он придет?

Эва покачала головой.

– Я не знаю, придет ли он, даже если я буду умолять его, – сказала она.

Лоррин склонила голову набок.

– Что происходит, Эва? – спросила она.

– У меня нет времени на объяснения, – ответила Эва.

Дрю, сидя рядом с Эвой на диване, обхватила ее рукой, словно пытаясь защитить. У нее покраснели глаза и заложило нос от слез. Ни слова не говоря, она склонила голову на плечо Эвы.

– Хорошо, – сказала Лоррин. – Я пойду на улицу и все организую. Я приду за тобой, когда ты будешь готова.

Эва кивнула, не отпуская рук дочери.

– Мама, ты очень храбрая, – сказала Дрю.

Эва попыталась улыбнуться.

– Храбрая или глупая, не знаю, чего во мне больше, – сказала она. – Единственное, чего я боюсь сейчас, – это того, что сразу после моего выступления придет полиция. Я боюсь, что они… заберут меня. – Освободившись из объятий Дрю, она крепко прижала ее к себе. Тот момент, которого она страшилась почти тридцать лет, наконец настал, и она сама в этом виновата. – Я не могу допустить, чтобы это случилось раньше, чем я поговорю с Кори. Поэтому, как только все закончится, мне нужно каким-то образом уехать в Роли.

Дрю кивнула, все еще склоняясь головой к плечу Эвы.

– Однако они будут разыскивать твою машину, – сказала она.

– Я должна использовать эту возможность.

– Возьми мою машину, – предложила Дрю. – Я могу отвезти тебя.

У Эвы стоял ком в горле. Ей так хотелось, чтобы Джек был рядом с ней, когда она будет разговаривать с Кори. Вспоминая его гневные слова, она ощутила острую боль.

– Я должна поехать одна, – сказала Эва. Она не должна впутывать Дрю в свои дела.

– Возможно, они вычислят, куда ты направилась, – сказала Дрю, – но если ты поедешь в моей машине, им, по крайней мере, понадобится больше времени для того, чтобы отыскать тебя.

Эва посмотрела в окно на заполненную людьми улицу. Теперь на тротуаре стояли соседи, с удивлением наблюдая за тем, что происходит. У нее не будет никакой возможности добраться до машины Дрю, стоявшей на подъездной дорожке, так чтобы десятки глаз не обратили на нее внимания.

Дрю словно читала ее мысли.

– Я сейчас отгоню свою машину, – спокойно сказала она, словно была привычной к тайным проделкам. – Я оставлю ее с другой стороны квартала. Тебе нужно будет просто пройти по подъездной дорожке Сэмсонов. – В детстве Дрю обычно ходила таким путем к своей подруге на соседней улице. Она оторвала голову от плеча Эвы. – Ты сможешь пройти такой длинный путь, да? – спросила она.

В этот момент Эва не была уверена в том, что сможет дойти до крыльца, но кивнула.

Дрю встала.

– Пойду отгоню ее, – сказала она. Наклонившись, Дрю поцеловала Эву. – Не превышай скорость, когда поедешь к Кори, – предупредила она.

Эва кивнула. Дрю вышла из дома, и Эва видела в окно, как толпа повернулась в сторону ее дочери, когда та шла к машине.

Лоррин рывком открыла входную дверь.

– Позволь я приколю тебе это, – сказала она. Подруга прошла через комнату, держа в руках крохотный микрофон и приемник. Сев на диван, она прицепила приемник к карману на джинсах Эвы, а микрофон – к вырезу пуловера в форме лодочки. – Когда будешь готова, – сказала она, – просто выходи на крыльцо. Вопросы тебе буду задавать я, согласна?

Кивнув, Эва поднялась с дивана. Когда она шла к двери, выходящей на крыльцо, у нее вдруг пересохло во рту. Она увидела знакомых ей соседей и незнакомых прохожих, которые толпились на тротуаре, желая поглазеть на то, что происходит. На лужайке были установлены две огромные камеры, а также прожекторы, от которых слепило глаза. Она не ожидала этого и начала моргать от яркого света.

Скользнув взглядом по улице, Эва заметила машину Джека, резко затормозившую посреди дороги. Она увидела, как он, выпрыгнув из машины, перебежал через улицу и пробился сквозь толпу, и подумала, что он хочет помешать ей сделать заявление. Она собралась с духом, чтобы настоять на своем, чтобы не упасть, но это было излишне. Он резко остановился на нижней ступеньке крыльца.

Глядя на нее снизу вверх, тяжело дыша после пробежки по лужайке, он беззвучно произнес: «Я здесь».

Слезы застилали ей глаза, но она кивнула ему. Перед ней на ступеньке крыльца стояла Лоррин, готовясь задать вопрос, но Эва опередила ее.

– Тимоти Глисон не виновен в убийстве Женевьевы Расселл, – сказала она. – Я могу доказать это, потому что я была там.

54

Коринн

На телевизионном экране ее мать выглядела маленькой и хрупкой. Она похудела и, возможно, также обезумела. Она была там? Где? Что она имела в виду?

– О чем, черт побери, она говорит? – спросил Кен. – Это моя история! Ей нечего соваться в нее.

Коринн вспомнила о куче телефонных сообщений. Не в этом ли была причина ее звонков?

– Ты что-нибудь рассказывала ей о том, что я накопал? – В голосе Кена звучало обвинение.

– Я даже не разговаривала с ней, – сказала Коринн. Они стояли перед телевизором в спальне, она обнимала его, вцепившись в ткань его майки. – И ты, разумеется, не обнаружил ничего такого, что оправдало бы Тимоти Глисона, ведь так?

– Нет, черт побери.

– Может быть, кто-нибудь по секрету рассказал ей о чем-то, – предположила Коринн. – Знаешь, она же работает консультантом. И теперь ей кажется, что она должна донести это до публики.

– Ну, было бы лучше, если бы…

– Ш-ш-ш, – прошипела Кори, когда перед камерой внезапно появилась Лоррин.

– Я нахожусь в доме психолога-консультанта Эвы Эллиотт из Виргинского университета в Шарлотсвилле, где Эва впервые обнародовала информацию, касающуюся дела Тимоти Глисона. Эва, что ты имеешь в виду, говоря, что ты была там?

Ее мать прокашлялась.

– Я была там, когда умерла Женевьева Расселл, – сказала она.

– Она совсем рехнулась, – сказал Кен.

– Ш-ш-ш, – снова прошипела Коринн.

– Где это произошло? – спросила Лоррин.

– В хижине на Ньюс-Ривер, недалеко от Нью-Берна.

– Там, где были найдены останки миссис Расселл?

– Да.

– Как ты там оказалась?

Лицо ее матери, смотрящей в камеру, внезапно побледнело, и Коринн узнала это выражение лица: паника. Как часто ей приходилось видеть его в зеркале.

– Как ты познакомилась с братьями Глисонами? – попыталась задать новый вопрос Лоррин.

Ее мать взглянула на Лоррин и потом как будто взяла себя в руки.

– Я познакомилась с Тимом, когда я… – Она умолкла и покачала головой. – На самом деле меня зовут не Эва Эллиотт, – внезапно проговорила она. – При рождении мне было дано имя Кики Уилкс, и я познакомилась с Тимом Глисоном, когда мне было шестнадцать лет… мы встречались с ним.

– О господи, Кен, она сошла с ума, – недоверчиво сказала Коринн.

– Я помогла ему и его брату осуществить план похищения Женевьевы Расселл, – сказала она.

На какой-то момент показалось, что Лоррин лишилась дара речи.

– Почему? – спросила Лоррин. – Что заставило тебя помогать им?

– Я… – Ее мать облизнула губы. – Тим солгал мне, когда говорил о своей сестре, сидевшей в тюрьме… он сказал, что ее приговорили по ошибке. Я была так глупа… и наивна… что поверила ему и согласилась помочь.

– Как ты помогала им?

– Предполагалось, что я буду сторожить Женевьеву в хижине. Давая показания в суде, Тим говорил, что они с Марти оставили ее там одну и к моменту их возвращения ее там не было, но он сказал так, желая защитить меня… или, скорее, защитить Кики Уилкс. – Она потерла затылок. – Он не знает, кто я теперь. Не знает, кем является Эва Эллиотт.

– Она чокнулась, – прошептала Коринн. – Кто угодно мог бы это сделать, только не она… – Кори замолчала, когда ее мать снова заговорила.

– У нее начались схватки, а я была с ней одна, – сказала мать. – Ей оставалось около месяца до родов, и Женевьева сказала мне, что после рождения первого ребенка у нее были проблемы с кровотечением. Такое случается с рыжеволосыми женщинами.

– Вот откуда она взяла эту чушь про рыжеволосых, – сказал Кен.

– Ты приняла роды? – спросила Лоррин, и Коринн послышалось недоверие в ее голосе.

Мать кивнула.

– Да, и после рождения ребенка у Женевьевы началось кровотечение. Никто не убивал ее. – Она с яростью произнесла эту фразу прямо в камеру. – Она умерла по естественной причине.

– Что ты сделала с ребенком? – спросила Лоррин.

Ее мать колебалась.

– Я была в панике, – сказала она через несколько секунд. – Я оставила там Женевьеву, но, прежде чем выбежать из хижины, я схватила ребенка. И поехала в дом, где жили знакомые братьев Глисонов. Они достали…

Коринн не услышала больше ничего из того, что говорила потом ее мать. Мысленно она сравнивала даты. Женевьева Расселл была похищена в 1977 году. В этом же году родилась Коринн.

– О… боже мой, – тихо произнесла она и перевела взгляд на телевизор. – Ты потрясающая сука!

– Ш-ш-ш, – прошипел Кен, он сидел на краю кровати, склоняясь к телевизору.

– Итак, они сделали новые документы для меня и для… малышки. По пути в Шарлотсвилл я попыталась вернуть ее губернатору, но вокруг особняка было слишком много охраны.

– Ты имеешь в виду, что оставила ребенка у себя? – спросила Лоррин.

Ее мать сглотнула слюну, глаза ее были широко раскрыты, а взгляд был отсутствующим, как у ослепленного фарами оленя.

– Да, – сказала Эва, вернув себе самообладание. – Это моя дочь Кори.

– Нет! – застонала Коринн, прикрывая рот рукой. – О господи, Кен. Скажи мне, что ты не слышал этого.

Раздался телефонный звонок.

– Не снимай трубку! – сказал он.

Кен посмотрел на экран определителя номера.

– Это с работы, – сказал он, снимая трубку и поднося ее к уху. – Алло?

– Ты украла у меня мою жизнь! – крикнула Коринн в телевизор, когда Кен вышел с телефоном в другую комнату.

Коринн опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати, потому что комната кружилась вокруг нее. Ее мать все еще продолжала говорить, отвечая на вопросы Лоррин, но их голоса звучали как будто приглушенно. Она не слышала их. Ее сердце наполнилось ненавистью, которая, как яд, проникла ей в кровь. «Твоя мать пагубно воздействовала на тебя», – не раз говорил ей Кен. Она представила Ирвинга Расселла. Президент Виргинского университета был ее отцом! Она вспомнила его фотографию, которую часто печатали в газетах и показывали в новостях, и фотографию улыбавшейся Женевьевы, которую Расселл показывал журналистам. Это была ее мать. Ее настоящая мать, которая не мешала бы ей свободно жить из-за своей патологической потребности ограждать ее от всего. Которая не сделала бы ее такой пугливой. Кроме того, у нее была еще одна дочь. Коринн видела ее интервью в «Шоу Ларри Кинга». Кен даже отметил сходство между Коринн и красавицей Вивианой.

Кен вернулся в спальню, расслабленно держа в повисшей руке телефон. Его лицо побелело.

– Это был Даррен, – сказал он. – Они дают мне, так сказать, «передышку». Он сказал, что с премией ничего не выйдет. – Кен взглянул на телевизор, где повторяли отснятый материал с интервью ее матери. Кен горько рассмеялся. – Теперь твоя мать дожала нас обоих, – сказал он. Он посмотрел на Кори, сидевшую на полу, так, будто только что заметил. Присев рядом, он обнял ее за шею. – Ты в порядке, Кори? – спросил он. – Прости. Наверное, ты чувствуешь…

Вновь зазвонил телефон, и он, приподнявшись, взял трубку с кровати.

– Судя по всему, это из Виргинии, – сказал он.

Кори потянулась за телефоном.

– Это номер сотового Дрю. – Секунду она колебалась, но потом нажала кнопку и поднесла трубку к уху. – Дрю, – сказала она.

– О, Кори. – Казалось, что Дрю запыхалась. – Ты знаешь, что происходит?

Глаза Кори наполнились слезами, когда она услышала голос сестры. Ее любимой младшей сестры.

– Было бы неплохо, если бы она рассказала обо всем мне, прежде чем сообщать всему свету, – сказала Кори. Она видела, как Кен, разочарованный в своих надеждах, с потеряным видом вышел из комнаты. – Как она могла так поступить со мной?

– Она миллион раз пыталась дозвониться до тебя сегодня, – сказала Дрю. – Ей казалось, что она должна это сделать до того, как будет вынесен приговор.

– Я знала, что я чужая, – сказала Коринн. – Я знала это еще с детства. Просто я никогда не понимала, до какой степени я чужая. Не могу поверить, что она совершила все, о чем она рассказала. И не могу поверить, что она имела наглость рассказать об этом всему свету.

– Я думаю, ей очень тяжело пришлось за последние два месяца, – сказала Дрю. – Она хранила тайну, пока шел суд и все такое. В последнее время у нее обострился ее ревматоидный артрит.

– Не защищай ее, Дрю, – сказала Коринн. Она слышала, как Кен включил телевизор в гостиной. – Ты по-прежнему ее дочь. Ты всегда точно знала, где твое место. – Дрю замолчала, и Коринн пожалела о своих словах. – Прости, – сказала она. – Ты ни в чем не виновата.

– Прошу тебя, оставайся моей сестрой. – Голос Дрю стал глухим от слез.

– Я навсегда останусь ею, – сказала Коринн. – Ты единственное, что есть хорошего в семье Эллиотт. А папа… а Джек все время знал об этом?

– Она сказала ему только сегодня. Он был так же шокирован, как и ты. – Дрю помолчала. – На самом деле он уходил на некоторое время, но вернулся к тому моменту, когда Лоррин брала у нее интервью. Он зол и расстроен. И я тоже.

Вообразить злой Дрю было сложно.

– Они практически отстранили Кена, – сказала Кори. – Они дали ему так называемую «передышку».

– О нет. Значит ли это, что премия…

– Премии не будет, – сказала Коринн.

Дрю замолчала.

– Мама и папа сейчас на пути к тебе, – сказала она. – Они уехали, как только окончилась пресс-конференция.

– Я не хочу видеть их, – сказала Коринн. – Позвони им и скажи, чтобы они поворачивали обратно и возвращались домой. Почему копы не арестовали ее?

– Именно поэтому она так быстро уехала, – сказала Дрю. – Она хотела успеть сначала увидеться с тобой, Кори. Я отдала им свою машину.

– Я не хочу ее видеть, – повторила та.

Дрю снова умолкла.

– Тебе необходимо поговорить с ней, – наконец проговорила она.

– Я ненавижу ее. – Коринн стукнула кулаком по полу. – Я правда по-настоящему ненавижу ее.

– Пожалуйста, не надо, – попросила Дрю. – Она была хорошей матерью. Она…

– Для тебя возможно, – сказала Коринн. – Ты ее плоть и кровь.

– Она едет сюда? – спросил Кен, вернувшись в спальню, и Коринн кивнула. Он вырвал телефонную трубку из ее руки. – Дрю, позвони ей и скажи, чтобы она оставалась дома. Если она приедет сюда, я вызову полицию, и ее здесь встретят.

– Нет! – Коринн вскочила на ноги. Она не знала точно, чего хочет, но только не этого. Полиция довольно скоро доберется до ее матери. Она взяла трубку у Кена.

– Просто скажи, чтобы она не приезжала сюда, Дрю. Пожалуйста, – сказала Кори. – Я боюсь, что не совладаю с собой, когда увижу ее.

55

Закончив разговор, она пошла в кабинет, села за компьютер и стала разыскивать в интернете фотографии своей биологической семьи. Кен, ссутулившись, стоял за ее спиной, внимательно глядя поверх ее головы на монитор.

– Я не очень похожа на… на президента Расселла, да? – Она не могла произнести «моего отца». Кори думала, что никогда не сможет произнести этих слов. Фотография Ирвинга Расселла на экране была сделана профессиональным фотографом, сверху был заголовок: «Поздравление от президента Виргинского университета». Он был красивым мужчиной, хотя жизненные невзгоды оставили неизгладимые следы на его лице. Она протянула руку и коснулась небольших мешков у него под глазами, морщинок в уголках рта, он улыбался в камеру.

– Может быть, ты немного похожа на него глазами, – сказал Кен. Наклонившись, он поцеловал ее в шею. – Скажу тебе, что из этого вытекает одно приятное обстоятельство, – добавил он.

– Какое?

– Ты станешь богатой. Это состоятельная семья.

Вытянув шею, она посмотрела на него.

– Ты думаешь, меня это волнует?

– Думаю, тебя должно это волновать, – сказал он. – Приятно волноваться из-за денег.

– Деньги – это последнее, о чем я сейчас думаю. – Она кликнула на другую фотографию, это была одна из семейных фотографий Женевьевы Расселл, опубликованная прессой. – Мне хотелось бы найти о ней побольше информации, – сказала Кори. – Это та фотография, которую печатают повсюду.

– Она определенно твоя мать, – сказал Кен. – Такой же нос. Такие же роскошные волосы. – Кен приподнял ее длинную рыжую гриву, которая разметалась по ее плечам.

Коринн нашла фотографию Вивианы.

– Мы с ней как близнецы, если не считать цвета волос, – сказала она.

– Ты красивее, – проговорил Кен, словно это имело значение.

Вдруг Коринн представила себе Дрю, свою настоящую сестру, такую живую и жизнерадостную.

– Ох, Дрю. – Она уткнулась головой в ладони. – Я в таких смешанных чувствах. – Она посмотрела на Кена. – Я не знаю, кто я, – сказала Кори. – Я хочу сказать, примут ли меня эти люди? – Она кивнула на фотографию Вивианы на экране компьютера. – Неудивительно, что Дрю всегда считала маму нормальной, а я – чокнутой. Она с самого начала по-разному относилась к нам.

– Она слишком опекала тебя, – сказал Кен. – Она словно старалась исправить то, что совершила, и перестаралась. Слишком перестаралась.

– Я так… – Кори с трудом подбирала слова, чтобы выразить свои эмоции. Внезапно она почувствовала, что в ее жилах течет другая кровь. У нее зачесались руки и похолодели ноги. – Я не знаю, как вести себя. – Она развернула стул, чтобы взглянуть на него. – Женись на мне, – сказала она. – Прошу тебя, Кен. Давай поженимся и родим ребенка. Давай создадим нормальную семью. Нас будет трое, и мы будем принадлежать только друг другу. Мы хорошо воспитаем нашего сына или дочь. – Она положила руку себе на живот.

Кен лениво кивнул.

– Хорошо, – сказал он.

Ее переполняли радость и облегчение, и, встав, она обняла его за шею.

– Мы можем сделать все поскорее? – спросила она. – До того, как это станет заметно? Мне неважно, что это будет скромная свадьба. Мне неважно, что мы будем только вдвоем на церемонии. Я просто хочу быть твоей женой.

– Хорошо, – снова проговорил он. Его голос звучал бесстрастно. – Я подумаю об этом.

Не на такую реакцию она надеялась.

– Что значит – подумаю? – спросила она. – Я знаю, ты считаешь, что время неподходящее, но мы должны быть семьей.

Он кивнул.

– Я знаю и хочу этого. Но есть кое-что, о чем я не говорил тебе. – Кен отошел и опустился в кресло рядом с рабочим столом. – Я… смалодушничал, – сказал он. – Струсил и не сказал тебе.

– Чего? – Она снова села, и он, наклонившись вперед, подъехал к ней на кресле.

Он взял ее за руки.

– Мы уже давно вместе, – сказал Кен.

– Почти шесть лет, – сказала Коринн.

– И ты знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, да?

Она кивнула. Кори была в этом уверена. Он все время твердил ей, что любит ее.

– Я кое-что скрыл от тебя, – сказал он. – Только одну вещь, но… очень важную.

Кори не была уверена, что сможет пережить еще одну неожиданную новость за этот день.

– Какую? – спросила она.

– Мой развод с Фелицией, – сказал он. – Он так и не был доведен до конца.

Коринн отпрянула, вырвавшись из его рук.

– Что ты имеешь в виду, говоря «так и не был»?

– Я имею в виду… мы не разведены. Когда мы расстались… она заболела, и я просто не мог… она умоляла меня не разводиться с ней, поэтому… – Он пожал плечами. – Мы составили соглашение о разделе совместно нажитого имущества и все такое. Я так и не оформил документы.

Коринн почувствовала, как ее охватывает злость, вскипающая, как лава.

– Почему ты никогда не говорил мне об этом? – спросила она.

– В тот момент, когда я встретил тебя…

– Ты сказал, что вы разведены.

– Нет, я не говорил этого, – поспешно сказал он. – Я говорил, что мы расстались и оформляем развод. Что с моим браком покончено. Ты моментально пришла к заключению, что я разведен и…

– И ты так никогда и не удосужился просветить меня.

– В душе я считал себя разведенным.

В бешенстве Кори вскочила на ноги.

– Ты говорил мне, что в душе чувствуешь себя моим мужем.

– Так и есть, – сказал он.

– Твоя душа не имеет никакого отношения к тому, что законно и что нет, – сказала она.

– Коринн… – Взглядом Кен умолял ее понять его. – Фелиция знает, что наш брак полностью разрушен. Она знает, что я связал себя обязательством по отношению к тебе. Просто она из тех неуверенных в себе женщин, которые испытывают потребность повторять «мой муж то, мой муж се».

– Все эти годы ты посылал ей деньги, – сказала Коринн. – Я думала, что это алименты.

– Отчасти так оно и есть. Просто эти алименты не назначены судом. Я посылал их ей, потому что я беспокоюсь о ней. Ты всегда говорила, как прекрасно, что мы с ней по-прежнему ладим. Что мы общаемся.

– Я бы так не говорила, если бы знала, что она все еще твоя жена! – сказала Коринн.

Встав, Кен попытался обнять ее, но она сбросила с себя его руки.

– Я понимаю, тебе трудно это понять, – сказал он, – но тот круг, куда она вхожа… ее общество… она почувствовала бы себя униженной, если бы сообщила им, что разведена.

– А как насчет моего унижения? – спросила Коринн. Ей хотелось ударить его. Никогда к жизни у нее не возникало желания кого-нибудь ударить.

– Ты сильнее, чем она, – сказал Кен.

– Да это что-то новенькое, – сказала Кори. – Ты все время твердишь мне, что я слабая и как мне повезло, что рядом со мной такой сильный человек, как ты, у которого есть чему поучиться.

Кен присел на край компьютерного стола.

– Послушай, я признаю, что был не прав, – сказал он. – И я собираюсь все исправить. Я разведусь с Фелицией. Я не знаю, сколько времени займет бракоразводный процесс, но как только он закончится, мы с тобой поженимся.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – сказала Кори. Эти слова прозвучали так непривычно, что она едва могла поверить, что произнесла их. Не поверил им и Кен.

– Что? – спросил он, словно ослышался.

– Ты услышал меня.

– Ты не можешь выгнать меня из дома, – сказал он. – Это и мой дом тоже.

– Мне все равно. Ты не можешь сейчас оставаться здесь, потому что иначе, если ты останешься, у меня появится отличная возможность убить тебя. – Кори понимала, что злость, с которой она произнесла эти слова, отражалась на ее лице, потому что он отшатнулся от нее.

– Я люблю тебя, – сказал Кен. – Прошу тебя, выходи за меня замуж. Я хочу жениться на тебе.

– Предложения именно такого рода я страстно ждала от тебя все эти годы, пока мы были вместе. – Она бросила в него ручку. – «Дорогая, выходи за меня замуж, сразу, как только я разведусь с женой». Сукин ты сын. – Взглядом она искала что-нибудь покрупнее и смертоноснее, чтобы кинуть в него.

– Ты злишься на свою мать, а не на меня, – сказал он. – Не отыгрывайся на мне.

– О, заткнись, – сказала Кори.

– Ты не справишься без меня. – Кен поднял ручку с пола. – Ты даже не можешь отправить электронную почту без меня. Ты нуждаешься во мне, Кори.

Она вышла из кабинета, зажимая уши ладонями.

– Убирайся из этого дома! – выкрикнула она. От крика Кори почувствовала себя намного лучше. Ей хотелось завыть.

– Ты не хочешь, чтобы я был здесь, когда заявится твоя мать? – Он пошел следом за ней в гостиную.

– Нет!

– Ты забыла обо всем, что я сделал для тебя, – сказал он. – Ты не смогла бы выйти из дома, если бы не я. Ты боялась своей собственной тени, пока я не оказался рядом с тобой.

– О, это все ты, ты действительно так думаешь? – крикнула она. – Именно мне приходилось каждый день выходить на улицу. Именно я сегодня проехала по 540-му шоссе. Именно мне нужно будет ездить на лифте, что не так просто для меня. Ты же даже не способен сказать Фелиции, что хочешь развестись.

Внезапно почувствовав себя выжатой как лимон и не силах больше стоять, Кори села на диван и снизу вверх посмотрела на него.

– Ты все еще любишь ее? – спросила она.

Кен погладил ее по волосам.

– Совсем нет, – сказал он. – Скорее я ненавижу ее. Она затянула удавку на моей шее и…

– Как пафосно, – с усмешкой проговорила Коринн. – Не вини ее. Выбор был за тобой. Теперь уходи отсюда.

Кен колебался, и ей показалось, что он собирается возразить ей, но вместо этого уступил.

– Хорошо, – сказал он. – Если я тебе понадоблюсь, я на телефоне. Я знаю, что сейчас ты в бешенстве, и не осуждаю тебя. Но смотри, вместе с грязной водой не выплесни ребенка.

Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом и ощутила себя очень смелой.

– Я не выплесну ребенка, что бы ни случилось, – сказала она.

Развернувшись, Кен вышел из комнаты. Она слышала, как он собирает вещи в спальне, и лениво переходила с одного сайта на другой, не обращая внимания на то, что видит на экране. Он был прав: она не могла жить без него. Она была в ужасе от того, что Кен уйдет. «Засов на задней двери сломан», – вспомнила она. А еще раньше шел дождь, отчего водоотливной насос случайно бухнулся в подвал. Кори, в ожидании, пока он уйдет, застыла за компьютером, ничего не печатая и едва дыша.

56

Прошел примерно час, а Кори сдвинулась со своего места за компьютером только для того, чтобы запереть дверь и проверить окна.

Что случилось с ее жизнью? Ее оглушили перемены, которые она еще не могла осмыслить. Всего за пару часов она потеряла семью, к которой привыкла, и мужчину, за которого давно собиралась выйти замуж. Она пристально смотрела на фотографию Женевьевы Расселл, казавшейся такой живой и счастливой. Как могла ее мать допустить, чтобы эта красивая женщина вот так умерла? По сути это означало убийство. Почему она не помогла ей?

Удрученная, она дожидалась, пока зазвонит дверной звонок и Кори окажется лицом к лицу с женщиной, на которой лежит груз ответственности за смерть ее родной матери. Женщиной, от заботливой опеки которой она задыхалась и которая снова и снова лгала ей.

Кори услышала, как хлопнули двери машины на подъездной дорожке. Войдя в гостиную, она отперла двери и, толкнув, распахнула их. Повернувшись спиной к родителям, она подошла к диванчику и села, сложив руки на груди, словно щит, не шевелясь.

Ее мать, прихрамывая, вошла в комнату; сзади нее, придерживая ее за спину, стоял отец. У нее были опухшие, покрасневшие глаза, а темные волосы были зачесаны назад и собраны резинкой. Казалось, она понимала, что объятия неуместны. Эва остановилась посреди комнаты, опустив руки, и казалась расстроенной.

– Кори, – сказала она. – Прости меня, я так виновата перед тобой, милая.

Кори опустила глаза.

– Сядь, Эва. – Отец подвел мать к дивану. Он был очень внимателен к ней. Он не стал садиться рядом и вместо этого предпочел занять место у камина.

– За что именно ты просишь у меня прощения? – Коринн пристально посмотрела на нее. – За то, что лгала мне все эти годы? Всю мою жизнь лгала мне? Ты просишь прощения за то, что разрушила семью, где я родилась? За то, что убила мою мать? Ты просишь прощения за то, что украла меня у моего отца и сестры? Ты просишь прощения за…

– Довольно, Кори, – проговорил отец. – Не стоит.

Эва плакала, слезы заливали ей лицо. Она наклонилась вперед, словно желая быть как можно ближе к Коринн.

– Я прошу прощения за то, что так или иначе причинила тебе боль, – сказала мать. – Я с самого начала полюбила тебя. Я всегда любила тебя.

– Ты полюбила меня и поэтому украла, ты – эгоистичная сука. – Коринн поперхнулась, произнося это слово.

– Кори, прекрати, – сказал отец.

– Все не так просто, – сказала Эва. – Но я здесь не для того, чтобы просить прощения за свое поведение. Оно непростительно. Я здесь только для того, чтобы сказать тебе, как сильно я люблю тебя и как я сожалею о том, что сделала тебе больно.

Коринн была не в силах взглянуть на мать. Если бы она посмотрела на нее, она смогла бы увидеть, какая она бледная, заметить темные круги у нее под глазами, распухшие запястья. Она не желала испытывать никакого сочувствия к ней, поэтому, положив голову на спинку стула, уставилась в потолок.

– Тогда объясни, – сказала она. – Ты сказала, что ты ждала в хижине, пока парни похищали мою мать. Какой она была, когда оказалась там? – В ожидании ответа Кори обхватила себя руками. Как ужасно узнать о Женевьеве от женщины, виновной в ее смерти!

Эва ответила не сразу.

– Она была скорее рассержена, чем испугана, – сказала она. – Возможно, если бы тебя воспитывала она, тебя не мучили бы страхи, потому что Женевьева была очень сильной и напористой женщиной. И красивой, Кори. Ее красота зачаровывала. Так же, как твоя. Ты очень похожа на нее.

Кори не хотела плакать. Она не хотела, чтобы ее слезы доставили удовольствие ее матери.

– Еще, – сказала она, опуская голову и глядя на нее. – Расскажи еще.

Эва рассказала ей все о той ужасной ночи в хижине – о том, как Женевьева инструктировала ее, готовясь к родам, о том, как Коринн появилась на свет, а Женевьева угасла. Она рассказала ей о том, как завернула ее в одеяло и убежала.

– Я была так напугана, – сказала Эва. – Я полюбила тебя, но я понимала, что должна вернуть тебя твоему отцу. Я попыталась сделать это. Я хотела положить тебя в полицейскую машину, стоявшую перед особняком губернатора, но когда попыталась открыть дверь машины, завыла сигнализация. Поэтому я убежала вместе с тобой. Я до ужаса боялась, что полиция пойдет по моему следу…

– Меня тошнит от этого. – Коринн посмотрела ей прямо в глаза.

– От чего? – спросила Эва.

– Ты все время говоришь только о том, что случилось с тобой. О том, что ты чувствовала. Все о себе, разве не так? Все о себе.

– На самом деле нет, – сказала Эва. – Я очень тревожилась о тебе. О том, что я сделала с тобой. Я не знала, что еще могу сделать, кроме как беречь, и любить тебя, и заботиться о тебе.

– Ты говорила, что мой отец погиб, разбившись на мотоцикле.

– Я не знала, что еще…

– Ты не знала. Ты не знала. Если ты повторишь это еще раз, я завою. – Кори выпрямилась. – Ты слишком хорошо знала, что должна была сделать. Ты должна была пойти в полицию и рассказать им правду, тогда они отдали бы меня моему отцу. Моему настоящему отцу. – В этот момент Кори не отводила глаз от матери, не осмеливаясь смотреть на Джека. Он во всем этом был невинным свидетелем. Ей не хотелось обижать его, но она была слишком зла для того, чтобы выбирать слова. – Вот что ты должна была сделать, – сказала она, – и даже в нежном возрасте, когда тебе было шестнадцать лет, ты понимала это, разве нет так?

– Да, – прошептала ее мать. – Понимала.

– Как ты могла допустить, чтобы моя мать умерла вот так?

Отец придвинул ближе свое кресло.

– Кори, что ты хочешь услышать от нее?

– Папа, как ты себя чувствуешь, узнав, что она лгала тебе все эти годы? – Она задала вопрос отцу, хотя сама чувствовала, что ее предали. В ее ушах звучали лживые слова Кена. Был ли когда-нибудь хоть кто-то честен с ней?

– Я чувствую себя так, будто меня вываляли в дерьме, – сказал отец. – Я сам изо всех сил стараюсь понять. Но я люблю… твою мать. Мы оба много трудились, чтобы создать для тебя и для Дрю любящую семью. Она не та девушка, которой была прежде, Кори.

Вдруг Джек повернул голову, услышав с улицы звук хлопающих автомобильных дверей. Откинувшись назад, он выглянул в окно, а потом закрыл глаза.

– Черт, – тихо сказал он.

– Кто там? – Встав, Коринн посмотрела в темноту через окно. На подъездной дорожке за автомобилем Дрю стояла полицейская машина. Другая припарковалась на улице. Трое офицеров в униформе шли по направлению к входной двери.

– Здесь полиция. – Кори посмотрела на мать, которая, не удивившись, только кивнула.

Коринн рывком открыла дверь, не дав троим мужчинам позвонить в дверной звонок.

– Вы Коринн Эллиотт? – спросил один из них.

Она кивнула.

– Эва Эллиотт здесь?

– Да. – Она отошла от двери, впустив их в дом.

Полицейские вошли, и ее мать неуверенно поднялась на ноги, снова опираясь о руку отца.

– Эва Эллиотт? – спросил один из офицеров.

– Да, – прошептала ее мать.

– Вы арестованы за похищение Женевьевы Расселл и новорожденной Рассел, за подделку документов, тайный сговор, фальсификацию документов публичного характера…

Коринн слушала, пока офицер зачитывал длинный список многочисленных преступлений ее матери, думая при этом: «Кто такая новорожденная Расселл?» Она не сразу поняла, что речь идет о ней. Кори как будто кольнуло. В ней жили два человека. Кем была бы повзрослевшая новорожденная Расселл? Она почувствовала, что у нее потемнело в глазах, и схватилась за подлокотник дивана, чтобы не упасть.

– Не надевайте на нее наручники. – Отец схватил одного из офицеров за запястье, желая помешать ему надеть на Эву наручники, но быстро отпустил. – Пожалуйста, – сказал он. – У нее болят запястья.

– Все нормально, Джек, – сказала Эва. Она спокойно подчинилась, почти не обращая внимания на наручники на своих запястьях. Эва не сводила глаз с Коринн, которая наслаждалась тем, что с Эвой обращаются как с преступницей, какой она и была. Кори хотелось, чтобы мать почувствовала ту же боль, что и она.

– Я поеду вслед за вами на машине Дрю, – сказал отец матери. Он был таким заботливым по отношению к ней. Таким понимающим. Он всегда был тряпкой.

Кори смотрела, как они направляются по подъездной дорожке к полицейской машине. Со спины неуверенная походка матери была еще заметнее. Это всегда было заметнее, когда она шла рядом с кем-нибудь, как теперь с офицерами, стараясь изо всех сил не отставать от них. Всего на секунду Коринн захотелось окликнуть полицейских: «Не принуждайте ее идти так быстро!» У нее защемило в груди, когда она смотрела, как та единственная мать, которую она знала, удаляясь от нее, прихрамывая, шла по дорожке.

57

Когда на следующий день начали звонить и собираться на улице возле дома репортеры, объятая бешенством Коринн, задвинув шторы в спальне, села на кровать и стала смотреть телевизор. Дж. Б. Макинтайер, соперник Кена на канале WIGH, вел репортаж из зала суда в графстве Уэйк, где Тимоти Глисон был приговорен к пожизненному заключению. Часом позже она увидела, что он ведет репортаж от ее дома.

– По иронии судьбы, – говорил он, – в последнее время события в деле Тимоти Глисона развивались так, что привели нас к дому репортера канала WIGH Кена Кармайкла.

Коринн терпеть не могла голоса Дж. Б. Он все драматизировал. Он мог превратить сущую ерунду в событие, представляющее собой угрозу для жизни.

– Эва Бейли Эллиотт, также известная под именем Кики Уилкс, вчера вечером была арестована в доме, где Кармайкл жил со своей невестой Коринн Эллиотт, – сказал Дж. Б. – Эва Эллиотт призналась, что в 1977 году похитила новорожденную девочку Женевьевы Расселл и воспитала ее как собственную дочь.

На экране появилась фотография Коринн, снятая за ужином по поводу вручения премии на канале WIGH, на котором она присутствовала вместе с Кеном, та, что всегда стояла на столе, на рабочем месте Кена, за ней последовала фотография Женевьевы Расселл, та же самая, что уже несколько дней печатали на первых полосах газет. – Эллиотт публично сообщила о своей роли в похищении незадолго до того, как нашла убежище в доме Кармайкла вместе с мужем и дочерью.

«Убежище? – подумала Коринн. – Едва ли».

– От Ирвинга Расселла и от его другой дочери, Вивианы, пока не поступало никаких комментариев, – продолжал Дж. Б. – А Коринн Эллиотт, она же дочь Женевьевы Расселл, до сих пор отказывается говорить с нами.

«Позвонит мне Ирвинг Расселл?» – размышляла Кори. У нее стало больше родственников, чем прежде, а она чувствовала себя так, словно их вообще не было. Эва и Джек казались ей чужими. Здесь, забаррикадировавшись в своей спальне, она слушала, как на улице хлопают двери фургонов, а репортеры болтают с ребятами из съемочных групп у ее дверей. Она понимала, что оказалась в ловушке, и тосковала по Кену. Он был прав, она нуждалась в нем. Кен был буфером между ней и внешним миром.

Кори сидела за компьютером в кабинете, когда, должно быть в тысячный раз за последние пару дней, зазвонил телефон. Посмотрев на экран определителя, она чуть не запрыгала от радости, увидев, что на нем высвечивается номер Кена. Она нажала клавишу громкой связи.

– Прошу тебя, возвращайся домой, – сказала она вместо приветствия. – Прости меня, я вспылила.

Он нерешительно молчал.

– Это я должен просить у тебя прощения. Не могу представить, сколько всего обрушилось на тебя за последние несколько дней, а я только подлил масла в огонь.

– Сказав мне правду.

– Мне следовало бы сказать тебе ее несколько лет назад.

– Я не знаю, что делать, Кен, – сказала Кори. – За мной охотятся репортеры.

– Не отвечай на телефонные звонки или звонки в дверь и закрой шторы.

– Я так и сделала.

– Я еду домой, – сказал он. – Не хочу оставлять тебя там одну.

– Хорошо. – Ей стало легче. Она позволит ему позаботиться о себе.

Некоторое время он молчал.

– Твоя мать ранила тебя еще больнее, чем я думал, – наконец сказал он.

– Я очень зла на нее, – сказала Коринн. – Я так зла, что не могу держать себя в руках. Мне хочется все выбросить в окно.

– Я не осуждаю тебя, – сказал он. – Она лишила тебя родной семьи. Расселл уже попытался связаться с тобой?

– Нет. Если только это не был один из несметного количества звонков, на которые я не отвечала сегодня днем.

– Ты знаешь, что я сделал, когда уехал в тот день? – спросил Кен.

– Что?

– Я поехал к своему адвокату и возобновил процедуру развода. И я позвонил Фелиции и сообщил ей об этом.

Кори улыбнулась.

– Хорошо, – сказала она.

Он снова немного помолчал.

– Коринн, – сказал он, – ты выйдешь за меня замуж?

Кен фильтровал все поступавшие на домашний телефон звонки. Кори не желала разговаривать со своим отцом, с Джеком. В детстве она сначала называла его Джеком, теперь она вспомнила об этом. Она не желала слышать, как он умоляет ее навестить мать в тюрьме. Она была даже не готова представить себе там свою мать. Она за решеткой? В крохотной холодной камере? Кори не хотела думать об этом.

Тот звонок, которого действительно ожидала Коринн, испытывая одновременно страстное желание и трепет, раздался неожиданно.

Кен, как обычно, снял трубку, но на этот раз он протянул ее ей.

– Это адвокат Ирвинга Расселла, – сказал он.

Она взяла трубку из его рук, чувствуя, что у нее вдруг вспотели ладони.

– Это Коринн Эллиотт, – сказала она.

– Меня зовут Брайан Чарльз. – Он говорил быстро и отчетливо. – Я представляю Ирвинга Расселла. Президент Ирвинг Расселл хотел бы узнать, согласны ли вы пройти тест на ДНК, для того чтобы установить, являетесь ли вы его дочерью или нет.

На какое-то мгновение ей показалось, что ее предают, это чувство стало слишком привычным для нее. Неужели Расселл надеется на то, что она не его дочь? Может быть, он не хочет иметь дела с той кутерьмой, которую она привнесет в его жизнь?

– Разумеется, он очень надеется на то, что вы представите доказательства того, что являетесь его похищенной дочерью, – сказал Брайан Чарльз, не слыша ее ответа. – Но я уверен, вы понимаете, что ему необходимо во всем убедиться. Вам тоже лучше быть уверенной во всем.

– Да, – сказала Кори. – Я понимаю. Что я должна делать?

– Мы устроим так, что тест будет проведен с помощью вашего семейного врача, если это приемлемо для вас.

Так ли это? Могла ли возникнуть какая-та проблема, если тест будет сделан через ее врача? Могли ли они оказать какое-то влияние на врача? Допустим, заплатить ему за то, что он… что? Она чувствовала себя маленькой девочкой, которая больше не знает, что для нее хорошо, а что плохо.

Прикрыв трубку рукой, она заговорила с Кеном.

– Они хотят, чтобы я сдала тест на ДНК через своего лечащего врача, – сказала Кори. – Это нормально?

Кен кивнул.

– Хорошая идея, – сказал он. – Ты должна быть уверена. Кто знает, где правда, если мы имеем дело с твоей матерью.

Она снова поднесла трубку к уху.

– Да, отлично, – сказала Кори.

– Прекрасно. Если вы дадите мне его номер телефона, я свяжусь с ним и скажу, чтобы он ждал вашего звонка. Разумеется, все связанные с этим расходы мы берем на себя.

Днем Кен отвез ее к врачу. В машине, когда они проезжали мимо выстроившихся вдоль подъездной дорожки репортеров, она надела солнцезащитные очки. Внезапно ей стало понятно, почему люди в подобных ситуациях надевают темные очки. Ее глаза уже не были красными от слез, но ей не хотелось, чтобы ее видели. Она не хотела рисковать, встретившись взглядом с кем-нибудь из сотни репортеров. Кори понимала, что Кен был, естественно, одним из них. Вернувшись домой, он стал обладателем сенсационной новости и кичился этим. Он хвастался тем, что причастен к этому делу.

– Прости, ты… – Она не знала, как сформулировать свои мысли. – Ты оказался в проигрыше из-за этой истории.

Кен рассмеялся.

– Еще в каком, – ответил он. – Я стал участником этой истории. – Он улыбнулся ей, Кен был так добр к ней с тех пор, как вернулся домой. – Не думай об этом, ладно? – сказал он. – То, что происходит с тобой, намного важнее премии, неважно, дали бы мне ее или нет.

Они стояли на светофоре в плотном потоке машин, зажимавших их с обеих сторон, и она почувствовала, как ее охватывает паника. Сердце так часто и гулко застучало, что его биение отдавалось в горле. Кори жадно глотнула воздух, стараясь выровнять дыхание.

– Мы почти на месте. – Кен бросил на нее взгляд. Он понимал, что она борется с собой. – Всего в двух кварталах.

Когда они снова двинулись, ей полегчало. Кен заехал на парковку у больницы и застонал, заметив стоявшую у входа женщину.

– У приемной твоего врача стоит информатор, – сурово проговорил он, вынимая ключ зажигания. – Не выходи.

Кен обошел машину и подошел с ее стороны, не сводя глаз с женщины, стоявшей у двери приемной.

– Выходи. – Он открыл дверь и, когда она вышла из машины, взял ее под руку. – Не отходи от меня.

Женщина приблизилась к ним. Она была старше, чем сначала показалось Коринн. Ее светлые волосы отливали медью, а прыщавое лицо было покрыто толстым слоем макияжа.

– Назад, Лиз, – сказал Кен. Видимо, она была его коллегой. Та не обратила внимания на его предупреждение.

– Коринн, – сказала она, подходя к ней с блокнотом наготове, – что вы здесь делаете? Вы приехали, чтобы пройти тест на ДНК?

– Не отвечай ей, – сказал Кен. Он шел так быстро, что ее собственные одеревеневшие и внезапно ставшие слишком длинными для ее тела ноги почти заплетались. – Без комментариев, – сказал Кен. Рывком открыв дверь, он провел Коринн в фойе. – Даже не думай об этом, – сказал он репортерше, когда та попробовала проследовать за ними. На этот раз она услышала его, и Коринн с облегчением вздохнула, когда двери плотно закрылись за ее спиной.

Никто не спросил ее, зачем она здесь. Она даже не видела врача, только медсестру, которой хватило здравого смысла сделать вид, что забор образца клеток с внутренней стороны щеки Коринн – ординарное событие. Коринн была благодарна ей за это.

– Через сколько будут готовы результаты? – спросил Кен, когда медсестра закончила.

– Это займет примерно неделю, – ответила она.

«А что потом?» – размышляла Коринн, пока медсестра писала ее имя на пластиковом контейнере. Кем она станет потом?

58

Экран определителя высветил виргинский номер, что обычно означало, что звонит Дрю со своего сотового телефона, поэтому Коринн решительно сняла трубку.

– Привет, Дрю, – сказала она.

Ответом ей было молчание.

– Дрю?

– Я пытался дозвониться до Коринн Эллиотт. – Голос был грудным. И принадлежал взрослому мужчине.

Она затаила дыхание. Что-то подсказывало ей, что на линии был не репортер.

– Это Коринн, – сказала она.

– Коринн, это Ирвинг Расселл.

– О, – произнесла она. – Здравствуйте.

– Сегодня днем я получил отчет по поводу теста на ДНК. В нем говорится, что ты – определенно моя дочь. – Не споткнулся ли он на этом слове? – Я очень… волнуюсь, – сказал он. – Я безмерно рад, что ты жива, Коринн. Я уже потерял всякую надежду.

Кори закрыла глаза. Она ждала этого звонка и теперь не знала, что сказать. Она было открыла рот, но не смогла выдавить из себя и слова.

– Ты слушаешь? – спросил он.

– Да, – сказала она. – Простите. Наверное, у меня шок. Внезапно все, что рассказала мне мать, стало таким реальным.

– Женщина, которую ты считала своей матерью, – поправил он.

– Да. – Ей хотелось сказать: «Я ненавижу ее». Кори снова почувствовала, как в ней закипает ненависть.

– Мне жаль, что ты так и не увидела своей родной матери, – сказал Ирвинг Расселл.

– Мне тоже. – Ей хотелось плакать. Наконец-то нашелся человек, хорошо знавший ее мать. – Я хочу узнать о ней все, – сказала Кори.

– Конечно. – По голосу было понятно, что он улыбается. – Вивиана – это твоя сестра – и я хотим пригласить тебя на уик-энд в Шарлотсвилл. У нас больше комнат, чем ты можешь себе представить. Разумеется, ты можешь захватить с собой своего жениха.

«Как он узнал о Кене?» – подумала она, но догадалась, что теперь всем известно о ней все.

Однако Кори подумала, что даже вместе с Кеном не сможет доехать на машине до Шарлотсвилла. В эти дни она чувствовала себя очень слабой. На следующей неделе ей нужно было возвращаться на работу, и она боялась, что снова поедет объездными дорогами.

– Я, хм… Я не очень хорошо переношу дорогу, – сказала она.

– Ты больна?

– Нет. Это просто… это глупая фобия.

Он молчал, и ей показалось, что этот мужчина никогда в жизни ничего не боялся.

– Тогда мы приедем к тебе, – сказал он. – То есть мы не станем останавливаться у тебя, – быстро добавил он. – Но в субботу мы приедем в Роли и проведем с тобой весь день, если ты не против. А вечером вернемся обратно. Как это тебе?

– Это было бы здорово, – сказала Кори. – Если вы дадите мне свой электронный адрес, я напишу вам, как добраться.

Он сообщил ей необходимую информацию, и она дрожащими пальцами записала ее, еще раз подумав о том, что ее жизнь скоро изменится. На этот раз к лучшему.

59

В субботний полдень на подъездную дорожку въехал «Лексус», и Коринн обрадовалась, что поблизости больше не дежурили репортеры. Она приготовила куриный салат – изысканный куриный салат, который ее давно научила готовить для гостей мать, – а также круассаны и фрукты. Впрочем, сама она была не способна съесть ни крошки, ее желудок сжался в комок, когда она наблюдала за тем, как Ирвинг Расселл и его дочь выходят из машины и направляются к входной двери.

– Ты в порядке, Кор? – спросил Кен, обнимая ее за талию. – Хочешь, я открою дверь?

Дожидаясь, когда зазвонит звонок, она покачала головой. Вдруг ей захотелось, чтобы Кена с ней не было. Этот момент был слишком личным, для того чтобы делить его с кем-либо, даже с ним. Несмотря на то что в последнее время он был очень добр к ней, ее чувства к нему изменились после откровения о разводе или, скорее, о том, что развода не было. Кори ничего не могла с собой поделать, Кен оказался не тем человеком, которым она прежде считала его.

Вместо того чтобы позвонить, Расселл постучал в дверь. Открыв дверь, она лицом к лицу столкнулась с женщиной, которая была так похожа на нее, что при одном взгляде на нее у Коринн закружилась голова.

– О боже, – сказала Вивиана. Войдя в дом, она порывисто обняла Коринн, прижав ее к себе, при этом ее плечи слегка подрагивали. Коринн почувствовала, как ее наполняет любовь, исходящая из груди этой женщины, такая чистая и непритворная любовь, подлинность которой не вызывала сомнений.

– Все хорошо, – сказала она, поглаживая Вивиану по спине, но ей тоже не хотелось отпускать ее.

– Я Кен Кармайкл, президент Расселл, – услышала она голос Кена.

– Называй меня Расс, – произнес Ирвинг Расселл.

Когда они с Вивианой расцепили объятия, мужчины пожимали друг другу руки. Потом она заглянула в лицо человека, который был ее отцом. У него были темные глаза, но они покраснели за дни, когда он метался между неуверенностью, надеждой и неверием.

– Ты так похожа на нее, – нежно сказал он. Положив руку ей на плечо, он наклонился и неловко поцеловал ее в щеку. На секунду все умолкли. Потом он улыбнулся. – Я потрясен, – сказал он, – так же, как тогда, когда звонил по телефону.

– Так и есть, – согласилась Вивиана. – Папа никогда не бросает слов на ветер.

– Что же, это понятно, – сказал Кен. – Проходите в дом, садитесь. У нас есть чай со льдом, содовая вода и вино.

Они прошли в гостиную, и Вивиана, сев на диван рядом с Коринн, взяла ее за руку. Это был одновременно странный и приятный жест, и Коринн почувствовала, что ее сердце бьется в унисон с сердцем сестры. Они крепко держались за руки, и она не могла бы сказать, чей пульс бьется под ее пальцами – ее или Вивианы.

Расс улыбался, слезы застилали ему глаза, когда он внимательно разглядывал двух своих дочерей.

– С чего начнем? – спросил он.

– Мы хотим все знать о тебе, – сказала Вивиана. – Как ты жила. Впрочем, – она бросила взгляд на отца, – я думаю, мы немного боимся услышать об этом. Услышать обо всем, что тебе пришлось пережить тогда, когда ты должна была быть рядом с нами.

Все, что ей пришлось пережить? Она пожала плечами.

– На самом деле это была вполне нормальная жизнь, – сказала она.

Кен покачал головой.

– Я бы так не сказал, – проговорил он. – Ее родители… они – прекрасные люди. Ее отец – по крайней мере, тот человек, которого она всегда называла своим отцом…

– Джек Эллиотт, – сказал Расселл. – Все говорят о нем как о прекрасном преподавателе. Я не думаю, что он знал обо всем.

– Он был сознательно введен в заблуждение ее матерью, – сказал Кен. – Так же как и все мы.

– Невозможно выразить словами, как я мучаюсь от того, что ты провела жизнь с женщиной, виновной в похищении человека, – сказал Расс. – И она говорит, что не убивала Женевьеву, но я думаю, что мы никогда не узнаем этого в точности. Она оставила тебя себе, то есть мне кажется, что она хотела ребенка. Я читал о женщинах, которые страстно желают иметь ребенка. Они находят беременную женщину и вырезают ребенка из ее чрева.

Эта мысль привела Коринн в ужас.

– О, на самом деле я так не думаю, – сказала она. – Моя мать не такая. И ей было всего шестнадцать лет.

– Откуда ты знаешь, какой она была, Кор? – спросил Кен. – Для начала, ты когда-нибудь догадывалась о том, что она была замешана в такой грязной истории? Я думаю, что тогда она страдала психическим заболеванием. Кто знает, на что она была способна?

– Если бы она так не хотела, чтобы ты осталась с ней, она нашла бы способ передать тебя нам, – сказала Вивиана. – Семье, к которой ты принадлежала. Которой ты по-прежнему принадлежишь.

Глаза Вивианы вновь наполнились слезами, и Коринн подумала, что, возможно, это правда. Эва украла ее, это бесспорно. Могла ли она намеренно убить ее мать, чтобы забрать ее? Это было немыслимо.

– Ладно, я сделаю все для того, чтобы она так или иначе заплатила за это, – сказал Расс. – Не могу поверить, что она все эти годы была штатным сотрудником университета, к тому же психологическим консультантом.

«Я думаю, что она была хорошим консультантом», – хотела было сказать Коринн, но почувствовала, что Кен снова будет возражать, а ей не хотелось этого слышать. Можно потерпеть неудачу, воспитывая собственных детей, и помогать другим найти свой путь в жизни.

– Послушай, Коринн, – Расс кивнул на стоявший рядом с ним портфель, – хочешь посмотреть фотографии?

– Фотографии?

– Мамины фотографии, – сказала Вивиана. – Ты не поверишь, как ты похожа на нее. Мы обе на нее похожи.

– Да, – сказала она. – Я пыталась найти фотографии в Интернете, но смогла отыскать только ту, что была в новостях.

– Бедная девочка, – сказал Расс, кладя портфель себе на колени. – Вынуждена искать фотографии своей матери в Интернете. Скоро мы будем вместе. Он посмотрел на Вивиану, которая кивнула. – Однако мы должны были удостовериться. Если Эва Эллиотт смогла солгать об одном, она могла солгать и о другом. Я надеюсь, что ты понимаешь, почему мы сразу не связались с тобой.

Кори открыла рот, чтобы сказать, что понимает его, но Кен опередил ее.

– Конечно, она понимает, – сказал он.

Рассел достал из портфеля большой толстый конверт и, пройдя через комнату, вручил его ей дрожащей рукой. Прежде чем отойти, он коснулся ее руки, и ей показалось, что он хочет обнять ее, навсегда удержать рядом с собой. Она улыбнулась ему.

Вивиана взяла конверт из рук Коринн.

– Не дави на нее, папа, – сказала она. Вивиана вытащила из конверта стопку перемешанных фотографий и протянула ее Коринн, наклонившись вперед, чтобы посмотреть их вместе с ней. – Это фотография мамы и папы в медовый месяц, – сказала она.

Фотография пожелтела от времени, но в рыжеволосой женщине сочетались ее черты и черты Вивианы.

– Ты явно унаследовала ее волосы, – сказала Вивиана. – Мои волосы больше похожи на папины.

– Те, что прежде были у папы. – Расселл слабо улыбнулся, проведя рукой по редеющим седым волосам.

– Я никогда не была похожа ни на кого из нашей семьи, – проговорила Коринн почти шепотом. – Даже отдаленно.

– И это хорошо, – смеясь, сказал Кен.

– Кен, – сказала она. – Это подло.

– Звучит так, как будто ты недолюбливаешь семейство Эллиотт, – сказал Расс.

– Что же, Джек – отличный парень, – сказал Кен. – Он фигляр. Вечный актер. И Дрю – чудесная девушка. Дрю правда просто прелесть.

– Дрю – это твоя… сестра? – спросила Вивиана.

Коринн кивнула.

– Я думала, что она моя сводная сестра, но теперь понимаю, что мы вообще не родственницы, – сказала она с налетом грусти. – Тем не менее она замечательная.

– С другой стороны, Эва… – Кен посмотрел на Коринн. – Не знаю, как сказать.

– Кену правда никогда не нравилась моя мать, – согласилась она.

– Интуиция мне что-то подсказывала, – сказал Кен. – И… Ну, вы помните, как Коринн сказала вам, что не может поехать на машине в Шарлотсвилл?

Расс кивнул.

– У нее куча страхов. Некоторые из них она победила и старается справиться с остальными. Но я виню в них ее мать.

– Она слишком опекает меня, – сказала Коринн. – Патологически опекает. Она внушила мне страх ко всему миру. Однако сейчас я чувствую себя намного лучше, чем обычно. – Она подумала, что, возможно, ее слова звучат слишком патетично.

– По крайней мере, она не пренебрегала тобой, – сказала Вивиана. – Именно этого мы больше всего боялись – того, что она была негодной матерью.

– Негодность негодности рознь, – сказал Кен.

– Ты учительница, верно? – спросил Расс.

Коринн кивнула.

– Это интересно? – спросил он. – Твоя мать всю свою взрослую жизнь преподавала. У нее не было необходимости работать, но ей нравилось учить детей, и она не хотела бросать работу.

– Мне тоже нравится эта работа, – сказала Коринн.

– А на следующий год она займет более высокую должность и будет готовить учителей по программе обучения чтению, – похвастался Кен. – А пока она пытается обуздать свой страх перед дорогой.

– Я справляюсь, – сказала она. Ей хотелось, чтобы он прекратил подшучивать над ее страхами в присутствии ее новообретенных отца и сестры. Сама она значила больше, чем ее страхи. Кори поняла, что Кен всегда концентрировался на них. Ему нравилось считать себя ее спасителем.

– Для того чтобы повзрослеть, ей пришлось порвать с матерью, – добавил Кен.

– Как понимать, что ты порвала с ней? – спросил Расс.

– Мы… в сущности, отдалились друг от друга, – сказала она. – За последние несколько лет мы почти не разговаривали. Она приехала сюда вместе с моим отцом… с Джеком… как раз перед тем, как ее арестовали, чтобы рассказать мне все, и на самом деле мы впервые за долгое время поговорили. – Кори содрогнулась, вспомнив о том вечере. – Возможно даже, что она была слишком доброй матерью. Чересчур заботливой. Она не давала мне свободно дышать, и даже мой психотерапевт сказал, что я должна на некоторое время порвать с ней.

Расселл молчал, и Коринн подумала, что слово «психотерапевт», так часто звучавшее в доме Эллиотт, в их семье, возможно, было под запретом.

– Ладно. – Расселл заерзал на стуле и тяжело вздохнул. Ей показалось, что в его глазах снова блеснули слезы. – Прости меня, Коринн. Я чувствую себя так, будто что-то упустил. Будто бы я сделал не все для того, чтобы спасти тебя.

– Папа, что ты мог бы сделать? – Вивиана посмотрела на Коринн. – Он всегда спрашивал себя: «А что, если бы…» – сказала она. – Что, если бы он тем вечером забрал маму из университета? Что, если бы…

– Я не хотел, чтобы она заходила на парковку поздно вечером, – сказал Расс, – но она всегда утверждала, что я говорю глупости. Она говорила, что я попусту беспокоюсь. И потом, если бы я сразу же согласился отменить смертный приговор той девушке, возможно, они освободили бы Жене…

– Ты не мог этого сделать, папа, – возразила Вивиана. – Ты не мог уступить террористам такого рода, иначе ты позволил бы им похищать других людей и добиваться своего.

– Просто я жалею о том, что не уберег вас. – Наклонившись вперед и уперев локти в колени, Расселл, сидя в кресле, не сводил глаз с Коринн. – Я мог бы воспитать тебя так, как следовало.

– Я думаю, все устроится, – сказала Вивиана так, словно она ее хорошо знала.

Коринн думала о том, как они с Вивианой похожи: когда сидят вот так рядом, их можно принять за близнецов. Они сидели так близко друг к другу, что ее волосы спутались с волосами сестры.

– Я… – Расс снова потянулся к портфелю и вынул оттуда тонкий белый конверт. – Я хочу, чтобы ты взяла это, – сказал он, делая несколько шагов по комнате по направлению к ней. – Я понимаю, что это не восполнит всех потерянных лет, но я должен был послать тебя в одну из лучших частных школ, как это было с Вивианой. Ты сама выбрала бы себе университет. Поэтому я хочу отдать тебе вот это. И делаю это с благословления Вивианы.

Вивиана кивнула.

– Именно так, – сказала она.

Коринн открыла конверт и увидела в нем чек на свое имя на триста тысяч долларов.

Она почувствовала, что кровь отлила у нее от лица.

– О нет, – сказала она. – Я не могу этого взять.

– Ты должна взять, – сказал Расс. – Пожалуйста, пусть тебя это не оскорбляет. Я знаю, что ты работаешь учительницей и твой… а Кен – репортер и вы вполне способны прокормить себя. Дело не в этом. Это…

– Я всегда училась в частных школах, – сказала Вивиана. – А потом в колледже Сары Лоуренс и в магистратуре. То же самое папа сделал бы и для тебя.

– Просто мне не… я неловко себя чувствую, – сказала Коринн.

– Прости, – сказал Расс. – Нужно было подождать, прежде чем отдавать тебе это. Просто я… я хочу дать тебе все, что могу. – Он улыбнулся, глядя на нее добрыми глазами. – Подумай о деньгах, – сказал он. – Ты не обязана брать их прямо сейчас. Просто знай, что они твои, независимо от того, хочешь ты этого или нет.

– Спасибо вам, – сказала она. – Это так великодушно с вашей стороны.

Мужчины оставались в гостиной, пока Вивиана помогала ей накрывать на стол.

– Мне не хватало тебя, – улыбаясь, сказала Вивиана. – Я знаю, что ты росла вместе с сестрой и вы вместе занимались самыми обычными делами, например вместе накрывали на стол. – Она кивнула на корзинку с круассанами. – А у меня такого никогда не было, и я знаю, что мне этого не хватало. Хотя я была очень маленькой, когда мама была беременной тобой, я фантазировала о том, что мы с тобой будем делать. Они даже позволили мне выбрать для тебя имя.

– Как же меня должны были назвать?

– Лара, – сказала она.

Коринн попыталась представить, что всю жизнь живет с таким именем.

– Красивое, – сказала Кори. Она хотела вернуться на кухню, но Вивиана схватила ее за руку.

– Ты должна знать кое-что о папе, – сказала она. – Он похож на многих других мужчин. Он, в сущности, не умеет выражать свои эмоции, поэтому выражает их с помощью денег. Подарков. Мы думали, что ты умерла, и мы так рады, что ты жива, поэтому он хочет подарить тебе целый мир. Он не знает, как еще показать тебе, что он любит тебя.

– Он меня даже еще не знает, – сказала Коринн.

– Неважно. Ты – его дочь. Для него этого достаточно.

Они отдали ей несколько фотографий Женевьевы, чтобы она хранила их, и Коринн, не в силах отвести глаз от Женевьевы, положила их на стол рядом со своей тарелкой. Расс рассказывал о том, как впервые увидел свою будущую жену. Он сопровождал в танцевальный клуб другую девушку, но не мог оторвать взгляда от Женевьевы. На ней было платье ярко-синего цвета, и благодаря ему и ее рыжим волосам он легко находил ее в любом месте зала. Его собственная дама обиделась на него из-за его внимания к Женевьеве. На следующий день он позвонил Женевьеве и попросил ее о встрече. Их первое свидание было в кинотеатре, где они смотрели «Полуночного ковбоя»[23] и она безутешно плакала. Он взял ее за руку, чтобы она успокоилась, и понял, что хочет быть рядом с этой женщиной, которая так искренне выражает свои эмоции.

– В отличие от меня, – сказал Расс, – Вивиана расскажет тебе об этом. Мне нужно было, чтобы кто-то другой, не похожий на меня, выражал эту часть меня самого. Когда Женевьевы не стало… – Он провел пальцем по краю бокала. – Я надолго замкнулся. Просто сосредоточился на работе и Вивиане. Я как будто не понимал, как вести себя в мире без Женевьевы. От меня осталась только половина.

Вивиана ошибалась, говоря о своем отце. Он тоже умел выражать свои чувства. В это самое мгновение он говорил так искренне, что на глаза Коринн навернулись слезы.

– И вы не знали, что с ней случилось, – сказала она. – Умерла она или жива. От этого вам, вероятно, было еще тяжелее.

– Совершенно верно, – сказал он. – Никто не сказал мне этого, но все знали, кто виноват в нашем несчастье. – Когда прошел год, я предположил, что она… что она мертва. Что они убили ее. Так же как и неродившегося ребенка. Тебя. – Он попробовал улыбнуться, но печаль в его голосе была слишком глубокой и слишком застарелой. Ей хотелось обнять его. Своего родного отца. Однако в глубине ее строптивой души ее мучило чувство вины, как будто она, очарованная новизной происходящего, изменяла любимому человеку. Кори вспомнила лицо Джека, когда он выходил из дома вслед за Эвой, которую уводили полицейские. Она представила, как ее мать аккуратно вырезает для нее газетные статьи, желая защитить ее и дать ей совет. Она мысленно видела свою сестру, невысокую и крепко сбитую по сравнению с Вивианой. У нее защемило в груди. Их любовь к ней подкрепляли годы совместной жизни, и она оставалась неизменной, несмотря на ее агрессивный разрыв с ними. Сколько она должна еще прожить, чтобы так же полюбить Расса и Вивиану? Почему она не ощущает любви к ним с первого взгляда, на которую, видимо, способны они?

– Похищение сломало меня, – продолжал Расс. – Оно разрушило мою жизнь. Если бы не Вивиана, которая нуждалась во мне, я не уверен, что справился бы, несмотря на все мои обязательства перед государством. Это, конечно, между нами. – Он переводил взгляд с нее на Кена, и они оба кивнули.

– Но ты справился, папа, – сказала Вивиана. – Ты был замечательным губернатором.

– Я умею забывать о себе, когда работаю, – сказал он.

Вивиана засмеялась.

– Это точно.

– Со временем моя печаль превратилась в праведный гнев, – сказал он. – Я хотел убить этих парней. Я не убийца. Я…

– Вместо того чтобы убивать, он выносит в лес муравейники, – сказала Вивиана, и Коринн засмеялась.

– Верно. Но если бы я увидел одного из этих мужчин и у меня в руках было бы оружие, я сделал бы это. Когда они схватили Тимоти Глисона… – Он покачал головой. – Хотел бы я, чтобы мне представилась возможность вытрясти из него душу. Потом твоя… так называемая мать заявила о своей версии того, что случилось. – Он сжал кулаки, и из его горла вырвался стон. – Я думаю о твоей жизни и о том, что она должна была быть совсем другой.

– Папа, ты должен быть благодарен, что она, Коринн, жива и здорова, – сказала Вивиана, и Коринн поняла, что отец с дочерью продолжали неоконченный разговор.

– Я благодарен, – сказал он, – но я по-прежнему хочу быть уверен в том, что Эва Эллиотт заплатит за то, что совершила. Вдобавок ко всему она имела наглость работать в университете, где я стал президентом! – Он покачал головой. – Просто невероятно.

– Да, – согласился Кен, – она как будто играла с вами, как кошка с мышкой.

– И побеждала, – согласился Расс. – Но теперь она попалась. – Он посмотрел на Коринн. – Тебя воспитывала женщина, на которой лежит ответственность за смерть твоей матери, – сказал он, – но не беспокойся. Мой адвокат сделает все возможное, чтобы она расплачивалась за это весь остаток своей жизни. Единственная работа, которой она будет заниматься до конца дней, – это изготовлять автомобильные номерные знаки[24].

60

Джек позвонил ей в тот же день, когда она вернулась на работу. Кен ушел в магазин, и Коринн минуту смотрела на экран определителя, который стоял в спальне, прежде чем решилась ответить.

– Наконец-то! – сказал Джек, когда она сняла трубку. – Я боялся, что Кен никогда не даст мне снова поговорить с тобой.

– Ты звонил? – спросила она, садясь на кровать. Она не знала, что Кен фильтровал все звонки, а не только те, что поступали от прессы и телевидения.

– Чуть ли не полдюжины раз, – сказал он. – Я дважды был в Роли и навещал маму, и спрашивал его, могу ли я остановиться у вас. Он отказал мне, но я не был уверен, что он посоветовался с тобой.

Она была рада, что Кен ничего не сказал ей. Ей было бы трудно сказать Джеку, что он не может остановиться у них.

– Он не советовался со мной, – сказала она.

– Ладно, как твои дела? – спросил он. – Ты вернулась на работу?

– Все нормально. – Кори подумала было рассказать ему о визите Расса и Вивианы, но это могло лишь ранить его. – И я сегодня вернулась на работу.

– Все хорошо?

«Что значит „хорошо“?» – хотелось ей сказать. Утром напротив школы, на другой стороне улицы стояла пара репортеров, снимавших ее, когда она выходила из машины и шла к входной двери. Ученики, как и преподаватели, шептались за ее спиной. Она ловила на себе пристальные взгляды. Ее странная жизнь больше не принадлежала ей одной.

– Все отлично, – сказала она.

Джек помолчал.

– Мама правда очень хочет тебя увидеть, Кори, – проговорил он наконец. – Ей необходимо увидеться с тобой.

– Она мне не мать, – сказала Коринн.

Джек тихо сказал:

– Она любит тебя так, как ни одна мать не могла бы любить свою дочь.

– Папа, ты понимаешь, что она, возможно, убила мою родную мать и вырезала меня из ее чрева?

– Что? Кто, черт возьми, вбил эту мысль тебе в голову?

– Возможно, все так и было, – сказала она. – Как ты можешь верить всему, что она говорит?

– Она говорит правду, – сказал он. – Не Кен ли навел тебя на мысль о том, что она могла убить…

– Нет, – прервала она его. – Почему ты всегда во всем обвиняешь Кена?

– Он твой страж, не так ли? – спросил Джек. – Твой защитник и покровитель?

– Кен защищает меня так же, как ты пытаешься защитить маму. Разница состоит в том, что я не опасная уголовная преступница.

– Нет, – сказал Джек, – ты эгоистичная маленькая девочка.

Его слова обожгли ее, и она вдруг испугалась, что потеряет его.

– Ты больше не любишь меня, – сказала она.

– Я люблю тебя всем сердцем, Кори, – ответил он. – Но сейчас пришло время взять на себя ответственность и понять, кто ты, правда? Да, твоя мать излишне опекала тебя. Тебе выпали паршивые карты, но именно ты должна решить, как играть ими.

– Итак, что, по твоему мнению, я должна сделать? Просто простить ее за то, что она убила мою мать и лишила меня родной семьи?

– Она не убивала твою мать. Она приняла крайне неверное решение. Разве ты сейчас такая же, какой была в шестнадцать лет?

– Я никогда не сделала бы такой выбор, как она.

– Что ж, возможно, все дело в воспитании, которое тебе дали в той ужасной семье, которая заменила тебе родную.

«Удар в цель», – подумала она.

– Папа, я беременна, ты не забыл об этом? Когда я думаю о своем ребенке и представляю себе, что значит похищение для беременной женщины… – Она была неспособна представить это. Это было слишком страшно.

– Я понимаю, что тебе, должно быть, ужасно тяжело, Кори, но на этот раз ты должна думать своей головой, – сказал он. – Ты считаешь, что Кен спас тебя от излишне заботливой матери, но он просто подменил ее правила своими. Кроме того, он не испытывает к тебе и сотой доли той любви, которую испытывает твоя мать. Он печется только о собственных интересах. Он оторвал тебя от нас, чтобы самому контролировать тебя. Ты способна это понять? Ты жалуешься на то, что Эва не дала тебе повзрослеть. Ну так ты так и не повзрослела до сих пор, а пора бы.

Кори бросила трубку, а потом швырнула телефон на кровать. Что случилось с ее отцом? Тебе ужасно тяжело? Сказать так – значит ничего не сказать. Он не имеет никакого представления о том, что значит внезапно узнать, что ты не тот человек, которым всегда считал себя. Он так усердно защищал Эву, что забыл, кто дороже всего заплатил за ее преступления.

Через несколько минут вновь раздался телефонный звонок, и на этот раз определитель показал виргинский номер. Должно быть, это Дрю или Расс. Она поднесла к уху трубку.

– Почему ты бросила трубку, не договорив с папой? – спросила Дрю.

– Он разозлил меня, – сказал Коринн. – Вот почему.

– Да, это хороший способ для разрешения споров, – сказала Дрю.

– Этот спор неразрешим, Дрю, – сказала она. – Ты дома?

– Нет, папа позвонил и сказал, что ты бросила трубку.

– И он попросил тебя позвонить мне и сказать, что Эве Эллиотт необходимо увидеться со мной, верно?

Дрю молчала.

– Ты теперь всегда будешь называть ее Эвой Эллиотт? – спросила она. – Это звучит так холодно.

– Но поможет мне сохранять некоторую эмоциональную дистанцию.

– Я хотела бы, чтобы ты увиделась с ней, – сказала Дрю. – Она хочет видеть тебя. И я приеду и пойду туда вместе с тобой, если ты боишься. Оттуда, где ты живешь, трудно туда доехать?

Коринн колебалась. В эти дни все дороги стали для нее трудными, но ехать было не очень далеко, и ей не хотелось признаваться Дрю, что она не способна доехать сама. Но поехать в тюрьму? Она содрогнулась. Невообразимо.

– Довольно трудно, – ответила она.

– Она до сих пор не получает лечения, – сказала Дрю.

Коринн удивило ее собственное возмущение.

– Почему? – спросила она. – Они обязаны обеспечить лечением заключенного, который в этом нуждается, разве не так?

– Да, но ей нужно какое-то разрешение, что занимает слишком много времени, поэтому она чувствует себя явно плохо, – сказала Дрю. – Ты же рядом, Кори. Прошу тебя, навести ее.

– Нет, и если ты будешь продолжать просить меня об этом, я снова брошу трубку.

– Хорошо, хорошо, – устало проговорила Дрю. – Я еще кое о чем хотела спросить тебя. Дело в том… – Дрю вдруг умолкла.

– Дрю? – поторопила ее Коринн.

– Они… – Дрю плакала и не могла выговорить ни слова. Коринн знала, на кого была похожа ее сестра, когда плакала, – она щурила глаза, а ее открытый рот напоминал очертания перевернутой буквы «U». Это всегда разрывало ей сердце.

– Ох, Дрю, милая, что с тобой? – Ей было все равно, отчего плакала Дрю, от сочувствия к ней у нее самой подступили слезы к глазам.

– Мне так страшно, Кори, – справившись с собой, сказала Дрю. – Они выстраивают огромное дело против мамы. Я так скучаю по ней, а она навсегда останется в тюрьме, может быть, до конца жизни. – Она всхлипнула.

Дрю была права. Дело против ее матери было громким и с каждым днем становилось все громче. Если в своих электронных посланиях Вивиана сообщала имена родственников, спешивших встретиться с ней, то письма Расса были серьезными и гневными, полными сарказма по отношению к Эве и сопровождались описаниями доказательств, которые собирался использовать против нее его адвокат.

– Прости, – сказала Дрю. – Я знаю, тебе, вероятно, кажется, что она должна остаться там навсегда. Может быть, будь я на твоем месте, я чувствовала бы то же самое. Но она такой хороший человек. Кики Уилкс заслуживает того, чтобы сидеть в тюрьме, но Эва Эллиотт этого не заслуживает.

Коринн сглотнула слезы.

– Это один и тот же человек, Дрю, – сказала она. – В этом вся проблема.

Вечером, после звонка Дрю, новости канала WIGH показали видеозапись, на которой Эва, хромая, шла от полицейской машины к зданию. На ее лице читалось смирение, словно она понимала, что заслуживает любого страдания, которое ей выпадет. Коринн, как загипнотизированная, смотрела эту съемку, но Кен отнял у нее телевизионный пульт.

– Тебе не нужно этого видеть, – сказал он.

Кори схватила его за руку.

– Нет, – сказала она, – я хочу посмотреть

Запястья матери выглядели такими распухшими, какими Коринн их никогда не видела. Слава богу, охранники больше не надевали ей наручники. Эва прижимала к телу руки, как обычно делала, когда боялась удариться ими обо что-нибудь. Охранник взял ее за руку, желая то ли помочь, то ли поторопить ее войти в здание, и Коринн увидела, как мать сморщилась от боли. Вероятно, никто другой не заметил этого, но Коринн слишком часто наблюдала такую резкую перемену в ее лице, чтобы не обратить на это внимания.

Когда она ложилась спать, эта картина так и стояла у нее перед глазами. Она так и не уснула. Наконец в два часа ночи Кори потрясла Кена за плечо.

Он перевернулся и посмотрел на нее.

– В чем дело? – Он быстро сел. – Ребенок?

Внезапно она с ужасом ощутила, что он был бы рад, если бы у нее случился выкидыш.

– Нет, – сказала она. – Я решила, что навещу мать.

Кен застонал.

– Твоя мать умерла, – сказал он.

– Прекрати, – обидевшись, сказала она. – Ты знаешь, о ком я говорю.

– Почему, скажи на милость, ты хочешь увидеть ее? От этого ты будешь еще больше… тебя будут раздирать противоречия.

– Я надеюсь, что в результате противоречий станет меньше.

– Неудачная идея.

– Мне нужно понять, почему она совершила то, что совершила, – сказала она. – Я хочу увидеть ее, Кен.

Он вздохнул.

– Пожалуйста.

– Ты отвезешь меня завтра? Завтра будет суббота, и я не работаю.

– Я же сказал тебе, что это неудачная идея. Как ты можешь ожидать от меня того, что я считаю ошибочным?

– Но ведь ты любишь меня, – сказала она. – А я хочу поехать, и ты знаешь, что я не смогу доехать туда одна.

Кен уставился в потолок.

– Что ты намерена сказать ей?

– Не знаю. Все, что я знаю, это то, что мне невыносимо видеть ее по телевизору.

– Даже уголовные преступники могут казаться ранимыми созданиями, – сказал Кен. – Тед Банди[25] выглядел как соседский парень.

– Она не Тед Банди, – сказала Коринн и, к своему удивлению, расплакалась.

Кен потянулся к ней и обнял ее. Какое-то время он гладил ее по волосам, а потом вздохнул.

– Хорошо, – смягчился он. – Завтра я отвезу тебя.

61

По дороге в тюрьму ни она, ни Кен не произнесли ни слова. Вероятно, он был зол на нее, или разочарован, или просто устал. Ей было все равно. Все ее мысли были заняты предстоящим визитом. Прошел месяц с тех пор, как она не видела мать. Кори без конца вспоминалась картина, как та, прихрамывая, идет от полицейской машины к зданию тюрьмы и морщится от боли, когда полицейский хватает ее за руку. Она готова была расплакаться, но решила этого не делать. Ей не хотелось, чтобы мать обрадовалась тому, что она так переживает за нее. Кори потратила несколько лет на то, чтобы ее чувства по отношению к Эве Эллиотт очерствели. Сегодня она должна показать ей свою твердость. Все, что ей было нужно, – это информация, которая помогла бы ей понять, почему все случилось именно так, а не иначе.

Охранник в тюрьме не позволил бы ей взять с собой сумочку в зал для посетителей, поэтому она оставила ее с Кеном в машине. Он не предложил ей пойти вместе, и это ее устраивало. Кори не желала видеть его там, несмотря на то что у нее часто забилось сердце, когда она, ожидая прихода матери, сидела за плексигласовой перегородкой, крепко сцепив руки на коленях.

Потом она увидела ее. Эва была в кресле-каталке, которую толкал охранник. За последний месяц она постарела. Ей было всего сорок три года, но выглядела она на десять лет старше. Заметив Коринн, она, отклонив голову назад, что-то сказала охраннику, который перестал толкать коляску. Потом она встала и, хромая, подошла к кабине.

«Мамочка», – чуть было не выкрикнула она, но сдержалась. Сев, Эва, улыбаясь, смотрела на нее, и эта улыбка напомнила о матери, которую она всегда знала. Эва кивнула на телефон, взяв трубку со своей стороны.

– Я так счастлива, что вижу тебя, Кори, – сказала она.

– Судя по твоему виду, ты очень больна, – сказала Коринн.

Мать пожала плечами.

– Все не так плохо. Скоро мне передадут лекарства.

– Я не понимаю, почему тебе не позволяют лечиться, – сказала Коринн. – Разве это не жестокое и не странное наказание?

– Это все из-за бумажной волокиты. – Мать заложила за ухо прядь своих темных волос. – Я уверена, что мне полегчает, когда я получу лекарства. Сейчас в моей жизни слишком много стресса. И я знаю, что в твоей тоже, – добавила она. – Дрю сказала мне, что ты встречалась с Ирвингом Расселлом и его дочерью.

– Мне нужно понять, почему ты это сделала. – Коринн не желала попусту тратить время на разговор о семействе Расселл.

Мать выглядела смущенной.

– Ты имеешь в виду, почему я сама сдалась полиции?

– Нет. Я имею в виду, почему ты похитила женщину и украла ее ребенка. Украла меня.

Согнув свободную руку, Эва то сжимала, то снова разжимала ладонь.

– Мне даже сложно это понять с точки зрения взрослого человека, – сказала она. – И вряд ли я смогу тебе объяснить. Все, что я могу, – это просто рассказать тебе.

– Тогда расскажи мне.

Мать облизнула пересохшие и потрескавшиеся губы.

– Я думала об этом долгие годы, – сказала она. – О том, почему я дала вовлечь себя в этот кошмар. – Она пристально рассматривала костяшки своих пальцев. – Я думаю, что суть дела в том, что я хотела быть любимой. – Она посмотрела через стекло на Коринн. – Ты знаешь, что я осталась без матери, когда мне было двенадцать лет, и потом жила в приемных семьях, верно?

Коринн кивнула. Она когда-то знала об этом, но забыла.

– Моя родная мать была очень любящей и… просто удивительной мамой, – сказала Эва. – Когда она умерла, я тосковала по кому-нибудь, кто полюбил бы меня так же, как она. Единственный человек, который дорожил мною, покинул меня. – Она посмотрела вдаль, мимо Коринн, словно думала, что может увидеть прошлое. – Когда в шестнадцать лет я окончила среднюю школу, пошла работать официанткой в маленькое кафе в Чапел-Хилле.

– В Чапел-Хилле? – спросила Коринн. – Когда ты отвозила меня в Каролину, ты сказала, что раньше никогда там не бывала.

– Это одна из длинной череды лжи, с помощью которой я путала свои следы, – сказала мать. – Итак, я работала официанткой. У меня никогда не было парня, и мне очень… хотелось иметь его. Не думаю, что тогда я могла это ясно сформулировать, но мне отчаянно хотелось, чтобы кто-то полюбил меня. Оценил меня.

Коринн попыталась представить, что значит в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет жить, не ощущая ничьей любви. Любовь была тем, в чем она всегда была уверена. До такой степени уверена, что порой могла злоупотреблять ею, зная, что она никуда не денется.

– Однажды в кафе пришел Тимоти Глисон, – продолжала мать. – Ему было двадцать два года, а мне всего шестнадцать. Он был внимателен ко мне. Выводил меня в общество и покупал мне вещи, и мне было весело с ним. Он сказал, что любит меня. – Эва нахмурилась. – Я не пытаюсь найти оправдание тому, что я сделала, Кори. Я просто пытаюсь объяснить, почему я это сделала.

Коринн кивнула.

– Продолжай, – сказала она.

– Он заставил меня поверить, что я красивая, и умная, и… счастливая. Я была так счастлива. Вскоре после того, как мы познакомились, я получила посылку, в которой было пять тысяч долларов наличными.

– От него? – в замешательстве спросила Коринн.

– Я уверена, что от него, потому что он был из обеспеченной семьи, но он так и не признался в этом. Как бы то ни было, этой суммы было достаточно для того, чтобы я поступила в университет и могла не работать. Он подталкивал меня к этому, зная, что я коплю деньги на учебу. Как видишь, он так или иначе манипулировал мною.

Коринн кивнула.

– Потом он завел разговор о своей сестре, об Энди, – сказала Эва. Она рассказала Коринн о том, как Тим Глисон солгал ей об убийстве фотографа. – Он спросил меня, не могла бы я оказать услугу ему и его брату, и предупредил об опасности. Они хотели спасти сестру и не придумали ничего лучше. Сначала я отказалась, но я была такой…

– От чего ты отказалась? – прервала ее Коринн. – Что именно он попросил тебя сделать? Я не понимаю.

– Он попросил моей помощи в похищении жены губернатора Расселла. Не в самом похищении, я должна была сторожить ее в хижине неподалеку от Нью-Берна, пока он и Марти будут вести переговоры с губернатором Расселлом.

– И ты согласилась? – Коринн была не в состоянии представить себе, чтобы кто-то в здравом уме согласился на подобное предложение. Но ведь ей было не шестнадцать лет и она не была отчаянно влюблена, не была без ума от того, кто, как ей казалось, обожал ее.

– Я согласилась. На словах все было легко и просто. Я тогда была слабой. Я нуждалась в нем и сделала бы все ради него. Я могла угодить ему. Удержать его, как я полагала. Не думаю, что я понимала, во что впуталась, до тех пор, пока они действительно не привезли Женевьеву в хижину и я поняла, что она не героиня какой-то пьесы, а настоящий, живой человек. И она была беременной. – Эва посмотрела Коринн в глаза. – Мне очень жаль, Кори, – сказала она.

Испугавшись, что сейчас расплачется, Коринн отвернулась. Что еще они могли сказать друг другу? Остальная часть истории ей была уже известна. Ей хотелось, чтобы она закончилась по-другому. Кори хотелось изменить то, что изменить невозможно.

– Ты оставила меня себе для того, чтобы кто-то любил тебя? – спросила она через минуту.

Закусив губу, мать смотрела вниз, на столешницу перед ней.

– Неосознанно, – сказала она. – Все, что я знаю, что мне отчаянно хотелось, чтобы ты оказалась в безопасности. Твоя мать сказала мне: «Не дай ей умереть», и я…

– Она так сказала? – спросила Коринн. У нее потеплело внутри, когда она услышала те единственные слова о себе, произнесенные ее биологической матерью.

– Да, – сказала Эва. – Когда она поняла, что умирает… а я думаю, что она поняла это… она попросила меня не дать тебе умереть. Я моментально полюбила тебя. Я помогла тебе появиться на свет и выжить в первые несколько дней твоей жизни. Это очень сильно привязало меня к тебе в эмоциональном плане. Я едва вышла из того возраста, когда играла с плюшевым мишкой, а ты была намного лучше. – Эва улыбнулась. – Трудно описать, как отчаянно мне хотелось, чтобы ты осталась жива. Я не оставляла тебя ни на минуту, проверяя, что ты все еще дышишь. Иногда я всю ночь не спала, чтобы быть уверенной, что ты не умрешь. Ты так много значила для меня. В мире для меня не было ничего важнее и дороже тебя. И я была ответственной за тебя. Я поклялась твоей матери, что ты будешь в безопасности. Знаю, милая, я перестаралась. Знаю, что посеяла в тебе страхи, и мне очень жаль. Может быть, тебе было необходимо оторваться от меня и идти своим путем. Может быть, ты поступила правильно, неважно, как тяжело это для меня.

– Почему этот человек – Тимоти Глисон – не рассказал о тебе полиции? Почему он хотел защитить тебя?

– Не знаю. Возможно, с течением времени у него проснулась совесть и он прежде всего понял, что ошибся, втянув меня в это преступление. Я не знаю.

– Ты могла бы по-прежнему молчать, – сказала Коринн. – Тебе не нужно было ни в чем признаваться.

– Я должна была признаться, – просто сказала Эва.

– Но, мама, – сказала Коринн, – как ты это переживешь? Ты не можешь пойти в тюрьму. Ты больна. Они не дают тебе лекарств.

– Со мной все в порядке, милая. Я получу свои лекарства, и все будет нормально. – Мать ненадолго замолчала. – Расскажи мне, как у тебя дела, – попросила она.

Коринн не могла так быстро переключиться. Она опустила глаза, не зная, что сказать.

– Ты имеешь в виду, за исключением того, что я узнала, что не являюсь тем, кем себя считала? – спросила она.

Мать грустно улыбнулась.

– Думаю, вряд ли тебя занимает что-то другое, – призналась она.

– Ну, на самом деле занимает, – резко проговорила Коринн. – Я надавила на Кена, чтобы он назначил день свадьбы. И знаешь что? Он сказал мне, что никогда не был разведен с Фелицией. Своей женой. – Эти слова вырвались у нее, и она удивилась, что доверилась матери.

– Что? – проговорила Эва, не веря своим ушам. – Ох, милая. То есть все это время он лгал тебе?

– Лгал, утаивая важную информацию, – сказала она. – Кен сказал, что она больна и ей было бы слишком тяжело, если бы он развелся с ней.

– А разве тебе не слишком тяжело? – Мать выглядела рассерженной. – Ох, Кори, прости. Я знаю, что значит, когда тебя предает любимый мужчина.

– Я хочу оставить ребенка, мама.

– Ты по-прежнему хочешь выйти за него замуж?

Коринн нерешительно молчала. Любит ли она его еще? Она не была уверена, что сможет жить одна, когда рядом не окажется никого, кто поможет отъехать на несколько кварталов от дома. Кори начала было убеждать себя, что нуждается в нем. Не та же потребность толкнула ее мать к Тимоти Глисону? Она подумала о Кене, который, негодуя, ждал ее в машине на улице.

– Я так боюсь одиночества, – сказала она.

– Кори, – сказала мать, – пока я жива, ты никогда не будешь одна.

Эва прижала ладонь к плексигласовой перегородке, и, почти не задумываясь, Коринн подняла свою ладонь и тоже приложила ее к перегородке. Рядом с деформированными суставами и распухшим запястьем материнской ладони ее ладонь выглядела нежной и молодой. Если не считать этого, их ладони идеально подходили друг к другу.

62

– Ты не хочешь рассказать мне, как она? – спросил Кен. Они отъехали на милю от тюрьмы, и никто из них пока не сказал ни слова.

Коринн медлила.

– Было тяжело видеть ее там, – сказала она. – В тюрьме.

– Тебе пришлось говорить с ней через перегородку?

Она кивнула.

– Это тоже тяжело. – Она чуть было не сказала ему о кресле-каталке, распухших суставах, но решила не докучать. Кори вообще не хотелось ему ни о чем рассказывать.

– Она там, где ей место. Ты знаешь это, разве нет?

– Кен, – она посмотрела на него, – я хочу некоторое… время пожить отдельно.

– От матери?

– Нет, от тебя.

Кен пристально смотрел вперед, на дорогу, плотно сжав челюсти.

– Клянусь, – сказал он. – Ты две минуты провела с ней, и ты снова попала к ней в лапы.

– Это не имеет к ней никакого отношения, – сказала Кори, хотя понимала, что это не так. Просто она стала свидетелем мужественного поступка. Может быть, в ней не текла кровь Эвы Эллиотт, но она наверняка унаследовала от нее какие-то крохи мужества.

– Я собираюсь получить развод, – сказал он. – Я говорил тебе, что вопрос будет решен всего за несколько недель. Потом мы сможем пожениться в любой момент, когда ты этого захочешь.

– Я не об этом.

– Тогда о чем? – спросил Кен.

– Ты был нечестен со мной.

– Я был очень добр к тебе, Коринн. Часто ли другие мужчины хотели мириться с твоими страхами?

– Я не останусь с тобой в силу необходимости, – сказала она.

– Как ты собираешься поступить с ребенком?

– Моя мать сначала растила меня одна.

– О, правильно, и посмотри, как замечательно все закончилось.

– Пошел ты!

– Отлично, первый класс. Первое грубое слово, произнесенное Коринн Эллиотт.

Ей хотелось сказать ему, чтобы он убирался из машины, но она не могла. Они были слишком далеко от дома.

– Я хочу закончить этот разговор, – сказала она.

– Ты надеешься, что я съеду? – спросил он.

– Да.

– Но мы вместе купили этот дом.

– Я выкуплю у тебя твою долю, – сказала Кори. Она найдет способ. Расс наверняка даст ей денег, но она хотела все сделать сама.

– Я не собираюсь уезжать, – сказал он. – Ты вынудишь меня уехать вместе с вещами, а потом, и я это знаю, ты позвонишь мне среди ночи и скажешь, что услышала какой-то шум. И мне придется тащиться обратно и спасать тебя.

– Ну, если тебе было так тяжело жить со мной, ты будешь рад уйти.

– Коринн… – В его голосе сквозило разочарование. – Я люблю тебя, – сказал он. – Это глупо. Давай поженимся, у нас будет ребенок и…

– Нет.

– Давай, Коринн. На тебя нашло затмение. Твоя мать заморочила тебе голову…

– Выпусти меня.

– Что? – Он засмеялся, но в этом смехе не было и капли веселости.

До дома оставалось чуть меньше двух миль. Двух жалких миль. Она могла бы справиться.

– Останови машину и выпусти меня, – повторила она. – Я больше не хочу оставаться с тобой.

Кен съехал на обочину, и она вышла из машины. Кори видела, как он уезжает, изумляясь тому, что он оставил ее здесь. Посмотрев вперед, на уходящую вдаль улицу, она почувствовала тошноту. Ей было тяжело сглотнуть, так как в горле застрял комок.

«Одну ногу вперед, потом другую, – сказала она себе, пускаясь в путь. – Просто продолжай шагать».

Кори вспомнила свою мать, поднимающуюся с кресла-каталки, чтобы пройти к маленькой кабинке в тюрьме. Она не хотела, чтобы Коринн видела ее немощь или боль. Она всегда была такой, это было еще одним способом защиты ее семьи.

Коринн перешла улицу, держась одной рукой за живот, дав себе обет никогда не защищать своих детей от жизненных трудностей. Она помогла бы своим детям справляться с реальной жизнью, вместо того чтобы скрывать ее от них.

«Каково это, – размышляла она, – провести отрочество в приемных семьях, никогда не зная, как долго ты задержишься на одном месте? Если тебя совсем не любят и ты знаешь, что все это временно. Ты не можешь надолго рассчитывать ни на одного человека. Никого не будет рядом, если ты заболеешь, или рассердишься, или задумаешься. Тебя просто выгонят из дома. Отвезут в другое место, где единственное, на что ты можешь рассчитывать, – это на перемену».

В жизни ее матери все переменилось, когда ей было шестнадцать лет, когда она пыталась найти свое место в мире, где некому было направить ее по верному пути. Впервые в жизни Коринн поняла, что она избалована. В ее голове проносились картины ее детства. Под рождественской елкой она находила все, что просила у родителей. Чего лишали себя ее родители ради того, чтобы ежегодно в этот день они с Дрю получали все, что хотели? Она вспомнила, как мать подтыкала одеяло, укладывая ее спать. Читала ей, сажая себе на колени, когда она была совсем маленькой, переворачивала вместе с ней страницы. Вспомнила, как пахнет бумага, мускусный запах материнского шампуня. Даже теперь, когда она шла по улице, ее ноздри ощущали этот запах, отчего, как ни странно, у нее выступили слезы. Если бы Кен затормозил рядом с ней, она даже не заметила бы его.

Да, мать слишком пеклась о ней. Да, она душила ее своей любовью. Бывают вещи похуже, чем душить любовью.

Подняв голову, Кори увидела, что до дома остается пройти меньше сотни ярдов, и бросилась бежать. Взбежав по ступеням, она повернула ключ в замке и поняла, что теперь она дома, в полном смысле слова дома.

63

– Я отпрошусь с работы и приеду к тебе, – сказала Дрю в телефонную трубку. Не успев войти, запыхавшаяся Коринн в состоянии легкой эйфории от того, что сама добралась до дома, позвонила ей. Она рассказала Дрю о том, что попросила Кена уйти, но пока не упомянула о своем визите к матери.

– Спасибо, – сказала она, – но со мной все будет нормально. – Она надеялась, что не подшучивает над собой. Дом был таким пустым, что ее слова отдавались в нем эхом. Хотя Кори часто оставалась дома одна во второй половине дня, ощущение было совсем другим. Она знала, что сегодня вечером он не вернется. Возможно, Кен ждет, что она позвонит, умоляя его вернуться домой, но она не сделает этого. Скорее она попросила бы подругу побыть с ней, чем стала бы умолять Кена вернуться.

– Мне вдруг стало… – нерешительно проговорила Коринн, подыскивая слово. – Ну, сначала мне было страшно. – Она засмеялась. – Но в каком-то смысле спокойно. Я ощущаю себя как девчонка, и я в безопасности. Мне не нужно больше бороться за то, чтобы родить своего ребенка. Это мое решение, и я не обязана ни перед кем оправдываться.

– Как это прекрасно, Коринн, – сказала Дрю.

– Я собираюсь завтра позвонить в службу охраны и установить сигнализацию, – сказала Коринн. – Мне нужно всего лишь пережить сегодняшнюю ночь.

– Ладно, мы можем всю ночь разговаривать по телефону, – сказала Дрю. – ты будешь чувствовать себя так, будто я там, рядом с тобой.

– Ты самая лучшая сестра.

– Тебе следует также сменить замки, – сказала Дрю.

– Не думаю, что Кен попытается войти в дом или что-нибудь в этом роде.

– Дело не в этом. Я просто подумала, если он придет неожиданно, это может напугать тебя.

– Ты права, – сказала Коринн. Она задернула штору на кухонном окне. – Я хочу этого ребенка, Дрю, то есть частичка Кена так или иначе останется в моей жизни. Может быть, он сможет измениться. Может быть, нам следовало бы пойти к семейному психотерапевту. Но я не хочу, чтобы он возвращался, если снова начнет давить на меня. Почему я не видела, что он делает то же самое, что мама?

– Ты была слишком близко к нему, для того чтобы увидеть это, – сказала Дрю.

– А ты видела?

Дрю медлила с ответом.

– Я видела, что ему было необходимо, чтобы ты в нем нуждалась, – сказала она. – Подумай об этом. Его бывшая жена – на самом деле, как я подозреваю, она все еще его жена, – по словам Кена, по-прежнему нуждается в нем. То есть он все еще женат на ней.

– Он говорил мне, что я пытаюсь слишком быстро преодолеть свои многочисленные страхи, – сказала Коринн, снова разозлившись на него.

– Я знаю, ты все делаешь по-своему, Коринн, – сказала Дрю. – Но, возможно, пришло время попросить о помощи.

– Я знаю. – Кен советовал ей обратиться к психотерапевту, и она была согласна с ним. На ее доверие к психотерапевтам, которые могли бы помочь ей, влияло то, что психотерапевтом была ее мать. – Я не хочу родить ребенка и испортить его. Я не хочу передать ему или ей свои страхи.

– Ты не передашь, – сказала Дрю. – Ты будешь самой лучшей матерью.

На минуту обе замолчали.

– Итак, – нарушила молчание Дрю. – Ты рассказала мне о том, что Кен выпустил тебя из машины и ты пошла пешком домой, и все такое, но ничего не сказала о том, как ты встретилась с мамой. Как все прошло?

Коринн описала, как охранник привез мать в зал для переговоров на кресле-каталке.

– Ей там не место, – сказала она.

– Фу! – выдохнула Дрю. – Я рада услышать от тебя это.

– Не место, – повторила Коринн. – Она совершила нечто ужасное, и, думаю, ей придется так или иначе заплатить за это, но не таким путем. Это жестоко. Что делает ее адвокат, для того чтобы вытащить ее оттуда?

Дрю вздохнула.

– Это будет нелегко, – сказала она. – На президента Расселла работает целая юридическая фирма. Завтра мы с папой встречаемся с ее адвокатом. Мы собираемся привлечь группу свидетелей, которые дадут показания о ее репутации, в их числе буду и я.

– Хорошо.

– Маму обвиняют в целой куче преступлений, – сказала Дрю. – Я устала считать, когда адвокат перечислял их, и она виновна в каждом из них. Она во всем призналась, что, как я думаю, было ошибкой.

– Возможно, это ошибка с точки зрения ее защиты, но не с точки зрения ее совести, – сказала Коринн.

Дрю снова замолчала.

– Ты говоришь так, что я не узнаю сестру, которую знала много лет, – наконец проговорила она. – Мне кажется, тебе нужно было бы давным-давно выставить Кена.

– Дело не в Кене, – сказала Коринн. – Я видела маму. Я видела, как… Я не знаю, Дрю. Она плохо выглядит, и ясно, что она очень больна. Она ужасно страдает от того, что всем сделала больно, но… Я думаю, что она отчасти освободилась. Это принесло ей своего рода покой. Я почувствовала это. – Кори вспомнила о ее прижатой к плексигласовой перегородке ладони. – Я поняла, как сильно я люблю ее, – сказала она. – Я понимаю, что, воспитывая меня, она старалась как могла.

– О господи! – сказала Дрю. – Ты правда так думаешь, Кори?

– Да. – Коринн не оставалось ничего другого, как только улыбнуться в ответ на восторженный возглас сестры.

– У меня камень с души упал, когда ты так сказала! – воскликнула Дрю. – Ты будешь… Наверное, нечестно спрашивать об этом.

– О чем?

– Ты будешь выступать свидетелем?

– Ох, Дрю, я не могу, – сказала она. Одной мысли о том, что она будет сидеть, как в капкане, на месте свидетеля, было достаточно для того, чтобы у нее часто забилось сердце.

– Ты хорошо подумала?

– Да. – Она помолчала. – Но также… Не имеет значения, как я отношусь к ней, но она, тем не менее, несет ответственность за смерть моей биологической матери и лишение меня родной семьи.

– Я знаю, – сказала Дрю. – И все-таки ты можешь поговорить с президентом Расселлом? – спросила она. – Мамин адвокат говорит, что он может воздействовать на рассмотрение дела. Он пользуется большим влиянием, и именно он подстрекает к тому, чтобы ее посадили в тюрьму на долгий-долгий срок. Ты можешь поговорить с ним об этом?

При мысли об этом Коринн поежилась. Мысль о том, что она боится его, смутила ее.

– Я могу поговорить об этом с Вивианой, – сказала она.

– Идет, может быть, потом она сможет поговорить с отцом? – спросила Дрю.

– Может быть, – сказала Кори. – Впрочем, они действительно считают маму мразью.

– Их нельзя винить, – сказала Дрю. – Но я думаю, попытка не пытка, верно?

Где-то далеко завыла сирена, а по соседству залаяла собака. За окном сгущалась темнота, и она почувствовала, как к ней подкрадывается тревога. Ей хотелось, чтобы Дрю всю ночь не вешала трубку.

– Я позвоню ей сегодня, – сказала Кори, набравшись храбрости. – Позволь, я опущу трубку и прямо сейчас позвоню ей.

Она закрыла на защелки все окна и придвинула кресло к закрытой на засов входной двери. Потом, взяв телефон, собралась позвонить Вивиане, но оробела. Как сформулировать свою просьбу? Она должна была поставить себя на место Вивианы. Лучше она пошлет ей письмо по электронной почте. Так будет легче для них обеих.

64

Дорогая Вивиана!

Сегодня я навестила свою мать – Эву Эллиотт. Она страдает от ревматоидного артрита и до сих пор не получает лекарств. Мне неловко писать тебе о том, что я чувствую. Я не знала другой матери, кроме нее. Но, разумеется, не могу простить ее за то, что она сделала, однако она была мне хорошей матерью. Я знаю, что говорила о ней иначе, когда ты и твой отец были здесь. Я была охвачена ужасом, узнав о том, что она совершила, когда поняла, что была похищена и лишена своей биологической семьи. Но она старалась как могла, воспитывая меня. Была хорошим психотерапевтом, работая в университете, и на протяжении многих лет помогала людям. Она – добропорядочная гражданка, может быть, даже образцовая. Я пишу для того, чтобы попросить тебя и твоего отца пощадить ее. Вспомни, что она была подростком, когда умерла ее мать.

Коринн

Дорогая Коринн!

Я весь день думала о твоем письме и о том, как ответить на него. Я несколько раз перечитывала написанное тобой, пытаясь представить, что ты чувствуешь. Мне жаль, но я вынуждена сказать, что не могу закрыть глаза на собственные чувства и оказаться в твоей шкуре. Я понимаю, что ты не знала нашей матери, поэтому тебе трудно понять, что значило потерять ее, но попытайся представить, что ты таким ужасным образом теряешь любимого человека – например, сестру?

Думаю, ты способна понять, что я не могу избавиться от ненависти к Тимоти Глисону и твоей матери. Они оба в этом замешаны. Твоя мать этого не отрицает. Пусть ей было «всего» шестнадцать лет, но она была достаточно взрослой для того, чтобы понимать, что правильно, а что нет, она каждый раз принимала неправильные – и абсолютно беззаконные – решения. (Кстати, по законодательству Северной Каролины шестнадцатилетние НЕ считаются несовершеннолетними, поэтому твой аргумент спорен.) Каждый должен расплачиваться за сделанный выбор. Не имеет значения, что она является чьей-то матерью. Не имеет значения, что она ужасно тяжело больна. Это не освобождает ее от уплаты долга по отношению к обществу. Я никогда не покажу твоего письма папе. Ему было бы больно узнать, что ты так думаешь. Он обожал мою мать. Он так и не женился снова, и после ее смерти у него не было ни одной серьезной связи. Всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы заботиться обо мне и скорбеть по ней. Хотя я отчасти могу понять твои чувства, он никогда не сможет понять их, а я не хочу говорить ему ничего такого, что могло бы оттолкнуть его от тебя. Папа считает тебя красавицей без единого изъяна.

Знаешь, сестры не всегда бывают согласны друг с другом, правда? Я думаю, что мне повезло, у меня наконец появилась сестра, с которой я могу быть несогласна!

Целую тебя, Вивиана.

65

– Дрю сказала мне, что ты попросила Кена уйти. – Мать сидела за плексигласовой перегородкой, держа телефонную трубку у уха. Ей разрешили принимать лекарства и сделали первый укол, и она уже выглядела чуть лучше.

– Попросила, – сказала Коринн.

– Как ты справляешься одна?

– Более или менее. Теперь у меня самая замысловатая система сигнализации во всем квартале. И я сменила замки.

Накануне вечером Кен приехал якобы для того, чтобы забрать свои вещи, но на самом деле для того, чтобы вымолить у нее разрешение вернуться. Он сказал, что развод с Фелицией закончится через пару недель. Они могли бы пожениться на следующий день после него, если она захочет. Но хотя ей пришлось попросить подругу делать для нее покупки в магазине и приходилось вызывать такси, чтобы доехать до тюрьмы, потому что она боялась водить машину, Кори не собиралась менять своего решения.

– Я горжусь тобой, Кори, – сказала мать.

– Я думаю, что готова обратиться к психотерапевту, – сказала Коринн. – В сентябре я перехожу на другую должность, что предполагает разъезды по графству Уэйк, и я хочу занять ее, но не знаю, как я смогу это сделать, если не могу доехать даже до продуктового магазина.

Мать, улыбнувшись, кивнула.

– Это пойдет тебе на пользу, – сказала она. – А что за новая должность? И как совместить ребенка и новую работу?

Коринн рассказала о предстоящей работе и что она думает о том, как пристроить ребенка в ясли.

– Я боюсь, что не справлюсь.

– Это большой стресс, – согласилась Эва. – Но, по-моему, то, что ты пытаешься сделать, – замечательно, и то, что ты намерена найти психотерапевта, тоже хорошо. Ты хочешь, чтобы кто-нибудь… – Она осеклась. – Если хочешь, я скажу, что, как мне кажется, тебе нужно, или ты сама поразмыслишь над этим? – спросила она.

Коринн улыбнулась.

– Верно подмечено, мама, – сказала она. – Но прошу тебя, скажи мне. Я знаю только, что не хочу копаться в своем детстве, придираясь к каждому мельчайшему происшествию, как это было с женщиной, к которой я ходила, когда училась в колледже. Особенно теперь, когда все знают, с чего началось мое детство.

– Ты права, – сказала мать. – Тебе этого не нужно. Тебе нужен человек, который будет работать быстро и сосредоточится на твоих страхах. Ты сейчас очень сильная, и тебе нужен тот, кто сможет использовать твою силу во благо.

Мать говорила как психотерапевт, и впервые за многие годы ее слова не оттолкнули Кори.

– Так как же мне найти кого-нибудь? – спросила она.

– Позвони Валерии, – сказала она, намекая на друга семьи, также работавшую психологическим консультантом в университете. – Попроси ее, чтобы она навела справки и нашла кого-нибудь в Роли.

– Смогу ли я быть в форме к сентябрю? – спросила Кори. – Я так давно запуталась.

– Ты не запуталась, милая, – сказала мать. – Ни капельки. Тебе нужно решить проблему. Каждому приходится решать ту или иную проблему. Просто твоя не такая, как у всех. И посмотри, чего ты добилась, несмотря на нее. Тебе придется усердно потрудиться. Психотерапевт не волшебник, но если ты найдешь хорошего специалиста и настроишься на эту задачу, ты решишь ее. – Казалось, матери было очень приятно дать ей совет. Она перекладывала трубку из одной руки в другую. Коринн знала, что у нее болели руки, когда она слишком долго держала трубку. – Это мое скромное мнение вместо совета, – сказала она. – Ты можешь представить себе тот момент, когда чувствуешь себя по-настоящему храброй?

– Нет, – засмеялась Кори.

– Когда ты уверена в себе и контролируешь себя? – Мать не желала довольствоваться отрицательным ответом.

Склонив голову набок, Коринн уставилась в потолок и думала.

– Я в классе, – сказала она. – Стоя перед двумя десятками детей, я знаю, что делаю.

Эва улыбнулась.

– Это многих заставило бы трястись от страха, – сказала она.

– Мне нравится эта работа, – искренне проговорила Коринн.

– В следующий раз, когда тебя что-нибудь напугает, вспомни о том, как ты чувствуешь себя в классе, перед детьми. Вспомни во всех подробностях. Запахи, и звуки, и, главное, спокойствие, которое ты ощущаешь, находясь там.

– Это больше похоже на волнение, – поправила ее Коринн. – Приятное волнение.

– Это даже лучше. Вспомни о том позитивном волнении, которое ты ощущаешь, и постарайся перенести это ощущение в новую ситуацию. Повторяй про себя как мантру: «Будь спокойна». Скажи это про себя, когда чего-то испугаешься, и пусть эта фраза напомнит тебе о том, как ты чувствуешь себя в классе, в присутствии детей.

– Хм, – сказала Коринн. – Это совет личного консультанта?

Мать покачала головой.

– Это то, чему я научилась еще до поступления в колледж, – сказала Эва. Она замолчала, и улыбка исчезла с ее губ.

– Мама? – Коринн не понравилась внезапная перемена в ней.

– Ох, Кори, – сказала мать.

– Что случилось?

Мать вздохнула.

– Из всех навыков и приемов, которыми я владею как консультант, этот… – Она нерешительно замолчала.

– В чем дело? – спросила Коринн.

– Я так давно использую этот прием, что забыла, когда научилась ему, – наконец ответила мать. – Еще до того, как я помогла похитить Женевьеву… твою мать… мы с Тимом и Марти Глисонами провели ночь у их друзей, которые жили в подполье по причине, которой я не знаю. Женщина – ее звали Наоми – рассказывала мне о том, как я должна охранять твою мать. Я сказала, что мне страшно, и она посоветовала мне вспомнить о том моменте, когда я чувствовала себя храброй, и перенести это ощущение в сложившуюся ситуацию. Это сработало. И помогло.

Коринн в ужасе отшатнулась от плексигласовой перегородки.

– Конечно, с тех пор я научилась намного лучше пользоваться этим приемом, – сказала мать. – Я научилась делать это элегантнее, но основа осталась той же. Перенеси свое прежнее спокойствие и чувство уверенности в новую ситуацию. Я все время применяла этот прием или его варианты с клиентами. – Она нахмурилась, напряженно вглядываясь в Коринн. – Я воспользовалась этим дьявольским приемом во время похищения, – сказала она. – Теперь ты можешь воспользоваться им ради благой цели.

Сформулированная таким образом идея казалась более приемлемой.

– Я попытаюсь, – сказала Кори. – Когда ты воспользовалась им для… похищения, что ты представляла себе?

– Что я была рядом со своей матерью, когда она умирала.

– О, мама! Тебе было всего… двенадцать лет?

Мать кивнула.

– Я тогда была храброй, – сказала она. – И именно это чувство я вспоминаю каждый день, находясь здесь.

Коринн смотрела на свою маленькую отважную мать. Как много она не знала о ней. Как много она не удосужилась узнать, не находя для этого времени. Что, если она получит пожизненный срок и у нее больше не будет возможности ничего узнать?

66

Выйдя из такси после визита к матери, Коринн увидела женщину-почтальона на ступеньках у входной двери своего дома.

– Как хорошо, что я вас застала, – сказала женщина, когда Коринн подошла к ней. – Вам нужно расписаться вот за это. – В руках она держала посылку размером с обувную коробку. Подписывая бланк, Коринн заметила, что в графе обратного адреса указан Шарлотсвилл.

– Спасибо, – сказала она, вручая планшет женщине.

Принеся посылку в дом, Кори открыла ее на кухне. Внутри лежали три коробочки и конверт. В конверте была короткая записка от Ирвинга Расселла и чек на три тысячи долларов.

«Если захочешь взять свои деньги как единовременно выплачиваемую сумму, надеюсь, что ты возьмешь их все без остатка, – написал он. – То, что лежит в коробочках, принадлежало твоей матери».

На какой-то момент она пришла в замешательство, чувствуя себя как театре абсурда и не понимая, как он заполучил то, что принадлежало ее матери. Потом Кори догадалась, что он имел в виду Женевьеву.

Открыв первую коробочку, она нашла в ней кольцо с изумрудами и бриллиантами. Во второй лежало ожерелье из сапфиров. В третьей – нитка мелкого жемчуга. Украшения были изысканными, и она разложила их на керамической плитке кухонного стола. Некоторое время она рассматривала их, размышляя о том, может ли надеть их или нет. Ей хотелось этого. Хотелось ощутить на своей коже прикосновение драгоценностей, которых касалась ее родная мать.

Чек лежал посередине стола, и она придвинула его к себе, изучающе глядя на неразборчивую подпись Расселла. Простит ли он ее, если узнает, что она собирается сделать с этими деньгами? Простит ли ее Женевьева?

На улице темнело, поэтому она стала проверять все двери и окна, это занятие быстро превратилось для Кори в привычный ритуал. Потом, сев на кровать, она набрала телефонный номер своих родителей.

– Привет, папа, – сказала она, когда Джек снял трубку.

– Привет, солнышко, – сказал он. – Мама сегодня говорила мне о тебе. Знаешь, она не может унять дрожь от радости после того, как ты посетила ее.

– Она выглядит немного лучше.

– Она наконец принимает лекарства, – сказал отец.

Минуту Коринн колебалась, а потом взяла быка за рога, пока не передумала.

– Папа, у меня есть три тысячи долларов, которые я хочу потратить на оплату судебных издержек по маминому делу, – сказала она. – А также… – Она постаралась не слишком задумываться об огороженном месте для дачи свидетельских показаний, о напряжении в зале суда. – Я хочу свидетельствовать в ее защиту.

67

Одно дело поговорить с Джеком. И совсем другое дело – поговорить со своим биологическим отцом. Кори дождалась девяти часов вечера, пока собралась с духом. Она села за кухонный стол, на котором перед ней все еще были разложены драгоценности, и набрала его номер.

Он сам подошел к телефону.

– Здравствуйте, Расс, – сказала она, – это Коринн.

– Коринн! Привет! – Казалось, услышав ее, он разволновался. – Ты получила посылку?

– Да, и большое спасибо. Украшения прекрасны.

– Я подумал, что ты хотела бы иметь что-то, принадлежавшее твоей матери.

– Она часто носила эти вещи? – Кори потрогала пальцем изумруд. Ей было тревожно. Следовало бы испробовать в разговоре тот прием, помогающий укрепить уверенность в себе.

– Чаще всего она носила ожерелье из сапфиров, – сказал он.

– Мне оно очень нравится, – сказала она. – И я очень благодарна за деньги. Но я хочу попросить вас кое о чем.

– О чем же? – спросил он. – Надеюсь, ты понимаешь, что можешь просить у меня все что угодно.

Кори сомневалась, будет ли он так же относиться к ней, когда узнает о цели ее звонка.

– Я знаю. – Она сделала глубокий вдох. – Я разговаривала со своей… – Она не знала, как сказать ему об Эве. Назвать ее приемной матерью было бы неточностью. – С Эвой, – сказала она. – И поняла, что она была очень молода, когда все это случилось, и я правда не хочу, чтобы она страдала. – Кори поежилась, боясь, что ее слова звучат неискренне и несколько оскорбительно.

Расс ответил не сразу, и она подумала, что права.

– Ты забыла о том, что она совершила? – наконец спросил он.

– Нет, конечно нет, – сказала она. – Но я также не забыла всех тех лет, когда она была моей матерью.

– Ты сама говорила, что она была плохой матерью.

– Не думаю, что я так говорила, – сказала она. Разве она так говорила? – Мне кажется, я говорила, что ее чрезмерная опека стала причиной моих проблем, но это не то же самое, что быть…

– С тобой кто-нибудь связывался? – прервал ее Расс. Теперь его голос звучал резко. – Тебе звонил ее адвокат? Или твой приемный отец?

– Нет. – Ей показалось, что она сжалась в комок. Кори говорила все тише, а он все громче. – Никто не связывался со мной, – сказала она. – Я звоню только для того, чтобы попросить вас быть не слишком жестоким к ней. Я знаю, что она вызывает у вас ярость, и понимаю это, – быстро добавила она, – но я…

– Я разочарован, Коринн, – сказал он, и она закрыла глаза.

– Простите меня, – сказала Кори. – Наверное, я не слишком ясно выразилась.

– Я бы хотел, чтобы ты подумала о том, что значило для меня вот так потерять жену, – сказал он. – Что значило для Вивианы вот так потерять мать. Каково нам было двадцать восемь лет жить в неизвестности. А больше всего мне хотелось бы, чтобы ты подумала о том, каково это было для твоей матери – твоей родной матери – умереть вот так и умереть молодой. Представь, что ты на восьмом месяце беременности и тебя похищают, у тебя начинаются схватки и рядом нет никого, кто мог бы тебе помочь, кроме шестнадцатилетней похитительницы. И ты знаешь, что риск умереть для тебя, как и для твоего ребенка, очень велик. Представь себе это, хорошо? Потом перезвони мне, чтобы сказать, как, по твоему мнению, я должен относиться к твоей так называемой матери.

Разговор был закончен. Ох. Она не сможет тягаться с ним, и адвокат матери, вероятно, тоже.

Ночью она лежала в постели, положив руку на живот, и занималась тем, о чем он просил ее. Кори представляла, какой она станет через пять месяцев, когда будет на восьмом месяце беременности. Она воображала, что двое странных молодых людей похищают ее с университетской парковки, везут в темноте к затерянной в лесах хижине и оставляют под присмотром шестнадцатилетней девушки. Она думала о том, как у нее начинаются схватки, но, как оказалось, ей очень сложно представить это воочию. Это не имело значения, потому что на самом деле больше всего ей было жаль девушку-подростка, и это было настолько выше ее понимания, что она представления не имела, как ей поступить.

68

Дорогая Коринн!

Мы с папой обижены и сбиты с толку. Мы понимаем, что ты все еще беспокоишься об Эве Эллиотт, но как ты можешь выступать свидетелем со стороны ее защиты, тогда как мы изо всех сил стараемся, чтобы в деле о смерти в результате противоправных действий моей – и твоей – матери восторжествовала справедливость? Я не понимаю этого. Я прошу тебя воздержаться от дачи свидетельских показаний в ее пользу, тогда она получит справедливое наказание.

Вивиана

Кори не спешила ответить на письмо Вивианы, которое та послала ей прошлой ночью. Они бранились бы с Вивианой, будучи детьми. И она бунтовала бы против Ирвинга Рассела. Возможно, у нее не было бы приступов паники, если бы она воспитывалась в этой семье, но она сомневалась в том, что сейчас они трое общались бы друг с другом.

На следующее утро, одеваясь, она включила в спальне телевизор. Показывали «Свежие новости», и Мэтт Лауэр брал интервью у адвоката, которого она прежде не видела.

– Знаете, проблема в том, что на момент похищения Эве Эллиотт было всего шестнадцать лет, – сказал адвокат, – и в том, что, став взрослой, она была образцовой гражданкой, но ее обвиняют в тяжких преступлениях. Вам нужно было бы посочувствовать семье Расселла. Они только что пережили суд, на котором был осужден Тимоти Глисон, и думали, что на этом все кончено. Потом появляется Эва Эллиотт и рассказывает о своем участии в этой истории.

– Однако она не обязана была признаваться, – сказал Мэтт Лауэр. – Зачтется ли ей это?

– О, разумеется. Ее не приговорят к смертной казни. Ее адвокаты могут представить дело так, что ею руководил Тимоти Рассел. Но ее самый главный промах, если можно так выразиться, заключается в том, что она украла младенца. Она понимала, что делает, и у нее было двадцать шесть лет для того, чтобы исправить свою ошибку. Обвинение намерено использовать этот факт в нашу пользу.

– Так что же вы думаете? – спросил Лауэр. – Она всю жизнь проведет в тюрьме?

– Готов держать пари, – ответил адвокат.

То есть жизнь ее матери стала предметом пари. Коринн представила офисных служащих, стоящих у кулера с водой и заключающих пари на завтрашнее предварительное слушание.

Пройдя на кухню, она включила кофеварку, насыпала мюсли в миску и села за стол. У нее был план, она было подумала позвонить Кену и попросить его о помощи, но это было бы трусливым компромиссом. Она должна была сделать это сама.

Закрыв глаза, Кори представила, как стоит в классе, где на нее сморят двадцать учеников, и начинает новый урок чтения. Она ощущала запах свежести, исходящий от двадцати ерзающих тел четвероклассников, и видела их розовую кожу. Ее дыхание было ровным, сердце билось чуть быстрее обычного от волнения, которое она испытывала, давая новый урок. Она точно знала, что должна делать и как делать.

Встав, Кори оставила мюсли на столе и выключила кофеварку, не налив себе кофе.

– Будь уверенной в себе, – сказала она, беря ключи от машины со стола. – Будь уверенной в себе.

От Роли до Шарлотсвилла было полторы сотни миль. Она не водила машину по шоссе с того самого дня, когда ей удалось доехать до работы по скоростному 540-му шоссе. Ее со свистом обгоняли машины, а она, еле дыша, осторожно ехала в общем потоке. Кори двигалась слишком медленно, чувствуя, как ее овевают порывы ветра от других машин, хлопающие по бокам ее маленькой «Хонды». С грузовиками было сложнее. Ей казалось, будто она задыхается. Как часто она испытывала такое чувство? Задыхалась ли она когда-нибудь на самом деле? Нет. Никогда.

«Будь уверенной в себе». Она повторяла про себя эту мантру. Это помогло, но даже так ей пришлось на протяжении первых тридцати миль четырежды съезжать с трассы, чтобы снова набраться храбрости. Остановившись на обочине, она говорила себе, что ее сердце бьется так же часто, как тогда, когда она дает новый урок. Она снова представила, что стоит перед классом. Ей стало лучше, когда она нарисовала в своем воображении эту сцену, почувствовав себя ее участницей. С каждым разом, когда она так делала, становилось все легче.

На последних двадцати милях ей удалось не съезжать с дороги, и вскоре она оказалась в знакомом ей Шарлотсвилле. Она было подумала остановиться, чтобы узнать, дома ли отец. Он бы крайне удивился, узнав, что она проехала в одиночестве полторы сотни миль! Кори сама в это едва верила. Однако в любом случае времени на остановку не было, и, честно говоря, ей не хотелось никого посвящать в свой план. Она не могла рисковать, чтобы не отказаться от него, услышав, что кто-нибудь назовет его безрассудным. Неважно, что он именно таким и был. Кори должна была выполнить его.

Кори хорошо знала эти места и припарковалась ближе к Мэдисон-холлу. Подходя к зданию, она чувствовала себя намного старше встречавшихся ей студентов. Старше и мудрее. Оказавшись внутри здания, она быстро нашла офис президента и вошла туда.

Секретарша разговаривала по телефону, но когда вошла Коринн, подняла на нее глаза.

– О боже, – сказала она в трубку. – Я перезвоню вам.

Положив трубку, она встала и схватила Коринн за руку.

– Вы Коринн, – сказала она, улыбаясь. – Я видела ваши фотографии, но до сих пор не знала, что вы так похожи на Вивиану.

– Президент Расселл на месте? – спросила она.

Секретарша бросила взгляд на мерцающие кнопки телефона.

– Он на линии. Посидите, а я сообщу ему, что вы здесь.

Может быть, это была возможность отказаться от встречи с ней? Она увидела дверь слева от секретарши, на табличке рядом с ней было написано имя Ирвинга Расселла.

– Мне нужно увидеть его немедленно, – сказала Кори, направляясь к двери.

– Подождите! – Женщина вытянула руку, желая остановить ее, но Коринн увернулась. – Дайте мне позвонить ему и…

Коринн толкнула дверь, и та открылась. Рассел действительно разговаривал по телефону и с удивлением посмотрел на нее.

– Я перезвоню вам, – сказал он в трубку. – Хорошо, до свидания. – Кладя на место телефонную трубку, он встал из-за стола. – Коринн, – сказала он.

– Мне необходимо поговорить с вами.

– Хорошо. – Он направился к креслу. – Я думаю, нам нужно поговорить с глазу на глаз. Электронной почты и телефонных звонков иногда недостаточно, и я прошу извинить меня за то, что вчера вечером я бросил трубку. Ты задела меня за живое.

Она села за стол напротив него, зная, что сегодня снова разбередит его рану. Она должна была держать себя в руках во время их встречи. Если ей это не удастся, он раздавит ее. Кори сложила руки на коленях, ладони были потными.

– Вы с Вивианой говорите о любви так, будто она возникает как само собой разумеющееся, – начала она. – Как если бы я, сегодня узнав, что вы президент Виргинского университета, а завтра – что вы мой отец, должна была бы автоматически полюбить вас.

– Я никогда не просил тебя об этом и не ожидал этого, – сказал Расс, – но у меня это произошло само собой. Ты моя кровь и плоть. Для меня этого достаточно. Вот почему я дарю тебе… – Он развел руками. – Я хочу подарить тебе весь мир, – сказал он. – Я хочу подарить тебе другие драгоценности, принадлежавшие твоей матери. Большая часть из них принадлежит Вивиане, а кое-что отошло сестрам Женевьевы – твоим теткам. Но несколько вещиц я сохранил не потому, что… Думаю, я до сих пор не мог отказаться от мысли о том, что Женевьева жива. Я надеялся, что однажды она снова наденет их. Мне никогда не приходило в голову, что у меня появится возможность подарить их моей дочери. – Он улыбнулся, и ей стало очень жаль его. Расс так много пережил, но это не могло отпугнуть ее, заставив забыть о цели своего визита.

– Я прошу извинить меня за то, что я неспособна так быстро полюбить вас, – сказала она. – Мне требуется для этого больше времени.

– Это прекрасно, Коринн, – мягко проговорил он. – Я понимаю, Вивиана тоже понимает.

– Мне кажется, вы принимаете меня не за того человека, – сказала она. – Вы воспринимаете меня как свою дочь, а не как Коринн.

Он вскинул голову.

– Верно, – сказал он. – Ты и есть моя дочь.

– Но я не собираюсь быть той дочерью, о которой вы мечтали.

Он засмеялся.

– Мало кто из детей вырастают такими, о каких мечтали их родители, – сказал он.

– Я хочу, чтобы вы поняли, какая я. – Она наклонилась вперед на стуле. – Я хороший человек. Я правда прекрасный учитель. И благодарна за деньги, которые вы мне прислали, потому что знаю, вам хотелось, чтобы я взяла их, потому что вы заботитесь обо мне. О своей дочери. И я с удовольствием владела бы драгоценностями своей матери и носила бы их. Я благодарна вам за все. Но если вы действительно хотите что-то сделать для меня, вы могли бы помочь освободить мою… освободить Эву.

Любопытная улыбка слетела с его губ.

– Я люблю ее, – сказала Кори. – Мне нужно, чтобы она оставалась в моей жизни. Она совершила ужасную вещь. Она…

– Вещи, – сказал он. – Во множественном числе.

Кори не хотела спорить с ним.

– Она совершила ужасные вещи, – согласилась она. – Эва понимает это, и она прожила примерную жизнь, стараясь все исправить. Какой смысл держать ее взаперти?

– Это расплата, Коринн, – спокойно сказал он. – Ты совершаешь преступление, ты должен заплатить за это.

Плакать в ее план не входило, но она почувствовала, что глаза наполнились слезами. В горле стоял комок: не в силах выдавить из себя ни слова, она заговорила шепотом.

– Она уже расплачивается, – сказала она. – Если бы вы ее сейчас увидели, вы поняли бы это. Она едва ходит. – Кори встала со своего стула и вытащила бумажный носовой платок из стоявшего на столе кожаного футляра и промокнула глаза. Она думала о том, как долго она ехала сюда, как настраивалась и теперь ей нужно снова проделать тот же путь, чтобы вернуться домой. Ее пронзило ощущение легкой паники, и она отогнала его прочь. Она добралась сюда, она сможет доехать до дома. – Моя мать… Эва Эллиотт больна, но она не жалуется. Я думаю, она расплачивалась за свое преступление всю свою взрослую жизнь.

Что-то дрогнуло в нем? Она увидела мягкость в его глазах, которой прежде не было.

– Пожалуйста, не плачь, дорогая, – сказал он.

– Если вы любите меня… если вы способны на ту бессознательную любовь, о которой говорите, тогда, пожалуйста, не причиняйте ей большего зла. Я не хочу ваших денег и драгоценностей. Я хочу именно такого подарка.

Расс нахмурился, и на его лбу пролегли глубокие морщины.

– Ты, видимо, не понимаешь, о чем просишь меня, – сказал он. – И Вивиану.

– Думаю, что понимаю, – сказала она. – Я знаю, что прошу многого. Я прошу, чтобы вы полюбили не только свою дочь… своего ребенка… о котором тосковали долгие годы. Я прошу вас полюбить меня. Коринн Эллиотт.

Он пристально посмотрел на нее, потом покачал головой и, словно желая закончить разговор, сменил тему.

– Я думал, что ты не ездишь на дальние расстояния, – сказал он.

Кори снова села на стул, ненадолго потеряв бдительность после резкой перемены темы.

– Не езжу, – призналась она. – Я до ужаса боялась ехать по скоростному шоссе. Всю дорогу сюда я тряслась от страха и дюжину раз съезжала на обочину. – Кори посмотрела ему прямо в глаза. – Но есть вещи слишком важные для того, чтобы позволить страху встать у тебя на пути.

69

Дорогая Кики!

Когда я впервые узнала, что у меня рак, я почувствовала, что попала в ловушку. Ничего хуже в своей жизни я не испытывала. Я ничего не могла поделать со смертью или с болью, со слабостью или еще с чем-нибудь в этом роде. Мне нужно было свыкнуться с мыслью, что я не в состоянии контролировать свою жизнь. Я чувствовала себя как в тюрьме. Потом, когда я проснулась однажды утром, мне в голову пришла совершенно новая мысль. Я поняла, что в ловушке только мое тело. Моя душа по-прежнему свободна. Каким удивительным было это чувство! То есть я не могла поехать в Европу, или взобраться на гору, или даже прогуляться с тобой на пляже в Уайлдвуде. Моя душа по-прежнему парила. Если сказать, что болезнь – это дар, это прозвучало бы банально. Однако порой так оно и есть.

Целую тебя, мама.

На третьей неделе ее заключения в женскую тюрьму Северной Каролины навестить Эву пришла какая-то женщина. Эва сидела за плексигласовой перегородкой, размышляя о том, должна ли она узнать посетительницу. Женщина была ее ровесницей, с проседью в волосах и казалась ей совершенно незнакомой. Однако, узнав коробку, которую женщина положила на стол перед собой, Эва быстро поднесла ладонь ко рту.

Она смотрела на посетительницу.

– Ронни? – спросила она.

Ронни почти стыдливо улыбнулась.

– Я была уверена, что ты помнишь меня, – сказала она.

– Конечно, помню, – сказала Эва, хотя это была чистая ложь. – Ты по-прежнему похожа на Оливию Ньютон-Джон.

– Волосы слегка изменились, – засмеялась Ронни. – Не говоря уже о фигуре.

Эва показала пальцем на коробку.

– Это?…

Ронни кивнула.

– Я сохранила их, – сказала она. – Знаю, как важны они были для тебя, и я перевозила их с собой с одного места на другое, надеясь, что однажды найду тебя и отдам их. Однако должна признаться, что никогда не ожидала найти тебя здесь. – Она взмахнула рукой, окинув взглядом тюремное помещение.

Эва улыбнулась.

– Невероятно, правда? Догадываюсь, что тебе все известно.

– Разве есть хоть один живой человек на земле, кому бы это не было известно? – спросила Ронни. – Впрочем, прости. Ты была тогда так молода, и Тиму без труда удалось обмануть тебя.

– Мне очень повезло, что мне дали всего год, – сказала Эва. Она знала, что приговор был бы намного суровее, если бы Ирвинг Расселл не вступился за нее. Она так и не поняла, почему он и его дочь изменили свое мнение, но она всегда будет благодарна им за помощь.

Эва с тоской посмотрела на коробку.

– Я сначала позвонила и поговорила с одной женщиной, которая сказала, что им придется просмотреть их, что они и сделали сегодня утром, пока я ждала. Поэтому ты можешь взять их с собой в комнату… в камеру.

– Ох, Ронни, – сказала она. – Не могу сказать, как много это значит для меня. – Справившись с собой, Эва расспросила старую подругу о ней самой и узнала, что Ронни работает с компьютерами, разведена и у нее трое детей. Эва слушала с таким интересом и вниманием, на которые только была способна, но все, чего ей хотелось, – это покопаться в коробке, чтобы найти мудрые слова, которые могла бы сказать ее мать сидевшей в тюрьме сорокачетырехлетней женщине.

70

Год спустя

На этот раз Эва сидела с другой стороны плексигласовой перегородки, повторяя про себя вопрос, который много лет мучил ее. По дороге к Кори она сделала крюк и заехала в мужскую тюрьму в Роли. Атмосфера в мужской тюрьме была не такая, как в женской. Воздух был затхлым, душным, нечистым. Пока Эва ждала, женщины, сидевшие в кабинках по обе стороны от нее, разговаривали по телефону с мужчинами. Она не могла разобрать, что говорят эти женщины, но одна из них плакала.

Она вышла из тюрьмы четыре месяца назад, и это были восхитительные месяцы. Они с Джеком посещали семейного психотерапевта, но она знала, что отношения между ними наладятся. Их связь была очень прочной, и она вышла замуж за человека, который не только простил ее, но был предан ей независимо ни от чего. За последние полтора года он доказал это. Больше всего радовало то, что к нему вернулись его чувство юмора и веселость. Она боялась, что навсегда убила в нем радость.

Дрю снова была дома, она жила с ними, изучая драматическое искусство в той же высшей школе, где так давно преподавал Джек. Джек нуждался в том, чтобы она была с ним, пока Эва сидела в тюрьме, и сама Эва не торопилась выпихнуть ее из гнезда. У Дрю появился приятель – отличный парень с таким же живым характером, как и у ее дочери. Довольно скоро она сама вылетит из гнезда.

Единственным тяжелым моментом, который пришлось пережить Эве, находясь в тюрьме, был момент, когда у Кори начались схватки и роды, когда у нее не было возможности быть рядом с дочерью. Пока у Кори были схватки, на нее нахлынули такие яркие воспоминания о Женевьеве, что ей и во сне и наяву снова виделась окровавленная кровать в хижине. Во время родов Дрю была рядом с сестрой в родильном зале, где на свет появился долговязый и стройный рыжеволосый мальчик, которого назвали Сэмом. Ему теперь было девять месяцев от роду, и он был великолепнейшим ребенком во всей Вселенной. Однако Кори пришлось отказаться от работы в школьном округе, о которой она мечтала. Не из-за фобий, а потому, что этого требовали ее материнские обязанности. Ирвинг Рассел помогал ей деньгами, пока она сидела дома с Сэмом. Через год или два она собиралась вернуться к работе, но сейчас была благодарна своему биологическому отцу за помощь. До сих пор их дорожки не пересекались, и Эва думала, что это к лучшему. Каждый из них будет жить своей жизнью, любя одну и ту же дочь, одного и того же внука, но на разных орбитах.

Вдруг внимание Эвы привлекла дверь за гостевой зоной. От нее шел Тим, одетый в оранжевую униформу, его вел охранник, проследовавший за ним до самой кабины. Сев, Тим улыбнулся ей и поднес к уху телефонную трубку.

– Ты никогда, никогда в жизни не должна была признаваться в своем участии в похищении, – сказал он вместо приветствия.

Он все еще был красив, с бритой головой. В другом месте и в другое время ее по-прежнему могли бы околдовать его глаза.

– Я должна была признаться, – сказала Эва. – Я не могла позволить, чтобы ты – или кто-то еще – заплатил за преступление, которого не совершал. Впрочем, я благодарна за то, что ты защищал меня.

– И я благодарен тебе за то, что ты спасла мне жизнь. Если бы не ты, я был бы в камере смертников.

Она заерзала на стуле.

– Мне нужно спросить тебя кое о чем, – сказала она. – Это ты все эти годы посылал деньги Кори?

Он кивнул.

– Да, – сказал Тим. Он очень долго и пристально смотрел на нее, так что ей стало неловко. – Мне нужно тебе что-то сказать, Кики, – сказал он. – Во-первых, мне стыдно за парня, которым я был тогда. У меня было только одно на уме – я хотел помочь своей сестре. Мне было все равно, как я это сделаю или кому я в процессе причиню вред. Я использовал тебя и использовал Женевьеву Расселл. Ты была так молода и… – Он нерешительно замолчал.

– Доверчива, – сказала она.

– Наивна. – Тим улыбнулся. – Мне было очень легко соблазнить тебя. Но соблазнить Женевьеву было еще легче.

Она была в замешательстве.

– Ты имеешь в виду, когда ты похитил ее?

– Она была моим преподавателем испанского языка, – сказал он.

– Да, я знаю.

Тим пожал плечами.

– Я думал, что смогу через нее добраться до Расселла, поэтому я… завязал с ней отношения.

От удивления Эва открыла рот.

– То есть… у тебя была с ней связь?

Вдруг она вспомнила, как Женевьева говорила ей, что у Тима была связь с замужней женщиной.

– Ее муж был таким занятым человеком, что это было нетрудно, – сказал Тим. – Она нуждалась во внимании, и я думаю, что она влюбилась в меня. По крайней мере, она так говорила. Но оказалось, что она не имела большого влияния на политические решения Расселла, поэтому я порвал с ней. Через несколько месяцев я начал разрабатывать план ее похищения. Бетс, которая тоже была в то время моей подружкой, не хотела в этом участвовать. Тогда-то и появилась ты.

Эва покачала головой.

– Ты поистине использовал всех нас, – сказала она.

– Всех до одной, – признался он. Запрокинув голову, он смотрел на нее. – Теперь ты понимаешь, почему я посылал деньги твоей дочери?

– Из-за чувства вины? – спросила она, но потом до нее дошло. – О боже! – воскликнула она, недоверчиво качая головой. – Ты думал, что она твоя!

Он кивнул.

– Женевьева никогда не была уверена, но на тот случай, если она и вправду моя, я хотел поддержать ее чем мог. Конечно, теперь я знаю, что она не моя. – Тим выглядел слегка задумчивым. – На самом деле это к лучшему. Для нее лучше пользоваться благосостоянием и статусом дочери Расселла, чем иметь отца-преступника.

Эва кивнула.

– И мой муж, Джек, тоже является ее отцом. Ей повезло, как никому. – Она опустила глаза вниз и посмотрела на свои руки, потом снова перевела взгляд на него. – Ты… ты так долго был в бегах, – сказала она. – Как и я. Как ты пережил это? Хорошо ли ты жил, пока тебя не схватили?

Он снова пожал плечами.

– Может быть, и хорошо, – сказал он. – Но неспокойно. Невозможно жить спокойно, когда живешь во лжи.

Эва кивнула, вспоминая о том, как он обольщал ее словами вроде этих. Теперь она была неуязвима для его соблазна, но, услышав избитую фразу, все-таки узнала ее.

– Верно, – сказала она. – Мне это хорошо известно.

Выйдя из тюрьмы после своего визита, она, пока ехала к Кори, наслаждалась солнечным светом и свободной дорогой. Эва чувствовала себя свободнее, чем два года назад, когда арестовали Тима. Свободнее, чем давным-давно, после смерти матери. У нее не осталось вопросов, на которые не было ответов, и ничто не мешало ей смотреть в будущее.

А через несколько минут она сможет обнять дочь и внука.

71

Дорогая Кики!

Надеюсь, что ты сможешь разобрать мой почерк. Мне теперь трудно держать ручку, и сегодня мне не очень легко сидеть в кровати.

Так странно писать тебе письма, которые ты откроешь, когда будешь намного старше меня. Какой совет я могу дать человеку, который намного опытнее меня? Может быть, я просто скажу, что мне не доведется узнать, какой ты будешь взрослой. Мне не доведется увидеть, как ты растешь, и уберечь тебя от бед, когда ты будешь переживать неизбежный этап бунтарства, не доведется услышать тебя, когда ты станешь более вдумчивой и разумной, помочь тебе выбрать свадебное платье, понянчиться с твоими детьми, быть рядом в тяжелые моменты твоей жизни. Просто знай, дорогая доченька, что, если бы я могла, я звонила бы тебе каждый день твоей жизни, чтобы сказать: «Я люблю тебя», ничего больше не добавляя к этим словам. Никакой критики. Никаких советов. Никаких требований. Только для того, чтобы сказать, что я люблю тебя.

Думаю, это последнее письмо, которое я смогу написать тебе. Может быть, я ошибаюсь, но сегодня мне так тяжело. Я едва могу дышать и думаю, что я просто устала жить. Чувствую, как моя душа переходит из этого мира в другой. Не могу назвать это чувство неприятным.

Пусть эти письма будут моим наследством, Кики. У меня нет денег, которые я могла бы оставить тебе, только самые нежные мысли. И я знаю, что наследство, которое ты оставишь своим детям, будет в десятки раз ценнее.

Люблю тебя всем сердцем,

Мама.

Примечания

1

Сухопутная миля равняется 1609 м. (Здесь и далее примечания переводчика)

2

Гритс – блюдо из грубо размолотой кукурузы, род мамалыги. Традиционное блюдо южных штатов.

3

Энни Холл – героиня одноименного фильма режиссера Вуди Аллена, 1977 г.

4

Персонажи сказки Баума «Волшебник страны Оз» (в переложении А. М. Волкова «Волшебник Изумрудного города»).

5

Дюйм – мера длины, равная 2,54 см.

6

Фут – мера длины, равная 30,48 см.

7

Имеется в виду теория американского психолога Элизабет Кеблер-Кросс.

8

«Метеорологи» («Уэзермены») – подпольная организация «Weather Undeground», созданная в 1969 году членами экстремистской фракции организации «Студенты за демократическое общество» (Students for a Democratic Society).

9

Веселый зеленый великан – символ компании Green Giant Co., занимающейся переработкой продуктов, название которой происходит от сорта гороха.

10

Тедди Савалас – американский актер и певец (1922–1984).

11

Гранола – смесь овса с коричневым сахаром, изюмом и орехами.

12

Английский фунт равен 0,453 кг.

13

Ярд – мера длины, равная 91,44 см.

14

Процентиль – показатель физического развития ребенка.

15

See How They Run – комедия Филипа Кинга (1943 г.).

16

Кэри Грант – англо-американский актер (1904–1986).

17

Брюс Спрингстин (1949 г.) – американский музыкант и певец.

18

Inky Dinky Spider – английская детская песенка о паучке.

19

«Peggy Sue» – песня американского певца и музыканта Бадди Холла (1957 г.).

20

Эдвин Брукс Уайт «Паутина Шарлотты» (1952 г.).

21

Wait Untill Dark («Дождись темноты») – пьеса Фредерика Нотта.

22

«I’v Got Rhythm» – пьеса Джорджа Гершвина на стихи Айры Гершвин (1930 г.).

23

«Полуночный ковбой» – фильм режиссера Джона Шлезингера, 1969 г.

24

В США производством автомобильных номеров обычно занимаются заключенные тюрем.

25

Тед Банди – американский серийный убийца, действовавший в 70-е годы прошлого века.

Content

Диана Чемберлен
Ошибки прошлого, или Тайна пропавшего ребенка

1 Роли, Северная Каролина

2 Кики

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18 Эва

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54 Коринн

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

Примечания