У. Гарный

Руки оторву!

Серия «Новые герои» основана в 2010 г.

© Гарный У., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается Клинкову М. П. – опоре и надеже

Глава 1

Ждите, вам – ПП

Я вышел от Романа, сжав кулаки и зубы. Жаль, что Каррохова пустошь не кабак за углом. Я вошел бы туда, взял солонку и перечницу, открутил у них крышки, положил перед собой четыре вилки. Потом объяснил всем Сухим, Мокрым, Знающим и прочим кирикам, кто они и что они, да так, что даже Махатма Ганди почувствовал бы неодолимое желание оторвать мне башку. И когда все эти подземные адепты Глубокой глотки бросились бы на меня, размахивая стульями и мешая друг другу, стал играть в «минус два». Сначала метнул бы перец и соль в головы двум первым, особо злым нападающим, засадил две вилки ближайшим, следующие две – остальным. А дальше – по наитию, все пошло бы в ход – стаканы, тарелки: эх, размахнись рука, раззудись плечо. Кулачок мой тверденький расколи бо́шку басурманскую! Видения насилия слегка меня успокоили – ждите, всему свое время. Месть – холодная закуска, а на горячее – раскаленная кочерга в жопу!

Кстати, об инструментах – у Сивухи надо бы меч забрать. Без Тричара я чувствовал себя неодетым.

В караулке сидел одинокий Трегуз, метал ножи в мишень на стене. Он зажал между пальцев левой руки три ножа, правой выхватил один и запустил его в цель, и пока первый летел, метнул с обеих рук оставшиеся два. Практически одновременно все три ножа поразили мишень, образовав правильную горизонтальную линию.

– Ловко! – похвалил я, пожал мощную ладонь, уселся в деревянное кресло и спросил: – Где Сивуха?

– Сменился да спать пошел. Чего надо-то? – ответил Трегуз.

– Он у меня меч изъял прошлой ночью, забрать хочу, – объяснил я.

– В углу посмотри, туда все мечи складываем, – махнул рукой Трегуз и продолжил свои упражнения: на этот раз построил из ножей вертикаль.

Я порылся в указанном углу, но Тричара там не было. Украшенные драгоценными камнями и простые мечи, для людей и сынов грома, стояли в большой деревянной кадке как зонтики. Я перебрал каждый, перегоняя орудия смерти с одной стороны бочки в другую, испытывая легкую панику. Тричар непростой меч, он способен поразить не только человека, но и любую тварь магическую или реальную, к примеру, неупокоенного мертвяка.

– Трегуз, моего меча здесь нет, где он? – заорал я неожиданно для самого себя.

– Ты чего, Тримайло, разбушевался, в лоб захотел, я-то здесь при чем? Сивуха взял, с него и спрашивай, – насупился Трегуз.

– Мне нужно его найти, где сейчас Сивуха? – сбавил обороты я, не хватало еще со своими разругаться.

– Дома, в Боярской слободе, или в кабаке «Синяя пристань», рядом с Рыбным базаром, еще вроде баба у него где-то на берегу Ястреба живет, Лех знает точно, они, похоже, к ней по очереди ходят, – гоготнул Трегуз, успокаиваясь, – да ты не сумлевайся, Васька, не бывало такого у нас, чтобы мечи пропадали, может, Сивуха его спрятал где и сам тебе отдать хочет.

– Точно, я его просил за Тричаром приглядеть, – припомнил я.

– Во, а разбазлался, как Вострый на допросе, – прогудел Трегуз, – а вот смотри: гридень взял в каждую руку по три ножа и выстроил на мишени крест.

– Лихо! Ладно, побежал я, увидишь Сивуху или Леха, скажи, что ищу обоих, мне меч позарез нужен, скоро в путь-дорогу, – засобирался я.

– Меня с собой возьми! С тобой хоть на край света, – бросил мне леща Трегуз.

– Спасибо, друг! – обнял я его на прощание и пошел во двор, надо домой, подготовиться, до Горной Жории – многие версты.

Трясясь в тарантасе, я подумал, что надо подкинуть пару идей насчет рессор и амортизаторов. А может, и насчет паровой машины или даже двигателя внутреннего сгорания. Ехали небыстро – улицы были запружены повозками, каретами, верховыми и пешими. Пользуясь случаем, я глазел по сторонам. Двух- и трехэтажные бревенчатые здания, создающие улицы, были покрыты резьбой и ярко раскрашены. Многочисленные башенки, фигуры диковинных зверей украшали крыши. Стены немногих каменных домов были покрыты изразцами. Улица пахла навозом и конской мочой. Не то чтобы приятней, чем бензином и выхлопными газами, это дело вкуса.

Когда приехал в собственные владения, перекусил на скорую руку. А тут вдруг Тве пожаловал:

– Слышал, ты Сивуху искать, с тобой пойду. Может, еще пару троллей взять?

– Вдвоем справимся, в Славене ведь мы, не в Диком Поле. Кстати, я в поход собрался, поддержишь? – предложил я четырехрукому.

– Тве два раза «друг» не говорит! Когда ехать? – только и спросил тролль.

Вот как, даже не спросил куда. Надо у Осетра сотню троллей просить и ребят Петра Жеребцова, человек триста, Трегуза возьму, Селезня. И собак, обязательно Хвата. Но сейчас – за мечом.

– Ты знаешь, где Сивуха? – спросил я Тве.

– Найдем! Пьет он, как рыба, в «Синей пристани», поди, – усмехнулся тролль, – я с ним на спор пить, Тве под стол упал, а Сивуха еще два ковша выдул, говорят. Сам не видел – сны смотрел.

Снова заложили тарантас. Я отдал приказание о приготовлениях и дорожных припасах, и мы отправились в сторону Рыбного рынка. Никола, из слуг моих, дорогу к «Синей пристани» хорошо знал, видать, не понаслышке.

Рыбный рынок можно было найти с закрытыми глазами – по запаху. В Речной слободе жили рыбаки и моряки, эта часть Славена сильно отличалась от тех, что я видел раньше. Разномастные домики лепились плотно друг к другу, иногда расступаясь перед кирпичными домами разбогатевших заморов[1], но только слегка, при желании супружескую измену можно совершить через окно, не выходя из своей спальни.

Сам Рыбный рынок тянулся к Нижнему Славену длинными деревянными рядами. Груды самой разной рыбы, раков, речных моллюсков создавали неповторимое амбре, от которого ноздри слипались сами собой. Я подумал, что надо бы научить местных копчению, но следующий ряд был как раз с сушеной, копченой, вяленой рыбой. А за всей этой красотой стояло приземистое здание из почерневших от времени бревен. Вывеска изображала подгулявшего бородатого мужика, который падал в воду с густо-синего пирса, прямо в объятия толстомясой русалки. Внутри было полно народу всякого звания, размера, национальности и степени опьянения. Среди разношерстой публики споро сновали половые в черных рубашках и штанах (на темном пятен не видно), разнося пиво, брагу и новоизобретенный (не без моего участия) самогон.

В углу сидел пьяный Сивуха в компании цыган в цветных рубахах и черных жилетах. Цыгане (обычного размера) скалились золотыми зубами, метали карты. Сивуха поднял свои, глянул и безучастно бросил обратно – пас. Мы с Тве протолкались к гридню, поздоровались, присели. Я сразу взял быка за рога:

– Где мой меч?

Сивуха кивнул и стал заваливаться на бок, его поддержали трое цыган, совместными усилиями они кое-как придали Сивухе вертикальное положение:

– В караулке, ик, в кадке, смотрел?.. – выгнул непослушные брови гридень.

– Там нет! Ты его из детинца выносил?

– Я… ик… я… ик, не помню. – Стеклянный взгляд остановился на мне, челюсть безвольно отвалилась, повисла нитка слюны. Сивуха в ауте… Я пригляделся к окаменевшему лицу гридня.

В этой отрешенности было что-то знакомое. Если я ошибаюсь, вреда живому человеку это не причинит. Я наклонился к Сивухе и выдохнул прямо в лицо:

– Хри![2]

С легким хлопком гридень исчез без следа. Цыгане вскочили на ноги и загалдели на своем языке.

Тве изумленно вскрикнул:

– Морок, ну надо же!

Сомбрэн, теневик, подделка, как ни назови, Сивухи здесь нет, и пропажа Тричара – не случайность, а организованная злой волей кража! Сосредоточенный на мыслях о невидимом враге, я собрался уходить, но дорогу мне преградили цыгане. Это смешно, когда шестиметровому сыну грома не дают прохода обычные людишки, да еще без всякого оружия.

– Чего надо? – грозно прикрикнул я на ромал.

Седой цыган, главный, похоже, вон какой пояс богатый, спокойно сказал:

– Товарищ ваш немало нам проиграл, а ты его спрятал – нехорошо. Долг надо заплатить.

– Вот сейчас получишь с процентами, – взял я его двумя пальцами за воротник.

Цыгане тут же разделились на группки, но не для того, чтобы сбежать, наоборот, для атаки. Как раз то, что доктор прописал. Но все оказалось не так просто, как хотелось бы. На руки мне набросили абордажные крючья на цепях. Каждую цепь держали по пятеро цыган. Как дети, ей-богу. А троллю на его четыре мускулистых конечности железа-то хватит? Седой цыган шагнул навстречу Тве и с ладони дохнул на него каким-то порошком. Тролль оцепенел, сидел смирно, как изваяние. Даже пальцем не пошевелил.

Я руки на груди скрестил: все, кто цепи держал, – вповалку. Крючья сбросил, двинулся к седому. А он меня ожидал: целился в меня из диковинного инструмента, похожего на деревянный шприц. Побрызгал из этой штуки на меня водичкой прохладной… И ничего. Схватил я его двумя пальцами, теперь уже за горло.

– Придавлю, как клопа… – начал было я стращать цыгана, да только все вокруг завертелось-закрутилось, земля ушла из-под ног, мое тело заскользило вниз, я отчаянно пытался за что-нибудь схватиться, под руку попалось грубое полотнище, на котором я и повис, болтая ногами. Перед лицом моим оказался круглый щит с четырьмя отверстиями.

Из неведомого далека раздался невыносимо низкий звук, от которого завибрировало все тело:

– И кто теперь, кто? – вернее:

– И-и-и кто-о-о те-е-епе-ерь, кто-о-о?

Оказалось, я висел на воротнике у седого, а щит перед глазами – только пуговица его рубашки. Меня уменьшили! Цыган аккуратно снял меня и посадил в коробок. В темноте, да не в обиде, бывало и хуже. Вот только я совсем голый и дел у меня по горло, некогда по сундучкам отлеживаться.

Увидеть свет мне пришлось довольно быстро, не прошло и часа, как мою временную тюрьму открыла девочка. Ее голос был потоньше, чем у седого цыгана, но все равно гудел, заставляя содрогаться требуху в животе и жидкость внутреннего уха в голове, так что легкое головокружение после каждого слова мне было обеспечено.

– Какой хорошенький пупсик! Надо его одеть, замерзнет, – пробасила «кроха».

Надо признать, что ребенок был прав – меня била дрожь, от стресса и холода просто зуб на зуб не попадал. Вид моих крошечных рук и ног повергал меня в пучину отчаяния, а на низ живота я просто не смотрел – не решался.

Девочка подала мне маленькую шерстяную тряпицу, в которую я тут же завернулся.

– А как тебя зовут? – продолжала дубасить басами моя «хозяйка».

– Васька Тримайло, – ответил я ей в благодарность за одеяло.

– Ха-ха-ха, – залилась малышка, изображая человека, вдохнувшего гелий, и повторила: – Васька Тримайло.

– Как, как он сказал, его имя? – взорвался рядом чей-то бас.

Стало темновато, видимость заслонил старый бородатый цыган, сверкая на меня глазами.

– Изя, иди сюда, шлымазл[3] безмозглый! Ты кого притащил, скотина? – загромыхал дед. В комнату вошел давешний цыган, испуганно моргая.

«Борода» стал бить его посохом, на который опирался, приговаривая:

– Придурок, баранья башка, назвать бы тебя недоделанным, но мы с Сарой тебя славно скроили, Господь всемогущий лишил меня разума, когда я тебя старшим назначил. Ты ведь витязя уменьшил, а он город спас от нашествия, на секундочку.

– Но, папа, ты говорил, что нам насрать на город, сожгут – другой найдем, – слабо защищался Изя.

– Правильно, убеждай меня в том, что ты идиот и дебил, при чужих такие вещи болтать, а лох э компф[4], а то, что этот парень по крышам бежал, чтобы пушки по толпе не стреляли, слышал? А не ты ли со своим выводком балбесов, моих внуков, прямо на стволы те шел, забыл? Лучше бы тебя прихлопнули тогда! А то, что отец твой и благодетель в это время в домах пустых на Дикопольской шерудил, не знал? Да я за неделю до этого на тот свет собирался, а когда нога сего богатыря, Господом осиянная, крышу дома провалила, страх такой силы меня поразил, что ко мне стояк вернулся, десять лет назад потерянный!

– Дак ты говорил, Господь тебя благославил, – попытался Изя прервать поток обвинений, но где там. Дед в ответ так громыхнул, что мне пришлось уши одеялом заткнуть, но мое крошечное тельце задрожало, как лист Иудина дерева[5].

– Не позорь меня, верблюжий навоз, да простит меня Сара на небесах, клянусь, только ради ее памяти терплю тебя рядом с собой. Никогда тебе бароном не стать, если ты тухес[6] с головой местами не поменяешь. Посмотри на одежды его и северного многорука. Ты герба золотого не видел? Да они из внутренней охраны княжеских палат! Через два-три часа здесь Осетр с Лехом будут вместе со всеми присными. И они нам всем обрезание сделают, только не думай, что на хрене! Я бы посмотрел на тебя без головы, думаю, никакой разницы! А вот баб с детишками жалко… Ты на нас железо и огонь навлечь хочешь? Говори, ослиная башка!

– А как они нас найдут? – елозил в поисках выхода Изя, получая очередную порцию «деревянной каши».

– И он еще спрашивает! Ты же их прямо из кабака забрал, об этом знает всего человек сто, не больше, не волнуйся, сынок, тайна, считай, что в банке… Дырявой!!! Возвращай Василию его размер, отдай ему тролля, верни, что взял…

– Папа, он сын грома, он нас всех убьет, к тому же карточный долг… – сбивчиво лопотал «седой» цыган, ломая руки.

– А, ты с ним играл?! Молчи, знаю, что нет, мне Огрызок все уже выложил. Если он тебя грохнет, мне придется снова его благодарить. У меня молодая жена, будут еще сыновья, не тебе чета. А старшим вон Якова поставлю. Он вроде не такой мышыгыны[7], как ты, – воткнул последнюю шпильку дед в Изю, явно успокаиваясь, одеяло с головы уже можно было снять.

– Рахиль, выйди, нечего тебе на голых дядек смотреть! – приказал патриарх.

Девочка с ревом выбежала из комнаты. Изя осторожно снял меня со стола и поставил на пол, достал из-за пазухи знакомый деревянный шприц и обрызгал меня, видимо, той же водицей. Прошло несколько томительных секунд, и – хлоп, я крепко приложился головой о притолоку.

В комнате остались только я и бородатый, Изя счел необходимым ретироваться. Старик молча кивнул на ворох одежды.

Пока я одевался, появились бойкие чернявые девушки, постреливая в мою сторону яркими живыми глазами, стали расставлять на большом столе снедь и напитки.

– Откушай, Василий, не побрезгуй преломить хлеб с грешниками, ведь и Христос не гнушался, – пригласил меня патриарх евроцыган.

– Где Тве, старинушка, отдай по-хорошему, потом и полдничать будем, втроем, – по возможности спокойно возразил я, – кстати, ты имя мое знаешь, а я твое нет, невежливо.

– Ох извини, меня Авраамом свои кличут. А так – Бахти[8].

– Слушай, Абрашка, если ты мне сейчас Тве не предъявишь, я твое гнездо по бревнышкам раскатаю, полетят куски по проездам, кусочки по улицам, а клочки по закоулочкам, не искушай, не нужно… – начал заводиться я.

Но Бахти рухнул мне в ноги и давай блажить:

– Не надо, витязь, не зори отцовского и дедичей, прости ты нас, убогих, оплошка вышла не со зла, все ухватка кафрская, не разобрались! А Изька, ты сам видел – дурак, позор всего рода, погубил нас…

– Заткнись, ты чего несешь! – уже не сдерживаясь, гаркнул я. – Где друг мой – говори!

– Здесь он, здесь, – указал старик на стол дрожащей рукой, – ты плохого не подумай, жив он и здоров, вот только…

Но я видел и сам – на столе стояла четырехрукая статуэтка, не более десяти сантиметров высотой. Тве так и застыл в сидячем положении, серый и голый, забавно раскорячив все свои четыре руки. Ни дать ни взять – танцующий Шива[9].

– Большую цену на Востоке дадут за твоего друга, – начал было евроцыган.

Я его тут же оборвал:

– Какие деньги?! Тебе бы башку поберечь, а ну тащи его одежду и верни его как был, ромал пархатый…

– Постой, Василий, присядь и мне позволь, умаялся я перед тобой скакать и обскажу тебе все, как есть, только сидя, умоляю, богатырь, уважь старческую немощь, – снова запричитал старик.

Знает, гнида, на каких струнах играть, но делать нечего, сам присел и деду разрешил. Он мне вина плеснул и начал рассказ:

– Мы-то раньше в Кнааре жили, это через Оксегейское море, в Акирии, где кафры живут. Народ мы небольшой, вот и приходилось то под ноливавцев, то под тепигейцев прогибаться. Но научились, грех жаловаться, через их западло[10], хорошие деньги нажили. Ноливавцы ниже своего достоинства считали виноделие, а тепигейцы всех животноводов и мясников почитали за второй сорт. Однако и те и другие вино пили, мясо ели, кожаную обувь и одежду носили. Вот и смекай, мы не только у себя, но и у них виноградники разбили и скотину развели, успевай только горшки с золотыми закапывать. Эх, хорошие были времена, да прошли! Наши-то и в Ноливаве, и в Тепиге посты немалые при дворах царских занимать стали, молодежь в армиях у них служила, лучники всем нужны! Но всему конец приходит, и хорошему, и плохому.

Налетела на Акирию саранча – акиремцы поганые. Сначала они с Тепигой сговорились против Ноливава. А как стали одолевать, Ноливав предали и к Тепиге примкнули. Так обе страны ослабили и к рукам прибрали, ну и нас, понятно, тоже. А у акиремцев не забалуешь – все отобрали и на себя всех работать заставили.

Мы три восстания подняли, толку нет, только огонь и железо на себя навлекли. Акиремцев из-за моря тьма приехала – не совладать. Пришлось котомки собирать – и кто куда. Тогда-то кафры нам порошок камбоны и впарили, мол, любого супостата вмиг в нэцке[11] превратит. Спешка была, вот и купили, а как уменьшенных в нормальный размер возвращать, не спросили. Сами-то кафры умеют, они так через моря путешествуют: один всех попутчиков своих порошком уменьшает, в мешок кладет и на корабль садится, а на берегу соплеменников своих в нормальных людей превращает. А как, мы не знаем, кафры сюда не ездят, нам же в Кнаар, да и вообще в Акирию путь заказан, акиремцы яйца отстригут. Так что не обессудь, витязь, если бы знал, как тролля оборотить, сразу бы сказал. Но ты не горячись, что у друга твоего взяли – все вернем и денег тебе отсыплем за неудобства, всегда тебе послужим так, как сам скажешь. Слово твое для нас теперь как приказ.

Закончив свою сбивчивую речь, Абрам-Бахти прокричал чего-то на своем, и дом наполнился шелестом шагов, двери открылись, и толпа евроцыган заполнила всю комнату и коридор перед ней. Дед дождался, когда все соберутся, и… встал передо мной на колени. Живая волна прокатилась через ряды чернявых голов, и беспокойная братия, что-то бормоча, простерлась ниц передо мной.

– Слушать витязя как меня и во всем помогать, – приказал патриарх, – а теперь – вон.

Евроцыгане быстро сгреблись и убрались, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Я, Василий, по гроб жизни тебе благодарен буду за тот день, когда ты надо мной крышу обрушил. Моя новая жена портрет твой заказать хочет и в спальне поставить, да больно ты прыткий – то там, то сям – не угнаться. Ключницу спроси – художник через день к тебе бегает – эскиз сделать хочет. А друга своего ты спасешь обязательно, кафров найдешь, а они тебе не откажут, сынам грома они поклоняются как богам, проклятые язычники. Наши уже тарантас твой нашли, ждет он тебя у дверей. Подарки для тебя в него уже сложили: золото и картак с «пять-шесть» водой.

– Что за картак? – спросил я.

– Трубка, которой тебя Изя уменьшил, а потом и в размер вернул, – ответил Авраам, – воду эту где-то в Горной Жории, из подземных озер берут, в наших краях редкость, однако для тебя ничего не жаль.

– А чего же твой Изя Тве так же, как меня, не уменьшил? – задал я резонный вопрос.

– Не знал, как на тролльский организм «пять-шесть» вода подействует – могло ведь и не сработать, – развел руками старик.

– Слушай, а чего вы цыганами рядитесь, раз евреи? – поинтересовался напоследок я.

– Дак не любят нас в Славене, а к цыганам тут отношение особое: ни одна гулянка без них не обходится, вот мы с ромалами и договорились: город разделили да работаем по-тихому, – объяснил дед.

– Ладно, живите пока, только помни, если про кафров соврал – по ветру развею! – многообещающе попрощался я, взял Тве и пошел к выходу.

На улице меня ждал тарантас, груженный пожитками Тве, сундучком с золотом и красивым серебряным футляром с картаком. Возница Никифор встревоженно озирался, с подозрением рассматривая снующих по двору энергичных «цыган». Увидев меня, успокоился. Как только я сел в тарантас, рванул с места и понесся, нахлестывая лошадей. Я его понимал, мне тоже хотелось покинуть это место как можно скорее. Нижний Славен мы проехали довольно быстро – на улицах было полно народу, но в основном пешие. Они сноровисто расступались перед оскаленными мордами лошадей. По Сабельному проезду – на улицу Булатную, через Славенскую площадь, на Красную улицу, а там уже и Боярская слобода – дом.

Встречала нас раскрасневшаяся Беляна – оказывается, слух о похищении уже по всему Славену разнесся, как лесной пожар по ветру. От Осетра гонец прибыл – убедиться, что со мной все хорошо. Оказывается, младшую дружину под копье поставили: Нижний Славен прочесать, если мы с Тве не найдемся.

Гонца я обнадежил, соврал, что с Тве все в порядке. Не хватало, чтобы его собратья, тролли, в Нижний Славен заявились. Сам им все объясню позже, золото цыганское отдам, глядишь – обойдется.

Дома в сенях было не пройти: свертки, бочонки, сундучки. Я спросил Беляну, что за бардак. Оказывается, это все мне в дорогу – припасы, оружие, одежда.

– Куда столько? С ума посходили?! Мне персональный обоз понадобится!

Но Беляна стояла насмерть.

– Посмотрите, господин, это шатер, здесь рубашки запасные, солонина в бочонках, в поле дичь не каждый день встречается. В этих бурдюках – вода посеребренная, на жаре не протухнет, а в этих – вино, в мешках – веревки, а здесь – овес для лошадей. Дикое поле перейти – не шутки, а там еще горы. Сухари и солонину не трогайте сразу, они еще пригодятся, поначалу хлеб и дичину ешьте, пока попадаться будет. Ох, господи… – вдруг заплакала Беляна, – только ведь вернулся недавно, и снова… На кого нас бросаешь?.. – заблажила уже в голос, закрыв лицо руками.

Я невольно положил руку ей на плечо, хотел сказать, что-нибудь ободряющее, но увидел, что сквозь пальцы на меня смотрит торжествующий глаз. Я оглянулся: на нас смотрела вся улица. Болондинка – она и есть болондинка, но сценарий хорош и исполнительское мастерство на уровне. Я потрепал ее по плечу и ушел в дом.

Поставил Тве на полку, в спальне, нижнюю часть серого тела прикрыл вышитой салфеткой. Не то чтобы троллю было нечем гордиться, а приличия надо соблюсти. Поймал за локоть спешащую куда-то сенную девку, попросил кадку наполнить, поваляюсь в ароматной воде перед сном.

В спальне на столе меня ожидал дымящийся ужин. Молодец, Беляна! Дело свое знает.

Перекусил, помылся и – спать.

Голос тут же забубнил: «…Кочевники отличаются от оседлых народов так же, как разные виды животных друг от друга. Избежим избитых сравнений, таких, как волк – собака, дикие – домашние гуси, овцы – архары и т. д. Рассмотрим ленивца и шимпанзе.

Ленивцы, как правило, не покидают небольшой ареал, если там есть пища и вода. Причем его не беспокоит качество этих продуктов – достаточно наличия таковых и свободного к ним доступа. Шимпанзе постоянно находятся в поиске новых мест и лучшей пищи, их могут остановить только им подобные, развязав кровопролитную войну. Им не чужды ритуальные жертвы и каннибализм.

Обратим внимание, что кочевники поклоняются не столько силам природы, сколько божествам войны: монголы – Сульдэ, у гуннов – Ильбиз, у аланов – бог-меч Батраз и т. д. Кочевники, питаясь почти исключительно мясом, отождествляют себя с хищниками: волками, тиграми, соколами и т. д. Трудно представить, что символом кочевника станет бык, петух или павлин.

Кочевые народы действительно хищники среди людей. Идут они со своими стадами, несут постоянное беспокойство оседлым, щупают, ищут слабости. Если страна земледельцев сильна, они ждут момента, когда ситуация изменится. Показательна история Моисея и его народа: сорок лет пришлось ждать смерти последнего раба и ослабления охраны границ Ханаана. А до этого сыны Израиля ограбили и погубили семь народов в окрестностях.

Татаро-монголы тоже не сразу накинулись на Русь: сначала битва при Калке, долгая война с половцами, разведка, ожидание, подкуп, подбрасывание идей через обедневших князей, как результат – Любечский съезд, где раскол единого государства закрепился документально – «каждый держит свой удел». Дальше – проще: обещание военной помощи князьям при конфликтах и, наконец, главный козырь – ярлык на княжение с возможностью наследования власти, институт, ранее неизвестный на Руси.

Кочевники обеспечивали перемешивание генов, скрещивание народов и скота, исключали вырождение видов, людей и животных. Сейчас, когда мужчины и женщины, принадлежащие разным этническим группам и расам, общаются свободно, эта функция осталась невостребованной, и кочевники практически прекратили свое существование; остатки их, в небольших анклавах, радуют глаз туристов плясками и ритуалами».

Глава 2

Вставай, вставай, похмельем отягченный

Три громких гудка выбросили меня из постели, зеленое табло стальной метеостанции сообщило время и температуру воздуха: 06:00; + 24 градуса по Цельсию.

Я умылся, натянул футболку и шорты и вышел на плац перед неприветливым черным параллелепипедом с окнами-бойницами. Мимо протопали стройными рядами бойцы в камуфляже. Я пристроился за последними солдатами: решил принять участие в пробежке. Мы бежали по залитым солнцем асфальтовым дорожкам, потом повернули в гору. Земляная тропа была утрамбована тяжелыми ботинками до твердости камня и глубиной была по грудь бегущим, мне кромка доходила до середины живота. Пара поколений служивых прорыли ногами этот путь наверх. Каждый шаг давался с трудом, икры ныли, пот заливал глаза. Через два километра идея утренней пробежки уже не казалась мне такой привлекательной, но отступать было поздно. Когда мне стало казаться, что я сейчас рухну, мы вбежали на вершину горы.

Теплый ветер приятно ерошил волосы на голове, сушил мокрую футболку. На самом верху был небольшой вытоптанный пятак с флагштоком. Сержант, который бежал первым, уже приготовил флаг Лобаня к подъему. Когда я, последним, прибежал к месту подъема полотнища, он начал тянуть за веревку. Черно-белое полотнище с изображением китайской монеты поползло навстречу солнцу. Солдаты встали кругом, в который включили и меня, положили руки на плечи и понеслись по кругу, вопя, улюлюкая и даже завывая.

Увлеченный зажигательным движением, я кричал вместе с парнями, чувствуя крепкие руки на своих плечах. Зеленые горы и долины неслись каруселью вокруг, унося усталость и заряжая энергией.

Вниз мы мчались, хохоча во все горло, распевая какую-то разухабистую испанскую песенку.

Заскочив к себе, я принял душ, переоделся в предупредительно оставленную одежду – черную футболку и шорты с неизменной эмблемой Лобаня – и пошел искать кухню.

В Нижней зале меня ждал Беппе и завтрак: вареные яйца, белый хлеб, сливочное масло, овсянка и апельсиновый сок. Посуда на столе была из блестящей стали, вилки и ложки с коричневыми ручками из геттинакса напоминали маленькие штык-ножи. А у стиля Устинова есть будущее. Скромненько, но крепенько и брутальненько.

После завтрака Беппе утащил меня в зеркальный павильон, и мы продолжили занятия по древнему искусству (не путать с древнейшей профессией).

Доктор начал, как и вчера, с Койсанат[12].

– На прошлом занятии мы изучали защиту от недружественных прикосновений, – тоном заправского лектора вещал Беппе, жмурясь от удовольствия, – итак, молодой господин…

– Беппе, это невыносимо, мы же договаривались. Называйте меня Володей, юношей, учитывая разницу в возрасте… Как угодно, но прекратите изображать из себя дядю Тома[13]: масса[14] то – масса это, хватит уже…

– Как скажешь, Володенька, но повторить пройденный материал все же придется.

– Защита от Койсанат требует создания образа зеркального доспеха, который защищает все тело, или следует сломать нападающему пальцы и запястье, – припомнил я предыдущий урок, – не следует позволять никому приближаться к себе на расстояние вытянутой руки, не предприняв вышеупомянутых мер безопасности, либо сохранять дистанцию недосягаемости любой ценой.

– Неплохо, – похвалил Беппе, – наукообразно, точно, понятно. Заняться преподаванием не думали?

Я не стал отвечать на этот явно отвлекающий вопрос, внимательно следя за действиями доктора. Все время, пока мы беседовали, Беппе подбирался ко мне крошечными шагами, двигаясь хитрым зигзагом. Но в момент, когда доктор принял позицию укола в точку Тензо[15], я не стал отстраняться и услышал тонкий звон разлетевшегося гвоздя Карроха[16].

– Отлично, и когда же вы превратили себя в стальную статую? – с несколько преувеличенным восторгом, лукаво щурясь, поинтересовался преподаватель.

– Когда мы сели в электромобиль, – довольный собой, рисуясь, сказал я.

– Ну, что же, молодой… человек, а теперь внимательно осмотрите себя, – уже серьезно предложил Беппе, указывая на левую сторону груди.

Я вгляделся, представляя броню на груди по сантиметру. Прямо напротив сердца торчала зеленая шпилька с синей головкой.

– Если бы это был гвоздь Карроха, вам бы сейчас зачитывали приговор в Плавильне за дела и безделицы, – доктор похлопал меня по плечу, – всегда – это означает каждую секунду времени, неизменно, непрерывно, всечасно, денно и нощно, перманентно и если хотите – хронически, но вы обязаны быть начеку или станете добычей своих недоброжелателей и не сможете оценить, как прекрасна дарованная вам короткая и яркая жизнь.

Беппе вынул из моей груди зеленую шпильку, положил ее в стеклянную пробирку и засунул во внутренний карман. Увидев, что я с интересом наблюдаю за его манипуляциями, объяснил:

– Не серийная вещь, из воздуха такое не сделаешь, это нейростимулятор и диагностическая машина. На сутки добавляет энергии, хорошо тонизирует кровоснабжение мозга, а значит, повышает внимание, а также считывает основные параметры организма и сохраняет их в базе памяти. Поверьте, состояние вашего здоровья – моя главная забота. Эта иголка – моя разработка: ручная сборка. У меня есть запасная, я потом вам ее обязательно выдам, в составе аптечки, которую формирую по поручению господина, упрямо именуемого вами Ченом Лобанем.

Но мы отвлеклись. С защитой вы ознакомлены, теперь перейдем к нападению, уверен, вам понравится. Самый простой способ подобраться к объекту – убедить его в полной вашей лояльности, заставить почувствовать себя в абсолютной безопасности. Здесь необходим комплексный подход к передаче информации: используйте вербальную коммуникацию и язык тела: опущенная голова, взгляд рассеянный, направлен в сторону, никаких проникновенных зрительных контактов. Фразы выверенные, полные оптимизма, пронизанные духом сотрудничества и взаимопомощи: «Мы из одной группы, цели у нас общие. Все под контролем, мы должны доверять друг другу, иначе станем уязвимы», и т. д. Такая тактика работает в отношении рядовых граждан, продвинутый пользователь реальности сразу раскусит подвох. В таком случае, если перед вами искушенный противник, следует положиться на блицкриг, внезапную скоростную атаку. Лучше всего – момент, когда объект считает, что находится в одиночестве.

Теперь перейдем непосредственно к геометрии атаки. Все уязвимые точки человеческого тела соответствуют пересечению диагоналей любого воображаемого четырехугольника, наложенного на части тела. Воздействие на эти точки может оказывать оздоровительное, парализующее или разрушительное действие. Желаемый эффект достигается тремя способами: физическим, опосредованным (с помощью магических игл) и ментальным. Последний метод доступен только адептам, посвятившим себя искусству без остатка, но даже их возможности ограничены законами образных воздействий. Поэтому сосредоточимся пока только на первых двух. Простое, непосредственное воздействие на противника вам более чем знакомо. Хочется, однако, обратить внимание на недостаточно оцененные большинством бойцов точки на руках и ногах, особенно отметим предплечья и голени как спереди, так и с обратной стороны конечностей. Теперь об уже знакомых вам гвоздях Карроха. Создавать их человеку не под силу, поэтому их следует просто собирать в месте, которое называют Сад боли. Туда нам еще рано, поэтому первоначальный запас вы получите от меня.

Беппе протянул мне золотой портсигар, украшенный рубинами и изумрудами. Драгоценные камни создавали схематичный портрет Лобаня. Внутри из мягкой подложки торчали рядами черные пирамидки. Я вытащил иглу. К моему удивлению, она была сантиметров десять, а портсигар выглядел как стандартный. Доктор усмехнулся:

– Этот небольшой фокус с пространством станет одной из будущих тем наших уроков. Вернемся к нападению, vorwärts![17]

Беппе создал двух сомбрэнов самого угрожающего вида, и под его руководством я обездвиживал, вызывал спазмы, парализовал тела и конечности моих зазеркальных противников.

Через пару часов я устал, но все же заметил и пресек неожиданную атаку своего тренера. Состояние настороженности не покидало меня, не позволяя застать врасплох. Правда, теперь, имея магические иглы, игра в «нападалку» становится двусторонней, но сообщать об этом моему учителю я не торопился.

Беппе объявил перерыв, мы съездили на пляж, славно поплавали под надзором катера и аквалангистов. Когда вернулись к месту упражнений, нас ждала походная кухня, которая привезла обед. Заправившись гороховым супом, пшеничной кашей с мясом и овощами, мы утолили жажду, распаленную специями, компотом из каких-то экзотических фруктов и продолжили занятия в зеркальном павильоне.

– Теперь мы займемся созданием теней предметов. Я уверен, что у вас не возникнет сложностей при создании копий картин или продуктов. Трудно представить и материализовать сложные по составу предметы, такие как пистолет или кислота. Упростить задачу может наличие копируемой вещи, ее достаточно показать зеркальному лабиринту. Если такая процедура невозможна, следует четко представлять конструкцию и состав воспроизводимой вещи. Начнем с холодного оружия. Следует учитывать, что лучше всего для ножей, сабель, мечей и т. д. подходит марка стали 5ХГС. Прошу ознакомиться с ее характеристиками и структурой. – Беппе повесил на зеркало небольшой плакат с изображением кристаллической решетки и специальными терминами. – Не создавайте каких-либо сложных привинчивающихся или клееных рукояток – только цельнометаллические предметы…

Это было только начало.

Я создавал ножи, сабли, арбалеты, луки и стрелы, пистолеты, автоматы, хлеб, масло, мясо, рыбу, иголки, крахмал, уголь и селитру. Казалось, это будет длиться вечно, но на фоне темнеющего неба Беппе произнес наконец такую желанную фразу:

– На сегодня все.

Но любопытство взяло верх над усталостью, и я спросил:

– А золото из свинца делать будем?

– Нет, это устаревший способ. В далеком прошлом, до разрешения использовать методики зеркального лабиринта, применялось изменение структуры угля для получения алмазов, их и перевозить проще, и стоимость несоизмерима с презренным металлом. Но во время процесса выделялось много тепла и радиации. Для безопасности сырье помещали в огнеупорную оболочку, вокруг нее создавали подушку из инертного газа и все это заключали в свинцовый короб. Через несколько использований свинец, бомбардируемый частицами, превращался в золото. Это был всего лишь побочный эффект, как вы понимаете, но весьма занятный и небесполезный. Поедем ужинать, а то и я уже утомился.

В быстро сгущающихся сумерках мы отправились к черному зданию, которое служило местному гарнизону казармой, командным пунктом и скрытой вертолетной площадкой.

– Как там Виктор? – вспомнил я о товарище, чуть не погибшем на сексуальном фронте.

– Лучше, чем можно было ожидать. Операция прошла без осложнений, но двигаться он сможет только недели через две. А воспользоваться благосклонностью медсестричек не раньше, чем через три месяца. Полное восстановление работоспособности я прогнозирую не ранее чем через четыре-пять месяцев. Так что соратник ваш выбыл из театра происходящих событий на вышеуказанный период времени.

«Оно и к лучшему, – подумал я, – сейчас быть рядом со мной небезопасно».

За разговором мы подъехали к полифункциональной базе, и после легкого ужина – жареная рыба, вареный батат и зеленый чай – я воспользовался дезактиватором и отправился спать.

Голос тут же забубнил: «Стратегия победы – это всесторонняя подготовка страны, армии, дивизии, полка, батальона, солдата и каждого гражданина, независимо от пола и возраста, к войне.

Иосиф Виссарионович Сталин перед Великой Отечественной войной внимательно изучил работу Б. М. Шапошникова[18] «Мозг армии». Особенное внимание генерального секретаря Коммунистической партии вызвали сведения о скором экономическом крахе страны, которая объявляет всеобщую воинскую мобилизацию. Потеря тридцати процентов сотрудников – мужчин (десять процентов от населения страны) приводит к замиранию хозяйственной жизни страны через три месяца.

Необходимо было создать трудовые резервы из женщин и юношей непризывного возраста. Так началось активное привлечение «слабого пола» в чисто мужские профессии: учитель, врач, механизатор, токарь, фармацевт, официант и т. д. быстро утратили свою первозданную мужественность.

Одновременно и взаимосвязанно с созданием экономической платформы для ведения войны велась интенсивная идеологическая пропаганда. Ковался солдат победы: спортивное движение ГТО (готов к труду и обороне), общество ОСОАВИАХИМ[19], детские, подростковые, молодежные движения: октябрята, пионеры, комсомольцы – все эти структуры на деле доказали свою эффективность, подготовив к боевым и трудовым подвигам несколько поколений советских людей.

Несмотря на экономическую и идеологическую готовность Советского Союза к военному конфликту, имелись и серьезные тактические просчеты: доктрина войны на чужой территории провалилась после нападения фашистской Германии 22 июня 1941 года. Немецкая ставка на бронетехнику и массированные удары авиации принесли свои недолговечные плоды.

Тактика успешных действий известна со времен Сун Цзы: ударяй полным в пустое, избегай полноты. Прежде чем переходить к активным действиям, необходимо выяснить слабые места обороны противника и сосредоточить на этих направлениях мобильные группировки войск. После прорыва уязвимых участков атаку необходимо провести по всей линии фронта. Угроза окружения заставит противника отступить.

Подобное использование «пустого» известна со времен монгольского нашествия. Конница сминала слабый фланг противника, заходила в тыл вражескому войску и нападала сзади на центр и другой фланг, смешивала боевые порядки и гнала обезумевшую от страха толпу на монгольскую пехоту и стрелков, которые и завершали разгром.

Описанный способ хорош для позиционного сражения. Если же войска находятся в движении, необходимо устанавливать местонахождение слабо обученных формирований, интендантских, инженерных частей. Постоянно беспокоить противника нападениями и диверсиями. Создавать у солдат вражеской армии ощущение неуверенности, использовать в ночных схватках воинов выдающихся боевых качеств, обязательно оставлять в живых свидетеля самого стенического сложения. Велика вероятность, что он – творческая личность. Его рассказы, разогретые богатым воображением, посеют страх среди неприятельских солдат.

Важную роль в сражениях играет выбранная местность для размещения войск. Следует всегда оказываться на месте раньше противника, навязывать ему ландшафт и положение, выбирать неудобное для него и удобное для себя. Если он все-таки застал войска врасплох на месте, где неудобно вести бой, – следует отступить. Если враг преследует – контратакуй, беспокой его авангард засадами и внезапными нападениями.

Используй свой ум как оружие – не оставайся в плену стереотипов, смотри, что делает противник, и отвечай на его действия. Если он устал – атакуй, если он силен – жди момента, когда он расслабится. Для конницы неудобны леса и овраги, для пехоты – открытая местность.

Всегда знай куда отступить и как наступать и будешь непобедим…»

Глава 3

Две головы хорошо, а четыре руки лучше

Над Славеном еще не взошло солнце, а я уже не мог спать – прошлый день оставил нерешенные вопросы: как расколдовать Тве, где Сивуха, где Тричар, что, а главное, как сказать троллям? А ведь через день-два в поход, на Каррохову пустошь.

Во время утреннего моциона и завтрака изломал себе голову: с чего начать? Понял, что самому не справиться, нужна помощь.

Семка! Это же не голова, а дом советов, все знает. Крикнул Беляну – приказал найти кого-нибудь из возниц, пусть толмача разыщут и привезут.

Семка приехал быстро, пока пили с ним чай с вареньями: вишневым да малиновым, я все ему рассказал. Толмач только брови поднимал, все выше и выше. Когда закончил, они ему под волосы на лбу заползли.

– Значит, так, – прервал затянувшееся молчание Семка, – сначала тролли. Они пока не беспокоятся – Тве часто пропадает на два-три дня: то пьет, то за девками посадскими ухлестывает. Но если он скоро не объявится – беда, четырехрукие шутить не любят. Выхода два – найти кафров и узнать, как его расколдовать, или все им рассказать как есть, пусть сами решают.

Я на секунду представил, что будет, если они все узнают: евроцыганам конец! Запылает Нижний Славен, дружина станет на защиту города – дымища, кровища, вонища, – нет, это не выход. Золото не поможет – троллям алчность неведома.

Остаются кафры, но где их взять? Да и не признаются они ни за что.

Тут и Семка подключился:

– Кафры у нас нечастые гости, далеко им ехать, и холодно у нас. В Тугарию и Хуннурию они почаще заезжают, я туда с посольствами ходил. Про камбону-рыбу слышал, что она вроде наших карасей, только они зимуют – в лед вмерзают, а камбона засыхает, когда вода уходит. Тамошние рыбаки ее в руслах рек выкапывают, пока сухая – порошок чудодейственный делают, а жрать хотят – в воде замачивают…

– Постой-ка, постой-ка! – завопил я, осененный догадкой. – Беляна, тащи купальную кадку, да побыстрее.

Дворовые притащили деревянную бадью, наполнили ее горячей водой и, удивленно таращась на меня и Семку, ушли, почесывая в затылке.

Я засунул Тве в воду, но ничего не произошло, только из крошечного рта пошли пузырьки. Семка выхватил тролля из воды и перевернул вниз головой. Вода тонкой струйкой вытекла из тролля и… огромная серая туша рухнула в кадку, забрызгав все вокруг. Словно бледный паук, Тве выполз из кадки, кашляя и вопя что-то на своем. И без перевода было понятно, о чем идет речь. Я хлопнул его пару раз по спине, от третьего хлопка тролль увернулся, наконец прокашлялся, тяжело опустился на стул, отдуваясь.

– Проклятые ублюдки, я им сердца выну и псам скормлю, – почти без акцента сказал Тве, дрожа и прихлебывая горячий чай, – я их бьерненами затравлю, я… У-у-у-х!

Ну, что ж, сейчас его успокаивать бесполезно, будем ждать, когда буря уляжется сама собой. Беляна принесла браги и самогона, с удовольствием разглядывая голого тролля. Я ее прогнал, а Тве посоветовал одеться. Одной проблемой меньше, но где искать Сивуху и Тричар?

– Может к Вострому пойдем, про меч расскажем? – снова прочитал мои мысли толмач.

А и верно, он у нас сыскной, пусть и покажет, что не зря хлеб государев ест. Тве налегал на самогон, прислушивался к шушуканью в коридоре – чисто кот шестилапый. В доме оставлять его нельзя – набардачит.

Вместе и поехали в детинец – к Михайле Вострому.

Сразу к дьяку не попали, дорогу преградил неприметный мужичонка:

– Михаил Иванович беседу ведет важную – не велели беспокоить!

Ждать пришлось недолго, Вострый вышел поприветствовать нас лично. Пожал нам по очереди руки, пытливо всматриваясь в глаза, пригласил в допросную. Обычный человек, но взглядом пропекает до затылка. Не хотелось бы оказаться на табуретке против него, зная за собой вину, вынет все – сам выложишь. Но разговор пошел не о нас, наши приключения в Нижнем Славене Вострого интересовали мало. Как оказалось, он все о пережитых нами приключениях знал, со всеми подробностями. Дьяк расспрашивал нас про Сивуху и про Тричар, делая пометки время от времени гусиным пером на испещренном заметками листе бумаги, который лежал перед ним.

– Тебе, Василий, и тебе, Тве Ульхеймов, следует к походу готовиться, засим дело Сивухи и Тричара я на себя возьму, – подытожил Вострый, – сыщем и богатыря, и меч, чай, не иголка в стоге сена.

Я и тролль уже затопали к дверям, когда Михайло задал свой последний вопрос, будто нож в спину метнул:

– А ведь морок распознать и развеять может только тот, кто с ворожбой поганой знаком, откуда же витязю православному о том ведать? Скажи, Василий.

Я замер на долю секунды, но справился с невесть откуда налетевшей паникой и повернулся к Вострому с самой искренней улыбкой, лихорадочно соображая, что же мне соврать. Но в голову ничего дельного не приходило, пришлось воспользоваться дежурной фразой, которая помогает выиграть время:

– Чего, чего?

– Можешь не отвечать сейчас, Тримайло, но помни, что ничего не укроется от князя и слуг его, знай, что за каждый чих отчитаешься, и если есть вина за тобой – понесешь наказание. Иди и крепко подумай, – ровным голосом сказал сыскной дьяк и отвернулся.

Я пошел догонять Тве, проклиная собак легавых с их фокусами и подколками. Вот ведь выбрал же момент, дознаватель хренов. Но крыть нечем, древнее искусство благословением не назовешь. А если это не Божья работа, то чья? Прав Вострый, пора как следует обдумать все.

Но думы пришлось отложить: на улице ждал гонец от Осетра. Конный отряд в триста копий может выступить уже через два дня. Воевода ждет подтверждения готовности от троллей и завтра, к десяти утра, собирает у себя старших похода: меня, Тве, Петра – для обсуждения плана и принятия окончательных решений.

Тве заторопился к своим, мы его на тарантасе довезли до казарм. По дороге я все-таки уговорил тролля никаких действий против евроцыган не предпринимать. Вернемся из Дикого Поля, там решим, как с ними рассчитаться.

Тролли приветствовали своего предводителя радостными криками. Тве сердито зыркнул на меня: злится, что помешал с Абрашки и компании шкуру снять. Может, и придется еще с ромалами порхатыми посчитаться, а его ярость нам и в Диком Поле пригодится.

По возвращении домой, в Боярскую слободу, я еще с улицы услышал шум суматохи в моем дворе. Встревоженная дворня, вооружившись чем попало, перекликаясь и подбадривая друг друга пронзительными воплями, гонялась за… соколом. Хищная птица, презрительно поглядывая на неловких преследователей, перелетала с места на место, но двор упорно не покидала, еще больше распаляя «охотников». Возница тут же присоединился к беготне, предварительно достав из-под сиденья тарантаса лук и стрелы.

– А ну-ка хватит! – крикнул я. – Никифор, не вздумай стрелять, еще в своих попадешь. Что здесь происходит, Беляна?

Ключница, раскрасневшаяся от погони, объяснила:

– Мрассовский сокол-то! Вон висюлька на нем басурманская. Не иначе к лазутчику прилетел, взять его хотим, что он принес – воеводе отдать, он-то, поди, разберется!

Теперь и я заметил на лапе сокола золотую кисть. Гроза голубей и кроликов вдруг взвился в воздух и сел на мое предплечье, больно впившись когтями в кожу и мышцы, появилась кровь. Внимательно разглядывая меня желтым глазом, сокол деловито отведал содержимое моих капилляров и протянул мне лапу с кистью. К пятому противостоящему когтю была привязана медная трубка. Как только я взялся за нее, крылатый гонец резко дернул лапой, и капсула с посланием осталась в моей руке. Сокол снова требовательно клюнул меня в руку. А, понял, щас получишь, заслужил.

– Беляна, принеси в светлицу свежего мяса, да побольше! Всех благодарю за бдительность, но тревога ложная. Гонец действительно от мрассу, но не злонамеренный. А сейчас разойтись, всем заниматься своими делами.

В светлице желтоглазый убийца перепелок чинно приступил к трапезе, а я сумел вынуть письмо от Улдуса. Бумага гласила: «Получил от тебя весть, Василий, клятву свою исполню. Степь знает твое имя, встречать тебя будут три бунчука[20]: Мэлс-дуурш, Ак-акча[21] и султанчи Азамат. Почему сын Амана идет с нами, он сам тебе расскажет. Жду тебя у Восточного леса пять дней, как Ургал вернется. Шептунов не отправляй больше, прошу».

Ургал с удовольствием рвал мясо и поглядывал на меня. Я взял небольшой кусок пергамента с прикроватной тумбы, кое-как заострил перо гусиное. Все-таки мои руки под мелкую работу приспособлены плохо. Подумал, что написать, но ничего, кроме перефразированного послания Святослава Храброго[22], на ум не приходило. Так и вложил в гильзу нехитрое послание: «Иду на вы!»

Сокол увидел, что я закончил возиться с контейнером, и перелетел на многострадальное предплечье. Теперь я понимаю, зачем ловчим длинные кожаные перчатки. Ургал немилосердно когтил руку и в ожидании уставился на меня. Для того чтобы приладить гильзу на место, пришлось повозиться. Попробуйте одной рукой попасть в маленькое, почти игольное, ушко ниткой, имеющей на конце кисть, и завязать узел, тогда вы поймете, с чем мне пришлось столкнуться. Но с помощью зубов и невнятных ругательств все получилось. Как только я закончил, Ургал вернулся к мясу. Я распахнул окно, но крылатый гонец покосился на меня с укоризной, продолжая трапезу.

«Ладно, сам разберется, когда в обратный путь», – решил я и спустился в кухню – перекусить.

Возле печи расположились возничие и прочие подсобные рабочие, общим числом шесть человек, и метали кости. После каждого броска игроки разражались громкими криками. Империя азарта в отдельно взятой людской. Я ни за азартные игры, ни против. Отношусь нейтрально ввиду полного равнодушия. Но понять могу, ибо многогрешен. Вот только в данном конкретном случае призрак зеленого стола стоял между мной и едой. Голод пробудил недовольство, и я по-держимордовски гаркнул:

– Это что еще за бардак на вверенном мне участке, живо прекратить, кухарку сюда! Сами вон! Работы у вас, дармоедов, мало?! Беляна!!!

– Здесь я, здесь, надежа наша, не изволь гневаться, – откуда ни возьмись появилась ключница, – мужики плохого не хотели, судьбе предоставили выяснить, кто с тобою в путь-дорогу отправится, вот и все!

– Так, значит, вот оно как, боязно в Дикое Поле-то ехать? – грозно окинул я взглядом притихшую дворню.

– Да нет же, почетно с витязями в поход за правое дело. Каждый из нас живот за Родину положит, если надо, вот и зареклись – кто выиграет, тот и поедет! – объяснил Никифор.

– Хорош ерундой заниматься, в поход пойдет тот, от кого пользы больше, – по инерции громыхнул я и, успокаиваясь, добавил уже тише: – Рассказывайте, по очереди, как зовут, откуда родом, чего умеет, а я уж решу, кто дом стеречь будет, а кому – степную пыль глотать.

Первым начал Никифор:

– Я родился на юго-востоке, в Юрузане, мать моя Анастасия – из крестьян, отец – Хурит – однодворец, из заложников-мрассу, после того как отец нынешнего князя Юрузань к дани примучил, меня и еще сотню молодых парней в Славен забрали…

– Ты меня прости, Никифор, но так мы до завтра не закончим, – прервал я кучера, – давай коротко – что умеешь лучше всего, и точка. А историю твоей семьи, кстати очень увлекательную, мы в другой раз послушаем.

– Запрягать лошадей, править повозкой, верхами тоже смогу, из воинских умений – копьем управляюсь неплохо, из лука стреляю, но людей убивать не приходилось, – вернулся к сути разговора Никифор и умолк, пристально глядя на меня. Я кивнул и посмотрел на следующего. Это оказался Никола.

– Я, Никола, родом из Верхнего Унтвара, за лошадьми ходить тоже смогу, копьем и мечом владею, с луком похуже, силки умею ставить, ловушки всякие на зверя изготавливаю…

Порфирий, Анисим, Григорий и Сергий родом были из Славена, навыками друг от друга и от Никифора с Николой отличались мало, так что, похоже, зря я им не разрешил игру окончить.

Беляна подала вечерю: холодную телятину с хреном, пшенную кашу с луком и грибами и запить – брагу.

На сытый желудок совсем не думалось, клонило в сон, поэтому пришлось решение отложить до утра, о чем претендентам на ратный труд немедленно было объявлено. Я, наскоро умылся и поднялся к себе.

Ургал умял все мясо и дремал на спинке кровати. Из окна веяло вечерней свежестью, и я не стал его закрывать. Сокол открыл глаза, словно осветил комнату желтыми фарами, убедился в том, что это я, и снова заснул.

Пора и мне улечься. Отходя в объятия Морфея, я твердо себе пообещал, что вытрясу из Беппе всю правду, заставлю ответить на все вопросы, не позволю больше юлить и выкручиваться.

Но мои грозные мысли прервал голос лектора: «…сокрытые знания представляют собой засекреченные понятия и умения, которыми владеют обособленные группы людей. Действительные или мнимые преимущества обладания таковыми позволяют манипулировать новообращенными. Для них открывают новый мир, полный сюрпризов и увлекательных таинств, ступень за ступенью, постоянно оставляя интригующую недосказанность, дабы неофит не мог и не хотел бросить обретенную стезю.

Подразделять сообщества, использующие подобные технологии, следует по способу популяризации своей деятельности и по содержанию распространяемой информации.

Большинство религиозных объединений, не признанных властными структурами, называют сектами[23]. На первый взгляд многие из них – это некоммерческие организации, главная задача которых – изучение существующих многие века священных книг и текстов. Толкования, которые предлагают «посвященные», отличаются от общепринятых. Комбинации из узнаваемых истин и новых смыслов, заложенных в словах, известных с детства, порождают ощущение откровения. «Срывая покровы», учителя внушают своей пастве идею об избранниках, способных воспринять единственно верную доктрину. Чтобы усилить отчуждение от «заблудших овец», правда для которых недоступна, создается свод правил, соблюдение которых навсегда отделит праведных от неправедных, агнцев от козлищ, зерна от плевел.

Указанный вид сект избрал интеллектуальный способ воздействия на умы, призвав на помощь самый действенный из существующих рычагов для манипуляций сознанием человека – веру.

Их главное орудие – слово, и на распространение его ресурсов не жалеют: книги, журналы, брошюры, фильмы и т. д. Если у группы не хватает денежных средств, в ход идет устная передача информации – семинары, конференции, простая агитация. Чем ниже образовательный уровень аудитории, тем эффективнее воздействие.

В случаях, когда секта отказывается от традиционной религии, происходит прославление основателя, его исключительных способностей, его особого метода добиваться получения сокрытых знаний и умений.

Только человек, самостоятельно и критически мыслящий, способен понять истинный смысл происходящего вокруг и внутри его, оценить собственные стремления и цели окружающих и принять правильные решения, к осуществлению которых стремится его сердце и душа».

Глава 4

Бункер – от бомб, но не от врагов

Я пробудился в своем пенале, полный решимости и непреклонности: никаких экивоков и эвфемизмов – сегодня я атакую словесные редуты Беппе и разобью врага на его территории.

Я умылся и позавтракал, а потом отправился на поиски Беппе.

В лучах восходящего солнца грохотала сапогами многоножка охраны. Парни звали меня с собой приглашающими жестами. Я хотел было отказаться, но допрос доктора может и подождать полчаса. Увидев пополнение, рота разразилась приветственными криками. Невольно улыбаясь, я ответил:

– Ола!

Снова тропа-каньон как следует выжала воду из организма, измученного излишествами. Но сегодня было намного легче: хорошая злость заставляла меня как следует напрячься, наполняя энергией – держись, доктор!

На вершине горы мы снова танцевали вокруг флага, слева и справа от меня отплясывали близнецы. Забавно видеть одинаковые лица, я – как будто зеркало: с одной стороны реальный мир, с другой – зазеркалье.

Когда мы спустились вниз, завыла сирена, тревожно, с нотками истерики – тревога! Возле моей комнаты ожидал офицер-нарочный, сообщил, что следует незамедлительно следовать за ним на командный пункт.

Я показал ему на мокрую футболку – помыться, мол, надо и переодеться, но посланник отрицательно мотнул головой: немедленно, то есть сию секунду. Скрипнув зубами, я отправился за ним. Идти пришлось недолго: в конце коридора распахнулся скрытый лифт. Когда мы вошли внутрь, офицер вставил в пульт управления ключ, двери захлопнулись и лифт плавно двинулся вниз. Спуск занял минут десять, и когда лифт наконец остановился, из раскрывшихся створок повеяло неожиданной свежестью.

Круглая комната, куда мы прибыли, была от пола до потолка заставлена аппаратурой. Мигали индикаторы, пищали локаторы, басовито гудели батареи питания. Деловитые операторы не обратили на нас никакого внимания. Как только створки лифта захлопнулись, прогремел взрыв. Беппе отделился от группы офицеров и поспешил меня успокоить:

– Лифт самоуничтожился, теперь командный пункт недоступен. Нас обнаружили и атакуют с моря и воздуха. Идемте, я покажу вам кое-что заслуживающее внимания.

Посреди каменной круглой комнаты стоял большой стеклянный стол. На его поверхности светились зеленые, синие, красные, черные линии, вспыхивали разноцветные точки и пунктиры. Двое офицеров постоянно что-то отмечали на гладкой поверхности маркерами, при этом громко выкрикивая какие-то цифры на испанском.

– Это оперативный центр, черные линии – границы острова, рифы, любые неподвижные объекты, красным обозначены корабли и самолеты противника, маршруты их движения. Зеленый – цвет наших боевых единиц и их пути, синий – некомботанты[24], – объяснял Беппе, проводя экскурсию, – а этот монитор транслирует изображения с камер, установленных на наших беспилотных летательных аппаратах. – Доктор показал на экран, разделенный на четыре части. На двух верхних квадратах застыли синева и облака, на нижних море и волны. – Наши непрошеные гости неплохо осведомлены об обороне острова, поэтому привлекли немалые силы для нападения: малый авианосец типа «Кавур», эсминец-вертолетоносец типа «Хьюго», два ракетных крейсера «Тикондерога», два эсминца «Спрюенс», четыре ракетных катера «Свордфиш». Поскольку эта группа кораблей в основном устаревших типов и идут они без государственных флагов, не имеют бортовых идентификационных номеров – перед нами наемники, без сомнения. Над островом два раза пролетел разведчик – видимо, предлагали нам первыми открыть огонь. Мы вежливо отказались, только направленным электромагнитным импульсом малой мощности вывели из строя навигационные приборы нарушителя, предложили посадку для починки, гости отмолчались. Сейчас они заняли позиции и, похоже, ожидают приказа. Мы решили отвести людей и корабли – нам не победить в этой битве: силы слишком неравны. Но просто позволить им высадиться на остров – значит проявить слабость. Поэтому как только они проявят однозначную боевую активность – остров ответит, у нас есть для них пара сюрпризов. А пока имеется отличная возможность ознакомиться с оборонными системами и современными методами ведения войны. Помощь уже в пути. Шестой флот Соединенных Штатов выдвинулся от побережья Аргентины, с Кубы идет сводный отряд Балтийского флота России и военно-морских сил Венесуэлы. Они будут здесь, в пределах восьми-одиннадцати часов. На оперативной карте – это зеленые объекты, сплошная линия обозначает пройденный путь, пунктирная – предполагаемый курс. Кстати, вы можете осмотреть окрестности с высоты птичьего полета глазами одного из наших беспилотных разведчиков.

Доктор протянул мне закрытый шлем, подключенный к ящику цвета хаки. Я слегка поежился – на командном пункте было прохладно, тем более в мокрой футболке.

– Простите мне невнимательность… коллега, – виновато сказал Беппе, – Энрике, Владимиру необходимо переодеться!

Один из пяти офицеров, находящихся в штабе, приветливо улыбнулся и сделал мне приглашающий жест. За пультами обнаружилась неприметная дверь, которая вела в просторную комнату с «дезактиватором» и широкими полками на стенах от пола до потолка, на которых были разложены коробки с галетами и консервами, расставлены большие емкости с водой, бутылки с виски и вином, стопки разной одежды. В углу аккуратным рядком в специальных пазах стояли карабины, цинки с патронами, ящик гранат.

Я воспользовался душевой кабиной, подобрал себе форму, вышел из кладовки довольный: вид запасов вселял оптимизм и чистый комбинезон оливкового цвета приятно согревал конечности.

Офицеры в комнате продолжали свою работу: докладывали о чем-то на испанском, щелкали тумблерами, делали отметки специальными маркерами на оперативной карте-столе. Беппе царил над этой суетой – отдавал приказы.

Я почувствовал себя лишним и, включаясь в общий труд, поинтересовался:

– Что нового?

– Они медленно приближаются, похоже, команды атаковать у них по-прежнему нет, но все боевые и оборонительные системы кораблей задействованы по максимуму. Задержка нам на руку, эвакуированные успеют отойти достаточно далеко, и, когда начнется заварушка, они будут вне опасности. Что решили со шлемом? – Доктор снова кивнул на диковинный головной убор с видом папашки, предлагающего сынуле прокатиться на американских горках.

«Ну, что ж, давай попробуем», – подумал я, молча протягивая руки, но Беппе ловко увернулся и надел мне на голову шлем, закрепил ремни и провода, какие-то датчики присоединили на руки, ноги, живот, прямо поверх одежды.

Сначала, я ничего не понял, какое-то нагромождение цветных пятен. Но постепенно картинка прояснилась, и проявилось то же изображение, что и на экране мониторов, только здесь было два экрана, а не четыре. На верхнем величаво плыли облака, внизу беспокойные барашки волн разбивали свои курчавые головы о берег вечнозеленого острова, создавая белый пенный фронт прибоя. Небольшое окошко справа вверху воспроизводило оперативную карту с мерцающей разноцветной канителью. В самом низу бежала строка внешней связи: «Говорит Беппе, просто ответьте, что слышите меня».

– Я слышу вас, доктор! – сказал я, но, видимо, слишком громко, голос раздался внутри шлема, карикатурно напоминая раскаты грома.

Строка отозвалась: «Шлем сейчас настроится, и вы сможете им управлять. Электроника реагирует на мимику и следует желаниям, отраженным мускулатурой. Но следует быть осторожнее: не приближайтесь слишком близко к кораблям и скалам, получите повреждение, а это достаточно болезненно. Если есть желание, можно нырнуть, погружение возможно до десяти метров, но выбирайте для этого глубокие, чистые места. Захотите вернуться, дайте знать, мы примем управление на себя».

На секунду показалось, что мне свернули шею. Я увидел небо над головой и воду внизу одновременно, мои руки распахнулись крыльями, в лицо ударил ветер высоты. Обзор в триста шестьдесят градусов, нет, больше! Я мог смотреть назад, вверх и вниз. Пора испробовать управление полетом: я полетел быстрее, потом медленнее, сделал пике к самым волнам, замедлил падение и некоторое время летел над самой водой, не решаясь на погружение. Но любопытство побеждает страх, вон хоть Пандору[25] спросите. Первый нырок я сделал по-дельфиньи: вошел, вышел. Второй раз решился погрузиться поглубже, сработали рефлексы: задержал дыхание и стал загребать руками и ногами.

Тут же заработала строка:

– ХА-ХА-ХА, извините, не удержался! Можно дышать и не двигаться, ведь у вас, как это по-русски: «Вместо сердца пламенный мотор!»

Я игнорировал едкое замечание, но задышал и дергаться перестал. Снизил скорость и с удовольствием разглядывал стайки разноцветных рыб-попугаев, занятых поеданием коралловых рифов, колебания дивных цветов актиний и вечной суетой рыбной мелочи, снующей между известковых ветвей, серебрясь в лучах солнца, пока не подстережет неосторожных подводных мотыльков пестрая лента мурены или огромная пасть лохматого ротана.

От созерцания великолепия владений Посейдона меня оторвал доктор:

– Напоминаю, что вы – разведчик, а не Жак-Ив Кусто, вернитесь на высоту шестьсот метров над уровнем моря, займите позицию над западной оконечностью острова, наблюдайте за южным направлением. С палубы авианосца зафиксирован взлет, сейчас прибудут самолеты противника. Они прикрывают три ракетных катера типа «Свордфиш». Эсминцы и крейсера выходят на огневой рубеж, наш противник решился на атаку!

Я хотел спросить, как мне определить, куда лететь, но в этом не было нужды: на небе горела красная точка. Когда я занял указанную позицию, то увидел приближающиеся катера и два истребителя «F-35 В» палубного типа. Информация о модификациях кораблей и самолетов поступала из строки.

На оперативной карте истребителей подсветили красным с указанием названия, скорости и т. д. Они очень быстро приближались, и я бросился камнем вниз, следуя советам командной строки и зеленым стрелкам на обзорном экране. Возле поверхности воды я выровнял полет и опустил хвост в воду.

Вокруг меня образовался радужный шар из водяных брызг. Затем я взял резко вправо, и по длинной дуге вылетел сзади моих противников. Самолеты тут же разделились и ушли от меня на бреющем полете, выпуская снопы противоракетных тепловых ловушек. Но я и мой незримый советник не собирались запускать единственную ракету, которую я ощущал приятной тяжестью на животе. Мы стали палить из автоматических пушек, закрепленных на руках (ну то есть крыльях). Обыкновенные крупнокалиберные пули неумолимы, и их нельзя обмануть, я устремился за самолетом, уходящим влево, и огненные трассеры отрезали его хвостовое оперение. Враг закувыркался в воздухе в лихорадочных попытках остаться в небе, но дымный след уверенно указывал на скалы острова. Любоваться результатами скоротечного сражения не было времени, второй самолет зашел мне в хвост и уже поймал меня в прицел, о чем равнодушно сообщила бегущая строка. Но и его ожидал сюрприз – моя ракета вылетела вперед, но тут же развернулась и, запустив самостоятельный двигатель, помчалась прямо в лоб моего противника. Системы наведения истребителя, уже готовые поразить меня, лихорадочно переключились на моего грозного помощника. А пилот направил самолет к волнам. Но ракета последовала за ним, а я, напротив, взмыл вверх для смертельного пике; как только набрал нужную высоту, в животе приятно заныло и мой аппарат понесся вниз много быстрее обычного падения, хлеща огнем из автоматических пушек по самолету противника. Корпус «F-35 В» уже начал разрушаться от выпущенных очередей, когда его настигла потрепанная ответным огнем ракета. Яркая вспышка подвела итог нашей воздушной дуэли.

«Отлично, – отозвалась на мои успехи строка, – отходи к острову, мы зафиксировали четыре взлета с «Ковура», катера наводят на тебя свои зенитные комплексы».

Я сделал кульбит и полетел к острову, повинуясь командам компьютера – влево, вправо, замедлить ход. Вокруг меня свистели пули и снаряды. Сбитые с толку радиозащитой, самонаводящиеся ракеты неслись к воде или скалам, оставляя белый след, чтобы вспыхнуть диковинными хризантемами или огненными тюльпанами внизу, как будто сопровождая мой полет победным салютом.

Пробежало новое сообщение: звук уменьшен, обзорные экраны перешли в режим светозащиты. Как будто я надел очень темные очки.

И тут заработали батареи острова. Подо мной бушевал огненный шторм, выпуская на волю ракеты и снаряды. Мои преследователи лихорадочно маневрировали, но рой жалящих пламенных стрел неумолимо набросился на серебристые тела стальных хищников неба. Оставляя за собой белые купола парашютов и черные хлопья догорающего топлива, пылающие остовы самолетов рухнули с шипением в океан, оставив после себя небольшие облачка пара. Неосторожно приблизившиеся ракетные катера, объятые липким пламенем, по инерции медленно двигались к острову, постепенно уходя под воду.

Но ответ не заставил себя долго ждать. Остров покрылся разрывами от залпов кораблей вражеской эскадры. В воздух поднялись тучи земли и каменных осколков, целые пальмы и их обломки летели во все стороны. Черный параллелепипед держался, но и его стены покрылись щербинами, из которых торчала покореженная арматура, крыша провалилась внутрь. Великолепный остров в одну секунду превратился в черное пятно, покрытое сажей и серой пеленой из дыма, пыли и гари. Океан вокруг потемнел и загустел от грязи и обломков, некрасиво вспенился отвратительным серым крошевом, среди которого виднелись бледные животы оглушенной рыбы, и стал похож на дешевое варево для бедных.

«Внимание, – возвестила строка, – смотри на океан перед островом».

Под водой сверкнула яркая, даже через светофильтры вспышка, и вода вспучилась, будто гигантская медуза всплыла на поверхность, и провалилась вниз. Мощная воронка устремилась вглубь и потянула за собой корабли противника, и они один за другим исчезли в глубине. Только крейсер, который находился дальше других, улепетывал от водоворота и гигантской волны, которая преследовала его по пятам. Атака в прямом смысле захлебнулась.

Воронка все вращалась, пожирая десятки тонн воды, порождая гигантские волны, убегающие за горизонт.

«Закрой глаза, мы тебя выводим», – просигналила строка.

Стоило мне последовать приказу Беппе, как я тут же ощутил свои затекшие ноги. Шлем с меня снял Энрике. Двое офицеров принялись растирать мое задеревеневшее тело руками в специальных перчатках. Злобные мурашки причиняли нестерпимую боль; чтобы не застонать, я прикусил губу. Офицеры подняли меня на ноги и слегка пихнули в спину: походи, мол. Я сделал несколько кругов по командному пункту, хлопая ладонями по ногам изо всех сил.

На оперативной карте добавилось красного цвета. Увидев, куда я смотрю, Беппе подтвердил мои опасения:

– Да, дела идут не блестяще: к острову движутся линкоры класса «Айова». Они накроют нас из-за горизонта. Американцы ближе к нам, чем русские, они поддержат нас огнем, но на таком расстоянии эффективны только крылатые ракеты, а корабли противника снабжены активной броней и противовоздушной обороной. «Томагавк» же чем дольше летит до цели, тем больше вероятность уничтожения. Нашему бункеру ничего не угрожает, ведь его местоположение противнику неизвестно.

– Кстати, а что это за водоворот, так вовремя возникший перед островом? – поинтересовался я.

– О, это наша гордость, – с довольным видом пояснил Беппе, – этот остров как база был выбран еще и потому, что вокруг него есть несколько карстовых[26] пещер. На сводах этих естественных резервуаров установлены заряды, которые приводятся в действие с пульта командного пульта. А как это работает, вы видели. Кстати, перед тем как проделать дыру, мы включаем волновой передатчик, который отпугивает рыб и морских животных. Идея Энрике, кстати, он у нас любитель всего живого. Правда, это спасло, как вы видели, не всех, но, к примеру, дельфины акваторию острова покинули загодя.

Услышав свое имя, офицер рассеянно улыбнулся в нашу сторону и вернулся к экранам мониторов, его ловкие пальцы щелкали какими-то тумблерами, неуловимо меняя тональность попискивания аппаратуры.

– Тu madre puta![27]– внезапно заорал один из офицеров. – Se transmite el mensaje[28]!

На долю секунды все уставились на Энрике, изобразив на секунду сцену из детской игры «море волнуется раз». Потом все пришло в движение: офицеры разом кинулись на своего бывшего товарища, Беппе рывком поставил на бок небольшой железный стол и затащил меня под защиту этого импровизированного щита. И вовремя: от стальной крышки тут же отскочила пуля. Захлопали выстрелы. Комната на полминуты, наполнилась истошными криками, пороховым дымом, звоном катящихся по бетону гильз. Мне так заложило уши, что я не сразу понял, когда стрельба стихла. Только кто-то потихоньку стонал на одной тоскливой и жалобной ноте, как котенок, попавший в мусоропровод.

Беппе очень быстро, как сурикат из норки, выглянул из-за стола, потом так же резко – с другой стороны, снова спрятался. И уже на секунду подольше высунулся и осмотрел комнату. Потом поднялся и шагнул вперед, скрылся из виду. Я выждал мгновенье и распрямился. Комната могла бы послужить хорошей декорацией для низкобюджетного фильма про войну. Среди битого стекла, гильз и пятен крови зелеными безвольными ворохами застыли тела офицеров. Энрике сидел, опершись на шкаф с аппаратурой, держа в руке дымящийся «стечкин». Его форма пропиталась потом и кровью, так что было непонятно, куда и сколько раз он ранен. Только в его плече, несомненно, торчал длинный нож. Глаза у сидящего были закрыты, и он, выдыхая, издавал слабый звук. Беппе отбросил «стечкин» ногой и приподнял раненому веко.

– Отвоевался, амиго, – расстроенно сказал доктор и добавил с восхищением: – Каков мерзавец, столько за нос водил умников из безопасности.

Интересоваться здоровьем остальных не имело смысла – от их голов мало что осталось.

Эскулап времени зря не терял, достал из кладовки раскладную каталку, медикаменты, бинты и уже колдовал над Энрике; помогая себе ножницами, шприцами и зажимами, крикнул через плечо:

– Две минуты, и уходим! Скоро бункеру конец: сейчас объемником[29] шарахнут, и мы – пятна на полу и стенах. Помоги мне.

Я подхватил Энрике под ноги, мы общими усилиями положили его на каталку. Мастерство доктора впечатляло: офицер напоминал мумию, из бинтов торчали только зажимы и трубки капельниц, пухлые пакеты которых висели на специальном штативе.

Беппе забежал в кладовку, расшвырял коробки на полках, нашел какой-то пульт и быстро застучал по кнопкам. Стена отошла в сторону, открыв скрытый лифт. Как только мы вошли, кабина понеслась куда-то в сторону, да так резко, что мне, чтобы устоять на ногах, пришлось ухватиться за каталку, которая тут же отъехала, и, если бы не Беппе, я растянулся бы во весь рост. Внезапно лифт резко ушел вниз и снова в сторону, потом вверх, но я уже сориентировался и был начеку: крепко держался за стены лифта, используя руки, как распорки. Наконец кабина замедлила ход и остановилась, открыв двери в естественную пещеру.

Среди огромных сталагмитов вилась неширокая дорожка, осыпанная осколками этих известняковых столбов. Сверху нависали их братья-антиподы – сталактиты. Над проходом была натянута стальная предохранительная сетка. Освещалось это подземное царство неярким светом, который шел откуда-то сверху, но было понятно, что эти лампы – просто щели, которые выходят на поверхность, даже слышно было равномерное буханье волн о берег.

Извилистая тропа привела к небольшому причалу, возле которого стояла небольшая подводная лодка, на борт которой мы благополучно загрузились, крепко приложив о трап раненого Энрике. Он даже не застонал, видимо, находясь под действием наркотиков. Я не испытывал к предателю жалости и вообще не понимал, зачем мы с ним нянчимся, но решил оставить выяснение неприятных нюансов до лучших времен.

Беппе задраил люк, утащил Энрике в медицинский отсек, проводил меня в пассажирскую каюту и убежал. Вот откуда у старичеллы столько энергии? Я с удовольствием осмотрел бы наше подводное судно, но усталость взяла свое. Рухнув на узкую стальную кровать, я тут же заснул.

Глава 5

Хоть в круге, хоть за кругом, лишь бы не по кругу

На этот раз в темноте горела алая точка. Приблизившись, она превратилась в пылающую окружность, при повороте оказалась спиралью. Лектор пояснил: круг, как и ноль, означает энергию, изначальный хаос, спираль символизирует развитие цивилизации и личности, галактики и вселенной. Изучая религии и учения, мы можем наблюдать использование этих фигур для пояснения природы вещей и явлений.

В частности, колесо Сансары (круг) – вереница рождений и смерти в буддизме, своей замкнутостью порождает в сердцах верующих тоскливый ужас перед бесконечностью страданий и невозможностью расставания с иллюзиями.

Яма[30] бесстрастно взирает на деяния людей, следит за неотвратимостью наказания и бесконечными витками жизни смертных, не познавших откровения. Таков внешний, упрощенный смысл религиозной притчи о перерождении и колесе. Но если рассмотреть эту историю с точки зрения намека на материальный мир с его законами и условностями, можно понять, что речь идет о личности человека.

По сути, сплав привычек, сформированный обществом, с помощью внушаемых моделей поведения, привитых вкусов и суждений, которые подавляют или стимулируют естественные наклонности, заставляет человека совершать действия, которые определяют его судьбу. И поскольку большинство людей не склонны к анализу существующей вокруг них реальности, они не замечают череду повторяющихся событий, преследующих каждого индивидуума. Цикличность бытия подразделяется на ежедневные, еженедельные, ежегодные и т. д. циклы. Как правило, повторение длится до момента его осознания. Если человеку удается отследить этот цикл, его ожидают три решения:

1) сделать вид, что ничего не произошло, продолжая вращать воображаемый или настоящий ворот водокачки, уподобившись рабу или ослу. Шаг, не имеющий значения, но осознание реальности уже не оставит человека в покое, один раз сумев увидеть скрытое, он не сможет от этого отвернуться. Знание истины не позволит прозревшему замереть в круге бытия подобно кролику. Совершивший такое, уже на пути к личному прогрессу;

2) изменить ситуацию, что не решает проблему цикличных орбитальных путешествий принципиально, поскольку просто заменяет один круг на другой, но, несомненно, открывает личности новый путь развития;

3) изменить себя. Таким образом, идущий к истине превращает свой личный круг в спираль, ему будет больно и трудно, но такого человека ожидают великие открытия и удивительные свершения.

В свете вышесказанного возникает вопрос: действительно ли круговорот рождений и смертей подразумевает несколько жизней или это указатель на единственную и неповторимую череду дней и ночей, меняющихся личностей в одном и том же теле, иллюзий и прозрений… планов и воплощений…

В Славене было еще темно, но дом гудел, как «Аврора» перед выстрелом. Во дворе ржали лошади, мычали купленные в дорогу бычки, мужики ругались, бабы то взвизгивали, то смеялись.

Никифора, Николу, Порфирия и Анисима я решил оставить в доме: сообразительные и деловитые мужики, хозяйство сохранят, а при случае ключницу и иную женскую челядь защитят. Возьму из новичков: Григория и Сергея, в походе и познакомимся поближе.

О своем решении тут же сообщил Беляне, которая принесла завтрак. Велел ей подавать воду для умывания, а сам замер перед иконостасом. Перекрестился, подумал о Сивухе, о будущем походе, неприятно заскребло в груди от нахлынувших колких воспоминаний. Толком ничего не помню, поэтому читал по молитвослову все, что утром произнести положено, пока в голове не просветлело и не ушли прочь все страхи и сомнения.

Умылся. Поел – и вперед. Надел легкие доспехи, выбрал короткий меч под левую руку, взял длинный кавалерийский – под правую. Держитесь, супостаты, сделают из ваших костей концентраты.

Во дворе все собрались – в поход провожать. Беляна со слезами на глазах – во главе. Я вывел из конюшни Ассама, помахал рукой и рысью выехал за ворота. За мной потянулись телеги, подменные лошади и скот.

Григорий верхами подгонял разномастное стадо, а Сергий правил парой крупных лошадей, впряженных в большую телегу, доверху набитую мешками, свертками и бочонками.

Несмотря на ранний час, город уже проснулся – торопились к городским воротам верховые, кое-где ехали груженые повозки, сновали под ногами людей и лошадей деловитые дворняги.

Солнце позолотило маковки многочисленных церквей, когда мы выбрались на Дикопольскую. Как раз по ней проходили сотни Петра Жеребцова. В стальной чешуе с копьями, бойцы двигались ровными рядами, посверкивая на солнце полированным железом, а иногда – золотом и драгоценными камнями. Я догнал Петра, который гордо шествовал впереди. Командир приветствовал меня жестом и указал место рядом с собой.

– Трегуз и Тве с троллями после обоза едут. Семку, толмача, тоже взяли, – сообщил Петр. – Мрассу-то ждут нас?

– Да, возле Восточного леса, – обнадежил я.

Степные ворота распахнулись перед нами, открывая вид на поле и темную стену Восточного леса.

Когда к опушке подъехали первые всадники: я да Петр, – обоз еще полностью не покинул город. А тролли и сыны грома соответственно тянулись по Дикопольской.

В начале лесной дороги стояла делегация леших: Горян и еще трое, судя по посошкам, тоже старейшин. Я попросил Петра остановить войско и подъехал к колючим жителям леса. Спешился, подошел к лешим, осторожно пожал их сухие ладошки, с трудом удержался от желания потрепать оскаленные в улыбках мохнатые мордашки.

– Привет, Велесси, – сказал Горян, – все спешишь, небось, все несешься вскачь, не к мрассу ли на встречу опоздать боишься?

– А ты, как всегда, знаешь все, а спрашиваешь из вежливости? – улыбнулся я в ответ.

– Оставайся на денек-другой, выпьем брагульки, песен поорем, расскажешь, как Монжу добывал, отдохнешь! Давай, а?.. – предложил Горян, с надеждой заглядывая в мои глаза.

– Очень хотелось бы… – чуть не дрогнул я под просительным взглядом черных бусин, – да долг зовет. Но обещаю, что когда назад поеду к вам, обязательно в гости загляну. А сейчас – не обессудь…

– А и знал я, что ты так ответишь, но смотри, про обещание помни! – сказал Горян и уже своим: – Дать дорогу Велессиному войску. Помни – ждем тебя!

Лешие исчезли в кустах, а дорога через лес на наших глазах стала расширяться и выпрямляться. Деревья задрали сучья и ветви, образуя анфиладу причудливых арок.

Притихло воинство от таких чудес, замерло, не решаясь ступить на утоптанную землю, под узловатые своды. Я вскочил на коня и показал пример, Ассам уверенно ступал по широкой дороге, и за ним затопали и другие лошади.

Как только обоз с припасами и лучниками, а следом и богатыри с троллями на своих бьернене[31] скрылись под листвой, дорога пришла в движение и все мы понеслись вперед. Не успели люди и лошади испугаться, как лесной ускоритель замедлил ход, деревья стали реже, и копыта Ассама остановились точно на опушке Восточного леса.

Ух, прокатились с ветерком! Перед нами простирались огромные пространства Дикого Поля, лениво шевелились ковыльными волнами, среди которых почти неподвижно стояли островки конопли и полыни. На юге дымили многочисленные костры, отмечая белыми следами в небе лагерь мрассу. В голову отряда подъехали Тве, Трегуз и Семка-толмач. Поприветствовав друг друга, мы вместе поскакали в сторону наших новых союзников.

Мы сидели на коврах вокруг большого костра, возле ярко-зеленого шатра. Азамат, сын султана Амана или, как говорят мрассу, – султанчи Амонид лично встретил меня в диком поле, со своим бунчуком[32], привели войска своих кланов Лал Кирипчак и Улдуз Зигел. Оба остались верны клятве быть союзниками русских.

Сотни костров коптили небо, тысячные табуны топтали степь. Повсюду звенело оружие, звучал громкий смех, рокотали странные песни равнин.

Азамат рассказывал о новостях Дикого поля:

– Когда мы возвращались в Карлук, после Славенского похода, в степи наступили смутные времена. Аман не мог вернуться домой без добычи и напал на кубаев, отогнал их стада на юг. Кубаи заключили союз с караюртами и жужубунами и попытались стада отбить. Отец войско не распустил, и удача не оставила мрассу. Наши кони вытоптали их стоянки, мы ели мясо их баранов и жеребят, а их женщины приносили нам кумыс. Султан смыл кровью врагов позор похода на руссов, мы наполнили свои юрты добычей, а стада умножили так, что для них не хватало пастбищ. Но милость Бархудара не вечна: отец внезапно умер. Жучиль, как старший сын, занял его место. Мои братья Курза и Селихан умерли в ту же ночь, когда Аман встретился с Бархударом, а я откочевал на север, потому и жив до сих пор. Здесь я встретил Лала и Улдуса, они спешили тебе на помощь, я не мог остаться в стороне[33].

Азамат замолчал. Выждав немного, заговорил Лал:

– Мы рады видеть тебя на зеленом ковре ковыля и приветствуем твоих друзей. Хоть с тобой и пришел Серп Гнева[34], но старое забыто, теперь мы топчем одну дорогу, сидим за одним костром, пьем из одной чаши. А значит, и враги, и дела, и заботы у нас общие. Мы на земле кубаев, через сто арканов от этого стойбища стоят два их бунчука. Они не нападают, пока их мало, но раз не уходят – скоро их станет больше. Кубаи прислали нам молоко и мясо, теперь мы не сможем пролить их кровь первыми, иначе вся степь проклянет наши имена.

Все примолкли, слышно было, как трещат дрова в костре. Жеребцов сказал:

– Ночью они не нападут. Если утром придет к кубаям подмога, мы должны услышать. Длинные уши слушают степь? Или мне послать своих?

– О, не беспокойся, Серп Гнева, ни один кубай не ходит полить ковыль без нашего ведома, правда, надо признать, и они не новички и знают о вашем прибытии, – отозвался Улдус, – наши воины не снимают брони и не складывают оружие, кони стоят под седлом. Местные хотят отомстить, а мы заслужили их жажду крови, поэтому сон вполглаза – малая плата за вытоптанные стоянки, которые не разоряли ни мой бунчук, ни Ак-акча. Чего нельзя сказать о бойцах султанчи…

– Я знаю, Василий и его воины сделаны из железа, – поспешил Азамат сменить неприятную для него тему, – но и сталь нуждается в покое, особенно после напряженного труда, у нас впереди много ночей, которые не будут такими спокойными, перед нами лежат земли, где мало друзей, а сабель и стрел сколько угодно, поэтому лучше воспользоваться отпущенным нам судьбой временем и отдохнуть.

Мы разбрелись по шатрам. Мой временный дом уже стоял рядом с палатками Тве и Петра. Вокруг нашего лагеря стояли кругом обозные телеги, лошади и скот паслись недалеко от импровизированной стены. Я снял перевязь и ремни, но доспехи оставил. И уже собирался прилечь на многослойный войлочный матрас, как услышал:

– Куда прешь, Петруха, спит барин, нечего тут… – шипел Григорий.

– Цыц, Гришка, вот я тебе… – прогудел Жеребцов.

Я высунулся из шатра и увидел главу Славенской конницы, с мешком за плечами, который норовил отвесить моему дворовому увесистого пинка, но Григорий ловко изворачивался и снова преграждал Петру путь к палатке. Пируэты этой парочки были настолько уморительными, что я невольно расхохотался. «Танцующие с мешком» на секунду замерли, причем лихой всадник застыл на одной ноге, а Гришка смотрел на меня разинув рот. Эта картинка тоже не прибавила мне серьезности, и я кое-как выдавил:

– Пусти… его, Гриша… заходи… Петр… уха.

Жеребцов посмотрел на меня исподлобья, но невольно улыбнулся и прошел в шатер.

Я успокоился и предложил ему присесть на единственный деревянный табурет, сам плюхнулся на лежанку.

Петр опустил мешок на пол и сказал:

– Я принес тут кой-чо, приодеть тебя надо.

– В смысле? – не понял я.

– Ведро на коромысле, – буркнул главарь всадников, но все же объяснил: – Не годится твой доспех для степной битвы. У кубаев не сабельки, как у мрассу и прочих, а кривые тяжелые мечи – сыромятную кожу и кольчугу секут насквозь. Если с намета бьют – всадника поперек ополовинят, иногда даже башку следом у лошади срубают. У них седла высокие, с приступкой – как на троне сидят, оттого им прямо бить не с руки, по спине или по боку супротивнику целят, когда мимо проносятся. Твои доспехи сзади и под мышками слабые, если сечи быть, а по всему так и выходит, – порежут на тикайскую лапшу.

Петр достал из мешка черную броню из вороненой стали. Она состояла из длинных пластин, соединенных толстыми стержнями, пропущенными в петли и расклепанными на концах в виде наконечников копий. На плечах и на боках пластины были плавно загнуты, закрывая плечи и подмышки. Гладкие поверхности брони были покрыты маленькими пирамидками.

– Примерь-ка, тока кольчугу надень английскую, чтобы руки-ноги полностью закрывала.

Когда я переоделся и с помощью Петра надел новый панцирь, то почувствовал себя неуютно: на плечи легла немалая тяжесть, а загибы пластин под мышками не давали до конца опустить руки вдоль тела. Но это было еще не все: на шее защелкнулся шипастый ошейник, с которого свисала вдоль спины узкая пластинчатая полоса до самой пятой точки, а на руках появились многочисленные браслеты с медвежьими мордами.

Жеребцов с удовольствием осмотрел дело рук своих и довольно крякнул:

– Ну-ка, походи, махни, будто мечом рубишь, – предложил он.

Двигаться было тяжело и неудобно, я пыхтел и потел под этой грудой железа.

– Ничо – первые десять лет тяжело, потом привыкнешь, – «успокоил» меня Петр, – а теперь я тебе косцы прилажу, из-за которых басурмане меня Серпом дразнят.

Он достал из мешка два длинных, не меньше двух метров, серпа: один, в виде полумесяца, приладил мне на правый локоть, второй, похожий на молодую луну на палке, – на левый. И, наконец, напялил мне на голову шикарный шлем – стальную оскаленную морду медведя, дал в левую руку небольшой круглый щит с изображением раскрытой когтистой лапы лесного хозяина. Стало и вовсе тяжко. Петр осмотрел меня с ног до головы, что-то подтянул, где-то ослабил: дышать стало легче, да и к давлению на голову и плечи я начал привыкать.

– До чего ладно сели железа́, – восхитился конник, – хорошо Кудло все подгадал. Как влитой пришелся. Пойдем. Теперь конька твоего приоденем, тока локтями не шеруди – зарежешь еще кого.

Я вышел из шатра, осторожно ступая и оглядываясь по сторонам. Сергий и Григорий восторженно смотрели на меня во все глаза, разинув рот. Петр хотел пнуть Гришку, но тот снова увернулся, похоже, у них теперь соревнование – застань обозника врасплох, счет пока явно не в пользу командира всадников.

Глава славенской конницы одобрительно хмыкнул и деловито затопал к телегам, создающим заслон вокруг лагеря. Когда он подошел к ближайшей подводе, поставленной на бок, просто толкнул ее несильно рукой, она отлетела, как будто не имела никакого веса, открывая проход. Раздался оглушительный залихватский посвист, и вскоре из темноты вылетели несколько всадников, с ними – вороной белогривый жеребец, под стать Ассаму, но не такой рослый.

– Ну, чего глядишь? – сказал мне Петр. – Давай зови конька.

Я подумал про Ассама и тут же услышал его злое ржание. Он вынырнул из тьмы и пошел легким шагом на жеребца с белой гривой. Подскочил и встал плотно: щека к щеке, надавил головой вбок. Но седой не поддался, стоял как вкопанный. Так они и застыли в лошадином единоборстве, только передние копыта стали медленно погружаться в землю.

– Ну, ну, – негромко проговорил Петр, уверенно подходя к жеребцам, – Чернышка, Ассамушка, не балуйте.

Он схватил их за морды и мягко развел в стороны. Я на секунду испугался, зная характер своего скакуна, но обошлось: Петр притянул головы коней к себе, гладил крутые шеи, что-то тихо нашептывал им прямо в уши.

Ассам опомнился, освободился, мотнув головой, и подбежал ко мне той особой рысью, которой приближался только ко мне, куснул за стальное плечо.

Всадники, приехавшие по сигналу Жеребцова, спешились и стали доставать из переметных сум металлические части чего-то грандиозного, деловито перекликаясь. Петр снова подошел к Ассаму и стал ему что-то негромко втолковывать. Конь внимал словам сотника и не пытался убежать или напасть, я даже почувствовал легкий укол ревности, но жеребец не кусал лошадника за плечо, и это меня успокоило.

Петр разрешил подойти своим людям, и они стали облачать коня в доспехи, затягивали ремешки, прилаживали седло. Ассам заартачился только когда ему надели огромный, причудливой формы шлем, но Петр достал кинжал и ударил острием прямо в железный лоб. Лезвие отскочило. Вопреки ожиданиям Ассам сразу успокоился.

Петр и его помощники разошлись в стороны. Передо мной предстал железный дракон. Рогатая голова, торчащие повсюду шипы, крупная чешуйчатая броня совершенно изменили вид моего скакуна. Он выглядел как грозный боевой механизм. Я забрался в седло. Вместо стремян были железные сапоги в виде когтистых медвежьих лап, на бедрах помощники застегнули широкие трубы, намертво закрепленные к бокам Ассама, надели шипастые наколенники. Высокие луки седла закрыли пах и поясницу. Довершила мое боевое убранство небольшая юбка из железных пластин.

– Теперь поезди, Тримайло, помаши руками, пригнись вперед, опусти локти, ниже, еще ниже, вот так, – покрикивал Петр, – держи низко, когда в басурманские ряды будешь врываться.

Так мы упражнялись часа два: я усваивал новые для меня приемы. Как видно, учитель мой, Косматко, про такие не знал или не нашел нужным меня обучать конному бою в строю против степняков. А может, Петр передавал мне сугубо свои, особые знания.

Я узнал в эту ночь много нового: как врываться в боевые порядки врага, отступать, рубить саблей и косцами, поднимать коня на дыбы и приказывать ему лягать назад. Когда я уже начал валиться с коня от усталости, Петр сказал:

– Хватит, Василий, поесть тебе нужно и поспать. Доспех не снимай. Мало ли что… Да и привыкать тебе надо.

Не прощаясь, мы разошлись по шатрам, я кое-как улегся на лежанку, которую пришлось вытащить на середину шатра, чтобы косцы не задевали полотняные стены.

Если не ворочаться, то вполне комфортно, но проблема заключалась в том, что мне засыпалось только, как следует поворочавшись и только на правом боку.

Поэтому сон не шел, а только какая-то полудрема охватила мое тело и разум. И в этом пограничном состоянии между сном и явью мне почудилось, что я смотрю сверху на внутреннее убранство своего шатра и вижу себя, раскинувшегося на полу. Глаза полузакрыты, руки подрагивают. Я захотел взглянуть на лагерь и сразу очутился снаружи. Мне подумалось про вид с высоты птичьего полета, и рывок вверх перехватил дыхание и заставил сердце замереть. Правда, это все были фантомные ощущения, мое нынешнее состояние не предполагало газообмен и кровообращение.

Рядом с облаками степь выглядела как большой черный стол с группами свечек: вот наш лагерь, а это, неподалеку, красные светляки – костры кубаев. Как только я испытал интерес к тому, что происходит в стане противника, огоньки придвинулись и стали видны шатры и шалаши. В центре лагеря возвышался огромный бурый шатер, куда и направился мой тугор[35]. Он, очевидно, следуя моему желанию, отправился на разведку в тыл врага.

В шатре весь пол был устелен войлоком, на котором лежали шесть огромных одеял из волчьих шкур. Каждое из них служило сиденьем для степняка самой угрожающей наружности.

Все – сыны грома. При оружии и в стальных панцирях, рядом с ними лежали зловещие кривые мечи со скошенными остриями и простыми черными рукоятками, без украшений.

Их лица и обнаженные до плеч руки покрыты ужасными шрамами, а застывшая навсегда гримаса жестокости внушала страх.

Говорил самый старший, судя по седой шевелюре:

– …не знаю причин, по которым нарушать степные законы допустимо. За пятьдесят лет походов, что я помню, в Кругу Шести сиживали люди и покруче нынешних. Вспомни хоть своего деда, Таргол! Он выезжал поохотиться, а мрассу прятались за Черный Июрз, боясь за свои стада и женщин…

– Да славится в веках его имя, – отозвался Таргол, молодой русоволосый степняк с перерубленным носом и золотым браслетом на правой руке.

– А теперь, – продолжил старый, – эти презренные дети шакалов не только кочуют по северу Дикого Поля, но и проливают кровь Таргутаев, исконных жителей этих мест. Их старший хан осмелился называть себя султаном, а незаконные полумужчины, которых зачали его конюхи, бродят по степи в компании русов. Я ненавижу даже следы копыт их коней. Но нападать ночью – позор. Я все сказал.

– Уважаемый Бырьэке замечательно объяснил нам правила степной войны, – нараспев протянул худощавый кубай с орлиным носом и пушистыми бровями, – но я не могу понять другого: если, к примеру, два уважаемых мужа из родов, славящихся по всей степи, договариваются об обмене, ну, скажем, белого кречета на табун кобылиц хороших кровей. Они перед отцом небом и людьми пожимают руки… И вдруг один из них через день отказывается и оставляет любимую птицу себе! Обязан ли второй отдать ему своих лошадей?

– Нет, ничего второй не должен! А имя нарушителя договора должно быть проклято, сам он изгнан из рода! – ответил Бырьэке.

– Ты сказал, и все слышали! – продолжил мохнобровый кривонос. – А что случится с тем, кого изгнали родичи, за нарушение закона?

– Его жизнь, скот и женщин может взять всякий, кому это по силам, – отозвался коренастый чернявый кубай с темными блестящими глазами, похожими на маслины. – К чему ты клонишь, Тегирим?

– Это я к тому, Казим, что нарушивший запрет вне закона. А значит, с ним можно поступить по праву сильного. То есть как вздумается. Аман просил прохода через наши земли – мы позволили. Он бежал на русов. А нам до них дела нет. Когда он возвращался на Карлук, дал овец и коров в уплату. А потом, без красного копья[36], напал на наши стоянки, мы войско не успели собрать, пусть имя Амана и его сыновей проклянут и забудут. Перед нами его кровь – Азамат, младший султанчи, пусть ответит!

Кубаи одобрительно загудели. Снова заговорил Бырьэке:

– Аман поступил отвратительно, за это Бархудар его поразил: нарушенный закон рухнет на любого, на владыку или простого пастуха, помните об этом.

Молчавший до этого кубай, чуть моложе Бырьэке, грузный, с длинными рыжими волосами, проговорил:

– Послушайте, Шестеро! Бырьэке и я помним времена, когда даже Тегирим не мог ничего сказать здесь, а сейчас он отмерил сорок зим.

– Но-но, зачем вспоминать старое, – начал было Тегирим, но примолк, потому что сидевший рядом рыжий кубай, которого он прервал, молниеносным движением приставил к его шее свой меч. Говоривший продолжил как ни в чем не бывало, не отрывая оружие от сонной артерии Тегирима:

– Считалось, что молодые слишком горячи и не могут дать дельный совет. И уже в те времена никто не посылал друг другу красное копье, а все кочевья нападали тогда, когда враг этого не ждет. Сейчас хороший момент напасть на Аманово отродье, а мы теряем время за пустой болтовней. Все пастухи на стоянке, пусть кричат и пируют. А мы сделаем крюк вокруг лазутчиков-мрассу и двумя колоннами…

В этот момент в шатер ворвался человек причудливого вида: на голове его красовался череп какого-то хищного животного, перед лицом висели на шнурках маленькие сушеные головы каких-то зверьков и птиц. Одет он был в одежду из шкур медведя и волка, причем сшита она была подобно одеянию арлекина, только вместо ромбов штаны и рубаху покрывали серые и бурые овалы.

Никем, кроме шамана, это чудо природы быть, конечно, не могло. Не успел я об этом подумать, как колдун сразу доказал, что он не какой-нибудь шарлатан, а самый что ни на есть чародей. Он истошно завопил и указал рукой прямо на меня, кричал он что-то вроде: «Аз-ром», а может, «Рос-газ!» – не расслышал с перепугу.

Я не знал, что случится, но инстинктивно отлетел в сторону. И вовремя: шатер за тем местом, где я находился, вспыхнул синим газовым пламенем. Мне сразу же захотелось назад, в лагерь. Я рванулся было к телу, но не тут-то было, меня дернуло обратно, за шею, с такой силой, что я перекувырнулся в воздухе.

Горло сдавила невидимая удавка, а шаман упирался на земле в такой позе будто тянул за веревку. Я пытался просунуть пальцы под аркан, но не смог его нащупать. Тогда я напряг мышцы шеи и приказал тугору лететь к телу, несмотря ни на что. С трудом, но я начал набирать высоту. Когда начал вылетать из дыры, прожженной магией, меня снова рвануло вниз.

Оглянувшись, я увидел, что шаман висит над землей, а за ногу его держит Бырьэке и пытается схватить невидимый аркан. Но и у него ничего не вышло – магическая веревка не позволяла к себе прикасаться. Тогда старейшина кубаев стал отходить назад, удерживая по-прежнему шамана за ногу и затягивая меня в шатер. Следуя звериному инстинкту, я рванулся вверх, чем сделал себе еще больнее.

Страдание порождает ярость. Я резко развернулся и полетел назад. Бырьэке не смог удержаться на ногах и упал вместе с шаманом. Я сделал две петли вокруг шеи колдуна: удивленный чародей ухватился за горло и полетел вслед за мной.

Тегирим и Таргол прыгнули одновременно за шаманом, но помешали друг другу и не смогли его поймать. Я взмыл вверх, через дыру в потолке, колдун только ногами задергал. Теперь я взял уверенный курс на русский лагерь. Кубайский чародей, кувыркаясь, продел веревку под мышками, и она перестала его душить. Наверное, он мог и вовсе от нее избавиться, но мы набрали немалую высоту. Мне было не особо уютно, но я как-то притерпелся, тем более что тугору дышать не нужно и боль в очередной раз просто обман восприятия.

Лагерь очень быстро приближался, и, чтобы вражеский служитель культа не расслаблялся, я резко спикировал вниз и шваркнул шамана башкой о телегу. Он упал безвольным кулем меха и потерял свой шлем-череп. Давление на горло сразу прекратилось. Как только я влетел в тело, сразу почувствовал свои затекшие руки-ноги, пересохшее горло. Я крикнул Гришке, чтобы воды принес, и аккуратно встал. Мой верный соратник подал мне ковш, и я сразу отправил его к Петру, передать весть о нападении кубаев. Сергию поручил, чтобы взял пару человек и вышел из лагеря забрать мой трофей – шамана.

Дворовые странно посмотрели на меня, но ничего не сказали, а бросились исполнять мои указания. Направив локти с косцами назад, я пошел к шатру главного конника. В лагере поднялась суета, обозные тащили припасы в середину круга, образованного телегами, которые они уже поставили на бок и засыпали их землей. Окапывали лагерь рвом. Кавалеристы седлали коней за импровизированным укреплением. Петр вышел из своего шатра в полном вооружении, гладкие сверкающие доспехи мерцали в свете костров. Его косцы угрожающе блестели отточенными лезвиями, на щите – изображение вздыбленного коня. Я невольно залюбовался этой машиной смерти, готовой к бою.

– Откуда про кубаев знаешь? – спросил Петр.

Я все ему рассказал, но соврал, что сделал вылазку. Про моего своевольного тугора Жеребцову знать незачем. Глава конников молча выслушал, пожурил меня за самоуправство и стал громко раздавать приказы:

– Обозным лагерь укрепить и за рвом схорониться. Полусотне Тимохи Гладкого коней отдать, в лагере остаться. Лучникам глядеть в оба, за припасы башкой отвечаете. Тве с сотней следовать за нами. Захар Кошка со своим десятком пусть за Тримайло глядит. Трегуз старшим среди большаков идет второй линией, тролли следом. Едем слева от лагеря в колоннах по десять человек, – и, уже тише, – ты, Василий, к Трегузу поспешай, Захар присмотрит. Мрассу я весточку отправил, они нашу атаку поддержат. Рыжий, которого ты видел, – Чичегул, самый опасный из Шести. Если встретишься, уклоняйся от боя, старайся прижаться к большакам, на него вдвоем, а то и втроем наседать надобно… Ну, с Богом!

Я унял дрожь в руках, от внутреннего напряжения пересохло во рту. Подъехал Тве, сунул оплетенную флягу, я машинально отхлебнул. Сладковатая жидкость приятно согрела горло перцем и пряностями – сбитень. Тве хлопнул меня по плечу со всей пролетарской дружелюбностью так, что, если бы не закрепленные намертво ноги, я мог вылететь из седла. Ассам фыркнул на бьернене тролля. Но Тве уже возвращался к своим, потрясая всеми четырьмя руками, оружием и щитом. Подъехал суровый кавалерист со шрамами на лице, представился:

– Я, Захар Кошка, приставлен ноги охранять.

– Не понял, – удивился я.

– В сече поймешь, ты, главное, вокруг поглядывай, своих не затопчи и в куче не застывай надолго, конный бой простор любит. Поехали, что ль, – тронул своего коня Захар, держась справа. Слева пристроился еще один всадник, остальные восемь плавно образовали колонну по два, следовали сзади. Такие же небольшие отряды двигались за всеми большаками. Недалеко рысил Трегуз, помахивая своим Дубасом[37]. Справа ехал незнакомый сын грома, он достал из ножен длинный прямой меч и положил его поперек седла. Команды и разговоры смолкли, и в предрассветных сумерках слышен был только топот копыт. Так мы двигались некоторое время, вглядываясь в туманную степь. Как вдруг к ставшему уже привычным мерному перестуку копыт добавился едва слышный шепот: «Слышь? Ссышь?»

Захар скомандовал:

– Щиты!!!

Среди конных рядов слово отозвалось эхом подхваченного приказа:

– Щит, щит, щит…

О мой панцирь разлетелась стрела, наконечник печально звякнул о броню Ассама и скатился на землю.

И прошипел залп лучников: «Зас-с-сышь!!!» Стрелы посыпались смертоносным дождем, застучали по плечам, по шлему, по доспехам коня.

Передние ряды во главе с Петром с гиканьем и посвистом бросились вперед. За нашими спинами показало свой край солнце, и я увидел темную лавину врагов, ринувшуюся навстречу нашим. Кубаев было гораздо больше, чем русских. Возглавляли их атаку шесть вождей в круглых черных полушлемах, с конскими хвостами на макушках, на огромных мохнатых лошадях. Их мощные руки сжимали кривые мечи и небольшие щиты в форме ромба.

Петр бросил коня в галоп и сделал резкий зигзаг, объехал поднявшего меч Тегирима и врезался в гущу вражеской конницы. Низко нагнувшись и опустив косцы, Тегирим с удивлением смотрел на кровавый пенек, который торчал вместо его левой руки. Сама конечность валялась поодаль, все еще сжимая щит.

Кубайские всадники оглушительно визжали, бросаясь на русских. Но наши передние ряды боя не приняли и стали разъезжаться влево и вправо, осыпая врага градом копий, сулиц и стрел.

Там, где мчался Петр, ковыль становился красным. Кубаи разлетались в разные стороны, целиком и частями. Руки, ноги, головы подлетали над неприятельской лавиной, словно повинуясь умелым рукам циркового жонглера. Я видел, как правый косец вонзился в пах визжащего кубая, отделив ногу и часть туловища. Я не к месту подумал, вот оно как, «серпом по яйцам».

Но тут мне стало не до наблюдений: шестеро вождей ринулись вперед. Даже Тегирим, несмотря на страшное увечье, поднял свой меч и, заливая кровью из культи своего коня, понесся прямо на Трегуза. Княжий гридень увернулся. Охранявший его десяток брызнул врассыпную. Трегуз небрежно отмахнулся назад и размозжил кубаю затылок Дубасом. Смятый шлем отлетел в сторону, а огромное тело Тегирима с грохотом рухнуло на землю.

– Не спи, Тримайло! – заорал Захар.

На меня рысью ехал Таргол, направляя острие меча прямо в лицо. Ассам резко принял в сторону, избегая удара, и тут же снова прянул в сторону жеребца Таргола, позволив мне по достоинству оценить мое снаряжение и полученные от Петра уроки. Закрепленные ноги не позволили мне упасть, а правый серп скрежетнул по броне на крупе кубайского коня. Животное не было ранено, но этот тычок изменил направление движения коня, и ответный удар Таргола лишь скользнул по моей спине. Но при этом, к моему изумлению, отсек хвост из пластин, закрепленный на стальном ошейнике, оставив глубокую зарубку на панцире. Я поневоле приник к гриве коня.

– Не разворачивайся, только вперед! – закричал Захар, возвращаясь на свое место, остальные всадники его десятка тоже восстановили строй. – Сейчас давай в намет. И наезжай на кубаев, по левому краю. Тока глубоко не суйся!

Многие бойцы кубаев полегли от сулиц, копий и стрел, поэтому вражеская лавина стала объезжать павших и разделилась на два потока, теряя скорость. Я ворвался в смешавшиеся ряды противника, низко опустив косцы. Я легко разрезал кожаные и даже стальные панцири, отсекал конечности, калечил людей и лошадей. Кубаи метали арканы, петли захлестывали шею, руки. Но Захар сотоварищи рубили веревки. Убивали и ранили всадников, которые пытались объединиться и сдернуть меня с коня. Некоторые кубаи спешивались и бросались на ноги Ассама. Я не мог дотянуться так низко, и снова меня выручала десятка Захара Кошки.

Вскоре мы вырвались из вражеского строя на простор. Кубаи покатились дальше, прямо на троллей, но тут зазвучал хриплый вопль боевого рога. Трубил Бырьэке. Степняки развернулись и вскачь понеслись в открытую степь.

Захар заорал:

– Правь на троллей, затопчут!

Мы старались быстро убраться из-под копыт вражеской конницы, при необходимости вступая в короткие победоносные стычки. Мои соратники умело завязывали схватки, быстро подводя своих противников под мой меч или серп. Мы снова вырвались на открытое место, оставив за собой кровавый след из мертвых и раненых. И тут на меня наехал с визгом Чичегул. Его мощный мохнатый жеребец хотел толкнуть грудью Ассама, но мой конь развернулся и не допустил столкновения. Чичегул оказался сзади и ударил мечом по моему железному воротнику, а когда обогнал меня, то и спереди. Два стальных полукольца со звоном отлетели в траву. Чичегул развернул коня и снова атаковал: его меч, словно размытый мазок, грозил то слева, то справа, оставляя глубокие зарубки на моих щите и броне. Я опомнился и стал активно использовать косцы, резко выбросил вперед руку со щитом и попал рыжему кубаю по колену кованым краем. Чичегул закусил губу, но продолжил быстрые выпады, стараясь прорубить мою порядком потрепанную броню. Двужильный степняк бил так сильно, что у меня перехватывало дыхание. Но и ему пришлось сделать паузу, перевести дух. Воспользовавшись передышкой, я вернул ему все сторицей: щит, серпы и сабля превратились в сверкающую карусель. На боках и руках Чичегула появились кровавые пятна, правая щека распухла от удара щитом.

Но кубай не сдавался. Неожиданно он отшвырнул свой щит и схватил меч двумя руками, рубанул сверху. Ассам чудом увернулся, меч Чичегула чуть не развалил ему голову надвое. Но, как говорят бильярдисты, хороший удар зря не пропадает. Кривое лезвие отсекло мой левый серп и часть щита. От удара я и Ассам завертелись на месте. Я тут же отставил уцелевший правый серп как можно дальше, и мы превратились в смертельный вертолет. Кубай не стал приближаться, но медленно двигался по кругу, удерживая меч в вертикальном положении, положив его тупой стороной на лоб. Чичегул приближался по спирали. Он старался подъехать по ходу моего движения и напасть сзади.

Я позволил ему оказаться за спиной и резко рубанул саблей назад, целясь в меч. Мой замысел удался! Тыльная сторона клинка неглубоко вошла в плоть противника, навсегда разделяя его лоб на две части. Но Чичегул, стряхивая кровь с глаз, поднялся на деревянных ступеньках своего седла и размахнулся во всю свою мощь.

В этот момент Захар Кошка с налета проткнул пикой голень кубая, пригвоздив его к броне коня. Древко сломалось, причиняя Чичегулу немалые страдания, разбрызгивая вокруг кровь и мелкие частички кожи и мышц. Смертоносный удар его кривого меча застыл на полпути. Рыжий гигант посмотрел на нас черными глазами, полными боли и ярости. Но пришпорил коня и быстро скрылся за горизонтом, расталкивая убегающих кубаев. За ними мчались мрассу, наставив в спины врагов длинные копья.

Ко мне подъехал Петр, залепленный бурой жижей, больше не похожий на стальную статую, а скорее на человека с содранной кожей. Прямо на груди торчало чье-то ухо с куском скальпа. Заметив мой взгляд, Петр смахнул неприятный фрагмент небрежным жестом, как обитатель высоких кабинетов сбрасывает пушинку с пиджака Каналли или Валентино.

– Поехали в лагерь, Василий. Гнать кубаев по их же земле – занятие глупое и опасное, – сказал командир конников, отдавая жестами приказ отступать, – скоро мрассу это почувствуют на своей шкуре.

– Надо предупредить Азамата… – начал было я.

Но Петр резко прервал меня:

– Бесполезно! Ему гонец от меня про это был, но мрассу ждали вторую колонну с другой стороны лагеря, а кубаи оттуда так и не пришли. Битву Аман сотоварищи, выходит, простояли в стороне и теперь хотят показать свою полезность. За сечей они остались, только кубаи откуда-то знали, что ты все разведал, и не стали силы дробить. А ты неплохо справился: Захар с парнями хорошо отзываются. Но приказ ты нарушил, с Чичегулом в одиночку схватился. Кабы не Кошка, могли бы тебя недосчитаться. Не своевольничай больше, а то до Жории не доедешь. Теперь по-быстрому в лагерь, отдыхаем, завтра – в путь-дорогу!

– А мрассу? – поинтересовался я.

– Долбаный тавазский глаз, не зря тебя Сивуха мрассолюбцем называет, сдались тебе эти вонючки степные. Что голова у них, что жопа: погнали коней в степь. Кубаи щас по оврагам попрячутся, а союзнички наши коней подзагонят и шагом обратно. От тут и узнают, зачем кубаю загогулина, – доходчиво объяснил Петр, – доспехи у тебя негодящие, надо бы небесным железом разжиться… Но чтобы такое добыть, на Север ехать надо… А ну, тихо, всем стоять!

Со стороны лагеря слышался звон оружия и крики, но происходящее было скрыто от глаз невысоким холмом. Я тронул пятками Ассама, но Петр подхватил моего коня под уздцы и негромко, но веско сказал:

– Ни с места, Васька, помнишь, что я тебе про своеволие говорил. Всем в строй, как давеча, и по местам стоять, обходить холм, как прикажу, посолонь[38]. Захар, Стефан – на разведку, осмотреться и обратно. Чирикан – в дозор!

Трое всадников спешились, достали из переметных сумок длинные кожаные чулки и надели их на ноги лошадей. Уже почти беззвучно они поскакали к холму. Захар и Стефан обогнули холм слева и справа. А Чирикан поднялся на вершину, постоял там с минуту и развернул коня обратно, галопом подлетел к Петру и доложил, довольно скалясь:

– Сугаки там, сотни четыре. Было больше, но наши их вокруг лагеря сложили немало. Холм энтот с той стороны пологий, прямо у подножия – лучники, навесом бьют, ошую[39], стадо наше пастухи сугакские гуртуют, а конники их толпятся возле вала, со всех сторон лагеря, того гляди перелезут.

Петр тоже заулыбался:

– Славная добыча! Да в начале похода! То добрый знак! Строй по-другому сложим. Трегуз с большаками прямо через холм на лукарей наедут. Тве! Своих надвое раздели, с двух сторон холма пойдешь. Остальные – со мной, стадо отобьем. И смотрите, чтобы пастуха хоть одного, но живого, поймали. Как со скотом управлюсь – сразу к вам возвращусь. Большакам, слышь, Трегуз, на вершине дождаться, как тролли холм обогнут, и тогда разом в атаку! Рубить теридаксов[40] так, чтобы сок до Славена добрызнул.

Когда я поднялся на холм, моему взгляду открылось поле брани. Сугаки в меховых безрукавках и мохнатых малахаях кружили вокруг небольшого вала из телег и земли, осыпая защитников лагеря стрелами, простыми и зажигательными. Наши схоронились за невысоким укреплением и закрылись большими красными щитами и невесть откуда взявшимся плетеным навесом из ивняка.

Вокруг лагеря валялось на земле немало убитых и раненых сугаков. Кое-где куча тел сравнялась по высоте с краем вала. Пропела визгливая дудка, и степняки соскочили с лошадей и бросились по телам соплеменников, размахивая копьями и кривыми саблями. Из-за красных щитов, с вершины вала, полетели стрелы и сулицы, разя врагов, сметая их с вала.

Как только поредевшие шеренги все-таки влезли наверх, в дело пошли тонкие и длинные пики, зловеще засверкали в зыбком свете костров и пожаров смертоносные наконечники. Защитники лагеря били наискосок. Прямо в правый, неприкрытый щитом бок атакующих степняков. Передний ряд сугаков рухнул, как подкошенный. Тела убитых и раненых покатились вниз, сшибая замешкавшихся кочевников, пытающихся влезть на вал.

– Тримайло! – Зычный голос Трегуза заставил меня вздрогнуть. – Заснул, что ли! Давай за мной!

Я осмотрелся: тролли на своих шестилапых бьернене двумя неторопливыми лавами появились из-за холма. Петр со своими всадниками уже скрылся из виду, а первые большаки уже достигли лучников, которые все еще стояли к ним спиной, увлеченные стрельбой. Некоторые сугакские стрелки, лежа на земле, натягивали ногами большие луки и стреляли навесом, по лагерю, их метательные снаряды были размером с небольшое копье.

Большаки протоптали копытами коней кровавые дорожки. Трегуз страшным ударом Дубаса подкинул сугака-лучника с земли до уровня своих глаз и, как заправский бейсболист, отправил бедолагу прямо в командира стрелков, степняка на мохнатой лошаденке. Люди и конь рухнули бездыханными.

Я до лежащих на земле стрелков не дотягивался ни серпом, ни саблей: глубоко наклониться не давали закрепленные ноги и стальная юбка, поэтому пришлось просто пустить Ассама прямо. Конь хрустел костями врагов, иногда притопывая на месте.

Тролли почти сомкнули кольцо вокруг сугаков, но тут замысловато просвистела все та же визгливая дудка, и степняки рванули в оставшуюся пустоту между смыкающимися бурыми рядами бьернене.

Но сегодня был явно неудачный день для конников Дикого Поля. Строй замкнул подоспевший Петр со своими несгибаемыми стальными всадниками. Удар бронированной конницы был такой силы, что передние ряды сугаков подлетели в воздух, как брызги. А наши вонзились в боевые порядки противника, как раскаленный нож в масло.

Тролли набросились на сугаков, как волки на стадо овец, вышибая булавами степняков из седел, сдергивали их лишней парой рук и душили на весу. Их бьернене не отставали от хозяев, приподняв передние лапы, они напоминали обозленных тарантулов, хватали всадников и отрывали им головы, пробовали хлещущую кровь на вкус.

Очень скоро все было кончено. Невесть откуда взявшиеся тучи ворон нетерпеливо орали свое «как?», летая прямо над головами так низко, что иногда задевали крыльями шлемы.

Но пиршество крылатым вестникам смерти пришлось отложить.

Наши, к моему удивлению, деловито стаскивали трупы сугаков в одну кучу под присмотром десятников, которые вели учет количеству трупов.

Я спросил Петра:

– Зачем это?

– Э, да ты не знаешь! Сугаки – шакалы травы, они шастают скрытно по степи и грабят караваны и путников, тянут все, что плохо лежит. А все добро и рабов они меняют на золото. А друг другу не доверяют, вот и придумали: носить под одеждой кольчугу из монет, у одного она покороче, у другого подлиннее, это как удача улыбнется, но у каждого есть!

Когда сугаков стащили в неаппетитную кучу из меха и плоти, десятники намылили руки, надели длинные кожаные перчатки, посыпали их пеплом из костра и начали раздевать трупы и срывать с них монеты, которые бросали в бочонки с мыльной водой. Зрелище было не из приятных. Так что я по-быстрому удалился.

Палатки в лагере пестрели черными пятнами от зажженных стрел, повсюду сновали обозные и дружинники, приводили общими усилиями в порядок телеги, грузили на них кладь.

Наблюдая за муравейником лагеря, мне вспомнились мемуары Цезаря о галльских войнах. Каждый легионер обязан был тащить деревянный кол, который использовали для укрепления лагеря. Это гораздо удобнее, чем калечить телеги, а потом их восстанавливать. Я немедленно отправился к Петру, чтобы поделиться соображениями на этот счет, но когда его нашел, сразу понял, что с инновациями в области фортификации придется повременить. Петр восседал на деревянном кресле, положив ногу на бочонок, а перед ним стояли на коленях двое сильно избитых степняков.

– Кто ночью угнал чужой скот, повинен смерти, – рычал Жеребцов, посверкивая глазами, – так у русов, и так у всех народов степи; кто посягнул на жизнь, будет казнен. Ваши вонючие кишки в моей руке, чем можете продлить свои дни? Говорите или умрете!!!

Один из сугаков горделиво выпрямился, видно было, что сейчас он выкрикнет что-то высокомерное и оскорбительное в лицо командира всадников, но стоявший сзади Захар Кошка отсек ему голову раньше, чем степняк издал хотя бы звук. Его голова с заплывшим от кровоподтека глазом и высунувшимся языком покатилась по земле и застыла перед вторым пленником. Хлещущая из шеи кровь поливала стоящих рядом дождем. В свете костра и луны она казалась черной. Сугак попытался вскочить, но кто-то из дружинников сильным ударом в спину швырнул его обратно. Пленный ударился об голову соплеменника с сухим стуком и затих.

Захар треснул дружинника ладонью в ухо и заорал:

– Ну, Прошка, если пастух сдохнет, один поедешь нового добывать!!!

Прошка присел на корточки, схватился руками за голову, между пальцев руки, зажимающей ухо, выступила кровь.

Но сугак зашевелился, и Захар, забыв про дружинника, рывком поставил пленного на колени. Петр продолжил допрос:

– Видел, что с дружком твоим приключилось? У нас не забалуешь, не то враз со своим богом увидишься! Ты русских не в первый раз встречаешь. А значит, знаешь, что, где вы своих баб с малютками схоронили, нам знать без надобности, мы рабами не торгуем. А вот союзнички наши – мрассу, дело другое. Если найдут ваши семьи, то которые им глянутся из ваших баб да детишек – себе оставят, остальных хуннурам или турюкам продадут. А мы хотим немного – табун лошадей и гурт бычков. Отдай, и мрассу к вам не сунутся, мы их с собой дальше утянем. Некогда им будет по округе шастать… А еще тебе золото безголового отдадим.

Когда речь пошла о деньгах, скучное лицо пленного просветлело, он выпрямился, и Захар подхватил его под мышки и поставил на ноги. Степняк блеснул остатками зубов и прохрипел:

– Один золотой халат – один табун лошадей и бычья сотня…

– Идет, – тут же согласился Петр, – значит, прибавишь еще! Два золотых халата: два табуна и две сотни бычков! Прошка, хватит убогого изображать. Беги к десятникам, привези неободранного сугака. Захар, развяжи скотника, верни ему коня, дай второго для добычи. Возьмешь свой десяток и Буса, сопроводи нашего нового друга, ты старший. Как скот пригоните – отдыхать. Дионисий! Протри меня.

К Петру подскочил невысокий обозный с двумя ведрами дымящейся воды. Командир русской конницы присел на корточки, а Дионисий окатил его из ведра, промокнул чистой льняной тканью, снова полил водой и протер уже другой тряпицей, промокая ее в посудине с пахучим маслом. Даже в сумерках доспехи Петра заблестели и заиграли бликами.

Захар с пастухом и его зловещей поклажей поехали вперед. За ним потянулись два десятка всадников, предварительно надев своим скакунам кожаные чулки. Кавалькада практически беззвучно растворилась в волнах ковыля.

Петр посидел немного на своем «троне», вдруг скомандовал:

– На конь.

Я с недоумением подчинился. Большаки сплотились вокруг Петра. За нами рядами по десять всадников выстроилась конница.

Рысью кавалькада тронулась вслед за Захаром и Бусом, на запад. Я догнал Петра, но вопрос задать не успел, командир сказал, как только я подъехал:

– Едем, на случай, если сугак наших на засаду наведет, вот сразу же об этом сильно пожалеет. Ненадежная птица – человек, который только за золото воюет, а тем паче своих предает. Пастух поверил, что бойцов только двадцать, значит, к стоянкам своим все равно поведет. А может, и по-честному расплатится, такое тоже бывает… Но очень редко. Недаром «сугак» по-кеценежски означает «предатель». А ведь раньше эти два народа заодно были… Все, всем молчок!

Подхваченные командирами сотен и десятков, эти слова шорохом облетели воинов.

По сигналу Петра все остановились. Несколько бойцов спешились, приложили уши к земле. Легкий ветерок шевелил ковыль, по небу забегали тучи, стало совсем темно. Где-то, то ли вдалеке, а то ли вблизи, послышалось звяканье упряжи и мерное постукивание, не похожее на копытную чечетку. Слухачи вскочили на коней, быстро обсудили что-то между собой, один из них подъехал к Петру, доложил:

– Колесницы, штук восемь-десять, запряжены четверками лошадей, пешцов пара сотен, не больше, лукари, скорей всего, ступают легко.

– От оно как, значит, – задумчиво проговорил Петр и, уже громко, обращаясь ко всем: – Большакам спешиться, стать широким клином, но так, чтобы слева и справа между вами места хватало двум телегам разъехаться. Коннице развернуть строй двумя полумесяцами от последних большаков.

Дождавшись, когда приказы были исполнены, Жеребцов зычно крикнул в темноту:

– Эге-гей, кто степь топчет, ковыль трясет, отзовись!

Ответ не заставил себя ждать:

– Сейчас, уруз, зазнакомимся, на могилке-то что написать?

– Ты писать все одно не умеешь, неумытый! А я для тебя яму рыть не стану! Зовут меня Петр Жеребцов, боярин светлого князя Всеволода! Запомните все, может, выживет кто из вас, чтобы детям своим рассказать, куда башку никогда не совать!

– Степь знает твое имя, Серп Гнева, – уже совсем близко прозвучало из темноты.

Мы стояли, как велел боярин, между нами проехали конники, раздавая длинные пики. Только Трегуз отказался, размахивая своим Дубасом. А наш командир возглавил строй большаков и крикнул мне:

– Повторяй за мной, а то без ног останешься!

Силуэты колесниц уже прорисовались во мраке и начали быстро приближаться, неприятно завывая. Трегуз, который стоял чуть впереди меня, со знанием дела сказал:

– Ножи на колесах жужжат, прыгай, потом бей!

Первая колесница уже поравнялась с Петром. Боярин резко оттолкнулся от земли и как будто ненадолго завис в воздухе, размашистым ударом древка пики выбрасывая из колесницы возничего и двух лучников. Четверка лошадей, лишившись управления, набирая скорость, унеслась в степь.

Трегуз не шелохнулся, когда на него выехала следующая жужжащая повозка. Точный удар Дубаса угодил прямо в дышло упряжки. Лошади остановились и даже попятились. А корзина с седоками, следуя беспощадному закону инерции, сделала широкую дугу и, выворачивая постромки, грохнула седоками по земле, только меховые шапки и потроха полетели в разные стороны.

Я был так увлечен этим зрелищем, что чуть не прозевал собственный выход.

Колесница вылетела из ковыля прямо передо мной. Прыгать вверх было поздно, и я нырнул головой вперед, спасая от гудящих лезвий ноги. При этом потерял пику, да еще и рука попала между деревянных спиц. Меня потащило прямо на острые ножи, закрепленные на ступице. Я что было сил схватился за обод колеса и рванул на себя. Вращение остановилось, и колесница замерла как вкопанная, возница ударился о высокий передок и затих, а лучники повалились друг на друга и очумело осматривали окрестности, соображая на каком они свете. Лошади стояли смирно, только фыркали и запаленно дышали.

Я осмотрелся: вокруг большаков валялись обломки пяти колесниц, значит, нужно ждать второй волны. Как только появились следующие пять, конница сорвалась с места, и за жужжащими повозками послышались крики и лязг оружия: наши рубили лучников противника.

На центральной колеснице, запряженной, в отличие от других, шестеркой лошадей, поднялся во весь рост возничий, судя по одежде – вождь. Его шапка и меховой жилет были из черно-бурой северной лисицы, на руках массивные золотые браслеты. Он закричал:

– Не по чести поступаешь, рус! Среди нас нет сыновей грома, выставляй простого бойца, а мой батыр увидит цвет его печени!

Петр отозвался:

– Останови своих, и поговорим!

Боярин Жеребцов тут же подозвал коня и дважды протрубил в рог. Вождь сугаков тоже продудел какой-то замысловатый сигнал с помощью визгливой дудки.

Степь наполнилась движением: за колесницами появилась потрепанная пехота, а за Петром выросла стальными рядами русская конница. Командир наших всадников сурово спросил:

– Так чего же ты хочешь? Поединка воинов? Я согласен, но давай определим цену! Что предложишь, если мой боец победит?

– Я отдам золотые халаты всех моих людей! – с трудом выдавил вождь.

– Они и так стали бы моими еще до восхода солнца, – парировал Петр.

– Мы дадим вам скот в придачу… – начал было главный сугак.

Боярин резко его оборвал:

– Скот и золото, и все вы, и ваши женщины и дети – станет моим, как только я этого захочу! Предложи мне что-то действительно стоящее, тогда двобою быть, а нет – мы вас передавим, возьмем, что нужно, и дальше поедем…

Петр взмахнул руками, и стоящая за ним конница стальными реками растеклась вправо и влево, создавая два широких крыла. Будто огромный человек развел железные ладони, чтобы прихлопнуть комара. Трегуз взял под уздцы переднюю лошадь упряжки вождя.

На главного сугака было жалко смотреть: лицо его съехало набок, как плохо закрепленная маска, он зачарованно уставился на Дубас Трегуза. Но вдруг щека встала на место, и в темные глаза вернулся блеск:

– По ярлыку твоему в степи не трону ни гонца, ни купца, ни путника! Если войско русское придет – припасов дам! Увижу русский полон у соседних народов – весть пошлю… – вождь с надеждой уставился на Петра, но боярин был непроницаем, – себе русского раба не возьму, другим заповедаю, которые на сейчас есть, с вами отпущу…

– Это другое дело, – сменил гнев на милость командир конницы, – за это и побиться можно. Захар! Покажи шкурникам ковыльным, как на лошади сидеть.

Трегуз отпустил узду лошади вождя, сугаки отступили чуть назад, давая место бойцам. Двое степняков споро выпрягли коня из упряжки одной из колесниц, и на него взобрался высокий худощавый воин с хищным лицом, вспаханным шрамами от сабельных ударов.

Правил сугак конем без уздечки – коленями, вместо седла – кусок оленьей шкуры. Ему подали цельнометаллический щит и длинное копье необычного вида. Наконечник странного оружия был сделан в виде трезубца, каждое острие которого длиной в метр.

Захар в стальных доспехах, на лошади, защищенной броней, встал метрах в пятидесяти от противника, подняв вверх острие пики. В лунном свете он казался нереальным, серебряным всадником судьбы. Бойцы, по внутреннему сигналу готовности, понеслись навстречу друг другу. Сугак пронзительно завизжал, Захар, напротив, надвигался беззвучно, что усиливало эффект мистичности его безмолвного образа. Когда до столкновения оставалось несколько метров, бойцы наставили оружие: пика Захара надвигалась прямо на острый кадык сугака, а степняк поднял свой трезубец так высоко, что понять, куда направлен его удар, было невозможно.

Зазвенела сталь, оружие сугака пригвоздило острие пики русича к земле. Неожиданный удар вышиб Захара из седла, но он непостижимым образом успел оттолкнуться ногами от крупа лошади и в немыслимом прыжке долететь до ошеломленного этим кульбитом противника.

Захар обхватил сугака левой рукой за шею, правым предплечьем уперся ему в лоб и резко закинул ноги вверх, на секунду замерев в позиции север – юг, а затем завалился за спину своего противника. Даже издалека был слышен треск шеи степняка.

И снова русич удивил сноровкой: ловко извернулся и сел на круп позади мертвого всадника. Теперь понятно, за что его зовут Кошка. Захар перекинул тело противника через шею коня, пересел на оленью шкуру.

Лошадь было заартачилась, но русский конник быстро ее обуздал: сильно сжал коленями мохнатые бока: строптивица даже присела. Рысью, красуясь, Захар подъехал к колеснице вождя и швырнул труп прямо под ноги местного правителя.

– Видел, ковыльник, мой боец, даже меча не обнажил! Нет вам удачи с нами биться! – громогласно объявил Петр, обводя грозными очами поникшее войско сугаков.

– Теперь смотрите – вот мой знак, – Петр поднял над головой огромный щит с гербом: вздыбленный синий конь на красном поле, – тебе, сугакскому вождю, его отдаю. Но не в дар, а как знак вашего смирения. Посреди селения своего поставишь высокий столб, на него повесишь мой щит, смотри – заеду и проверю! А на ком увидишь герб мой – волю того исполнять как мою! Теперь отдай, что должен, и обещания свои помни: про русов в степи, про припасы и про полон! Пошевеливайся! И так всю ночь на тебя потратил!

Через час мы уже подъезжали к лагерю, за нами ехали пара десятков повозок с золотом, вяленым мясом, шкурами и мехами. Всадники гнали стада коров, бычков, овец и огромный табун мохнатых лошадей.

Наш обоз был полностью готов в путь, телеги стояли цепочкой, оглобли передней упряжки смотрели на юг: где-то там находился загадочный Карлук. Возницы и воины разнуздали лошадей и дремали в тени под телегами и возками, правда, не забыв выставить караулы.

Конные разъезды встретили нас приветственными криками, потрясая оружием. Услышав шум, из-за рощи выехали тролли, радостно порыкивая.

Петр скомандовал:

– Всем, кто с ночных дел вернулся, спать в возах, сегодня полперехода сделаем – отдохнуть бойцам надо! – И уже потише, только мне: – А нам с тобой в седлах дремать придется: для большаков телегу еще не придумали. Ничо, через четыре часа большой привал сделаем!

Рядом пристроился на сугакской косматой лошаденке Сергий; поздоровался и сказал, косясь веселым взглядом на Жеребцова:

– Мы тут тебе, Василий, кровать на колесах изладили из пустых повозок, иди отдохни!

– О, как! – удивился Петр. – А куда поклажу с «кровати» дели?

– Дак ить жреть войско-то каждый день. И не помалу, – ответил Сергий, – от площадки-то и освобождаются. Хозяин, ты как снимешь железа, мне отдай, я их в кузню снесу.

Через несколько минут я с наслаждением снял доспехи с себя и Ассама, умылся и завалился на волчьи и медвежьи шкуры, от солнца мое ложе защищал полог из моей палатки, и ничто не помешало мне смежить веки и уснуть. Последняя мысль в этом мире была такая: «Не ошибся я в выборе спутников: что Сергий, что Гриша – молодцы! Надо будет им по приезде премию выписать!»

Невидимый лектор забубнил: «И Православная, и Римско-Католическая церкви считают только себя «единой святой, кафолической (соборной) и апостольской Церковью» (Никео-Цареградский Символ веры).

Официальное отношение Римско-Католической Церкви к Восточным (Ортодоксальным) церквям, не состоящим с ней в общении, включая поместные православные церкви, выражено в Декрете Второго Ватиканского собора «Unitatis redintegratio»[41]:

«Немалое число общин отделилось от полного общения с Католической Церковью, иногда не без вины людей: и с той и с другой стороны. Однако тех, кто рождается ныне в таких Общинах и исполняется веры во Христа, нельзя обвинять в грехе разделения, и Католическая Церковь приемлет их с братским уважением и любовью. Ибо те, кто верует во Христа и должным образом принял крещение, находятся в известном общении с Католической Церковью, пусть даже неполном… Тем не менее, оправдавшись верой в крещении, они сочетаются Христу и, следовательно, по праву носят имя христиан, а чада Католической Церкви с полным основанием признают их братьями в Господе».

Официальное отношение Русской Православной церкви к Римско-Католической Церкви выражено в документе «Основные принципы отношения Русской Православной Церкви к инославию».

«Диалог с Римско-Католической Церковью строился и должен строиться в будущем с учетом того основополагающего факта, что она является Церковью, в которой сохраняется апостольское преемство рукоположений. В то же время представляется необходимым принимать во внимание характер развития вероучительных основ и этоса РКЦ, нередко шедшего вразрез с Преданием и духовным опытом Древней Церкви».

Основные расхождения в догматике.

Триадологические:

Православие не принимает католическую формулировку Никео-Константинопольского Символа веры с филиокве, где речь идет об исхождении Духа Святого не только от Отца, но и от Сына (лат. filioque).

Православие исповедует два различных образа бытия Святой Троицы: бытие Трех Лиц в Сущности и Их проявление в энергии. Римо-католики, как и Варлаам Калабрийский (противник св. Григория Паламы), считают энергию Троицы тварной (временно сотворенной): купина, слава, свет и огненные языки Пятидесятницы полагаются ими тварными символами, которые, однажды зародившись, затем перестают существовать.

Западная Церковь считает благодать следствием Божественной Причины, подобным акту творения, и их влияние постоянно проистекает в материальный мир.

Святой Дух в римо-католицизме трактуется как любовь (связь) между Отцом и Сыном, между Богом и людьми, в то время как в Православии любовь есть общая энергия всех Трех Лиц Святой Троицы, иначе Святой Дух терял бы ипостасный облик при Его отождествлении с любовью.

Мариологические:

Православие отвергает догмат о непорочном зачатии Девы Марии.

В католицизме значение догмата имеет гипотеза о непосредственном творении душ Богом, что служит опорой для догмата о непорочном зачатии.

Православие отвергает также католический догмат о телесном вознесении Богородицы.

Прочие:

Православие признает Вселенскими семь Соборов, прошедших до великой схизмы, католицизм признает Вселенскими двадцать один Собор, в том числе проходившие после великой схизмы[42].

Православие отвергает догмат о непогрешимости (безошибочности) папы римского и его главенство над всеми христианами.

Православие не принимает учение о чистилище, а также учение о «сверхдолжных заслугах святых».

Существующее в православии учение о мытарствах отсутствует в католицизме.

Теория догматического развития, сформулированная кардиналом Ньюменом, воспринята официальным учением Римско-Католической Церкви. В православном богословии проблема догматического развития никогда не играла той ключевой роли, которую она приобрела в католическом богословии с середины XIX века. Догматическое развитие начало обсуждаться в православной среде в связи с новыми догматами I Ватиканского собора. Некоторые православные авторы считают приемлемым «догматическое развитие» в смысле все более точного словесного определения догмата и все более точного выражения в слове познанной Истины.

В то же время это развитие не означает, что прогрессирует или развивается «понимание» Откровения. При некоторой нечеткости в определении окончательной позиции к этой проблеме просматриваются два аспекта, характерных для православной интерпретации проблемы: тождественность церковного сознания (Церковь знает истину не меньше и не иным образом, чем знала ее в древние времена; догматы понимаются просто как осмысление того, что существовало в Церкви всегда, начиная с апостольского века) и обращение внимания к вопросу о природе догматического знания (опыт и вера Церкви шире и полнее ее догматического слова; о многом Церковь свидетельствует не в догматах, но в образах и символах; Предание во всей его полноте является гарантом свободы от исторической случайности; полнота Предания не зависит от развития догматического сознания; напротив, догматические определения являются только частичным и неполным выражением полноты Предания).

В православии существуют две точки зрения на католиков.

Первая считает католиков еретиками, исказившими Никео-Константинопольский Символ веры (путем добавления веры в Сына, как источника благодати и любви (лат. filioque)).

Вторая – схизматиками (раскольниками), отколовшимися от Единой Соборной Апостольской Церкви.

Католики, в свою очередь, считают православных схизматиками, отколовшимися от Единой, Вселенской и Апостольской Церкви, но не считают их еретиками. Католическая Церковь признает, что поместные Православные Церкви – истинные Церкви, сохранившие апостольскую преемственность и истинные таинства.

Протестантство:

Православное учение строится на авторитете Священного Писания и Священного Предания. Протестантское учение построено исключительно на Священном Писании. Все остальное отвергается.

Священниками в православии могут быть исключительно мужчины, в отдельных направлениях протестантизма это позволено и женщинам.

Протестантизм отвергает монашество.

В православии крестятся и взрослые, и дети. В протестантизме – только взрослые.

В православии существует культ Пресвятой Богородицы, в протестантизме ее принято считать всего лишь совершенной женщиной.

В православии принято семь таинств[43]: крещение, миропомазание, евхаристия (причащение), покаяние, таинство священства, таинство брака и елеосвящение. Крещение, покаяние и евхаристия установлены самим Иисусом Христом, о чем сообщается в Новом Завете. О Божественном происхождении других таинств свидетельствует церковное Предание.

В протестантизме – всего два: крещение и причащение, которые действуют не объективно «автоматически», а субъективно – «силой веры». Анабаптисты и квакеры не признают и их.

Протестантизм не принимает учения о посмертных страданиях души.

Причащение в православии совершается Телом и Кровью Христовыми, в протестантизме – только Телом.

Православные исповедуются в присутствии священника, протестанты признают только прямое покаяние.

У протестантов нет особой формы богослужения. В православии это – Божественная Литургия.

Протестанты не признают икон, креста и не почитают мощи святых».

Глава 6

В небесах, на земле и на море не забывай: мементо мори

Открыв глаза, я долго изучал стальной потолок, силился сообразить, где я и что со мной. Только увидев овальный иллюминатор, в котором проносилась синяя тьма, наполненная белесыми тенями, я понял, что подводная лодка уносит меня, Беппе и Энрике подальше от опасного острова.

Движения почти не ощущалось, где-то гудел дизель-генератор, было сухо и тепло. В каюте стоял все тот же пенал-дезактиватор, маленький откидной железный столик и металлический табурет, привинченный к полу. В нише – узкий шкафчик, в нем черная форма.

Я как следует вымылся, сменил зеленую форму на более подходящую, ведь я теперь – моряк-подводник. Сомнения вызвала входящая в комплект шапочка, похожая на шлем танкиста, с валиками на лбу, висках, макушке. Одевать я ее не стал, но взял с собой. На всякий случай: в военном снаряжении бесполезных вещей не бывает. И через два шага меня в этом убедила сначала торчащая часть переборки, а потом и металлическая решетка на потолочном фонаре. Предохраняя себя от неизбежных повреждений, я водрузил шлемофон на законное место.

Коридор был серым и пустым, пахнущим свежей краской, только красные огнетушители оживляли его давящую тоску. Влево обозримое пространство через пять метров перекрывалось переборкой с белой овальной дверью, вправо горизонт оканчивался абсолютно идентично, но до следующей стены было метров десять. На противоположной стене имелся еще один овальный люк, за которым оказалась точно такая же каюта, в которой я ночевал, без признаков жизни и присутствия. Путь влево был заблокирован, правый легко открылся в рубку управления.

Среди диковинных приборов мне была знакома только аппаратура слежения, которая слегка попискивала, обозначая рельеф дна и глубину, вспыхивая изумрудными мазками, словно диковинные языки неземного пламени охватывали силуэт подземного судна. Шкалы и циферблаты показывали некие величины, которые менялись или оставались неизменными. Все это создавало загадочную атмосферу старого фантастического фильма про какого-нибудь профессора Аронакса[44], не хватало только бурлящих пузырьками колб с разноцветной водой и телевизора, невнятно показывающего морские подводные диковины.

Под ногой неприятно хлюпнуло. Я посмотрел вниз и не понял, что вижу. А когда рассмотрел, то пожалел о том, что у меня такое хорошее зрение.

Беппе сидел в огромной луже темной крови, а его голова…

Она походила на красную грушу с двумя хвостиками, которые оканчивались стальными плодоножками. Какой-то блестящий штырь вошел доктору в левую щеку, а вышел за правым ухом. И вся эта жуткая биометаллическая конструкция опухла чудовищным образом, создавая уродливый плод из плоти и крови.

Но самое поразительное было в том, что Беппе несомненно был жив. Грудь его мерно вздымалась, ноги были сложены в позу лотоса. Руки на коленях лежали ладонями вверх, а пальцы образовали какую-то диковинную мудру[45].

Перед ним, лицом вниз, лежал забинтованный Энрике, неестественно вывернув конечности. Если быть точным, то его правое колено и левый локоть смотрели в потолок. А левое колено и правый локоть упирались в пол. Понять, что у него сломано, а что нет, было невозможно, и положение головы вызывало сомнение – а в ту ли физиологически верную сторону направлено лицо?

В общем, картина Репина: «Беппе убивает Энрике. С особой жестокостью и циничностью, а затем сводит счеты с жизнью бесконечно болезненным способом, но чудесным образом выживает, а может: «Энрике смертельно ранит Беппе стойкой от капельницы, но не выдерживает мучительных угрызений совести и в сердцах выворачивает себе руки-ноги, упав с высоты собственного роста». Уподобившись известному парнокопытному, столкнувшемуся с новыми воротами, я просто на все это глазел и не знал, «что делать?», в чем-то трогательно напоминая русскую интеллигенцию.

Но кое-что постоянно менялось в этой скорбной скульптурной группе, едва уловимое движение отвлекало внимание, но я не мог понять, что происходит, пока не заметил смену положения кистей рук Беппе. Пальцы доктора периодически складывались в фигуры. Потом замирали и снова продолжали в той же очередности. Доктор явно передавал сообщение, только смысл послания пока был не ясен.

Приглядевшись повнимательнее, я понял, что это предложение из трех слов, поскольку знаки следовали один за другим, но с тремя короткими паузами, потом длинный перерыв… И все начиналось сначала.

Но расшифровку символов пришлось прервать – мою левую лодыжку словно в тиски зажало: Энрике подполз ко мне и схватил за ногу здоровой рукой и неразборчиво залопотал на русском:

– Сыну дьявола, когда приидет день последней битвы, доверят меч черный, и встанет он за тьму во главе воинств бесчисленных. Умелый и закаленный в боях многих, в крови жертв омытый, могучий и непобедимый, свирепый и охочий причинять смерть, аки волк среди овец. И твердые усомнятся, что сила сия не от Бога истинна, и дрогнут… – И с неожиданной силой офицер проорал: – Изыди, так спасешься!!! – перевернулся и тихонько выдохнул: – Пресвятая Дева Мария, слава тебе Непорочная, сына Бога родившая. – После этих слов Энрике испустил дух.

Хоть я и не понял, к чему все эти пророчества, но оценил убежденность и веру латиноамериканца, увидел его безусловный героизм и полное самоотречение. Он, конечно, безусловный смертельный враг, но мужественный человек. Мне захотелось что-нибудь сделать для него. Но посмертные воинские почести можно и отложить, сейчас важнее позаботиться о том, кто еще жив.

Поэтому я оставил Энрике как есть и отправился на поиски медицинского отсека, ведь куда-то же Беппе тащил раненого. Из рубки управления вели три люка, через центральный я сюда пришел. Левый люк вел в небольшую кают-компанию, здесь, на железном полу, лежал ковер. Стоял диван и несколько кресел, обитых коричневой кожей, большой письменный стол, покрытый зеленым сукном. К медицине это помещение не имело отношения.

Во втором, правом отсеке, напротив – все было готово к операции, яркие софиты были включены над стальным столом, застеленным белой простыней, белый же эмалированный пол зловеще бликовал никелированными стоками. На соседнем столе, поменьше, блистали хирургические инструменты, о которые можно было порезаться взглядом. С фонаря свисали гофрированные оцинкованные шланги, среди них я разглядел душ, плазменную горелку и насос для удаления жидкости. Назначение остальных медицинских лиан осталось для меня загадкой.

В углу нашлась каталка в сложенном виде. Я разложил ее, пребольно прищемив палец в шарнире, подкатил к Беппе, аккуратно погрузил его на белую плоскость и подвез к операционному столу. Аккуратно пересадил доктора прямо под софиты, срезал с него одежду, отмыл тело добела с помощью душа. После внимательного осмотра убедился, что других повреждений нет, а кровь из головы едва сочится.

В этот момент откровение посетило меня: я совершенно точно не знаю, что делать дальше.

Было желание просто вытащить блестящий штырь из доктора, но я его подавил, понимая, что это для Беппе верная смерть. А он все передавал свое послание.

Логично было бы предположить, что это фраза на русском языке, ведь адресат не имеет альтернативы. Не люблю шарады, но что делать?

Я сходил в кают-компанию, разжился золотым карандашом и чистой записной книжкой в коричневом кожаном переплете. Принялся фиксировать количество и конфигурацию символов.

Вначале полукружье «С», затем нечто схожее с «Э», потом и вовсе какая-то фигура из трех пальцев, следом – зачеркнутое «О», возможно «Ф».

Пауза и далее: «Г», «О», «Ь», «О» и непонятная фигура, похожая на треугольник, а затем эти же символы в обратном порядке: треугольник, «О», «Ь», «О», «Г».

Первое слово не вызывало сложностей: несомненно, «сейф», хотя я не понял, почему дуля – это «Й», но прочитал: «С» «Е» «неизвестно что» «Ф», догадаться несложно.

Второе слово вызвало затруднение, кроме очевидности того, что оно – зеркальное отражение третьего. Вертелось на языке «робот», но, во-первых, треугольник никак не похож на «Т», а «Т» легко можно изобразить руками, а во-вторых, мягкий знак напоминает скорее «Р», чем «Б», «Г» же на «Р» если и смахивает, то уж очень слегка, и, в-третьих, было бы логично, если эти слова имели бы смысл при чтении в обратном порядке.

Я крутил перед глазами листок с записями, но понимание ускользало, кривляясь и оставляя на глазном дне непонятную рябь. Я решил передохнуть и для начала найти упомянутый сейф.

Начал я, естественно, с кают-компании. Железная дверца отыскалась там, где ей и положено быть: за картиной на стене. Замок сейфа был старого образца, запирался небольшим колесиком, которое блокировалось семью крутящимися ячейками, на которых были и цифры, и буквы, причем латинского алфавита. Час от часу не легче!

Листок из записной книжки с символами лежал на столе, и мне хватило мимолетного взгляда, чтобы вдруг осознать: треугольник – это буква «Д». Итак: ГОРОД ДОРОГ!

Если предположить, что шифр – это название крупного населенного пункта, какой-нибудь столицы, то и его название должно быть анаграммой[46]! Вряд ли это Катманду или Карачи. Скорее всего, Беппе использовал какой-то европейский центр. Город дорог… Ну конечно! Куда ведут все пути – в Рим. Рим – мир! Отлично, но вот только ячеек семь.

А и доктор-то – нерусский! Значит, мир, по-немецки, является ключом!

Благословляя достижения человеческого разума, я на бортовом компьютере нашел переводчика и выяснил, что германцы отсутствие войны именуют «FRIEDEN».

Бинго! Набрать найденное слово – дело одной минуты. Радуясь удаче, я услышал победный щелчок, повернул колесо и открыл бронированную дверцу.

За ней потянулась металлическая проволока, привязанная к кольцу «лимонки»[47], раздался «плюк» вылетевшей пружины, так похожий на предыдущий щелчок сувальды засова сейфа, но уже гораздо менее приятный для моих ушей.

Я захлопнул сейф и запрыгнул за диван, мое тело еще не успело приземлиться, а граната глухо бабахнула, раздался грохот, что-то сильно ударило в пол. Выждав с минуту, я вылез из-за импровизированного укрытия и осмотрелся.

Взрыв вырвал дверцу сейфа и уничтожил содержимое: по кают-компании летали клочья пепла, остатки бумаг и купюр. Что бы там ни хранил Беппе, все пошло прахом.

Но в сейф я все-таки заглянул, непросто пришло ко мне это право! И не зря – внутри загадочно поблескивал тусклым металлическим боком небольшой шар, чуть крупнее бильярдного. От взрыва он был горячий, но с виду повреждений не имел.

Я тряс его. Крутил в разные стороны, бросал об пол, погружал в воду – безрезультатно. На ум приходили изощренные научные методы: «Тело, впернутое в воду, выпирает на свободу, сколько выпертой воды – столько впернуто туды»[48].

Но что это даст? Узнаю объем, потом взвешу и, учитывая плотность железа, смогу вычислить полый шар или цельнолитой. А если пустой – пилить?

Подбрасывая и подхватывая загадочную сферу, я решил проверить, как там Беппе. Похожий на бабочку из коллекции энтомолога-садиста, доктор сидел на операционном столе, но сообщение больше не передавал, его пальцы вновь приняли положение все той же мудры.

Выходит, Беппе понимает, что происходит вокруг него?!

Я протянул в его сторону шар и спросил:

– Что мне делать?

С минуту ничего не происходило, потом руки доктора дрогнули, и оба больших пальца указали вверх, как будто уверяя меня, что все отлично.

Я посмотрел в указанном направлении: софиты и шланги. Ничего нового. В путанице резины и медицинской стали взгляд зацепился за широкий раструб… который идеально подходил для шара.

Как только я распутал шланг и приладил сферу на ее законное место, операционная ожила и задвигалась, подчиняясь воле невидимого управляющего. Софиты разгорелись ярче, достигли такого сияния, что смотреть на них было больно. Шланги размотались и оплели раненого, измеряя давление и температуру. Тело Беппе утратило замершее состояние, мышцы расслабились, и жутковатый медицинский осьминог распрямил обмякшие конечности и уложил доктора на спину, руки разместил вдоль тела. Стойка капельницы звонко брякнула о металл стола, когда голова раненого безвольно запрокинулась.

Из рубки донеслись звуки музыки. Когда я туда вошел, на экране компьютера летели на метлах несколько симпатичных ведьмочек в неглиже под «Полет валькирий» Вагнера. Затем их место занял грустно улыбающийся Беппе и заговорил уже под «Лунную сонату» Бетховена:

– Мой друг, если ты смотришь эту запись, то мое тело мертво или на грани смерти. Судя по тому, что ты сумел открыть сейф и уцелеть, ты неглупый парень и реакция у тебя есть. Теперь ты должен набраться терпения и ждать. После того как дверца сейфа открылась, подлодка перешла в автономный режим, включился автонавигатор и бортовой компьютер передал сигнал на остров Скраб[49], куда ты в скором времени и прибудешь. Если тебе удастся включить операционную, то лучше воздержись от визита туда: то, что ты там увидишь, не для слабых нервов. Рекомендую набрать на компьютере слово «Саппо» по-испански, так ты получишь доступ к искусственному интеллекту, который поможет тебе скоротать время. Удачи тебе и спасибо!

На экране появился запрос пароля. Я ввел латиницей указанное выше одно из имен Лобаня, и на экране появилась симпатичная мордашка девушки. Эдакая помесь Вайноны Райдер и Олеси Судзиловской и мило мне улыбнулась:

– Можешь называть меня, как пожелаешь, дорогой! Расскажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю все-все. Soy una muchacha mala![50]

Настроение у меня было хреновое, и ее игривый тон вызывал раздражение, поэтому и ответ прозвучал резко:

– Прибраться в рубке нужно, тупая ты сучка! И труп спрятать! Скоро завоняет!

Девушка на экране отпрянула, закрыв голову руками в ужасе, и пролопотала:

– О mi seсor terible![51] – И уже по-русски, отняв ладони от улыбающегося лица: – Здорово, лапотник, чего разорался, щас побежала швабру искать, может, топлес желаете? – и заразительно рассмеялась, закинув хорошенькую головку. – Ты правда ожидаешь, что я сейчас вылезу из экрана в переднике и давай тут тряпкой шуровать? Ох, милый, насмешил! Ну ладно, не хмурь брови, экие вы, русские, буки! – Она перестала смеяться, надела красивые очки в темной оправе и уже голосом заправского лектора веско заговорила:

– Самый надежный и экономичный способ избавиться от неживой биомассы – снять плоть с костей и засунуть в кухонный агрегат кают-компании для получения питательной пасты, части скелета следует засунуть в дробилку медицинского отсека и впоследствии использовать при приготовлении супов… – И снова эта говорящая голова прыснула смехом, не удержав серьезный тон. – Видел бы ты свое лицо, милый, это же шутка, не дуйся! Ну все-все, теперь серьезно: за пультом управления – две желтые бочки, торчат из бортов. Это торпедные аппараты. Опустишь черную ручку любого из них: установленная торпеда вернется в хранилище. Нажмешь синюю кнопку – люк откроется, сунешь туда, что считаешь нужным, – захлопнешь, снимешь прозрачный пластмассовый колпак с красной кнопки, нажмешь на нее. Камера пуска наполнится водой. Внешняя крышка откроется, автоматически включится продув, жидкость вместе с телом воздух вытеснит за борт, искусственный интеллект, – она отсалютовала, – восстановит герметичность. Все, вонять не будет! Потом ты задраишь люки кают-компании и операционной, выйдешь в жилой отсек, закроешь дверь с той стороны и посидишь в каюте минут двадцать-тридцать. Я включу пожарный режим, пущу в рубку забортную воду (не переживай, тут все водонепроницаемое и водостойкое), потом продуемся и все зальем мылом, потом смоем из питьевой цистерны и высушим горячим воздухом из машинного отделения, снова продуемся, чтобы нефтепродуктами не пахло, – и чистота, приходи кум любоваться!

Нарисованная картинка показалась мне привлекательной, и я начал выполнять инструкции электронной красавицы под градом едких замечаний:

– Ну что ты над ним застыл, как памятник, всплакни еще! Ты бы видел, как он на доктора подло напал, и это при том, что наш лечила собирался этого подонка врачевать! Я тоже касторкиных не жалую, но чтоб вот так – рука б не поднялась! Небось, если б ты Энрике в тот момент застал, особо церемониться не стал бы, а? Громила, как там у вас? Глаз на джопу натянул бы, а!

Под эту музыку пришлось смазать прощание с врагом, тем более приходится с неприязнью признать, что эта пиксель-стерва абсолютно права! Я закинул труп Энрике на плечо и потащил к торпедному аппарату, но не сдержался и буркнул, чтобы оставить последнее слово за сапиенсами:

– Руки б она не подняла – нету у тебя никаких… конечностей!

И тут же получил чувствительный тычок в мягкое место пониже спины манипулятором, выехавшим из панели управления. От удара я потерял равновесие и сделал несколько быстрых шагов к торпедному аппарату под звонкий оскорбительный смех этой наглой новинки софта.

– Эй, потише, – возмутился я, – а то выключу!

– Давай-давай, не задерживай, – по-сержантски распорядилась Вайнона-Олеся, – если все сделаешь как надо – сиськи покажу!

– Очень надо, – хмыкнул я, нажимая рычаги и кнопки, согласно полученным инструкциям.

Когда аппарат открылся, оттуда пахнуло опасностью: порохом и вороненой сталью. Я положил тело Энрике в трубу для пуска торпед, постоял над ним с минуту, мысленно прощаясь с храбрецом, захлопнул люк до щелчка и поспешил задраить люки медицинского отсека и кают-компании. Мне хотелось поскорее убраться и смыть с себя запах смерти и крови.

– Ты куда, мужчина, – промурлыкала Райдер-Судзиловская, – а смотреть?

Я обернулся: теперь эта кучка ноликов-единичек напялила на себя кожаный комбинезон, который обтягивал ее ладную фигурку от шеи до кончиков пальцев. Оставляя открытой только аккуратные шарики грудей со стоячими сосками-вишнями. Признаться, картинка была достойна восхищения. Образ жестокой садо-доминанты дополняли высокий хвост черных волос на макушке и длинный плетеный хлыст, который кольцами ниспадал до блестящих туфель на нереально высоких каблуках.

Я невольно хохотнул. Да, Электроник держит слово: обещала – показала.

– Это еще не все, – лукаво прошептали полные губы.

Девушка повернулась спиной. Тыл был так же черен и блестящ, за исключением ослепительно белых ягодиц, которые вызывающе торчали из овальных прорезей. Сокровенное скрывала только тонюсенькая полоска кожи. Черный глаз ожидающе поблескивал над вздернутым плечом. Внезапно экран побелел, и Всадник-Лодочник[52] предстала передо мной пай-девочкой – в сером деловом костюме и ярко-желтой блузке с отложным воротом, аккуратной стрижкой в стиле «паж».

– Ну, чего уставился?! – вернулась она к прежней хамоватой манере.

– Глаза зачем? – автоматически отшутился я и повернулся, чтобы уйти.

– Постой, красавчик, мы еще не закончили! – остановила меня Валеся (Вайнона плюс Олеся, я решил так ее называть, для краткости).

Обернувшись, я был ошеломлен яркими красками. Валеся мелькала на экране, зовущая и обнаженная, одетая и отстраненная, горячая и страстная, жестокая и холодная, доступная и недосягаемая. Связанная, распятая, молящая на коленях, неумолимая амазонка, шаловливая спортсменка, заботливая медсестра – картинкам не было конца! Вереница образов закружила меня цветной эротической метелью так, что у меня захватило дух и мир слегка пошатнулся.

– Что, змееныш, не ожидал?! – Экран заполнило только лицо электронной дивы. – Ладно, хорошего понемножку! Свободен!

Я, как зачарованный, повиновался, на сетчатке отпечатались многочисленные позы Валеси, как после фотовспышки: зеленые женские фигурки в самых соблазнительных положениях. Так и побрел, себя не помня, в каюту, даже люк не задраил, но электрозамок сработал – автоматика или эро-интеллект помогли. Вот посмотри – пиксели на плоскости, а как забрало! Да, женщины – это соблазн, и неважно, из чего они сделаны.

В каюте меня ждала, к моему удивлению, еда: на небольшом откидном столике стояли тарелки, накрытые металлическими крышками, из-под которых струились пленительные ароматы горячей пищи. Здесь была уха из белорыбицы с икрой морского ежа, приготовленная на пару дикая семга с водорослями и жареная треска с моллюсками. Порции были небольшие, но морепродукты пахли свежестью, и разнообразие с лихвой компенсировало количество.

Пока я наслаждался дарами океана, меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают. И действительно, над столом я обнаружил маленькое окошко, в котором блестело лукавое око Валеси.

Когда она заметила, что раскрыта, глаз сменил цвет с черного на зеленый и игриво мне подмигнул. Тихий голосок произнес:

– Понравилось?

– Если ты о блюдах – то да, а если про подсматривание, то – не очень… – откровенно ответил я.

Зеленый глаз стал желтым, а круглый зрачок – вертикальным.

– И все-таки мужлан! – прошипела Валеся и отключилась. Может, и осталась онлайн, но окошко почернело и не подавало признаков жизни. Я допил зеленый чай и как только поставил чашку на столик, он тут же с хлопком припечатался к стене, посуда жалобно зазвенела, уносясь куда-то по желобу вниз.

– Вот стерва! – фыркнул я.

– Я все слышу! – тут же отозвалась Валеся.

– Надеюсь на это, – буркнул я, но все равно смутился.

Оробевшее тело мое полезло мыться в тесную кабинку душа.

Мыло и вода утащили запах крови и смерти, пот и нервное напряжение в дыру слива.

Посвежевший, я улегся на узкую и жесткую койку и задремал. Промелькнула тревожная мысль, что-то про Валесю и ее возможности, но полная темнота уже вела меня к знакомому лектору:

«Эротизм и представления о сексуальной притягательности полностью зависят от культуры народов и соответственно от нарядов, которые приняты в той или иной местности.

Если принято скрывать свое тело, то вполне естественно, что любое частичное обнажение волнует кровь и распаляет воображение. Вспомним пушкинское: «Дон Гуан: Ее совсем не видно под этим вдовьим черным покрывалом, чуть узенькую пятку я заметил. Лепорелло: Довольно с вас. У вас воображенье в минуту дорисует остальное; оно у вас проворней живописца, вам все равно, с чего бы ни начать, с бровей ли, с ног ли»[53].

Как мы видим, отсутствие открытости стимулирует дорисовку в голове, предлагает домыслить скрытое, развивает сознание.

Не то у народов диких и нагих, все открыто взору и не может вызывать подобных чувств. Для таких людей необходимы иные сигналы к возбуждению: особый наряд или раскраска либо вовсе экзотические пристрастия: бритый затылок, намазанный жиром, спрятанный под прядями волос, нависающих с макушки.

Социальный статус издревле подчеркивался одеждой, и наряд всегда носит скрытый или откровенный призыв самца или самки к спариванию или брачным играм.

Посмотрите на ночных бабочек: мини-юбки с разрезом, колготки сеточкой, глубокие декольте – указание на профессию, которую, на основании глубочайшей ошибки, называют древнейшей, хотя без них тоже никак: эротизм без шлюх – так, суходрочка.

Здесь следует сделать небольшой экскурс в историю людей.

Тора и Ветхий завет утверждают, что Адам был первым человеком, затем появились Лилит и Ева. Трудиться начал, естественно, мужчина, и Господь поручил ему называть всех зверей и предметы. Соответственно древнейшая профессия – это неймер или бренднеймер.

Но есть непроверенные истории, которые касаются и более древних событий: например, Друнвалло Мельхиседек утверждает, что люди были выведены исключительно для работы в африканских шахтах по добыче золота для жителей планеты Мардук, которые распыляли драгоценный металл в верхних слоях своей атмосферы взамен озонового слоя. В таком случае самая древняя профессия – шахтер.

Следуя материалистическим взглядам, первые профессии на земле – охотник и собирательница. Как можем видеть – нигде ни слова о труженицах сексуального фронта.

Но современность – время стирания граней: между полами, профессиями и костюмами. Теперь одежда не имеет однозначной гендерной или социальной идентификации в цивилизованных странах, а предполагает возможность разгадки только для людей, разбирающихся в мировых брендах и способных отличить оригинал от подделки».

Глава 7

Разговор – испытание, а испытание – предмет разговоров

Тюк-тюк-дыщ, тюк-тюк-дыщ – назойливо толкался в уши перестук походных кузниц. Грань между сном и реальностью постепенно становилась грубой действительностью, наполненной запахами военной стоянки и шумами, которые щедро распространяли ее многочисленные обитатели.

Лаяли собаки, ругались возничие. Кипела вода, рубили дрова, пыхтели самовары, пердели коровы: жизнь била желтым горячим ключом, невзирая на неудобства походной жизни и превратности воинской судьбы.

Сергей уже дежурил возле моей кровати с бочкой воды и деревянным ведром. Холодное обливание полностью развеяло сонную дурь, а порция древесного угля на льняной тряпице и горстка пихтовых иголок освежили дыхание. Растирание грубой холстиной заставило играть кровь в жилах и разожгло жажду действий. Освеженный, с расчесанной бородой и волосами, в чистой рубахе, я отправился к шатру Петра.

Командир восседал в походном кресле, закинув обе ноги на высокий чурбак, так, чтобы они лежали на уровне груди: готовился к целому дню в седле.

За его спиной, прямо на земле, лежал Захар Кошка. Тот и вовсе ноги задрал на телегу, смотрел в небо, даже не моргал. Его серые глаза отражали небесную синь и казались голубыми.

Петр увидел меня, улыбнулся, встал, пожал мою руку, сказал:

– Здравствуй, Василий! Долгая лета! – И куда-то в сторону телег: – Дионисий, тащи пустую бочку и три ковша с брагой!

Захар направил в мою сторону наполненные небом глаза, махнул рукой – здравствуй, мол, – и вернулся в облака. Появились двое бородатых обозных. Раздали брагу, но Захар в сторону чаши и головы не повернул.

Бочку подкатили мне, для сидения, но я брагу выпил и лег на землю, как кошка, закинул на дощатый бок ноги.

Петр одобрительно кивнул, заговорил о делах:

– Пока ты спал, от кубаев гонец был, Чичегул с тобой говорить желает. Про шамана. Откуда ты его взял – потом расскажешь, сейчас решай – что делать будем, как поганцам кривоногим ответим?

– Ты командир – приказывай! – бодро отозвался я, с удовольствием перекладывая ответственность на вышестоящих товарищей.

Петру меж тем ответ был по сердцу, он довольно улыбнулся и продолжил:

– Встречайся, послушай, но что бы ни предложили, отвечай – совет держать надо, время потребуется, в общем – не спеши! Так выторговать что-нить сможем! – И опять в сторону телег: – Дионисий! Сгоняй к гонцу, пригласи Чичегула прямо сюда, в лагерь! И отправь весть мрассовцам, пусть приедут, тоже послушают, чего там кубаи удумали.

Минут двадцать протекли в полном молчании. Я смотрел в бесконечное небо и понял, почему Захар не хотел отвлекаться даже на брагу: легкая рябь облаков завораживала, а воздушный океан своей безбрежностью говорил о вечном и важном…

Из транса меня вывел окрик Петра:

– Очнись, Тримайло! Пошли гостей встречать.

Я, Жеребцов, Захар и невесть откуда взявшийся Семка зашагали на восточную сторону лагеря.

За земляным валом стояли наскоро сколоченные стол и вокруг него лавки. На столе стояли кувшины и разнокалиберные чаши, блюда с жареным мясом, хлебом, вареным горохом, солеными огурцами и капустой. Посмотрев на все это великолепие, я сглотнул слюну – пора подкрепиться!

С востока надвигался небольшой отряд всадников во главе с рыжим гигантом. Они остановились недалеко от лагеря и только Чичегул и два обычных всадника поехали к нам. В двух шагах кубаи спешились, один воин остался при лошадях, а Чичегул и степняк странного вида направились к столу. Спутник одного из предводителей кубаев был одет в мохнатые штаны из собачьей шкуры и куртку из грубо выделанной овечьей кожи, красные сафьяновые сапоги.

В его длинных волосах и по всей одежде были развешены на тонких кожаных ремешках железные колечки, ромбики, бубенцы и прочий металлический хлам. При каждом его шаге вся эта лавка старьевщика мелодично позванивала. В этой нехитрой музыке было что-то знакомое, и я поневоле вслушался, улавливая ритм. Это была песня пастуха, унылая и приятная. Передо мной раскинулась бескрайняя степь, «ковыльное море», ветер шевелил высокую траву. Иногда прижимая ее к земле с такой силой, что получались временные проплешины, которые тут же быстро покидали мыши, сурки и суслики, за ними тут же устремлялись рыжие ушастые лисички и стремительные соколы… Но резкий звук вывел меня из транса: Петр, насмешливо улыбаясь и глядя прямо на Чичегула, стал тарабанить по столу другую мелодию – баланжу[54]. Его пальцы напоминали забывшего про все плясуна, выбрасывая коленца, с притопом летящего по кругу, выгоняющего чужеродную музыку из ушей и сердец. Петр перестал стучать, пригласил Чичегула и шамана присесть напротив.

С минуту над столом повисла полная тишина.

С юго-востока застрекотали россыпью копытного стука приближающиеся всадники. С визгом из-за холма вылетел большой отряд мрассу во главе с Азаматом. Шаман тревожно посмотрел в сторону своего отряда, но Чичегул даже головы не повернул, бесстрастно глядел прямо перед собой. Мрассу спешились недалеко от лошадей кубаев, но к нам присоединились только двое: Азамат и Лал. Сурово поглядев на Чичегула, улыбнулись нам и сели за стол. Петр предложил всем приступить к еде, сам, сомкнув руки, помолился и кивнул Дионисию. Денщик с помощниками стал наполнять чаши напитками и раскладывать снедь по тарелкам. Степняки налегали на баранину и кумыс, мы предпочли говядину и брагу. После молитвы Петра сбруя шамана больше не звякала, что несказанно удивило и обескуражило степного колдуна, он даже украдкой тряс руками под столом, но железки безмолвствовали.

Жеребцов насмешливо наблюдал за манипуляциями кубая, а когда чародей с подозрением уставился на боярина, отвернулся и первым нарушил тишину:

– Скажи, Чичегул, ты пришел, чтобы твой спутник заворожил нас?

– Нет, Серп Гнева, я проделал этот путь, ожидая объяснений: для чего русы и… – Кубай сделал паузу, явно сдерживаясь, – и их союзники топчут нашу степь, что привело вас сюда?

– На прямой вопрос ты получишь такой же ответ: мы идем в Жорию, за Июрз. Ковыльное море – свободная земля, любой всадник может пустить траву между ног своего коня, если у него хватит на это смелости. Так повелось со времен Таргутая, – спокойно и веско ответил Петр, – но признаю и твое право пересечь мою дорогу, на то наверняка свои причины… Ведь так?

– Хотя у меня большой счет к твоим спутникам (они недавно собрали здесь дань скотом и кровью), но, Серп, и твоя голова – желанное украшение для моего копья, – криво усмехнулся Чичегул, – и чтобы кубаю поднять свой кривой меч, достаточно просто услышать чужую речь, иных причин не требуется! Но я понял, ты пришел в степь не за скотом кубаев, а это значит – мы сможем договориться, ты и я.

– Ты славный воин, Чичегул, – отозвался Петр, – и твой меч неплохо бы смотрелся на стене моего дома в Славене, но ты прав – мы здесь не за скотом или скарбом – это не набег: нам просто нужно пройти. И мне жаль, что мы не сможем договориться. Ведь со мной союзники, на которых ты даже не смотришь и имен их не произносишь, но мы все делаем вместе! Говори со всеми, кто сидит за этим столом, или уезжай!

Чичегул прикрыл глаза, было видно, что ему трудно сдерживать себя, но через минуту он совладал с яростью и почти спокойно сказал:

– Я буду молить богов… Чтобы они даровали вам общую участь! Но я здесь не затем, чтобы выяснять, насколько русы верны союзу с… мрассу и как дорог Серп Аманиду. Мне нужен Узан, наш шаман. Среди вас есть могучий чародей, который его похитил! Назначьте цену, и мой народ выкупит его!

– Любая добыча, если ее нельзя разделить среди всех, принадлежит тому, кто ее сумел взять, – ответил Петр и кивнул в мою сторону: – Что скажешь, Василий?

Я помолчал, причесывая мысли, взъерошил рукой волосы на затылке и, тщательно подбирая слова, ответил:

– Я мог бы требовать золота. Чтобы разделить его на всех или поставить условие – свободный проход через земли кубаев! Но мы и так пройдем. Захотят этого степные воины или нет! Можно клясться друг другу любыми клятвами, Чичегул, но это не оживит павших. Между нами кровь!

Чичегул криво усмехнулся и процедил сквозь зубы:

– Не думал, что когда-нибудь произнесу это, но ты прав, рус. Мертвые ушли в страну без имени, они не встанут, даже если я отрублю все ваши головы и сложу их вонючей кучей и кубаи будут наслаждаться зрелищем, когда вороны будут вытаскивать ваши глаза, а жуки и черви станут сосать податливую плоть…

– Постой, Чичегул! – прервал Петр фантазии степняка. – Если ты продолжишь так, как начал, то Узан не проживет и часа! Хочешь продолжить греметь сталью – изволь! Вчерашнее солнце освещало ваши спины, когда вы спешили унести свои головы подальше от наших мечей. Не играй с огнем и не покроешься волдырями!

Чичегул потемнел лицом, его ноздри раздувались, но прежде, чем он что-то сказал, в разговор вступил Семка:

– Остановитесь, воины! Если вы хотите сражаться, зачем разговоры?! Но мы сидим за столом и разделили трапезу! По законам божеским и человеческим, никто не может обнажить оружие. Иначе будет проклят и в степи, и в Славене! Опомнитесь! Вы – вожди, за вами – люди! Они надеются на вас! Воины ожидают, что их ведут разумные командиры, которые ценят их жизни! Да, кровь пролилась, но, Чичегул, будь справедлив, кубаи бросились на нас первыми, и мы спасали свои жизни, когда заговорила сталь! Объясни, чем вызван был этот шаг, ведь русы давно не были в степи!

– Спроси об этом у Аманида! Еще не остыли пожарища наших стоянок, на которых топтались мрассу! – ответил Чичегул, буравя глазами Азамата и крепко сжимая рукоять меча.

Сын султана спокойно смотрел на Чичегула и положил руки перед собой на стол, ладонями вверх. Чичегул невольно отпустил оружие. Но взгляд его по-прежнему не сулил ничего хорошего. И тут в разговор вмешался молчавший до этого Лал:

– Кубаи известные и благородные воины, сыны Таргутая, да славится его имя в веках! То, что сделал Аман, непростительно, но ни я, ни Аманид не участвовали в том набеге. Азамат и его бунчук прошли восточнее земель кубаев, а я откочевал на юг до того, как Аман и Жучиль совершили злодеяние, которое посеяло вражду между нами…

– Я тебе не верю! – прорычал Чичегул. – Мрассу…

– Стой, кубай, – хрипло проговорил Лал, побледнев до серого цвета, – ты оскорбил меня незаслуженно, но среди нас есть шаман. Пусть явит нам свое мастерство и скажет, кто здесь лжец!

Колдун с погремушками потянул Чичегула за рукав, тот нехотя склонился к нему, но, послушав, довольно ухмыльнулся и сказал:

– Есть способ! Вы его называете Кыжап-быырз[55], а мы – Ак-хорс[56]. Что скажешь?

Лал молча кивнул, вид у него был неважный.

Чичегул, напротив, заметно оживился, заговорил быстро, с напором:

– Если уважаемый в степи Лал Кирипчак пройдет испытание, Шестеро поклянутся в вечной дружбе Серпу и Азамату, и ваше войско не только беспрепятственно пройдет через земли кубаев, но мы вместе осадим Карлук и младший Аманид станет султаном черных мрассу! В противном случае вы уберетесь восвояси и отдадите нам Узана и половину своего скота и золота.

– Ты неплохо осведомлен, Чичегул, – хмыкнул Петр, – но твои желания чрезмерны, половина наших стад – справедливая цена, но мы не уйдем! Быки, лошади и шаман будут ценой поражения Лала и нашей платой за проход на Карлук! Иначе я вызову из Славена тысячу всадников, и мы огнем и мечом проложим себе дорогу! А если Лал пройдет испытание – кубаи пойдут с нами, ваши мечи не будут лишними!

Чичегул вопросительно посмотрел на своего спутника, тот кивнул. Рыжий гигант веско сказал:

– Да будет так! Ак-хорс состоится в полночь, на лысом холме, в четырех стрельбищах к востоку отсюда!

Кубаи поднялись и пошли к своим лошадям, мы проводили их стоя. Когда Чичегул и шаман присоединились к своим и скрылись в зарослях ковыля, мы сели и выпили еще пару раз в молчании.

Я поинтересовался у мрассу:

– О чем говорили кубаи, что это за ритуал?

Азамат хмуро ответил:

– Когда неясно, говорит человек правду или нет, то его перед лицом отца – неба Тенгри и матери-земли Сао-Уэй подвергают суду Бархудара: он должен пройти испытания стихиями и воплощениями предков. И, уже очищенный страхом и муками, человек должен повторить свои слова, как клятву – тогда все сомнения считаются развеянными и все в Великой Степи обязаны верить его словам, как своим.

– Ясно! Ну, что, Лал, как, сдюжишь? – спросил я у степняка.

Мрассу, который только-только стал приобретать свой естественный темно-желтый цвет, снова стал серым и выдавил:

– У меня выхода нет – или, как ты говоришь, сдюжу, или погибну!

Я понял, что мучаю его своими расспросами, и заткнулся. Мы еще выпили «на посошок», хотя уместнее, в сложившихся обстоятельствах, ее называть «стременной». Мрассу поехали к себе, мы двинулись в лагерь. Несмотря на поздний час, среди телег-стен царила суматоха: и обозные, и военные укрепляли лагерь: углубляли и расширяли ров, наращивали вал. Да еще и натягивали над шатрами сеть наподобие рыболовной, а под ней устанавливали на оглоблях плетеный навес.

К Петру подскочил десятник Бус и отрапортовал:

– Давече гонец от мрассу был, сказывал, с востока караюрты едуть, большим числом, без баб и детишек, токмо воинский люд. Похоже, кубаям в помощь, не меньше пяти бунчуков якобы… Гонца расспросил, почему думает, что караюрты соединиться с кубаями хотят, а не в набег идут, – мрассу ответил, что караюрты кубаям – кровная родня и у них жус[57], а еще к ним могут жужубуны прийти по тем же причинам. По всему выходит: кубаи к большому походу готовятся – не на Славен ли?

– Нет, Бус, на Карлук они хотят бежать, счет к мрассу у них сложился немалый, а что укрепились – молодцы! Лишним не будет, – ответил Петр и тут же отдал приказ: – Тве позови.

Бус убежал в лагерь. Мы спешились, ожидая предводителя троллей. По степи бежали тревожные тени облаков, солнце скрылось за ними, подступали сумерки.

Я спросил командира русских всадников:

– А сеть над лагерем для чего?

– Скоро сам увидишь, – буркнул Петр, занятый своими думами, он ускорил шаг и устремился к своему шатру, на ходу отдавая приказы и распоряжения.

От командира в разные стороны бросились десятники и обозные, все забурлило с удвоенной силой, как будто в воду кинули камень, и круги помчались во все стороны, распространяя волю командира, от человека к человеку, от задачи к задаче. Да, вот как выглядит прирожденный лидер! Мне заняться чем-то определенным в голову не приходило, поэтому я решил наведаться к своему пленнику кубаю, посмотреть, как у него дела. После встречи с Чичегулом стало ясно, что у меня «в гостях» серьезная фигура.

Шаман сидел на цепи за моим шатром, железный поводок был прицеплен к стальному ошейнику, ноги и левую руку бдительные стражи окутали толстой проволокой. Правой рукой шаман держал кувшин с водой и жадно пил, пыхтел и отдувался, как животное.

Почувствовав звериным нюхом мое присутствие, он резко обернулся и оскалил зубы.

– Стой, чудовище, не приближайся, огненная тварь, ползи к своим, оставь людей! – вопил шаман, брызгал слюной и делал свободной рукой какие-то знаки. Мне на секунду показалось, что передо мной возникает водная завеса. Но все внезапно кончилось, шаман завизжал от боли, катаясь по земле.

Над ним стоял Сергий с палкой и строжился:

– Что я тебе говорил про колдовство поганое, а? Еще раз огреть или уже в разум пришел?

Сергий снова замахнулся на колдуна, но я его остановил:

– Хватит с него! И принеси ему чего-нибудь поесть!

Сергий недовольно зыркнул на меня, но послушался, ворча на ходу:

– Еще припасы переводить на демонов кубайских!

Я присел на корточки рядом со степным колдуном и сказал:

– Скоро, Узан, ты уйдешь к своим, а до той поры не безобразничай, а то так на цепи и останешься.

Шаман сверкнул на меня глазами, но промолчал. Я поднял с земли кувшин с водой, но кубай отшвырнул его от себя, шипя и плюясь, завопил:

– От тебя ничего не приму, оставь меня!

Мне надоело с ним возиться, и я отправился в шатер. Там меня ждал Григорий, и мы стали надевать на меня отремонтированные доспехи. Помня свой негативный опыт с полным облачением, восстановленные серпы, сверкающие остротой, я на локти цеплять не стал. А то лежать-сидеть помешают.

Но отдыхать долго не пришлось, запел рожок, и я выскочил из шатра.

За рвом стояли стройными рядами тролли, Тве отсалютовал правыми руками, в одной была огромная шипастая булава, в другой – четырехгранный кинжал, который нормальный человек использовал бы как двуручный меч.

Тролли отправились в сторону пасущихся табунов и стад нашего трофейного скота. В наступающих сумерках лошади, бараны и бычки виднелись как огромные разноцветные пятна на фоне серебристого ковыля.

Обозные тушили костры. Возле рва и вала было тесновато. Похоже, здесь собрались все наши воины. Им десятники раздавали ружья и патроны.

Я с интересом пригляделся к новому оружию. Кудло неплохо справился, сделал некое подобие винтовки Мосина[58], только с ручной перезарядкой. Надо будет показать по возвращении, как магазины для патронов делать.

За рвом, в степи, метрах в пятидесяти, стояли беленые доски. Как только ружья и патроны раздали, по команде стрелки защелкали затворами, начали палить по мишеням. Кто попадал, получал дополнительный патрон, кто три раза промахивался, тут же лишался оружия, которое немедленно передавалось другому. Сергий и Григорий меня не подвели – уверенно вошли в число стрельцов. Тех, кто отбор по меткости не прошел, вооружали длинными копьями и большими щитами каплевидной формы (чтобы низ в землю втыкать или, наоборот, частокол из острых стальных углов делать – по ситуации).

Когда распределение обязанностей для простых воинов закончилось, Петр занялся большаками:

– А здоровяки пусть оглобли сращенные возьмут и за сеткой смотрят. Все, ушки на макушку, чую, где-то недалече они, готовятся! Костры потушить – и тихо, чтобы ни слова, ни звяканья!

Через минуту в лагере воцарилась полная тишина, слышно было только, как пыхтят соседи да изредка знакомое бульканье, видно, кто-то «наркомовские сто грамм»[59] употреблял для храбрости.

Степь наполнилась ритмичным шелестом. Будто летом кто-то идет по густой траве и пугает кузнечиков, а они зеленой волной уносятся кто куда, потрескивая лапками. Только, судя по интенсивности этого шума, кузнечики были килограммов по сто, а то и больше.

«Бум – трусишь?», «бум – трусишь?» – слышалось со всех сторон все ближе и ближе.

Раздались первые выстрелы, но противника я пока не видел.

И тут – бац, затрещала прямо надо мной сетка, и диковинная тварь, визжа и щелкая челюстями, повисла, просовывая конечности через ячейки. Пытается дотянуться до меня. Передние лапы у нее были короткие, а задние чуть не задели мой шлем. Я уперся оглоблей ей в живот и с силой вытолкнул вверх. Животное извернулось, отлетая, и моему взгляду открылся всадник, который сидел на спине твари и тут же выстрелил в меня из небольшого лука. Наконечник звонко тенькнул о доспехи. Древко разлетелось.

Но очень скоро мне стало не до подробностей, стрелы забарабанили дождем, пришлось опустить забрало, и в узкие прорези происходящее стало напоминать бред сумасшедшего: оскаленные морды странных зверей, искаженные лица степняков, острия копий и стрел отовсюду.

Я действовал как автомат: если видел чудовище на сетке, толкал его в пузо оглоблей изо всех своих немалых сил. Издавая скрежещущие звуки, тварь отлетала к валу, а там в нее и всадника стреляли, били копьями и мечами.

Но не у всех получалось так же ладно! Справа от меня несколько насекомо-коней разорвали сетку, и поток нападающих хлынул в лагерь. Захватчики тут же запалили факелы и, споро прыгая от шатра к шатру, поджигали наши временные жилища и все, что попадалось под руку. Одновременно с этим послышался многоголосый рев, и вражеская пехота бросилась штурмовать лагерь со всех сторон.

Перекрывая гвалт, раздался громогласный гвалт Петра:

– Всем по местам стоять! Где определено, там и держаться!

Я подавил сильное желание броситься на бешеных кузнечиков и продолжил свое нехитрое дело, еще быстрее отбрасывая животных и их хозяев во тьму. Пожары чадили и слепили, но я смаргивал слезы и швырял, швырял, толкал зверюг связанными оглоблями, как заправский маркер[60] бильярдные шары.

Если кто-то из врагов оказывался в опасной близости, получал оглоблей по кумполу и валился под ноги или исчезал из виду. Я утратил чувство времени и пространства. Задыхаясь от дыма, мне казалось, что верх – это низ, а низ – верх и твари прилетают прямо из Плавильни, сверкая огромными фасеточными глазами, полными нездешнего огня. Руки плохо слушались, но я, стиснув зубы, не сдавался, уговаривая себя, что и это когда-нибудь закончится, одновременно заставляя действовать свое тело максимально эффективно, вкладываясь в каждый удар, как в первый, не давая себе никаких поблажек. И там, уже за пределом выносливости, мне сделалось легко и весело.

Я понял: это забавная и славная работа и нужно делать ее непринужденно и с огоньком. И ратный труд обрел иное качество. Любимое занятие стало спориться: я подхватил оброненную кем-то оглоблю и стал отбрасывать по две твари, а в перерывах, когда сверху никто не прыгал, стал прокручиваться вокруг своей оси, раскинув руки и снося животным и их хозяевам их хрупкие головенки.

Перун, Вотан, Сульдэ, Арес, Афина, Вицли-Пуцли – это все вам, возьмите и даруйте мне удачу. И-их! Хорошо выходит! Под левую оглоблю трое подскочило! Под правую – четверо! Вон как ножонками сучат. Будто тараканы.

От резкого рывка за шиворот я повалился на пятую точку, встал на лопатки и ударил обеими ногами назад. Тяжелые, подбитые железом башмаки лязгнули о панцирь. И какой-то сын грома повалился на спину (О! У них и большаки есть?!).

Я легко вскочил на ноги и потянул из ножен меч, но узнал в лежащем Петра и огляделся. В лагере уже потушили пожары, обозные и военные стаскивали трупы врагов в две кучи: людей отдельно, кузнечиков отдельно. Раненых, не разделяя, согнали в одну кучу на западной стороне лагеря. Десятники с помощниками осматривали их, разоружали, оказывали медицинскую помощь. Я протянул руку Петру, но он поднялся сам, хлопнул меня что есть силы по плечу, да так, что стальная медвежья морда слегка погнулась и приобрела не то удивленное, не то обиженное выражение.

– Молодец, Тримайло! Ты оглянись, чего наворотил.

Я последовал его совету и приосанился-подбоченился. Спереди от меня груда тел: убитых и раненых, людей и животных – тянулась до рва и засыпала его напрочь. Слева и справа выросли два кургана из того же материала, мне по плечо. И небольшой холмик – мне по колено, сзади.

– Ну, ну, смотри, не загордись! – увещевал меня Петр. – Заслуги после оценим, а сейчас переодевайся, поспешить надо…

– Это куда еще? – не понял я, хлопая глазами.

– Да ты в уме ли, Васька! До полуночи уже времени не осталось. Или ты позабыл про испытание-то?

А ведь и правда! Совсем из головы вылетело! Что вообще-то неудивительно, – был «слегка» занят.

К нам подошел Захар Кошка, весь в крови и грязи, с головы до пят, только зубы из бороды блестят.

– Ох и заядлый ты, Тримайло, я ноги твои охранял, было сунулся оборонять, да где там, чуть и меня оглоблей по башке не приголубил, насилу увернулся!

– Извини! – виновато брякнул я. – Себя не помнил…

– Ничо, и мне наука, – подмигнул мне Захар, – не лезь к яру[61], когда тот в сече!

– Хорош болтать! Завтра, даст бог, разберем, кто кому чего и как! – прервал нас Петр. – А сейчас – собирайтесь!

Шатер мой был почти целым – так, закоптился кой-где. Возле него собирали скарб Сергий и Григорий, черные, как негры. У Григория была замотана чистой тряпицей рука, Сергий смотрел на мир одним глазом – второй заплыл. Верные соратники (да какие они слуги после того, что вместе пережили) помогли мне снять посеченные доспехи, приволокли кадку воды. Умыли, приодели, проводили до рва и снова заспешили внутрь – порядок наводить.

Я запекшимися губами скорее прошипел, чем свистнул, но Ассам услышал, примчался. Куснул за ноющее плечо, я аж вскрикнул. Грузно забрался в седло, догнал небольшой отряд во главе с Петром. Вместе поехали легкой рысью к лысому холму. Место встречи было видно издалека.

На вершине невысокой сопки пылало несколько больших костров, слышались звуки бубнов и заунывное пение. Основные действующие лица уже были на месте: Азамат, Лал, Чичегул, его звякающий дружок и… Узан.

Вот так раз! А я и забыл про него! Но он, похоже, про меня помнил: так зыркнул, что мурашки по коже пробежали. Не то чтобы я испугался – шалишь! – черт узкоглазый. Но его взгляд заморозил спину – колдует, не иначе! Вспомнив уроки Беппе, я потратил пару минут на зеркальный доспех, укоряя себя, что раньше не озаботился и кизир где-то позабыл, надеюсь, хоть в шатре…

С Азаматом и Лалом были еще четверо незнакомых степняков в чудно́й одежде, из невыделанных шкур, украшенных костями и побрякушками из камней и металлов – шаманы мрассу, и к бабкам не ходи. Узан, человек-погремушка и эти четверо чудиков о чем-то рядились до хрипоты, размахивая руками. Подручные шаманских главарей, числом не менее десятка, пели и гремели бубнами над большим костром, ямой с водой и толстой медной трубой с шестью патрубками потоньше; над ровной вытоптанной площадкой с резным столбом посередине, обвешанным зубастыми черепами; над небольшим деревянным столом.

Узан и звенящий шаман разошлись с кубайскими колдунами, пение смолкло.

Вышел Лал в белых холщовых одеждах. Свободная рубаха и штаны эффектно развевались на легком ветру, лицо, словно вырезанное из темного дуба, было спокойным и торжественным.

Все отошли от места испытаний, и Лал величественно ступил на горячие угли пылающего костра. Его одежда задымилась, кое-где даже загорелась, но Лал продолжал идти сквозь огонь, не убыстряя шаг и сохраняя спокойствие и отрешенность на лице.

Азамат встал рядом со мной и, пряча улыбку в кулак, сказал:

– Сок молочая и отвар мака…

– Что?! – недоуменно спросил я.

– Лал покрыт соком степного молочая и выпил отвар мака, его хоть в печь руссов засунь – ничего не почувствует… Хм, хм, – подавляя смех, прошептал младший Аманид, – а сейчас – внимание!

Шаманы мрассу стали швырять на угли высокие зеленые растения, которые показались мне знакомыми, а когда от них пошли клубы белого дыма, то запах я сразу узнал – конопля!

– А это зачем? – недоумевал я.

– Считается, что окуренный белым дымом не может говорить неправду, а мы жжем обалдуйку[62], чтобы спинороги[63], которые ждут нашего друга в воде, его не тронули, они запах обалдуйки не переносят, а ведь могут обглодать его начисто! – продолжал комментировать происходящее Азамат.

Испытуемый подошел к небольшому водоему, плавно, без всплеска исчез в черной воде, долго не появлялся, минут пять, я уже начал волноваться, но черноволосая голова появилась у противоположного берега. Вода как будто вскипела вокруг него, кубаи одобрительно загомонили, но Лал выбрался на сушу, хотя на руках, ногах и лице его появились небольшие кровоточащие ранки – рыба все же попробовала его на вкус.

– Эх, – скривился Азамат, – всего не предусмотришь, мы ему дыхательные трубки-то в берега вкопали – реже всплываешь, рискуешь меньше, спинороги на всплеск плывут. А вода, видишь, молочай и запах обалдуйки смыла!

Покусанный, но не сломленный, Лал влез в медную трубу, подручные Узана стали греть патрубки факелами. Через минуту из трубы стали вываливаться небольшие черные змеи.

Я содрогнулся, представляя, что там сейчас в трубе. Но Азамат и глазом не моргнул и меня успокоил:

– Мы им туда мордатых змей[64] подсунули, сейчас они с гадюками разберутся, Лалу просто полежать надо.

И действительно, шустрые черные змейки улепетывали во все стороны, а за ними потянулись длинные (около двух метров) и более светлые гады с широкими и длинными головами, а следом за ними – наш герой. Ну, что же, огонь, воду и медные трубы он прошел, – впереди тускло освещенная площадка со столбом и зубастыми черепами.

Как только Лал на нее ступил, в освещенный круг с протяжным мявом впрыгнул, посверкивая зелеными глазами, гепард, за ним еще один, следом еще несколько. Скоро вся площадка была заполнена шипящими кошками – тотемными животными кубаев.

Лал стоял неподвижно, гоняя желваки. Крупный пятнистый самец уже понюхал его ногу, как вдруг раздался леденящий душу вой, и на площадку предков ворвались огромные черные волки, прародители мрассу, рыча и скалясь.

Гепарды, обескураженные напором, отхлынули от Лала, сбились в кучу и ощетинились. Слегка завывая, задвигали задними лапами, готовясь к смертельным прыжкам.

Лал воспользовался заминкой, спокойно прошел между группами хищников, прямо к небольшому деревянному столу, где его, по-видимому, ожидало последнее испытание.

Я в восторге вскричал:

– Это настоящее чудо, волки пришли спасти своего потомка!

Азамат иронично заметил:

– Волк – прародитель, всегда придет на помощь мрассу… Особенно если протащить окровавленную тушу барана от его логова до места, где эта помощь понадобится!

На холме произошла заминка: шаманы растаскивали зверюг, не давали им вступить в схватку. Мрассу и кубаи смело хватали хищников за задние лапы, за шерсть, вопя какие-то команды на своих языках, увещевали волков и гепардов заунывными заклинаниями. Звери рычали и упирались, но людей не трогали. Вскоре колдунам удалось отвлечь своих тотемных животных, и чародеи стали кормить хищников сырым мясом, увлекая их постепенно в разные стороны от холма. Очень быстро довольное урчание зверей затихло во тьме, окружающей холм.

Узан высыпал на стол горсть риса, указал на нее жезлом с навершием из черепа какого-то мелкого примата, пугающе похожего на голову ребенка, но успокаивали торчащие клыки.

Лал собрал рис и засунул его в рот, подержал с минуту и вынул его мокрым комком, швырнул на стол так, что рис разлетелся и прилип к лицам Узана и его помощников.

Мрассу зарычали от удовольствия, кто-то из них издал вой, который тут же подхватили волки неподалеку, в степи.

Азамат пояснил:

– Этот обычай жужубуны притащили из далекой восточной империи Закатай. Тамошние жители считают, что клятвопреступник не сможет слюной смочить рис. У него, презренного лгуна, обязательно пересохнет во рту. Помочь Лалу в этом было совсем просто: мы ему кусок курдючного сала к коренному зубу привязали, еще до испытаний, так что он им рису хоть казан намочит! – И закричал, уже Лалу: – Ты герой Великой степи! Завтра пир в твою честь! Я о тебе сложу песню, ты – гордость мрассу, сегодня ты возвысил Ак-акча выше полета орла!

Чичегул молча кивнул нам и Лалу и отошел к лошадям кубаев.

Азамат негромко заметил:

– Доволен, рыжий, все вышло, как он хотел.

Я с удивлением посмотрел на Аманида, и он объяснил:

– Кубаи больше, чем мяса нерожденной кобылицы, желают похода на Карлук, поэтому позволили нам подготовить Лала ко всем испытаниям. Думаешь, они в змеях не разбираются? Или не могли в воду крови капнуть, чтобы спинороги обезумели? Даже если бы Лал отказался от испытания, его бы сюда на аркане приволокли. Они позволили нам пройти Тайру-хорс, чтобы затащить в свой жус. В степи так – не смог убить и ограбить – заключай союз! Ладно, давай прощаться, жду завтра на пир, ночь долгая была, караюрты и к нам захаживали. Насилу отбились от прилипчивых попрыгунчиков! Но! Теперь пленных отпустите, у нас теперь общая судьба, мы – один жус!

Азамат тронул коленями коня, созвал своих всадников и исчез с ними в темноте. Я присоединился к Петру и остальным.

Наш отряд вскоре вернулся в лагерь, небо на востоке стало желтеть, степь стремительно просыпа́лась: залетали-запели пичуги, зашелестел ковыль под многочисленными лапками грызунов и мелких хищников.

А Петр ругался черными словами, понося Дикое Поле и его жителей, сетовал на потерю драгоценного времени.

Я был полностью с ним согласен, но не представлял, как нам ускорить дело. Иногда приходится просто следовать за событиями, ожидая подходящего момента. На том и порешили.

Лагерь привели в порядок, ров еще углубили и расширили, вал соответственно вырос: земля полностью скрыла телеги. Трупы караюртов и их зверюг вытащили в степь, без доспехов – железо кузнецам пригодится.

Я подъехал к куче, куда складывали диковинных тварей, и с удивлением выяснил, что это животные, подобные кенгуру, только с собачьими мордами. Рядом валялась сломанная маска-доспех со стеклянными глазами-буркалами, что так жутко выглядели в ночи.

Увидев мой интерес, Петр пояснил:

– Скотина эта – ночная, их любой яркий свет слепит. Вот караюрты им намордники с закопченной слюдой и придумали. Раньше один большой глаз был – вот где страховидло! Заменили потом на два, большой кусок слюды разбить больно легко. Они своих зверушек холят, только в ночных атаках на укрепления используют, а обычным порядком – как все степняки, на лошадях ездят. А попрыгунчиков своих в закрытых фургонах днем перевозят, а ночью пастись отпускают. Через этот свой обычай караюрты после захода солнца часовых не выставляют – без надобности, их мохнатые друзья все живое на несколько стрельбищ выжирают, потому как хищники…

– Вот откуда ты все знаешь?! – поинтересовался я.

– Да я со старым князем, Царствие ему Небесное, земля пухом, еще с молодых ногтей всю степь облазил вдоль и поперек: от Катая с Закатаем до Хуннурии, от Июрза до Турюкии, – похвастался Петр, – очень уж его светлость ратное дело да путешествия любил! Хотел даже на Оловянные острова плыть, да занемог, а после с мурманами свара вышла, так и не сподобился.

Караюрты, судя по трупам, были обыкновенными азиатами, невысокими, крепкими, темнокожими. Их одежда пестрила изображениями злобных кенгуро-собак, оскаленных, в доспехах и даже с оружием в лапах.

Спрашивать, кто их тотем, не было ни малейшего смысла, и так понятно – панда!

В лагере Петр отдал приказ всем отдыхать, но караулы удвоить и разъезды разослать во все концы. Тролли вернулись потрепанные, но веселые, они охраняли скот и лошадей – там караюртов тоже постигла неудача.

Я плеснул воды на руки и лицо и завалился спать в шатре, уютно устроившись на постели из шкур.

Тьма и голос не заставили себя долго ждать:

«Технологи́ческая сингуля́рность – гипотетический момент, по прошествии которого, по мнению сторонников данной концепции, технический прогресс станет настолько быстрым и сложным, что окажется недоступным пониманию, предположительно следующий после создания искусственного интеллекта и самовоспроизводящихся машин, интеграции человека с вычислительными машинами, либо значительного скачкообразного увеличения возможностей человеческого мозга за счет биотехнологий.

Вернор Виндж считает, что технологическая сингулярность может наступить уже около 2030 года, в то же время Рэймонд Курцвейл настаивает на 2045 году. На Саммите Сингулярности в 2012 году Стюарт Армстронг собрал оценки экспертов, медианное значение этой выборки составило 2040 год.

Сингулярность в данном случае означает такое развитие технологии, при котором решение какой-либо проблемы во времени будет стремиться к нулю.

Грубо говоря, человечеству достаточно просто обратить внимание на вредоносный вирус или загрязнение окружающей среды, и задача сразу же будет решена.

Замена органов, бессмертие, непосредственная связь с информационными массивами, общение «мозг – машина» станут возможными, и это дело каких-то десятилетий!»

Глава 8

Вот тебе, сынок, и день Лобаня

Тусклое освещение каюты подводной лодки стало чуть ярче, как только я пошевелился, но встать не смог, как ни старался: мои руки, ноги и тело были стянуты широкими ремнями и плотно прижимали меня к узкой металлической койке. Я позвал Валесю, но не добился никакого ответа.

Ровно гудел дизель-генератор за стеной, и более никаких звуков. Можно назвать подобное акустическое сопровождение звенящей тишиной или белым шумом, и, наверное, при определенных обстоятельствах подобное мерное буханье и скрежет не лишены своего терминаторского очарования.

Но все мое естество желало избавиться от накопившейся за время сна жидкости. А психика требовала истерики, переходящей в членовредительство.

Правда, необходимо признать, что ремни, «стянувшие слабую грудь»[65], очень помогают хранить равновесие. Эта электронная шлюха наверняка за мной наблюдает и будет счастлива видеть мое отчаяние. Не желая доставлять ей это удовольствие, я стиснул зубы и молча ждал, когда эта фурия образумится.

Первой нетерпение проявила Валеся. Маленькое черное окошко над столом осветилось, очаровательная мордашка моей мучительницы возникла в не цветном, монохромном виде. Изображение лица сменялось картинкой в полный рост: Валеся снова примеряла образы. Но в этот раз мне было не до эротики, да и экран был маловат, кроме того, мочевой пузырь давил прямо на глаза.

Но психованное изображение не унималось. Из стены выдвинулись два шланга-манипулятора, каждый из которых оканчивался… огромным фаллоимитатором.

– Ну что – пошалим? – игривым голосом предложила Валеся. – Как же приятно видеть неподдельный ужас на лице мужчины! Ладно, расслабься, я пошутила.

Резиновые дилдо трансформировались в трехпалые руки и расстегнули ремни, окошко погасло, шланги втянулись в стены.

«Сука!!!» – это самое нежное слово, которое я хотел сказать, но приберег энергию до лучших времен, предпочитая удовлетворить естественные надобности, а уж потом метать громы и молнии. Когда я вышел из душа, меня ожидал завтрак: варенные «в мешочек» яйца, овсянка и апельсиновый сок.

«Не нужно мне твоих даров, ни скучных песен, ни пиров. Не стану есть! Не буду слушать! Подумала… и стала кушать»[66].

Я понимал пленницу Черномора и сочувствовал ей, и так же, как она, подпитал организм из вражеских запасов, чтобы иметь силы для борьбы. Это не мешало мне обдумывать, как эту штуковину вырубить и высушить. В сладких мыслях о справедливой мести я отправился в рубку (вот правильное слово, учитывая, что там не так давно устроили Энрике и Беппе).

К моему удивлению и радости, на месте рулевого сидел доктор собственной персоной в форме морского офицера с эмблемами Лобаня.

Валеся красовалась на большом экране в костюме школьницы, теперь – блондинка, с волосами, собранными в хвосты над ушами, белыми бантами и смешными белоснежными гольфами, не достающими до колен.

– Ведь ты простишь меня?! – пролепетала она, теребя кружевной передничек цвета облаков и снега.

Беппе поставил ее на паузу, зафиксировал на экране ее умоляющие глаза и губки, сложенные в пурпурное сердечко.

– Я должен извиниться за все, что произошло на борту этого корабля в мое… э… отсутствие, – начал было доктор.

Я его прервал:

– Да ерунда! Все это было… скажем, достаточно познавательно… к тому же у вас были на это веские и уважительные причины!

– Как раз напротив… – возразил Беппе и отвел глаза, – вам, то есть тебе… лучше присесть.

Я машинально послушался и плюхнулся в штурманское кресло.

– Даже не знаю, как сказать… – мялся доктор, – э… в общем… – И, решившись, выпалил: – Часть, и весьма существенная, произошедших недавно событий не более чем спектакль…

– Чего, чего… Я не понял, – блеснул интеллектом я.

– Ну… в общем… по порядку, – продолжил доктор, – после того, как мы поднялись на борт подводной лодки, раненый Энрике действительно напал на меня, но я не без помощи ИсСИ…

– Кого, кого? – недоумевал я.

– ИсСИ – искусственного самообучающегося интеллекта, – объяснил Беппе и кивнул на экран, – тот код, которым ты ее якобы включил, – часть игры-квеста, придуманного мной, чтобы отвлечь тебя от терзающих насущных вопросов, в противном случае мне уже не удалось бы их избежать или обойтись туманными объяснениями…

– И ты только для этого… – я задохнулся от возмущения, – просто ради того, чтобы отмолчаться, подверг мою жизнь опасности?!

– О, поверь, никакой угрозы не было, ИсСИ все просчитала до мелочей, учитывая скорость Ва… твоей реакции и индивидуальные особенности психики. И, согласись, все получилось наилучшим образом: ты был занят, потом уснул. Правда, под действием безвредных препаратов ты проспал несколько дольше, чем обычно, и сон был несколько глубже. Ты, видимо, участвовал в битвах: все время размахивал руками и ногами, потому и потребовалась фиксация. Что же касается последней выходки ИсСИ, то это вызвано… э… наследием бывшего капитана этого корабля. Тот еще был… шалун, оттого и умер – сердце не выдержало… забав.

– Так, ладно, укокошили вы совместными усилиями Энрике, а он в пылу борьбы башку тебе железкой проткнул? Или ты сам себе спицу в мозг заправил? А может быть, Валеся, то бишь ИсСИ, тебе помогла? – продолжил я попытки разложить весь этот винегрет по полкам или по тарелкам, уж не знаю.

– Да нет же, это сомбрен был, человеку голову так не проткнешь, уж ты мне поверь! А знаки, которые он тебе подавал, я придумал и запрограммировал, а сам в запертом машинном отделении прятался… – продолжил свои объяснения Беппе, но все его лепетание мне уже было неинтересно.

Я хотел, и не в первый раз, кстати, открутить Беппе его хитрую башку и… не знаю, что делают с головами врагов, можно, к примеру, к дверям приколотить. Тогда дух лживого доктора станет дом от непрошеных гостей охранять. Но прежде чем это сделать, фашист мне на пару вопросов все же должен ответить, пока его голова составляет с шеей единое целое. К допросу приступил немедленно:

– Теперь, когда я уже подвергался опасности и был тобой опоен, давай-ка вернемся к тем темам, от которых ты бегаешь столь оригинальными способами. Сам расскажешь или помогать?

– Все столь необходимые тебе знания ожидают тебя в конце нашего путешествия, на острове Саба[67], куда через две минуты причалит наша посудина, – спокойно и как-то отрешенно и устало проговорил Беппе, – через десять минут, сразу по прибытии, у тебя назначена встреча с Саппо. Он лично ответит на все твои вопросы. Но есть одна загвоздка – ты не заключил договор. По-прежнему формально ты человек с улицы, пусть и очень важный, но все же не состоящий с Саппо в деловых отношениях. Это может помешать искреннему общению. Поверь, я не пытаюсь давить на тебя, но обстоятельства изменились кардинально: наши противники проявляют активность невиданную, и следует поспешить с формальностями, иначе ты свою сделку из Плавильни заключать будешь, а это в планы Саппо и твои точно не входит.

– Слушай, а чего ты Лобаня Саппо кличешь, ведь это женский род, а Лобань несомненный мужик? – поинтересовался я.

– Существа его… породы… мгм… строго говоря, не имеют пола, но могут использовать свойства как мужские, так и женские, – неохотно ответил Беппе, явно не желая говорить на эту тему, и впервые я увидел в глазах своего учителя страх, – но я до конца в этом не разобрался, не хватает материала для исследований. Как мне кажется, они принимают обличья в зависимости от необходимости, но постоянный облик закрепляют в соответствии с личными предпочтениями.

– Давай-ка поточнее… – хотел попытать я доктора.

Валеся сменила позу и сладким голоском произнесла:

– Прибыли, милый, надо прощаться. – Электронная профурсетка извлекла из кармана белый кружевной платочек, промокнула сухие глаза, глядя прямо перед собой. Тут же, без перехода, глаза ее загорелись красным огнем, и она заорала:

– Чего расселся, станцию свою пропустишь! Вали уже, достал! – И экран погас.

– Ух ты! – улыбнулся Беппе и пропел: – Таков наш паренек, расшевелит и пенек!

И тут же получил манипулятором под зад и, хохоча, побежал к выходу, корча уморительные гримасы, подражая рассерженной Валесе. За это ему еще раз чуть не досталось манипулятором, который выскакивал то из стены, то из потолка, но достать проворного доктора искусственному интеллекту подлодки уже не удалось.

Когда к нему вернулась способность говорить, он выдохнул:

– Пойдем, Василий, нам и правда пора.

Подводная лодка была надежно пришвартована несколькими стальными тросами к бетонному пирсу, между стеной и железным бортом висели огромные автомобильные покрышки. На берег вел деревянный приставной трап. Нас встречали несколько парней в черном. Ими командовал высокий сухопарый человек, который мне напомнил полковника Бударина, но Беппе поздоровался с ним иначе:

– Добрый день, майор, как ваша нога?

– Здравствуйте, доктор. Благодаря вашим стараниям отлично! – заулыбался встречающий. – Прошу, вас ожидает автомобиль, самолет господина приземлился минуту назад.

– Поспешим, Вася, Саппо ждать не любит, – заторопился доктор.

Большой черный джип с тонированными стеклами ожидал нас недалеко от пристани. Передние сиденья вместе с водительским были скрыты от нас за черным стеклом. Минут десять мы ехали в полном молчании. Машина остановилась возле большого бетонного здания, похожего на многофункциональный параллелепипед с острова Мюстик, только гораздо большего размера и белого цвета. Сомбрен-охранник проводил нас в просторный зал, все убранство которого было выполнено в красно-черной гамме.

Возле шахматного столика стояли два больших кресла, в одном из них развалился Чен Лобань, попыхивая сигарой. Глаза его были закрыты, лицо было безмятежно, если бы не ритмично поднимающиеся руки, которые попеременно подносили к его рту то сигару, то стакан с ромом, можно было подумать, что Лобань спит. Но как только мы с доктором подошли поближе, черные глаза уставились на меня, как два ружейных дула.

Лобань пожал нам руки, не вставая, и тут же отослал Беппе:

– Йозеф, оставь нас.

Я так привык к постоянному присутствию доктора, что проводил его почти умоляющим взглядом, но друг и учитель даже на меня не посмотрел.

– Садись, поговорим, – с нажимом сказал Лобань, кивнув на кресло напротив, – вижу, ты смущен и дезориентирован, что вполне извинительно в сложившихся обстоятельствах. Тебя терзают даже не вопросы, которые ты хочешь задать, а ответы, бо́льшую часть которых ты уже знаешь, но не позволяешь им приобрести осмысленность в собственной голове. Но прежде чем я облеку их в слова, давай-ка разгоним слушателей!

За дверями зала, на улице, раздались выстрелы, кое-где в здании слышались возня и крики. Когда все стихло, Лобань посмотрел как бы сквозь меня и голосом, от которого мурашки пробежали, как мне показалось, даже по стенам, прогремел:

– А вы тут будете торчать?! Особое приглашение вам необходимо?! Или поглощение для вас не аргумент?!

Послышалось шлепанье по каменному полу, я оглянулся. Несколько несуразных созданий сбились в неприятную кучу серой плоти в углу зала. Выпученные рыбьи глаза в ужасе таращились на Лобаня, когтистые лапы были сложены на чешуйчатой груди в умоляющем жесте. Лобань улыбнулся краем рта, и твари повалились на колени.

– Знакомься, Вася, твои лярвы! – представил вновь прибывших толстяк, попыхивая сигарой. – Тебе и решать, как с ними поступим.

– Кто, простите? – не понял я.

– Лярвы, демоны опьянения, мелкие потусторонние создания, которые питаются твоим желанием выпить, стимулируют одурманенную похоть, чтобы позабавиться, усиливают страхи и депрессию по утрам. А когда человек, ими одержимый, слабеет, они его убивают, приносят в жертву. А потом следуют за тугором и, уже в Плавильне, еще мучают своего… донора. Вон ты их сколько нацеплял! – Лобань направил в угол раскрытую ладонь, согнув пальцы. Твари завизжали и исчезли в багровой вспышке нездешнего пламени, только несколько искр закружилось в маленьком огненном торнадо.

– Теперь мы одни, Василий, но это ненадолго, – продолжил как ни в чем не бывало Лобань, – и прежде, чем ты начнешь меня спрашивать, что… для представителя твоей расы вполне естественно. Первый вашего рода был назначен дающим имена[68], вам на все нужно навесить ярлычки под номерами и составить каталог. Если бы ты нашел время и узнал, кто такой Чен Лобань в китайской системе верований, то мне бы не пришлось сейчас представляться. Итак, я – Мамона, сын Рассат Тиннина, предводитель демонов-искусителей, честь имею! – На этом оратор сделал эффектную паузу и менее помпезным тоном сказал: – Прежде чем мы продолжим, Володя, было бы неплохо, если ты закроешь рот, а то у меня стойкое ощущение, что я беседую с сельским дурачком. Ты давно догадался, что и я, и Беппе, и Чирчу не являемся, мягко говоря, добрыми христианами. Хотя Иисуса мы все уважаем, особенно после того, что он устроил в Плавильне[69]. Но в силу врожденных особенностей, кроме недоброго доктора, принадлежим к антагонистической группировке, которую, на мой взгляд, несправедливо причисляют к однозначному Злу. Но дело не в нас, а в тебе! Ответь мне, кто ты?

Вопрос был явно нериторический, Лобань-Мамона ожидал ответа, благосклонно глядя на меня. Предмет обсуждения оказался не таким простым, каким казался на первый взгляд. Особенно когда его задает один из столпов преисподней. Кто я?

– Человек прежде всего… – начал я, не зная, чем продолжить эту фразу.

Мамона и не ожидал продолжения:

– Отчасти верно, мой юный друг, но только наполовину! Если быть абсолютно точным, то на три четверти. Учитывая, что я, твой отец, демон только наполовину. Соответственно…

Глава искусителей собирался продолжить свое исследование гамет[70].

Я прервал его:

– Постой, нечистый, ты лжешь, у меня есть родители: отец и мать. Они живы до сих пор…

– Это ты считаешь себя обязанным этим людям появлением на свет, но это не так! Твоя мать, великая женщина, погибла, защищая тебя, я и теперь скорблю по ней… – Неожиданно Мамона вскочил из кресла и пронесся, как вихрь, вокруг зала, ноги его слились в неясные мазки, так быстро он бежал, сделал два круга и остановился. Черты его одутловатого лица страшно исказились, и он проорал куда-то в сторону: – Я страшно отомщу, легенду сложат о мести Мамоны, и отсвет мучений виновных озарит мой путь в веках!!!

Внезапно все закончилось, Мамона успокоился, вернулся в кресло, принял образ добродушного толстяка, и, если бы не прокушенная нижняя губа, можно было бы подумать, что мне все привиделось: он даже не запыхался.

– Не обращай внимания, – поспешил успокоить меня новоявленный папаша, прижигая сигарой ранку, – ты привыкнешь, у демонов частенько случаются приступы неконтролируемого гнева, это иногда мешает общению, но для тебя абсолютно безопасно. Рому налить?

Я хотел было согласиться, но вспомнил про лярв и помотал головой.

Мамона сидел, вперив невидящий взгляд куда-то в угол, забыв про все на свете. Тени суетились на его лице, то сгущаясь возле рта и вокруг глаз, то играя, будто языки пламени, на его лбу.

Наконец он заговорил:

– Мы чужие здесь, сын, но за долгие годы научились жить на этой планете и даже сумели органично влиться в местную духовную и светскую жизнь.

– Я не вполне… – начал было я расставлять точки над «е»[71].

Мамона меня остановил:

– Нет, ты совсем! Наберись терпения и дослушай до конца. Начнем с моего отца, а твоего деда, Рассат Тиннина, тогда известного под именем Гагтунгр. Он прибыл на Землю около десяти тысяч лет назад с планеты Тартар, из системы Лангор. В вашей системе координат это HD 10700 F, Тау Кита. Его беспокоили раны, нанесенные сородичами во время заварухи, которая закончилась гибелью их родной планеты. Все, кто выжил, разлетелись в разные стороны. Пару сотен лет твой дед приходил в себя, согреваясь возле ядра планеты Земля, но тартары[72] не могут долго сидеть без дела, да и с обстановкой следовало разобраться. Поверхность планеты для него не годилась, и для начала исследованию подверглись горячие недра, примыкающие к ядру.

Как ему тогда показалось, планета была почти необитаема, встречались огненные стихиалии, но они не обладали разумом, в тартарском понимании это даже не животные, скорее амебы. Но опыты управления флеймами[73] оказались успешными, и проворные огоньки стали глазами и ушами твоего деда. На поверхности, вблизи действующих вулканов, удалось получить больше сведений о внешней среде и выявить разумные формы жизни.

Тартарам чужды гуманизм и сентиментальность вследствие подавления интеллектом эмоций, на этом строится вся их культура. Поначалу Рассат захотел поработить слабые местные формы жизни и наслаждаться безграничной властью над планетой.

Но, помня о Судном дне Тартара, Рассат не стал торопиться с получением контроля над всем и вся, ведь его соотечественники добились многого в этом направлении, но в целом потерпели неудачу космического масштаба.

Ему удалось приручить нескольких аэров[74] и с их помощью обнаружить не только тогдашних животных и приматов, но и присутствие местной разумной жизни, а также следы иномирян.

Рассат не стал торопиться, а решил понаблюдать и через несколько сотен лет выяснил, что местные разумные используют волевые импульсы для создания определенных условий проживания, применяя природные и погодные явления как орудие порабощения полуразумных приматов.

А иномиряне занимаются добычей полезных ископаемых, в основном – золота. В жизнь хозяев планеты и их подопечных космические гости не вмешиваются, потихоньку разворовывают ресурсы и доставляют их на родную планету.

В вопросах контроля ничего не меняется тысячи лет: разделяй и властвуй! Осталось разобраться с инструментарием. Как создать конфликт интересов между группами, деятельность которых далека друг от друга, как Земля от Марса? Вначале Рассат отследил, как местные разумные влияют на погоду и другие погодные явления, и осознал, что их могущество зиждется на особом виде энергии, которую они получают от приматов в момент поклонения и ритуальных жертв. В чистом виде тартарианцы не способны такую энергию генерировать. Необходимо было заставить приматов отдавать такую энергию непосредственно Рассату либо использовать технологическое решение и создать соответствующий прибор. Вначале второе показалось перспективным делом, и Рассат сконструировал генератор энергии, похожей на необходимую, но что-то пошло не так, и долбаная штуковина стала выделывать всякую ерунду с магнитным полем, погодой, а иногда и со временем. Пришлось утопить зловредную железяку в океане, но она до сих пор дает о себе знать[75].

Однако годы наблюдений не пропали даром, Рассат обнаружил миллионы джоулей незадействованной энергии. Она имела ту же природу, что используемая разумными формами жизни (приматы их считали богами), но имела знак минус, являлась противовесом энергии молитвы. Любые негативные эмоции, а также отсутствие позитивных порождало темную субстанцию, пригодную для поглощения и воздействия на внешнюю среду и внутреннее состояние приматов.

И Рассат научился ее использовать! Естественно, разразилась долгая война всех против всех, а в ее результате получился некий сплав интересов и возможностей, который застыл в зыбком подобии равновесия. Это и есть нынешняя цивилизация в том виде, который ты знаешь. Особенно ярко паритет проявился в каноне, где ты родился, но общая картина повсюду одинакова: ни одна из сил не может одержать окончательную победу, не подвергнув опасности существование планеты! Необходима встряска: коллапс, взрыв, война! Только яркая мощная вспышка эмоций, идей, мощных усилий творческих сил человечества способна вывести прогресс из стагнации[76], в которой сейчас дремлет вечный двигатель процветания и счастья!

«Да, говорить ты умеешь, – подумал я, – темную энергию дедуля научился использовать, всего и делов-то, какое же он зло? А почему светлую не смог? Склонности не было или слишком сложным показалось? А чтобы человечество скачком в распрекрасное будущее направить, всего-то и надо – немного горючего – людской крови: вот чем закончатся все ваши революции – проходили уже! И только для блага!»

Мамона молча изучал мое лицо, тень сомнения коснулась его глаз, но он все же продолжил:

– Ты – принц крови, возможности и привилегии твои не поддаются описанию, но в тебе слишком много от человека. Поэтому ты должен заключить договор со мной. Тогда все конкуренты: Билиал, Бифур и другие – побоятся к тебе и пальцем прикоснуться – таков Закон. Они ведь не то чтобы лично к тебе ненавистью пылают – нет! Они мой успех стремятся уничтожить – у них ведь ничего подобного не вышло! А в пророчествах ясно сказано: легионы поведет человек! А битва близка, все это чуют! Зов Бездны[77] ждет достойную руку! Я вижу: ты колеблешься, твое воспитание, жизненные принципы противоречат новой информации. Священники предлагают жизнь вечную за следование идеалам религии. Но поверь, это плохая сделка: в теле, которое ты получишь, запас прочности неисчерпаем и всегда может быть восполнен, любое повреждение будет излечено! Что тебе райские кущи, когда перед тобой наслаждения битвами, сладость неземных удовольствий и безграничные знания! Князья и вожди склонятся перед невиданной доселе мощью! У меня кровь вскипает от подобной перспективы и гордость за тебя наполняет мое сердце! Я не мог быть с тобой, как подобает отцу. Не научил тебя играть в футбол или забивать гвозди, но клянусь силой судьбы, я очень хотел быть рядом, видеть твои первые шаги! Я жаждал всех радостей отцовства, но ты все время, с самого рождения, находился в опасности, и мое присутствие, явное или тайное, только ухудшило бы положение и наши враги перешли бы к действиям! Мое человеческое тело убили во младенчестве! Мы не хотели, чтобы тебя постигла та же участь! Твоя мать выкрала чужого ребенка, и поменяла вас местами, и погибла вместе с ним, вселив уверенность в злодеев, что тебя больше нет. Настал мой черед: я устроил спектакль скорби, и все наши враги отступились – поверили! Выть и страдать напоказ было просто – я любил твою мать! Но теперь все знают – ты жив, и не остановятся ни перед чем, только бы убить тебя и предотвратить Последнюю битву! От так называемых воинов света я сумею тебя защитить. Они не обладают могуществом и влиянием, ресурсы их ограничиваются моральными принципами. А конкуренты из Плавильни – другое дело! Хотя никто из них не смог зачать ребенка, но у каждого демона есть ярые последователи. Это порождает надежду, что возможны разные варианты будущего, в том числе и такие, где Зов Бездны несет человек – избранник и слуга какого-нибудь адского властелина! Но не твоего отца! Только заключив со мной договор, ты по праву, пусть и формально, станешь одним из моих подчиненных, и ни один из столпов подземного сообщества не осмелится причинить тебе вред; чревато полным поглощением…

Мамона что-то говорил и говорил своим хорошо поставленным голосом, перечисляя привилегии и преференции имеющего договор перед тем, у кого сделка не заключена. Его глаза перестали быть похожими на черные пуговицы, приобрели нездешнюю страшную глубину, полную багровых отблесков и теней. Но смысл его речей мне был знаком и понятен. Примерно то же самое мне вжовывал и Беппе. И все их цветистые обороты и посулы можно свести к нехитрому: без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек!

И тут меня снова охватило чувство легкости и падения, от которого вдох застревает в горле и в груди приятно холодит, будто от мятной конфеты «Взлетная». Ощущение, что я сейчас пойму что-то важное, охватило меня и полностью вытеснило все остальное.

Оно было сильнее и пронзительнее, чем когда-либо, и комната с Мамоной, уплыла куда-то вбок, а на ее место пришла тьма и голос: «Апо́п (Апе́п, Апо́фис, греч. Ἄπωφις) – в египетской мифологии огромный змей, олицетворяющий мрак и зло, изначальная сила, олицетворяющая Хаос, извечный враг бога солнца Ра. Миссией Апопа являлось поглощение солнца и ввержение Земли в вечную тьму. Часто выступает как собирательный образ всех врагов солнца. Имена Апопа также произносятся как Апеп и Апофис на греческом языке».

Фразу на греческом языке я услышал в белой чистой комнате, явно больничной палате. Рядом со мной сидел бородатый мужичок и читал книжку вслух, на тумбе около кровати были сложены стопкой с десяток книг с яркими обложками и не менее заметными названиями на корешках: «Прецессия равноденствий», «Сыны грома, кто они?», «Киты – древние хозяева Земли» и так далее.

Чтец заметил, что я открыл глаза, и заметался вокруг кровати, отключая какие-то аппараты и радостно вопя:

– Ну, слава… в себя пришел, хвала… – И уже куда-то в сторону двери: – Прошка, Алыкель, тащите сюда каталку!

За стеной послушался шум, возгласы, металлический грохот, дверь распахнулась, в нее протиснулись двое крупных мужчин самого разбойничьего вида, толкая перед собой железные носилки на колесиках.

– Грузи его, только осторожно. Слабый он еще, – распоряжался мужичок – любитель чтения, размахивая книжкой. – Ты, Прошка, как поедем, придерживай его, не ровен час, навернется.

Один из «санитаров» положил свою лопатообразную ладонь мне на грудь и явно изготовился меня грузить, но в этот момент в палату вошел седой, гладко выбритый мужчина в очках в сопровождении нескольких юношей и девушек. С удивлением эта группа в белых халатах уставилась на суету трех бородачей. Через секунду предводитель «зимних разведчиков» произнес тоном, не терпящим возражений:

– Какого… а ну прекратить! Амфетаминов, что вы здесь устроили?! Оставьте в покое больного, немедленно! Марш отсюда!

Ворча, мужики отступили. Врач в очках проверил мой пульс, спросил про самочувствие. Не дожидаясь ответа, сказал в сторону своей свиты:

– Интереснейший случай! Больной находился в коме тридцать дней! – И уже обращаясь ко мне: – Вы слышали, что читал санитар, чувство расширения или уменьшения посещало вас?

Я кивнул в смятении, понимая, что события последнего месяца не более чем бред, навеянный алкоголем и медицинскими препаратами, в ужасе прощаясь со своей особой ролью в судьбах нескольких миров.

– А что со мной, доктор? – поинтересовался я.

– Обыкновенное алкогольное отравление, – ответил эскулап и, обращаясь к сопровождавшим его юношам и девушкам, начал вещать профессорским тенором, иногда срываясь в противный фальцет: – Как известно, смертельная доза алкоголя для женщин составляет четыре с половиной промилле[78] в крови и шесть-восемь промилле для мужчин. Содержание этанола в организме этого пациента – двенадцать промилле в жидкостях тела и до восемнадцати – в органах на момент госпитализации. Принятые меры позволили снизить смертельные показатели до нормы, но и в настоящее время опасность комы сохраняется, ибо в некоторые моменты лечения содержание алкоголя возрастает по неизвестным причинам. Создается впечатление, что организм больного вырабатывает спирт…

Раздался щелчок, и палата погрузилась в темноту. Включилось тусклое синее освещение, доктор и его свита спешно покинули помещение, в коридоре слышался командный голос очкарика, отдававшего распоряжения. В палату вернулся Амфетаминов с фонариком в руке, следом за ним грузно ввалились его помощники. Они споро перекинули меня на каталку и шустро покатили ее по полутемному коридору, мимо тусклых синих фонарей и зеленых светильников с изображением белого бегущего человека и стрелкой. Сил для сопротивления или споров у меня не было, так что я просто лежал и старался не выпасть.

После нескольких поворотов мы попали в длинный коридор, дорога, подсвеченная синим, вела куда-то вниз. Как только мы спустились и покатили по ровному полу, вспыхнул свет. Яркое белое сияние на миг ослепило меня, и я крепко зажмурил глаза. Когда ко мне вернулась способность видеть и осознавать окружающий мир, передо мной предстала следующая картина: на пути каталки стоял, расправив плечи, давешний врач, за его спиной маячили две медсестры. Амфетаминов занял позицию между мной и доктором, в его сцепленных за спиной руках сверкал огромный нож, кажется, медики его называют «большой ампутационный».

Прошка и Алыкель выступили чуть вперед. Сестрички тоже пришли в движение. Со скрежещущим визгом они бросились вперед, зажав в обеих руках короткие блестящие металлические трубки, которые заканчивались большими стеклянными шприцами. Они одновременно прыгнули на бородачей, вытянув руки со своим странным оружием.

Прошка отступил в сторону и ударил по направленным на него остриям свинцовым шаром на цепи, неизвестно когда оказавшимся в его руках. Кистень захлестнул шприцы, осколки брызнули во все стороны, блестящие жезлы прижало к полу.

Алыкель, как видно, полагался только на силу своих рук. Он схватил свою противницу за запястья и бросил ее через себя. Но ловкая бестия извернулась, и один из шприцев воткнулся Алыкелю прямо в спину. Он пошатнулся, почернел, сморщился и рухнул как подкошенный.

Прошка отшвырнул ногой девушку в белом халате, атаковавшую его, и прыгнул ко второй, которая так ловко вывела из строя Алыкеля, выхватил у нее жезл с полным шприцем, воткнул иголку медсестре в бедро и снова размотал цепь для нового удара. Получившая укол фурия повалилась на пол, не подавая признаков жизни.

Чего не скажешь про ее коллегу: нисколько не ушибившись от падения, «сестричка» кинулась на Прошку, стараясь пнуть его в пах или ткнуть острыми ногтями в глаза. Прохор уворачивался, волоча за собой бесполезный в ближнем бою кистень. В какой-то момент ему удалось встать подальше, и он отправил свинцовый шар в свистящий полет смерти.

Его противница проворно взбежала на стену, нереально ловко цепляясь руками и ногами за ровную поверхность, подобно пауку. При этом она полностью вывернула голову в сторону противника, неприятно скалясь.

Шар тяжко грохнул об пол с такой силой, что одна его сторона стала ровной. Прошка снова потянул его на себя, но младший медицинский персонал блеснул сноровкой: медсестричка, эротично разрывая халат, прыгнула на оружие. Одной ногой она наступила на цепь, а второй подбила шар вверх. Мягкий металл не выдержал, сорвался с цепи, и тяжелый снаряд бухнул в стену над моей головой да так и остался торчать в штукатурке.

Амфетаминов метнул свой нож в доктора. Эскулап, до этого безучастно наблюдавший за схваткой, сделал резкое движение обеими руками, как будто оттолкнул от себя невидимый груз. Волна чудовищной силы прокатилась по коридору, сметая тела живых и мертвых, их оружие и какой-то мусор, сгребла все это в немыслимый клубок.

Только Амфетаминов остался стоять среди этого бедлама, приосанившись. Волна не причинила ему вреда, докатилась до меня и сильно ударила по каталке, прижала ее к стене, я оказался между металлом и бетоном, меня терзали невыносимое давление и боль.

Через несколько секунд я вырубился. Последнее, что я увидел, – каталка, повинуясь жесту Амфетаминова, встала на колесики, а нож все-таки порезал доктору плечо, кровь залила белый халат.

На этот раз пробуждение было мягким и приятным, рассеянный свет ласкал веки, белая палата пахла чистотой и чем-то знакомым с детства, манящим предчувствием праздника. Тело было наполнено волнующей истомой, и я сладко потянулся, похрустывая суставами, радуясь жизни всеми порами и закоулками своего слегка затекшего тела.

В палате я лежал в полном одиночестве, без всяких капельниц и аппаратов, только на плече побаливали три отметины от уколов. Я встал с кровати, выпил стакан воды из сверкающего чистотой графина, собрался выйти в коридор, но в дверях меня встретил улыбающийся «Айболит».

– Как самочувствие? Вижу, что лучше, напугали вы нас: недавно был новый рецидив, кое-как справились…

– А где санитар, ну этот Амфитаминов? – перебил я подозрительного доктора.

– У нас нет санитаров с такой фамилией, – недоуменно ответил врач, посмотрев на меня поверх очков, – а, ну понятно – видения! Я ведь уже пояснял, что организм, столь сильно отравленный, интенсивно воздействует на мозг, который, в свою очередь, порождает различные галлюцинации…

В этот момент распахнулась дверь, и в палату вошел тот самый Амфетаминов собственной персоной, только без халата, одетый в темно-синюю робу со светоотражающими полосами.

– Да что же это такое? – растерянно пролепетал доктор, удивленно уставившись на бородача.

– Видения, Варлам, галлюцинации, невнятные образы, порожденные винными парами, – весело ответил Амфетаминов и хлопнул врача по плечу, – в таком случае тебе ведь это повредить не может.

Медик вскрикнул, схватился за раненую руку, но сразу как-то подобрался, снял очки и выпятил челюсть, сразу стал похож на бультерьера своей неприятной вытянутой рожей. Доктор Варлам шагнул вперед и занял позицию между мной и Амфетаминовым.

Но санитар замахал на него руками, заговорил с просительными нотками в голосе:

– Ну, что ты, Варламушка, остынь, голубчик, верный мой! Хватит, ей… же ей. Алыкель и Тындар твоя теперь только через Плавильню смогут вернуться, и то если сам знаешь кто разрешит! Прохор не раньше чем через неделю с кровати поднимется. Ты ранен, у меня ребро сломано! А все из-за чего?! Да, знаю, приказ у тебя пациента охранять, за его здоровье головой и тугором отвечаешь. Но ведь про то, что с ним говорить нельзя, ты ведь сам решил, а?!

– Нечего к нему с болтовней лезть, только из комы вышел, – сурово возразил Варлам-доктор.

– Да ты не строжись, аки пес цепной, чай, люди мы, человеки! Я при тебе ему пару слов скажу – и все! – убеждал Амфетаминов своего оппонента. – Ну что ты как не родной, в одном круге же парились, такое не забывается, помнишь, как я печку-капельницу на смоле изладил?! А то померзли бы все, как кальмары, в брикет… Но, знаешь, лучше бы тебе тогда замерзнуть…

– Чего, чего? – не понял Варлам, и… в этот же миг лишился головы. Точным взмахом все того же большого блестящего ножа Амфетаминов расправился с врачом за долю секунды. Голова с противным стуком укатилась в угол палаты, а тело безвольно шлепнулось на пол, заливая все вокруг потоками крови. Несколько капель забрызгали мою кровать, и я непроизвольно вскочил.

Амфетаминов бросил нож на пол и поднял руки вверх, увещевающим тоном заговорил:

– Спокойно, Володенька, будь благоразумен, тебе я плохого не желаю. А если смерть Варлашки тебе не по нутру, то поясняю: умер он давно, и грохнули его небезвинно. Ты на рожу-то его погляди повнимательней, вишь, какие глаза узкие, а скулы высокие… Думаешь, он бурят? Так нет, вообще не местный – с острова Пасхи[79] он, слыхал, наверное. Специально очки таскает, чтобы на местного похожим быть. С ним такая история приключилась: родился он в семье длинноухих белых господ, где-то в тысяча двухсотом году от рождества Христова на том самом острове Пасхи. Только ни в бога, ни в черта тамошние колдуны не верили, желали только вечной жизни и всяческих наслаждений. И научились тела свои нечестивые покрывать татуировками, которые тугор в теле удерживают, да так крепко, что хоть клещами тяни – ни за что не вытащишь. Жизнь их соответственно увеличилась многократно, но с дряблостью кожи и мышц и другими проявлениями старости только физическими упражнениями и морскими ваннами не справишься. В результате бесчеловечных экспериментов над расой темнокожих, с нормальными ушами слуг длинноухие обнаружили, что продлевает красоту и молодость человеческая кровь.

Нетрудно догадаться, что с этого момента темнокожим людям второго сорта пришлось особенно несладко. Они уж и восставали, и воевали, но проклятым белокожим вампирам хоть бы хны – убить-то их нельзя!

Но, как и положено кровососущим, все-таки кой-чего боялись хозяева острова: солнца и соли. Поэтому понастроили подземных тоннелей через весь остров, чтобы спать и скрытно перемещаться.

Голь на выдумки хитра, и темнокожие слуги смекнули, что длинноухих можно просто закапывать на морском берегу прямо в океанскую соленую воду. Но не тут-то было: вампиры ночами раскапывались и всех недовольных высасывали подчистую, чтобы свою подпорченную соленой водой плоть восстановить. Долго эта война длилась, пока среди рабов не родился великий колдун – Рор. Вот он и придумал: над могилами нечестивых кровопийц возводить постаменты – аху, а на них ставить каменную куклу моаи – точную копию захороненного убийцы, прямо с татуировками и растянутыми мочками ушей. Поначалу намаялись с размерами: белокожие силой обладали немереной, из могил вылезали, сдвигая аху и моаи, но весы противостояния медленно и трудно, но все же покачнулись в сторону победы восставших рабов.

Теперь длинноухим приходилось все глубже прятаться в каменных лабиринтах подземелий, выкапывать бездонные провалы: спать-то им все равно необходимо. А короткоухие темнокожие прислужники стали их находить и как картофель выкапывать, а затем и хоронить навсегда.

Наш-то общий знакомый среди вампиров был шишкой немалой величины, и звали его – Паро, дольше всех пробегал от врагов, но когда они его все же нашли, то отгрохали ему самое большое надгробье: на девяносто тонн без малого! Когда морская вода татуировки выела, не смог его тугор дальше за жизнь цепляться, и поступил господин Паро в ледяной круг мучиться, где и получил новое свое имя.

Так что ты о нем не жалей, да и вернется Варлам из Плавильни вскорости, огненный властелин ему благоволит.

Но то дела старые, минувшие, а я к тебе рвался про надежду душ заблудших рассказать.

Кондратий, еще до нового срока, который он через беседу с тобой и получил, пояснял уже, что за канонами теперь смотрят не демоны, а грешники из Плавильни! Но у нас, у смотрителей, большая надежда на тебя! Желаем полностью в грехах раскаяться, да только побаиваемся, что в связи с прошлыми подвигами и нынешним сотрудничеством с демонами прощения нам не видать. Мы даже в контакт с ангелами и прочей светлой братией вступить не способны, сколько ни искали возможностей – ничего не получилось!

А ты – самый подходящий кандидат для испытания возможности искупления: и магией баловался, и с происхождением прямо беда, единственный недостающий штрих – договор с Мамоной.

Заключишь – и все, от нашей братии неотличим! Я ить знаю, откуда тебя выдернул! А сделал я это, чтобы ты дров не наломал: раньше времени на рожон не полез. Подпиши ты бумагу эту проклятущую! Тем более что Мамона тебе самому условия прописать разрешил! А потом и покаешься, обманем рогатых-то – и радость, и почет! А если тебе это удастся, и нам свет в оконце блеснет! А может, сподобишься, да и передашь весточку в светлые чертоги, как мы долю тут тяжкую мыкаем… Ну все, время беседы нашей вышло, ты помни о нас и прощай!

Амфетаминов уплыл куда-то вбок, и я снова очутился в черно-красной зале, в кресле, возле шахматного столика, напротив Лобаня-Мамоны.

Он смотрел на меня и молча ждал ответа. Если ему и было известно о моей отлучке, то он этого никак не показал. Я тоже помалкивал, в голове не было ни одной здравой мысли – так, обрывки недавних событий. До этого дня, когда мне следовало принять решение, даже когда одолевали сомнения, какая-то часть меня уже знала, что из предложенного жизнью я выберу, но сейчас разум молчал, ошеломленный сложностью и неоднозначностью задачи.

С одной стороны, я хотел помочь Кондратию и Амфетаминову и их товарищам. Пусть они душегубы-разбойники и запятнали себя сотрудничеством с адской администрацией, но ведь страдают, желают искупить свою вину. И покаяния ищут не под давлением обстоятельств, могли бы ведь и дальше жить по установившемуся укладу, но их выбор – идти к свету.

С другой стороны, они мне помогают, жертвуя собой, но преследуют свою цель, пусть и благую. И чтобы им помочь, я должен душу свою поставить за них, как будто я им крестный отец или пастырь.

Чтобы оттянуть момент решения, я спросил:

– А кто были эти местные разумные, о которых вы упоминали?!

Мамона удивленно задрал брови и тут же нахмурился, его взгляд красноречиво говорил: «А тебе не наплевать?» – но все-таки ответил:

– Правители духов и стихий. Следы поклонения им есть в любой культуре. Тот, кого русские называют Сварог, греки именуют Зевсом, а скандинавы Тором – рыжебородый повелитель грозы, он существует и по сей день! И такие властелины есть у землетрясений, роста растений, у каждого явления, будь то дуновение ветра или камнепад. Некоторые управляют более сложными процессами – Симаргл направляет ток энергии из Прави, через Явь – в Навь, то есть руководит потоком силы, которая течет сквозь каноны. Его брат Велес не только скотий бог, но и страж границ. Перейти через эти охраняемые пределы бытия практически невозможно, не умерев. Но некоторым это удается, тебе лучше других это известно. При таком пересечении вживую Симаргл делает копию тела объекта, и он существует в нескольких мирах. В твоем родном каноне Амфетаминов с Варламом хранили твое тело в больнице.

Мамона сделал паузу. Посмотрел на меня, и я понял, что ему все известно.

– В очень близком, по сути бытия и развития, к твоему родному, почти неотличимом каноне мы находимся сейчас, а дела славенские – очень далеко, и зачем тебя Симаргл туда отправил, мне неизвестно. И полно об этом! Как я понимаю, интермедии окончены, и ждать я больше не намерен! Эта встреча должна окончиться договором или отказом от оного! Несмотря на твое особое положение, формально ты просто человечиш… человек! А это всегда выбор – добывать золото или накапливать его… Я жду довольно продолжительный промежуток времени, а терпение не входит в число моих добродетелей. Говоря откровенно, у меня их вообще нет! У тебя минута! Отсчет пошел!

Теперь он не был похож на доброго дядюшку. Живот подобрался, плечи и нижняя челюсть выдвинулись вперед, в рыхлых щеках пролегли волевые овраги.

Мамона смотрел мимо меня, явно взвешивая варианты дальнейшего развития событий.

Без дурацкой маски он стал более понятен. Нет, не ближе или симпатичнее, а именно понятнее, ему бы тоже стоило потренировать мимику, прежде чем садиться играть в покер, если его посетит такой каприз.

Все его помыслы прорисовались на его лбу: кровь и огонь ждет любого, кто стоит между ним и его целью. Достал я своего новоявленного папашку, шутки кончились.

В таком незавуалированном и агрессивном виде Лобань-Мамона казался гораздо привлекательнее, чем раньше. И то, что передо мной – несомненное зло, перло из каждой клетки его огромного тела.

С каким наслаждением я отправил бы его в короткую эротическую прогулку. Прямо в эти желваки выпалил бы острую фразу, которая сразу отчеркивает личное пространство и разграничивает интересы и отношения. Но я понял, что не смогу, и вовсе не потому, что чувствую пиетет перед родителем.

Витька-друг у них, где-то в клинике, Амфетаминову сразу наказание выйдет, как Кондратию. Тело мое не зря Варлам охранял – оно тоже заложник. А если они его покалечат или убьют, я никогда домой не вернусь, и неизвестно, как это в других канонах отзовется!

Прочитав по моему лицу, что я созреваю для сделки, Мамона просиял обаятельной улыбкой. Овраги и желваки исчезли с жирного лица, и он зачастил, как продавец кофейных машин или брокер:

– Не подумай плохого, сын! Свобода действий у тебя полная, я же объяснил, зачем заключение контракта так необходимо – для статуса! А в остальном – делай, чего душа желает! Хочешь – Славен твой центром объединения всех окрестных народов сделаем – самым большим и богатым городом Европы станет… Ты только позволь тебя обезопасить, а там… кто не был молод, тот не был глуп… Живи грешником или праведником, я возражать не стану!

– Ладно, давай ознакомимся с документом, что зря о беспредметном разговаривать, – нехотя процедил я, понимая, что этот раунд проигран вчистую.

– Пожалуйста, – тут же протянул мне желтую пергаментную страницу Мамона.

Документ был написан каллиграфическим почерком, с завитушками и вензелями, заглавные буквы исполнены на красном поле и могли бы сойти за миниатюры немалой художественной ценности. Взять хоть первую «Я» в виде прекрасного обнаженного юноши, упиравшего руку в бок и отставившего ногу.

Сам текст был прост и занимал полстраницы:

«Я, нижеподписавшийся, принимаю на себя обязательство передать права на неощутимую и нематериальную часть своего тугора в ведомство демонов-искусителей, по первому требованию оных, за выполнение моих желаний высказанных и невысказанных, а равно потребностей, удовлетворения которых могу впредь требовать в устном и письменном виде».

Далее подпись Мамоны в виде копыта и его печать, на которой была изображена все та же монета с четырехугольным отверстием, на оттиске виднелись надписи на разных языках, которые полностью покрывали ее поверхность: ла динеро эль тодо, деньги – все, и так далее.

Возразить или изменить нечего. Я посмотрел на Мамону, он показал большой палец. Как только я прижал свой, в нужном месте, под текстом, пергамент присосался к коже на несколько секунд, на желтой странице осталось алое пятно моей крови.

На этом спецэффекты закончились. Мамона положил контракт в черный портфель, сослался на занятость и ушел, довольно ухмыляясь. Я сидел в одиночестве и прислушивался к ощущениям.

Мне было страшно. Казалось, я совершил чудовищную ошибку, но исправить ее уже невозможно. Как будто жернова чудовищной мельницы совершили свой неумолимый круг и перемололи все, что я ценил и любил, остались только пыль, боль и разочарование.

Они обхитрили меня, теперь это очевидно. Чем бы я ни руководствовался, принимая решение заключить этот договор, теперь – я часть системы Зла и настанет день, когда за это придется ответить перед самым строгим судьей, перед самим собой! Этот бескомпромиссный обвинитель уже предъявил свой счет – ведь я не сделал ничего плохого, а он уже терзает меня угрызениями совести.

На красно-черный столик легла тень, я поднял глаза и увидел Беппе.

Выглядел я, вероятно, не очень, доктор аж присвистнул, сбегал куда-то и вернулся с бутылкой виски и льдом. И вовремя – я выпил полстакана без льда, как воду. Спиртное приятно зажгло внутри. Я взял из коробки на столе сигару, обрезал ее шоколадный овальный край золотой гильотиной, прикурил от большой кедровой спички, затянулся со вкусом и понял, что не все так безнадежно и как-нибудь наладится, где наша не пропадала.

Глава 9

Солнце светит, девки улыбаются, здоровье есть – жизнь продолжается

Как обычно, все мысли отразились на моем лице – хорошего игрока в покер из меня не получится.

Беппе просиял. Присел напротив и сказал:

– Ну вот и славно! Вижу, мрачные мысли отступили, теперь – только вперед! Какие будут пожелания?

– Никаких особенных поручений для тебя нет, – спокойно ответил я, любуясь закатным морем. – Давай только проясним несколько моментов, теперь для этого нет никаких препятствий?

– Я весь внимание, но прежде чем мы перейдем к делам и свершениям, не желаете ли посетить Рио-де-Жанейро, Лас-Вегас или Гавану? Право, в вашем возрасте неплохо и отдохнуть от всяческих перипетий в компании каких-нибудь негритянок, мулаток или краснокожих скво[80], а может, и белых, испанок там или француженок.

– Украинки тоже вполне подойдут… А также русские, польки и чешки, – невольно выпалил я, ведь мне так долго не приходилось общался с противоположным полом, интрижка с огневицей – не в счет.

– Ну, вот и славно, дела подождут. Согласно свойствам переноса, вам нужно погрузиться в фазу глубокого сна, чтобы попасть в Славен, а я напою вас препаратом, который вас взбодрит и не позволит полностью уснуть, так вперед?! – подмигнул мне Беппе.

– За туманной звездой кочевой, на закат, где дрожат паруса[81], – принял я его игривое настроение и почувствовал приятное смутное волнение в предвкушении приключений.

«Да, давно не брал я в руки шашки…» – подумалось мне, даже какая-то робость чувствуется, не оплошать бы перед иностранками. Из искусства соблазнения вспомнилось только старорежимное: «А хотите, я вам мохнатого шмеля покажу?»

– Слушайте, молодой… а позвольте мне так вас называть, просто Молодой. Так и путаницы меньше, имен-то у вас хоть и не столько, как у Саппо-Лобаня, но тоже хватает, – предложил Беппе, дождавшись моего одобрительного кивка, продолжил: – Так вот, предлагаю, согласно вновь утвержденному плану, начать с Рио-де-Жанейро и бразильянок.

– Отлично. А сколько туда лететь или плыть? – поинтересовался я.

– Нисколько! – немало удивил меня Беппе. – Теперь у вас совершенно иные возможности, и вы сможете их оценить прямо сейчас. Итак, наш первый пункт!

Без всякого перехода мы оказались на грязноватой улице южного города, залитой красными лучами закатного солнца. Доктор, жмурясь, как кот, своим менторским тоном читал новую лекцию. Одновременно он тащил меня вперед и говорил. Вещал, одновременно указывая на объекты, которые описывал:

– Раньше все «as mais lindas gatas do Rio», самые клевые девушки (gata, гарота, в бразильском португейс означает девушка, чика) Рио собирались возле легендарной дискотеки «HELP», которая с начала 80-х являлась визитной карточкой Копакабаны и где можно было найти все, что душе угодно: Sex, Drugs & Rock’n Roll[82]. Но после карнавала две тысячи десятого года она приказала долго жить… префектура Рио в лице мэра города Серджио Кабрала в свете приближающихся двух грандиозных спортивных событий с целью декриминализации туристической «Zona Sul» решил убрать с главной улицы Рио – Авениды Атлантика, это известное место съема пут и тусовки драгдилеров, да и построить на этом месте музей музыки.

Так называемый «Museum of Image and Sound», – Беппе указал рукой на большое здание, – заведение безусловно нужное с культурной точки зрения, но с потерей «Хэлпа», на мой скромный взгляд, Копакабана утратила одну из тех самых изюминок, которые и делают ее и этот город особенно колоритными, но префектуре, как говорится, видней.

Путы и драгдилеры из «Zona Sul», где живут богатые кариоки[83] и туристы «гринго», конечно же, никуда не делись, а плавно рассредоточились по остальным заведениям и клубам. Одним из самых популярных, в метрах семисот от «Хелпа» (сейчас, как мы видим, там стройка), по av.Atlantica 1424 в сторону Леме (praia Leme) так называемый «Бар Балкони», Balcony Bar, напротив Praзa do Lido, по выходным днем и ночью на этой площади разворачивается Feira de Artesanto (ярмарка сувениров)…

Район Площади Лидо является основным сосредоточением злачных мест на Копакабане, есть еще второе сосредоточение в районе Av. Princessa Isabel…

Но тем не менее и здесь есть на любой вкус, есть и худые (маграс), и достаточно в теле (гордас), высокие, мулатас, бранко, негро, моренас гостозас маравильозас, с длинными ногами и задницами, что, как говорится, бокал пива не упадет, – вещал доктор, хитро поблескивая стеклами очков.

И действительно, вокруг небольших баров стояли, пританцовывали, переходили с места на место разноцветные гароты самого разного телосложения и цвета кожи. Такое безусловное разнообразие заставляло вглядываться в эту армию любви до ряби в глазах и приятно напрягало низ живота. Эти красные, белые, черные женщины создавали иллюзию гарема, и я с удовольствием отдался этим необычным ощущениям обладания вечным сокровищем, не подверженным инфляции и девальвации, – женским телом.

Мы с Беппе зашли в бар и присели возле небольшой сцены с пилоном, или как его называют местные – рурой. А по-простому: хромированный шест. Вокруг блестящей палки извивалась совсем юная девушка. Красавица задорно встряхивала атлетичным телом, эротично поблескивая в электрическом свете бликами на идеальной светло-коричневой коже. Заметив мой неподдельный интерес, это чудо природы растянула и без того огромный рот в широчайшей улыбке, нереально пухлые губы обнажили белоснежные зубки, которых, казалось, было шестьдесят!

Она скатилась с пилона на сцену, и мы оказались лицом к лицу. Нимало не чинясь, фемина медленно и со вкусом поцеловала меня прямо в изумленно приоткрытый рот, а затем резко развернулась на заднице и обняла мою шею своими длинными ногами, так, что я уперся носом прямо в ее крошечные бикини между мягкими и влажными губами, которыми она не могла разговаривать!

Она на секунду придержала мою голову, затем спрыгнула со сцены. Сильно дернула меня вверх, за рубашку, заставила встать, развернулась. Положила мои руки на ее задницу, накрыв своими, и стала методично бить меня своей мягкой оттопыренной попой по бедрам и члену. Удары были совсем легкие, будто пуховой подушкой, но по мере ускорения музыки становились все жестче и быстрее. Внезапно она налегла своей пятой точкой на мои чресла, заставила меня снова сесть и устроилась сверху, уже лицом ко мне, так, что ее мягкий передок плотно прижал мой затвердевший член.

Она потрепала меня по щечке и снова запрыгнула на сцену, продолжая танец вокруг шеста. Немногочисленная публика была в восторге, местные одобрительно кричали, поднимали бокалы и шоты с выпивкой, тыкали ими в сторону девушки, не забывали и меня.

Но их мимолетному герою было не до успеха совместного номера: я жаждал эту крошку так, что смог бы ведро с водой без помощи рук и зубов нести с километр!

Беппе, не дожидаясь приказов, оказывается, уже обо всем договорился. Он с трудом увел меня на улицу и усадил в лимузин. Через несколько минут автомобиль припарковался возле отеля с вывеской «Rio Othon Palace».

Портье удивленно уставился на меня, явно ожидая багаж, но я буркнул: «Афтэ», и служитель гостиницы препроводил меня вначале к сияющему лифту, а на пятом этаже и в номер, который оказался огромным люксом с большими окнами вместо передней стены. Вид на ночную Копакабану оказался великолепен: синие бассейны уходили террасами к самому океану, бухту красиво освещали разноцветными огоньками многочисленные прогулочные яхты, влюбленные парочки прогуливались вдоль кромки воды, беззаботно подставляя лодыжки соленой воде. Воздух был напоен радостным предвкушением, и я жадно вдыхал его, как запойный алкоголик принюхивается к утреннему пиву.

Я решил освежиться и пошел в душ, а когда вышел из ванной комнаты, на меня будто напал душистый осьминог: моя партнерша по недавнему танцу бросилась мне на шею и одновременно обняла ногами мою талию. Крепко поцеловала меня в губы, потом ловко сползла по моим ногам и очутилась передо мной на коленях, сбросила с себя белоснежную блузку, прижалась большими и упругими грудями к начавшему снова твердеть члену.

Потом она капнула из пузырька, зажатого в руке, пряно пахнущего масла на свои напрягшиеся соски и между своими чудесными холмами, помогая руками, зажала моего мальчугана в этом жарком и скользком ущелье, одновременно привставая и опускаясь, так, чтобы я видел ее вызывающе торчащие ягодицы. Это было пиршество для глаз и для ощущений (так мне тогда показалось), но вскоре я понял, что ошибся: это были холодные закуски перед основным блюдом.

Когда головка моего дружка оказалась у нее во рту, в этом горячем и влажном блаженстве, я закрыл глаза и застонал. Мулатка свое дело знала: плотно сомкнутые толстые губы заскользили вверх и вниз, член то бороздил по нёбу, то проваливался прямо в горло, то двигался по мягкой щеке… Я так давно не занимался сексом, что не выдержал и забился в конвульсиях, извергая толчками водопад спермы. Моя новая подружка не дала мне вынуть член и приняла все до капли, жадно сглатывая. Я думал, что фонтан иссяк, когда она смазала сильно пахнущим маслом мои яички, стала массировать их и сильно посасывать головку. С воплем мне удалось выстрелить еще, чуть ли не такую же порцию, как первый раз. Но это, к моему изумлению, было не все!

Проглотив новый поток спермы, волшебница принялась активно втягивать член все глубже в свое горло, продолжая нежно поглаживать яички, промежность, иногда задевая и анус. Я вскричал, как безумный, и снова кончил.

Не в силах терпеть новый оргазм, я вырвался и в изнеможении повалился в кресло, ощущая, как продолжает сжиматься и разжиматься мой пах раз за разом, заставляя меня непроизвольно стонать.

Танцовщица стояла надо мной с торжествующей улыбкой на полных вишневых губах и, смеясь, убежала в ванную, соблазнительно виляя идеально круглой задницей.

Я некоторое время балдел, двигаться не хотелось, но изголодавшееся по сексу тело требовало продолжения! Я устремился следом за девушкой, чувствуя, как меня охватывает новая волна вожделения.

В ванной комнате размером с небольшой номер все было отделано розовым мрамором, посередине, на небольшом возвышении, стояла на медных львиных лапах огромная белоснежная ванная, наполненная водой и пеной, а в ней, как Афродита, расслабленно лежала моя юная партнерша. Она услышала мои шаги и приоткрыла свои светло-карие глаза с длиннющими и густыми ресницами, приглашающе махнула мне рукой: «Залазь!» Два раза такой ангажемент повторять не требуется: она еще не окончила жест, а я уже улегся напротив танцовщицы, разбрызгав вокруг селевые, мутные от мыла потоки.

Мулатка схватила кусок мыла и старательно намылила каждый сантиметр моего тела, не пропуская абсолютно ничего, затем вылезла на мраморный пол, обхватила меня под мышками своими мускулистыми руками и, скользя по моей груди своими сосками, вытащила из ванны. Какая же она сильная!

Она проводила меня в комнату, где положила на топчан, застеленный хрустящей простыней. Девушка принялась сначала мягко, а потом все сильней разминать мои руки, ноги, спину, грудь, шею и лицо, легко вращая мое тело за руку, словно кабана на вертеле. Разогнанная массажем кровь быстрее заструилась по жилам, и я почувствовал, как крепнет мой бушприт, словно его задирает вверх пенная океанская волна! Заметив мое возбуждение, красавица дружески потрепала моего «морского волка», как старого знакомого, и смазала его все тем же маслом, нежно сжимая обеими руками. От новой ласки член просто окаменел и непроизвольно задвигался, разжимая ее пальцы. Но мулатка только усилила нажим, счастливо смеясь, и даже стала напевать какую-то песенку на «португезе». Еще раз как следует смазав мое хозяйство, затейница достала из своей сумки недлинную и достаточно толстую палку, отполированную до блеска, достала из комода простыню, легко запрыгнула на топчан и встала надо мной, построив из своих ног очаровательную арку.

Она стояла, нимало не смущаясь, открыв передо мной абсолютно гладкие, без единого волоска, сокровенные тайны своего тела: словно волшебная раковина показала частицу своего содержимого: слегка выглянула розовой плотью из своей кремовой раковины, а прямо за ней небольшая шоколадная звезда обещала блаженство своей сомкнутой упругой тайной.

Я прикрыл глаза, разглядывая все это, а хозяйка сего великолепия что-то там проделывала под потолком, при этом забавно выгибалась и вихляла своими прелестями так, что просто дух захватывало. Закончив с загадочными приготовлениями, девушка присела, удивительно точно надев свой «колпачок» на мой «набалдашник». Теперь я видел густые черные пряди, ниспадавшие по великолепной сильной спине до идеальных прекрасных ягодиц.

В ее руках была зажата та самая палка, продетая в скрученную простыню, закрепленную другим концом в крюке на потолке. С помощью этого нехитрого приспособления красавица, стоя на коленях, почти висела, практически не налегала на меня, сохраняя только необходимый контакт между нами. Ее аппетитные ягодицы выписывали немыслимые восьмерки, били по воздуху и моему зрительному нерву с силой землетрясения. Казалось, вся окружающая обстановка подпрыгивала в такт развязной плоти. Я чувствовал скользкое пожатие ее вагины, дополненное движениями мерно подлетающих коричневых булок. Так продолжалось некоторое время, и мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось! Но движения моей подруги стали более порывистыми и спонтанными. Ритм нарушился, переходя в бешеный галоп страсти, девушка уже не контролировала себя и все чаще касалась меня своей великолепной задницей, все сильнее сжимала член киской. В какой-то момент она приглашающе ударила себя по мягкому месту, и я принял эту игру: стал хлестать ладонями по ее упругим барабанчикам, отбивая древний неистовый ритм удовольствия!

Посреди нарастающей дроби красавица замерла и издала серию протяжных стонов, сильно сжимая мои бедра своими коленями, откинулась назад, накрыв меня водопадом черных волос, волны судорог сотрясали ее тело, снаружи и внутри, доставляя мне жгучее удовольствие, на грани боли. Я непроизвольно двинул бедрами и толкнул ее вверх, чем вызвал новую серию спазмов. Наслаждение оргазмом, видимо, перешагнуло незримый порог, и девушка завыла, пытаясь остановить мое движение, подобрала ноги и положила ступни тыльной стороной мне на живот, но только приняла мой член еще глубже…

Она на секунду повисла на руках и замолчала, подрагивая как под током, я только чувствовал горячую влагу, которая забрызгала мои бедра и обильно смочила промежность. Невыносимо сладкое давление заставило меня долбить прямо в горячее податливое дно, упершееся в головку, которой невозможно думать. Девушка снова завыла, с рычащими нотками, и задергалась на мне, неистово толкаясь коленями и немилосердно царапая мой живот ногтями на пальцах ног.

Мне пришлось сбросить ее ступни и следовать древнему зову плоти: мой член заработал, как сверло перфоратора, я колотил в нее с частотой дятла, я уже не помнил себя и даже не знал, кто это так вопит, я или она, а может, мы вместе! Фонтан спермы наконец вырвался из меня, и в этот момент меня ожидал сюрприз: мулатка поджала колени к груди и полностью повисла на руках! Простыня стала раскручиваться, ее киска завращалась вокруг моего члена и доставляла неведомое доселе наслаждение, я не мог остановиться и все кончал и кончал, уже не в силах орать, и только хрип вырывался из легких на каждую новую судорогу…

И это еще не конец истории, ведь мы еще не добрались до шоколадного десерта!

Но описывать дальнейшее не стану. Это уже личное! Не буду также рассказывать про печать Астарота и бордели Мюнхена, про ночные клубы Праги и красные фонари Амстердама, Рим, Париж и Бангкок с Поттайей также скроются от любопытных взоров, за легкой дымкой таинственности, и вовсе не потому, что скромность не позволяет мне раскрыть чувственные секреты нелегального бизнеса иностранных профессионалок и их татуированных покровителей.

Молчание мое сродни приемам старой школы кинематографа, которые предписывали заменять неприкрытую красоту полового акта эвфемизмом: пылающим камином, стаей пролетающих гусей или закипающим чайником. Такая картинка позволяет разгуляться фантазии потребителя искусства с неистовой силой! А кроме того, такое путешествие по странам, континентам и иностранным лонам заслуживает отдельного повествования, которое, возможно, еще будет создано в свое время.

После всех приключений мне не хотелось ничего и лень было ворочать языком, но все-таки я задал Беппе вопрос.

– Прежде всего мне хотелось бы уточнить, что именно мне следует делать и от чего воздержаться? – уточнил я и невольно, в свете последних событий, коротко хохотнул, довольный собой. – Ну, естественно, исключая сферу… мнэ… развлечений.

– В этом вопросе тебе советчики не нужны и даже вредны, – ответил доктор, поблескивая стеклами пенсне, – учитывая тот факт, что, скорее всего, ты собираешься обмануть Систему и даже ее изменить! Я за долгие годы никаких лазеек не обнаружил! Но это вовсе не означает, что их нет! В Плавильне и около нее разное болтают. Например, о тугоре, который из тела в тело прыгает и давно, ты вроде с ним даже встречался. Он не одну жизнь расплаты избегал. Или история про девушку есть, которая договор подписала, а при разделении неподсудной Уложению оказалась. Так что пути есть! Но с чего начинать – тебе решать!

Совершенно расслабленный излишествами организм плодотворные идеи генерировать отказался, и я решил заняться обязательствами.

– Мне нужно закончить кое-какие дела, прежде чем болото наслаждений утянет меня на свое покрытое медом дно. И неоконченных начинаний больше всего в Славене, поэтому мне нужно прежде всего там интенсивно потрудиться… Какие будут предложения?

– Нет ничего проще – метод отработан не одним поколением попаданцев, только мы его усовершенствуем – твои тела поместим в спецклиники. Ежедневный массаж и электростимуляция, плюс витамины, пробиотики, очистительные растворы – пожелаешь вернуться – изволь: тренированные и здоровые вместилища – к услугам хозяина, – заливался соловьем Беппе, оседлав любимого конька, – еще можем провести обучение языкам во сне…

– Больше никаких лекций, и над возвращением следует поработать – я за осознанные перемещения, надоело скакать, как блоха на сковородке, хочется больше порядка! – предъявил свои требования я.

– Это потребует усилий, – нахмурил лоб Беппе, – мне такие способы неизвестны, но это делает задачу только интереснее…

– Ну, и прекрасно! А теперь легкий перекус – и в Славен! – подытожил беседу я и как бы между прочим: – Мой друг Виктор, кстати, в каком сейчас состоянии?

– Его физические кондиции можно признать удовлетворительными, пребывает в основном в приподнятом настроении… А ты в курсе, что это не совсем тот Виктор, с которым столько водки выпито и соленых огурцов съедено?

– Несколько дней назад я узнал от Мамоны, что этот канон почти неотличим от моего родного, но все же не в точности совпадает, а в чем его отличия, мне еще предстоит выяснить. А признать, что я якобы в курсе, было бы как минимум опрометчиво… – честно ответил я и сделал паузу, ожидая пояснений, которые не заставили меня долго ждать:

– Дело в том, что свойства человеческой личности заставляют нас тяготеть к определенному слоту, – приосанился Беппе и начал вещать в своей манере, – или, как говорят леваки, к классу людей. Но такое же притяжение, если не более сильное, влечет индивидуума к более узким группам: партии, объединению, компании, семье. Так что в близких по расположению и развитию канонах встречаются личности, неотличимые от тех, которые окружают нас на протяжении многих лет в местах нашего появления на свет. И даже в далеких по расстоянию и времени канонах этот магнетизм общности людей продолжает действовать, делая встречу похожих и близких людей вполне вероятной. Китайцы вообще считают, что духовно развитые личности способны делить собственную душу на части, которые впоследствии при разделении обзаводятся собственными телами и ведут самостоятельную жизнь. Причем подобное они проделывают в пределах одного канона…

– Беппе, я же просил: поменьше лекций. Все, что мне нужно, я услышал! – прервал я доктора. – Давайте все же вернемся к ужину и сну – переходу в Славен!

– Да, да, конечно… – засуетился доктор, подошел к телефонному аппарату, висящему на стене, и отдал несколько приказов на испанском.

Тут же пришел молодой человек в темно-зеленой форме и жестом пригласил меня следовать за собой. Я попрощался с доктором и направился за офицером.

По коридорам мы шли недолго, военный указал на черную дверь с золотым символом Лобаня, а впрочем, нужно и должно называть вещи своими именами, ведь я так долго к этому стремился: на двери красовалась монета Маммоны!

За дверью меня ожидали шикарные просторные покои в серебристо-синих тонах. На столе был сервирован обед: овощи, фрукты, морепродукты, жареное мясо – изобилие создавало эффект сытости.

Тело, будто испугавшись переедания, умерило аппетит. Я съел пару креветок, выпил стакан воды – и отправился спать на огромную резную кровать, где утонул в перине и подушках.

Глава 10

Пей, нажрись, умри!

В лагере утро вступало в свои права. Я чувствовал себя отдохнувшим и полным надежд. Суета обозников, их крики и шутки, лай собак вселяли бодрость.

Я спрыгнул с лежанки, схватил меч и булаву, провел быстрый и, естественно, эффективный бой с тенью, поражая невидимого противника точными неотразимыми и неожиданными ударами.

После водных процедур завтракать не стал: впереди пир у мрассу! Оделся в чистое и пошел к шатру Петра. Отец-командир уже ждал меня свежий и веселый.

В сопровождении Тве, большаков и нескольких сотников, мы отправились к лагерю мрассу. Там все было готово к празднику: на скорую руку сколоченные столы и лавки, застеленные холстами, стояли в тени навесов, крытых тростником. От разнообразных яств рябило в глазах, ноздри щекотали ароматы жареного мяса, пряностей, горьких степных трав и кореньев.

Утки, куропатки, рябчики и перепелки аппетитными грудами лежали на серебряных блюдах, красиво украшенные овощами и зеленью. Бараньи ребра приглашающе выставили голые кости в небо, кабаны и телята возлежали коричневыми глыбами на джудрах[84], истекали душистым соком.

Брага, кумыс, вино – в кувшинах, бочонках и кожаных флягах заманчиво поблескивали запотевшими боками. От всего этого великолепия подвело живот, рот наполнился слюной, горло непроизвольно сжалось.

С трудом дождавшись нарочито сердечных приветствий мрассу и прохладных здравиц кубаев, все набросились на угощение.

Мне досталось место напротив Чичегула. Слева сидел Азамат, остальные гости – ближние сотрапезники, собравшиеся за столом, – были мне незнакомы.

Утолив голод и жажду, захотелось удовлетворить и любопытство: как прошел Лал испытания Тайру-хорс, Азамат объяснил, можно сказать, онлайн, но почему волки не только не набросились на героя нынешнего пира, но и защищали от гепардов, для меня осталось загадкой.

Азамат на мой вопрос удивленно задрал брови, но ответил с улыбкой:

– Тотемный зверь не тронет человеческого потомка до той поры, пока степняк не охотится на предка! В каменных городах люди забывают зов крови. Но старые мрассу говорят, что у руссов тоже есть могущественные покровители среди зверей и птиц: медведи, собаки, соколы…

Интересный экскурс в мир поклонения животным прервали тосты за новый жус, за Лала, за мрассу, за кубаев, за караюртов, за всеобщую победу, за героев, за Дикое Поле, за Славен…

Я со счету сбился, но выпивал умеренно, больше за компанию, чтобы никого не обидеть. За соседним столом сидел Узан, тот вообще демонстративно пил воду из стеклянного кубка, глядя прямо перед собой.

Когда отгремели велеречивые приглашения обмыть невероятные достижения присутствующих, после нескольких перемен блюд, в дело вступили музыканты. Заунывные степные мотивы приятно ласкали слух, органично сливаясь с окружающим пейзажем.

Затем смазанные маслом борцы таскали друг друга за пояса, заставляя соперника коснуться земли тремя конечностями. Тот из соревнующихся, кто все-таки не смог устоять и искал уверенной опоры на ноги и руку или на руки и ногу, под общий гогот таскал по кругу победителя, а затем под шутки и смех изгонялся с праздника бутафорскими холщовыми плетками.

Тве рвался побороться с местными большаками, но был, под общий добродушный смех, дисквалифицирован за изрядное число конечностей.

После силачей настал черед танцовщиц. Девы, слегка прикрытые тончайшей кисеей, плавно скользили между столов, легко касались, как бы случайно, сидящих воинов и лукаво поблескивали миндалевидными темными глазами, таинственно улыбались полными зовущими губами.

Незаметно, солнце плавно скользнуло ближе к горизонту, и, хотя был еще ранний вечер, гости начали сердечно прощаться с хозяевами и друг с другом.

В свой черед ко мне подошел Узан и, пожелав долгих лет счастья и здоровья, протянул кожаный ларец, окованный железными полосами, запертый на замок, да еще края крышки и сама замочная скважина были тщательно запечатаны пчелиным воском.

Я с удивлением принял дар, начал шарить по карманам, чтобы отдариться, но шаман остановил меня взглядом и пояснил:

– Я знаю, зачем ты здесь, кровавый жнец, я хочу сократить твое пребывание в Диком Поле. Ты поймешь, когда откроешь, но, прошу, сделай это только после того, когда наш жус возьмет Карлук.

– Хорошо, но как я его открою? Где ключ?

Узан криво усмехнулся и сказал:

– Он тебе не понадобится, выполни мою несложную просьбу, и все получится само собой!

Закончив свою загадочную речь, шаман ушел к своим, смешно подскакивая при ходьбе.

Глава 11

Даешь Карлук!

Весь вечер прошел в подготовке к завтрашнему дню.

Следующие два дня были похожи на близнецов: утро – сборы, днем – на рысях по степи и холмам, вечер – устройство лагеря, ужин и сон. Приятно было просто дрыхнуть, не получая непрошеных знаний, но, лишившись чего-то, даже ненужного, испытываешь легкое недовольство: в хозяйстве-то недостача.

Но скуку и сожаления как рукой сняло, когда на третий день мы увидели черные башни Карлука. На многие километры тянулись могучие укрепления столицы мрассу. Гранитные глыбы с белыми прожилками в беспорядке громоздились скалистыми грудами, создавая высокие стены с башнями, и выглядели угрожающе неприступными. Перед стенами был насыпан высокий вал, утыканный спереди заостренными кольями из костей животных и тростника, перед валом – широкий ров с зеленой, слабо движущейся водой. Берега этой искусственной реки поросли колючим кустарником.

Мы стояли с Азаматом и Петром на холме и рассматривали укрепления города, который собирались штурмовать. Я не видел слабых мест в обороне Карлука.

Столица мрассу возвышалась посреди степи, нигде ни леса, ни рощицы. Не из чего строить лестницы, плоты, осадные башни и машины…

С высокой черной башни в нашу сторону вылетел огромный огненный шар, но не долетел – разбился у подножия холма, расплескал жидкий огонь, который зашипел, расплавляя камень и землю.

– Как будем действовать, принц? – спросил Петр Азамата, продолжая глядеть на грозные укрепления. – Близко нам не подойти – сам видишь, шаманы огнем плюются.

– Значит, здесь лагерь разобьем, – нарочито беспечно отозвался мрассу, – там видно будет. Как у вас говорят – утро вечера мудренее.

– Так тому и быть, – задумчиво протянул главный русский всадник, подавая сигнал высоко поднятой рукой.

У дальнего от Карлука подножия холма закипела привычная работа: наши обозные распрягли лошадей, начали копать ров, ставить телеги кругом, к нам на вершину тоже поднялись, принялись строить маленькую копию нижнего лагеря – форпост.

– Урр, удачное место для лагеря, – довольно рыкнул Петр, – на холм так просто не поднимешься – склон крутой, с боков тоже атаковать неудобно: отроги неожиданно напасть помешают… Вот только не пойму… Какой план у наших степных друзей? Карлук штурмовать – людей не хватит, осада не удастся по той же причине. Совет надо сзывать, просить разрешения продолжить путь – нам Карлук без надобности, наша цель – Июрз!

Я согласно покивал головой – во всем прав воевода.

Через час все собрались в лагере кубаев: Азамат, Тве, Чичегул и вождь караюртов – Дарасук. Петр предложил высказать соображения – как штурмовать Карлук?

Ответил Чичегул:

– Со вчерашнего дня мы все – один жус! А значит, время секретов прошло: что знает один – знают все! Столица мрассу осталась без султана: Жучиль ушел неделю назад на восток, с ним пять бунчуков. Кланы не захотели тратить людей без него на его войну – почти все ушли – за стенами только два бунчука. Этого слишком мало, чтобы охранять стену по всей длине, но достаточно, если отражать штурм на небольшом участке. Но даже если бы в Карлуке был десяток воинов, только степнякам его не взять – защита города: старый шаман Игилики. Он дремлет в главной башне, и, когда приближается враг, черные башни изрыгают огонь. Но Узан говорит, что руссам нечего бояться – их защищает железо, прошедшее через огонь, и Бог, в которого они верят!

– Это здорово, что Узан умеет вещать, как ворон или змей, но это пока у него есть язык, – прервал кубая Петр, – для меня недостаточно слов полубезумного колдуна, чтобы отправить воинов проверять, так это или нет! Может, это хитрость и вы хотите ослабить русское войско!

– Наш жус совсем молодой, но не нужно столько недоверия, – неожиданно спокойно возразил Чичегул, – мы можем проверить неуязвимость руссов, послав к стене совсем небольшой отряд, и Узан пойдет вместе с ними.

– Принято! – коротко ответил Петр, подводя итог встрече.

Испытание решили провести с наступлением темноты.

Как только солнце зашло, я, Петр и десяток Захара Кошки выдвинулись к стене. Вскоре к нам присоединился и шаман кубаев. Когда до рва осталось метров двести, перед нашим отрядом рухнул огненный шар, разбился о землю, шипя раскаленными каплями.

Мы невольно остановились, но вражеская магия не тронула ни людей, ни лошадей: Чичегул не лгал! Пришлось объезжать раскаленное пятно, слабо светившееся в темноте темно-красным светом.

Но снова движение вперед стало невозможным, теперь уже из-за трех разрывов впереди. Следом за упавшими снарядами летели еще шесть шаров, за ними – девять. Вокруг отряда бушевал огненный смерч, спекая землю и песок вокруг нас в гладкую оранжевую лужицу лавы. Нестерпимый жар заставил нас попятиться, а шаров летело все больше, заставляя нас отступать. При этом огненные сферы не причиняли вреда ни людям, ни животным, даже капли облетали воинов и лошадей, словно натыкаясь на невидимую защиту. Узан смеялся, явно наслаждаясь зрелищем, его косматая лошаденка и он сам чувствовали себя в безопасности за спинами русских. Шаман размахивал длинным диковинным посохом, угрожая черной громадине Карлука.

Шаров стало еще больше, они летели несчитаной армадой, освещая ров и стены, на которых собрались защитники города, возгласами подбадривая огненный дождь. Но жалящие снаряды башен по-прежнему не причиняли вреда, бессильно плюхались на землю, не долетая до копыт наших лошадей.

Перед нами разлилось уже настоящее озеро из лавы, воздух горячими потоками возносился вверх, создавая вихри. Поднялся ветер, но он дул нам в спины, унося жар в сторону Карлука. Со стен донеслись крики изумления и боли – дыхание огня достигло воинов мрассу – защитников крепости.

Шаров стало не так много, и они уменьшились в размерах: если первая волна состояла из чуть ли не метровых сфер, то теперь они были не больше теннисного мяча и падали в лаву, не взрываясь, а недолго сохраняли свою форму и оставляли темно-красные следы, по-видимому, уже не обладая первоначальной обжигающей силой.

Следующая партия снарядов была разных размеров – от мяча для пинг-понга до семечка подсолнечника – и была почти черной, шары немощно катились по земле, не оставляя дымящегося следа.

Узан торжествующе вскричал и отъехал далеко в сторону, воткнул свой посох в землю, из резного навершия в небо ударила молния, причудливо осветив редкие облака.

– Что это значит?! – взревел Петр.

Подозрительно уставившись на Узана, он подъехал к нему вплотную, опустив серп на локте на уровень шеи кубая.

– Успокойся, русс, – осклабился в ухмылке шаман, – дальнюю стену сейчас штурмует объединенное войско кубаев, мрассу и караюртов – таков план Чичегула!

Петр упер руку в колено, смертоносное лезвие перестало угрожать шаману, но воевода недовольно проворчал:

– Делиться нужно планами!

– Увы, стены шатров не столь надежны, – сказал Узан и выразительно посмотрел на меня, – мы ни разу не говорили о том, что собираемся сделать, только писали друг другу записки на старом кубайском. А мрассу и караюртов посвятили в наш план два часа назад. Твоя задача самая простая – стоять здесь и отвлекать внимание. Так что жаловаться не на что!

– Я и не жалуюсь, – хмыкнул Петр, – что дальше?

Ветер сменился, и мы услышали отдаленные крики и звон оружия. Узан прислушался и махнул головой в сторону города:

– Скоро ворота откроют и нас пригласят.

Но приглашения пришлось ждать долго. Наш отряд спешился, воины разнуздали лошадей и расселись прямо на земле. В лагерь отправили гонца с хорошими новостями, Петр приказал лагерь не сворачивать, удвоить разъезды и быть начеку.

Через час шум битвы стал громче, а потом и вовсе затих. Еще через два часа ворота открылись, и через ров опустился подъемный мост.

Я въехал в Карлук, распаленный любопытством. Ведь если стены и башни столь высокие и величественные, то каков же город внутри?!

К моему изумлению, взору открылась просто часть Дикого Поля: в зарослях ковыля бродили стада овец и коз, паслись табуны лошадей, кое-где стояли группы войлочных юрт, журчали небольшие речки, убегая под стены.

Только в центре нависала над всей этой пасторалью громадная черная башня. У ее подножия ютились какие-то постройки. Этот, по сути, огромный загон для скота, освещенный восходящим солнцем, поражал размерами: дальние стены просматривались, как темные полоски на горизонте.

Мы ехали к центру по мощенной камнем дороге. Навстречу попадались небольшие группы всадников и пеших, которые почтительно уступали нам проезд и подолгу смотрели вслед.

Возле главной башни стояли большие шелковые шатры и дощатая постройка с деревянными скульптурами на крыше, изображающими борьбу между стройным юношей в крылатом шлеме и уродливым козлочеловеком со злобным лицом.

Узан кивнул в сторону идолов:

– Бархудар и Каррох в своем вечном сражении украшают храм мрассу.

«Ну, вот и познакомились, рогатик! – подумал я. – То, что ты главный Плохиш Дикого Поля, тебя не убережет. Не отвяжешься от княжича, я гребенок из твоих рогов понаделаю и девкам раздам!»

Возле храма и башни людей было много. Караюрты, кубаи, мрассу, пешие и конные толпились вокруг каменной кафедры, на которой произносил речь Азамат:

– …и если кому не по нраву новый султан и порядок, то пусть в себе не держит, скажет сейчас, а не шепчет по юртам подобно старухе – у мужчины должен быть голос!

Азамат сделал паузу, но охочих до выступлений не нашлось.

– А раз поперечных речей не сказано, то в знак верности отдайте мне свои бунчуки!

Перед трибуной Лал со своими воинами расчистили место, два седовласых, богато одетых мрассу выступили вперед, держа на вытянутых руках символы своей власти. Один нес синий бунчук. Второй – оранжевый. Синий конский хвост перекочевал в руки Лалу, но второй предводитель степняков неожиданно отступил назад и закричал:

– Символ нашего рода цвета солнца, мы – за свет и правду, и рука предателя и самозванца не коснется лучей Сары-оола.

Старшина степного клана явно намеревался растоптать оранжевый бунчук, но не успел его даже швырнуть к ногам.

Невесть откуда взявшийся Улдуз схватил сзади предводителя Сары-оола за глазницы и резко потянул на себя, одновременно ударил его коленом в копчик. Раздался сухой треск, и старик мрассу рухнул навзничь на землю. Из его ослабевших пальцев Улдуз выхватил бунчук.

В толпе раздались крики возмущения и ужаса, кое-где зловеще запели клинки, вылетая из ножен, но среди людских голов замелькали плети, на крики метнулись верные Азамату мрассу и кубаи. После недолгой потасовки все быстро стихло.

Улдуз передал оранжевый бунчук Азамату. Новый султан мрассу поднял руку, и толпа замерла в ожидании. Властитель Карлука пригласил всех на вечерний пир в честь своей победы и восшествия на престол и направился в сторону храма, окруженный плотной толпой приближенных.

Петр махнул рукой в сторону новоиспеченного главы мрассу, мол, пусть сами разбираются, и приказал возвращаться в лагерь. По дороге воевода поравнял своего коня с моим и спросил:

– Что скажешь, Василий? На пир явиться надо, обидится Азамат! А вот что потом делать будем?

– Мы и так задержались, теперь препятствий для похода на Июрз нет, завтра можем выдвигаться, – ответил я.

– Так тому и быть! – подвел черту Петр и поскакал вперед.

В лагере стали готовиться к завтрашнему отъезду, а мы разошлись по шатрам – отдохнуть перед пиром.

Несмотря на бессонную ночь, я был полон энергии и вместо того, чтобы прилечь, носился по своему походному жилищу, не находя себе места. Весьма кстати на глаза мне попалась шкатулка, которую мне отдал Узан, сейчас я мог открыть ее по праву – ведь Карлук взят!

Глава 12

Часто то, что ищешь за тридевять земель, находится у тебя под носом!

Шаман не соврал. Как только я коснулся крышки, раздался хлопок и сундучок открылся. Внутри лежал пергаментный свиток, из которого я узнал следующее:

«После достославного похода на Казар, к всеобщему прискорбию братии, окончившемуся неудачей, нечестивцы казарские устояли, противопоставив силе оружия богопротивную магию и подлость бесчисленных орд.

Монах-стратиг, Марк Лихтор, предложил рыцарям при отступлении уничтожить Каррохову пустошь[85], лежащую на пути.

Командор Исайя Комптон отнесся к предложению с большим сомнением, помня о недавней неудаче, но препятствовать добровольцам не стал. Кроме того, сказал, что только благоволением Божиим сохранил бо́льшую часть войска и не желает более ни испытывать судьбу, ни требовать от воинов сверх того, что им уже довелось вынести.

Лихтор обратился к воинству и братии с речью, возжегшей огонь в праведных сердцах. Многие решили присоединиться к священной миссии с готовностью уничтожать прислужников тьмы.

На следующий день рыцари и оруженосцы выступили на Черный Июрз общим числом немногим более пяти сотен, при двадцати мушкетах, восьми стрелометах и одной пушке.

На подступах к пещерам христианское воинство было встречено посольством от местного князька Тикуна. Представители оного властителя в резких выражениях потребовали от рыцарей объяснений цели появления в землях июрзских иноземного войска.

Не имея на руках грамоты на проход по землям мрассу от султана Амана, Марк Лихтор честно рассказал, зачем пришел, и клятвенно заверил местного правителя в лице послов, что не причинит жителям, находящимся под покровительством Тикуна, никакого ущерба.

Не скрывая радости от известия, мрассу вернулись к своему владыке с рассказом о походе на Каррохову пустошь, предпринятом орденом «Знание – сила».

Тикун лично приветствовал Лихтора и предложил помощь в уничтожении приспешников зла, живущих в глубоких пещерах.

Отряд следовал далее в сопровождении воинов-мрассу числом около тысячи и людей рабочего звания примерно в таком же количестве, приданных войску ордена князьком Тикуном.

Лихтор и рыцари по достоинству оценили свою удачу и божью поддержку своего замысла, когда воинство встало перед Карроховой пустошью.

Хотя воины-мрассу и их работники не могли приблизиться к защитникам нечестивой обители из-за черной магии, которая с неистовой силой терзала слабых духом язычников, но наладили бесперебойную доставку свежего мяса и молока для войска ордена, а также организовали вырубку леса на близлежащих горах и долинах, создали огромный запас сучьев и бревен, который немало пригодился во время компании.

Вход в пещеру охранял небольшой отряд лучников, часть из которых сразу погибла после меткого залпа из арбалетов[86], заряды же для мушкетов решили поберечь до штурма внутренней части.

Служители зла, оставшиеся в живых, вступать в перестрелку не стали и скрылись во тьме первой пещеры.

Первый предел и проход до Темной ямы кирики оставили без боя, надеясь на тьму и незнание противником подземных проходов.

Тут-то и пригодились дровяные запасы: в Первом пределе запылали большие костры, осветившие огромную пещеру, уставленную небольшими спальными юртами, полными странной утвари и колдовских книг. Все имущество, принадлежавшее адептам злого идола, было предано огню.

Многие мрассу узрели силу веры, неуязвимую для нечестивых чар, и возжелали приобщиться святых даров. Марк Лихтор лично побеседовал с каждым из них, некоторым предложил подождать, но остальных тут же крестил, не требуя соблюдения сорокадневного поста ввиду чрезвычайных обстоятельств.

Проход до Темной ямы плавно вел вниз, но оканчивался колодцем, выкопанным в глине, который уходил в глубь горы.

Попытку смельчаков немедленно спуститься пресекли уговорами новообращенные союзники мрассу. Дабы показать всю тщетность подобных действий, они сбросили вниз тушу оленя на веревке, а когда подняли, то шкура животного была утыкана короткими отравленными стрелами, которые вылетали прямо из глиняных стен.

Чтобы избежать новой опасности, проход обили бревнами. И тогда десять охочих до риска рыцарей во главе с бароном Ланг-дю-Фораном спустились вниз и начали битву с кириками, освещая свой путь факелами, закрепленными на плечах.

Услышав крики и звон оружия, воодушевленные примером отважных воинов, в темную яму спустились еще сто человек: рыцари и их оруженосцы опускались по пять человек, перекликаясь друг с другом.

Кирики, не имея сколько-нибудь крепких доспехов, не сумели противостоять стальному напору христианских витязей и отступили, погибая без счета, к Глубокой глотке, часть из них сдалась на милость победителя.

Осветив Темную яму кострами, воины и братья монахи свершили суд над идолопоклонниками и вынесли им смертный приговор, постановивший окончить их дни милосердно, без пролития крови. Все они были сожжены, и священники молились о спасении их заблудших душ.

Воины на следующий день осмотрели проход к следующей пещере и обнаружили, что он спускается вниз по спирали подобно винтовой лестнице. Прежний метод борьбы с невидимыми стрелками не подошел: несколько строителей из числа мрассу погибли, пытаясь закрепить бревна на глиняных стенах. Их попытки не увенчались успехом из-за изгибов прохода, ведь стволы деревьев невозможно изогнуть. Такая же участь постигла мрассу, которые использовали плетеные щиты из лозы для покрытия сложных участков. Наконец, Лихтор запретил строителям продолжать попытки закрыть стрелковые отверстия в стенах до особого на то указания.

Барон Ланг-дю-Форан предпринял вылазку вместе со своим оруженосцем. Они попытались спуститься вниз, прикрываясь щитами, но безуспешно: оба получили тяжелые ранения, причем барон лишился правого глаза.

Лучшие люди ордена на совете постановили разбить лагерь вблизи проклятого перехода и исследовать пещеры на предмет обнаружения дальнейшего способа продвижения вперед и вниз.

При детальном рассмотрении стен и тщательной разведке удалось прокопать несколько небольших тоннелей и обнаружить механизмы, позволяющие стрелять из стен. Вражеские стрелки использовали систему зеркал для наблюдения за проходом и пускали отравленные стрелы через трубки, применяя небольшие меха, подобные кузнечным.

Работные люди мрассу и оруженосцы сумели прокопать параллельный проход в Глубокую глотку и уничтожить зеркала и трубки.

Несмотря на тяжелую рану, штурм очередной пещеры возглавил барон Уго Ланг-дю-Форан. И на этот раз удача не оставила воинов: нечестивые кирики потерпели поражение, хотя оказали жесточайшее сопротивление и даже убили тринадцать рыцарей и двадцать оруженосцев, да упокоит Господь их чистые души в Царствии своем! Также проклятые колдуны тяжело ранили тридцать шесть человек разных сословий и звания.

Получившие повреждения от воздействия отравленного оружия сильно мучились. Неизвестный яд вызывал сильнейшую лихорадку и изъязвление прилежащих к порезам и царапинам тканей.

Раненые требовали серьезного ухода, поэтому их подняли наверх. Марк Лихтор лично врачевал болезных, и вполне успешно.

Благодаря почти идеальной чистоте, которую он и его помощники поддерживали в палатках больных, а также применению лечебных трав и кореньев, братьям посчастливилось ослабить действие яда и остановить воспаление ран прижиганиями и кровопусканиями. Диета из мяса и вина оказала общеукрепляющее действие на травмированных и подстреленных.

Хуже всех приходилось отважному барону, но и он, хвала Господу, на свежем воздухе быстро поправлялся.

Следующая твердыня Карроховой пустоши – Глиняная труба находилась в широкой и высокой пещере, дальняя часть которой была отгорожена толстой стеной из обожженного кирпича. Для обороны на разной высоте этого подземного укрепления были устроены узкие бойницы.

В центре кирпичной стены находилась небольшая крепкая дверь из дубовых досок, обитых широкими железными полосами, столь крепкая, что проломить ее представлялось делом практически невозможным.

При малейшей попытке приблизиться к стене кирики засыпали атакующих стрелами из луков и железными иглами из духовых трубок, причем стреляли с удивительной меткостью, попадая в малейшие щели брони. Наибольший урон наносили тонкие иглы духометов: из-за своего размера они легко поражали воинов сквозь кольчугу.

При первом штурме погибли двадцать один рыцарь и пять оруженосцев. Раненых не было, поскольку враг использовал иной яд, который убивал мгновенно.

Воины вступили с нечестивцами в перестрелку, используя мушкеты и арбалеты. Пули и болты могли наносить урон с гораздо большего расстояния, чем метательные снаряды противника. Это позволяло стрелять с безопасной дистанции по бойницам. Нередко мушкетеров и арбалетчиков посещала удача, и воины слышали крики боли после выстрела. Но все понимали, что подобного рода действия не приведут к падению твердыни.

Барон Уго Ланг-дю-Форан почувствовал себя лучше, но не имел еще сил спуститься в пещеры. Однако бездействие тяготило деятельного рыцаря, и он совместно с Марком Лихтором приступил к созданию стенобитного механизма.

Основная трудность, которую предстояло решить изобретателям, – машина должна была разбираться до мельчайших деталей, которые можно было бы протащить сквозь узкие проходы под землей.

Некрещеные мрассу, лишенные возможности внести свою лепту в сражения с кириками, из-за вредоносной магии с невероятным желанием и живейшим участием принимались за любую работу. Столь охотное их участие в походе объяснялось обжигающей ненавистью к обитателям Карроховой пустоши, которые немало козней и обид местным жителям чинили.

В помощь барону и стратигу мрассу придали десятки кузнецов, которые обустроили горны под открытым небом и трудились не покладая рук, создавали детали машины по эскизам и глиняным моделям, которые чертили и лепили стратиг и барон, проявившие в этом деле изрядную изобретательность.

Прерывались сии труженики на краткий отдых только для приема пищи и недолгого сна на расстеленных прямо на земле шкурах оленей и диковинных зубастых косуль[87], водившихся в окрестностях в изобилии.

Не прошло и двух недель, как механизм был собран под землей и был готов к использованию. Внешне он выглядел как пустотелый заостренный таран на колесах.

В назначенный день штурма Ланг-дю-Форан спустился в пещеры, чтобы лично принять участие в атаке.

Но руководитель похода, стратиг Марк Лихтор, запретил ему сражаться, опасаясь за здоровье барона. Мушкетеры дали залп по бойницам оставшимися зарядами, и воины разогнали по склону таран. Устройство благодаря очень тонкому и прочному наконечнику, легко проломило кирпичную стену и разметало неосторожных защитников твердыни.

Затем, к изумлению кириков, таран не откатили назад для прохода воинов, а передняя часть механизма открылась, и из нее выскочили десятки рыцарей в полном вооружении.

Внезапная атака имела такой успех, что передовые отряды воинов за считаные минуты взяли и Глубокую глотку, и Глиняную трубу. Убивали и пленяли кириков сотнями.

Продвижение вперед остановил только Стакан, который представлял собой глубокий провал правильной формы с вертикальными стенами. Ни ступеней, ни лестниц для спуска воины не обнаружили. Впоследствии были найдены остатки лебедки, которую уничтожили отступающие служители зла.

Стакан – последний оплот кириков, и оставалось их там немного: при штурме Глубокой глотки и Глиняной трубы их погибло около двух тысяч, не считая сотен пленных.

Как оказалось, нечестивцы сильно страдали от недостатка еды. Надеясь на магическую защиту и своего темного покровителя – Карроха, они надменно не предполагали, что кто-либо решится на осаду и штурм столь хорошо природой защищенного места, и не имели запасов пищи.

Воду же поганцы брали из подводных озер, которые находились ниже, за Стаканом. Среди злобных колдунов началось людоедство. Стрелки христианского воинства нанесли идолопоклонникам немалый урон, и богоотступники добивали раненых и жарили их мясо на кострах.

Когда следы этих мерзких преступлений были обнаружены, барон Ланг-дю-Форан впал в ярость и убил своей булавой нескольких пленных, прежде чем его удалось увещевать.

Кроме обычных, рядовых кириков среди пленных и убитых попадались Темные служки. Они разительно отличались богатой одеждой, а выжившие – и манерой держаться.

Своим высокомерием и презрением к окружающим, будь то рыцарь ордена или их же собрат по вере, нечестивцы превосходили вельможных князей Хуннурии, во что сложно поверить, если не увидеть кичливых поганцев своими глазами.

После детального допроса выяснилось, что Стакан защищает элита, именуемая Ищущими и Хранителями, а также глава кириков – Мокрый со своим Незримым советом.

Когда стало ясно, что ничего полезного пленные сообщить не могут, поскольку никто из них дальше Глиняной трубы не спускался, все они были умерщвлены. По возможности милосердно, без пролития крови.

Тела убитых также были преданы огню, но (ко всеобщему удивлению) Ланг-дю-Форан отобрал десяток трупов и запретил их сжигать. Он привязал веревку к ногам одного из мертвых и опустил тело в Стакан. Когда тело подняли, ни стрел, ни следов иных воздействий на плоть обнаружено не было.

Тогда барон приказал восстановить лебедку и сделать клеть для спуска вниз людей и грузов. На следующий день он опустился на дно Стакана лично, взяв с собой мертвые тела и пятерых добровольцев. Как оказалось, в глубь горы вел глиняный желоб, не имевший ступеней. Судя по гладко отшлифованной поверхности, этот ход использовался как ледяная горка.

Барон приказал сковать салазки, что было незамедлительно исполнено. Как только их доставили вниз, Ланг-дю-Форан усадил в них двух мертвецов и отправил по желобу на веревке. Через несколько секунд раздался всплеск, и назад вернулись только изрезанные салазки.

Барон Уго Ланг-дю-Форан потратил несколько часов и всех имевшихся у него в распоряжении мертвецов и выяснил, что спуск обрывается в воду. И на пути к сему водоему имеются ловушки в виде пучков острейших лезвий, которые превращают любой запущенный по спуску предмет в мочало.

После эксперимента со стальными салазками барон решил сконструировать транспортное средство, которое позволит спуститься вниз по желобу с минимальным риском.

Ночью во сне к Ланг-дю-Форану явился козлоголовый человек с зеленым лицом, который предложил барону сделку: если отважный воин уведет войско из Карроховой пустоши, то благодарность темных сил превзойдет его самые смелые и весьма сокровенные ожидания.

В качестве аванса демон пообещал возвратить барону потерянный в бою глаз.

Поначалу, не обратив внимания на соблазняющие видения, Ланг-дю-Форан продолжил подготовку к штурму последней твердыни нечестивых пещерников.

Но, к недоумению барона, его правая глазница воспалилась и наполнилась плотью. На второй день глаз открылся, и Ланг-дю-Форан смог им видеть! Понимая, откуда исходит этот дар и какова его природа, несгибаемый барон вырезал кинжалом злокозненный орган и прижег рану факелом, получив при этом ожоги правой щеки и части лба.

Но благочестивый барон не остановился на этом. Ланг-дю-Форан приказал осмотреть всех раненых, потерявших в боях конечности или другие части тела. Как оказалось, многим в этот день возвратились недостающие пальцы, ноги и руки, глаза, носы и уши.

Барон приказал разоружить всех излечившихся и предложил им воспоследовать его примеру. Укрепившись духом, вдохновленные командиром воины в большинстве своем расстались с дарами нечистого. Некоторые, не в силах причинить себе увечье, умоляли братьев помочь им и получали нужное.

Тех же, кто малодушно отказался, Ланг-дю-Форан приказал было казнить, но братия возроптала и направила к барону многих ходатаев.

Сии выбранные из числа особо отличившихся в боях воины слезно умоляли вспомнить многие заслуги дрогнувших, защищали своих боевых товарищей от смерти, призывая к милосердию.

Суровые воины из числа тех, кто последовал праведному примеру барона, укоряли Ланг-дю-Форана, что, дескать, нельзя судить людей по одному проступку, а следует усомниться в своей правоте, когда речь идет о братьях, кровь которых смешалась с твоей на полях брани, пусть даже они и поддались минутной слабости.

Нисколько не почувствовав вины или сомнения, а только не желая вносить в ряды орденского воинства разлад, барон разрешил приговоренных разоружить и содержать под стражей до расследования сего дела святой инквизицией.

К тому времени, кузнецы мрассу по рисункам Ланг-дю-Форана изготовили машину, годную для спуска по желобу, ведущему в последнюю пещеру. Сей аппарат представлял из себя стальную сферу с люком вверху. С четырех сторон имелись оконца, закрытые прозрачными линзами из шлифованного горного хрусталя. Для того чтобы машина не перевернулась после падения на воду, к дну механизма был приделан плот из тонких бревен, обвязанный снопами камыша.

Все описанное сооружение было собрано на широких стальных полозьях. Внутрь сферы помещалось всего четыре человека. Насчет того, кто отправится в рискованную вылазку, среди братьев вышла свара, но конец ей быстро положил барон. Ему, изнуренному борьбой с плотью, никто не посмел указать на физическую слабость или перечить в его праве на вылазку.

Барон отобрал остальных из числа надежных и искусных рыцарей.

Его атаку поддержали пятьдесят добровольцев, в основном из числа уроженцев побережья, хорошо умеющих плавать.

Общими усилиями воины спустили на лебедке сферу на дно Стакана, ухватились за специально сделанные для этой цели ручки и разогнали ее по желобу, пробежав несколько шагов до места, где начинались ловушки из лезвий. Беспрепятственно сфера покатилась вниз! Как только устройство оказалось в воздухе, хлопнула ткань тормозного парашюта – гордость изобретателя!

Барон говорил, что эта идея пришла к нему в момент божественного откровения, во сне. Привиделось ему какое-то поле, и на него падали с небес люди, на плечах которых висели прикрепленные многочисленными веревками, огромные разноцветные полотнища, надутые встречным потоком воздуха, и один из них кричал: «Гасите купола парашютов при приземлении!» Так, Ланг-дю-Форан узнал название диковинного летательного аппарата и воплотил увиденное в жизнь.

К сожалению, барону не хватило опыта, и парашют вышел слишком маленький для столь тяжелого предмета, но падение все же замедлил.

Услышав хлопок, а потом, через короткое время, сильный всплеск, оставшиеся наверху добровольцы двинулись по желобу, они катили перед собой большой дубовый каток, собранный из маленьких чурок, в Глиняной трубе. Так они сминали поломанные и загнутые стальной сферой пучки острейших лезвий. На своем пути воины разжигали костры, освещавшие все вокруг. На свету они находили опасные ловушки и загоняли остатки клинков в глину боевыми молотами.

Конструкция барона в целом выдержала удар об воду, хотя некоторые бревна плота сломались, но сфера устояла на поверхности озерца, хоть и криво, но не перевернулась и не утонула. Дубовый каток перед падением остановили, выбили клинья, скреплявшие устройство воедино, и он упал вниз, дождем из обрубков дерева. Воины разделились на два отряда, первый стал спускаться вниз, по веревкам, второй занял позицию для стрельбы.

Недостатка в освещении не было, поскольку противник приготовился к встрече и запалил внизу множество костров для собственного удобства. Сфера барона и уйма деревянных чурбаков рухнули в небольшое, но глубокое подземное озерцо, на противоположном берегу которого выстроились и ожидали сражения последние защитники Карроховой пустоши.

Они стояли правильным квадратом, одетые в легкие черные доспехи, числом не менее сотни. Это были самые упорные во зле – Темные служки, со своими главарями, под предводительством своего козлоногого рогатого лидера с зеленым лицом.

Кирики пытались помешать воинам спускаться по веревкам, обрушив на них град стрел. Но добровольцы были одеты в крепкие многослойные кожаные костюмы, практически не имевшие уязвимых мест для поражения. Арбалетчики и лучники ордена, а также крещеные мрассу, сведущие в метании легких копий, вступили с противником в перестрелку, убивая врагов и мешая кирикам целиться. Стрелять вниз удобнее чем вверх, и нечестивцам пришлось отступить от края озера на несколько шагов, прикрывшись щитами.

Спустившиеся воины прятались за стальной сферой, на плоту. Тем, кому не хватило места на бревнах, плыли следом, хватаясь за охапки камыша и детали деревянного катка. Как только первый отряд добровольцев спустился вниз, вода вокруг сферы забурлила: заработало гребное колесо, которое приводили в движение сидящие внутри рыцари. Плот с устройством и воинами двинулся к берегу.

Противник стал обстреливать импровизированное судно, но стрелы и копья отлетали от стальной обшивки и хрустальных окон. Пятеро добровольцев, однако, поспешили: рано высунулись из-за сферы. За это они поплатились жизнью – на близком расстоянии лук с плечами из карагача[88] и костяными накладками пробивает человека в кожаном доспехе насквозь!

Как только плот коснулся берега, передняя часть сферы раскрылась, подобно скорлупе ореха. Из открытых створок в лица нечестивцев смотрела пятидесятиствольная духовая пушка, изготовленная подобно трубкам кириков: выстрел производился за счет энергии сжатого воздуха, нагнетаемого кузнечными мехами. Но было и отличие: это орудие стреляло железными шариками.

Единым вздохом опустели все стволы диковинного оружия. Пещера наполнилась стенаниями раненых, в строю колдунов появилась прореха. Пушку тут же отбросили: ее некогда было перезаряжать.

Из-за нее выскочили четверо рыцарей во главе с Ланг-дю-Фораном, в турнирных доспехах[89], и пошли в атаку. Тяжелая броня не позволяла воинам быстро двигаться, но копья, мечи и стрелы Темных служек только царапали толстую сталь, не причиняя атакующим сколько-нибудь ощутимого вреда. Барон шел впереди, раздвигая грудью врагов, и разбивал им головы своей булавой и небольшим клевцом[90]. Щит, в такой свалке, ему только бы помешал. Следом за ним шли три рыцаря, с кинжалами в руках, они ранили и убивали защитников Карроховой пустоши, оставаясь неуязвимыми для их оружия. За этой железной стеной в атаку бросились добровольцы, воодушевленные примером командира.

Темные служки сражались упорно, пока не подоспел второй отряд солдат ордена. Эти воины добрались вплавь до берега и, в соответствии с планом барона, обошли противника с тыла и напали на колдунов сзади. Судьба элиты кириков была решена. И Темные служки это поняли и приняли.

Ланг-дю-Форан пронзал боевые порядки противника, как нос корабля непокорные волны, и снискал славу и уважение орденского воинства своими подвигами на поле брани. Барон убил двенадцать Темных служек и прижал к стене их омерзительного главаря.

Увидев, что выхода нет, чудовище стало укорять барона в неравенстве вооружения и явном превосходстве рыцарского доспеха. Барон приказал воинам стеречь сатира, сам же разоблачился до кожаного колета, полотняных штанов, усиленных ремнями, и войлочного подшлемника, несмотря на многочисленные уговоры братьев этого не делать, ибо они видели, что многочисленные раны христианнейшего из рыцарей открылись и кровоточили. На эти просьбы Уго Ланг-дю-Форан гордо ответил, что негоже наследнику древнего рода, носящего на щите архангела Михаила, убояться быть убитым более, нежели быть обвиненным в бесчестье.

Барон взял такой же небольшой щит и короткий меч, как и у его противника, благо недостатка в оружии врагов не было, а валялось оно повсюду, вкупе с его хозяевами. Козлоногий оказался сведущ в фехтовании и без зазрения совести пользовался раной барона, стараясь атаковать со стороны отсутствующего правого глаза. Часто негодующие братья желали вмешаться в ход поединка, но благородный барон запретил им это под страхом мучительной смерти.

Выждав момент, зеленолицый апологет зла ударил замешкавшегося барона рогами в лицо, поверг его наземь и занес было меч, чтобы оборвать праведную жизнь. Но Господь не допустил смерти своего верного слуги, не позволил случиться несправедливости! Уго Ланг-дю-Форан изловчился и отсек мерзавцу руку мечом: в момент, когда негодяй нанес подлый удар по упавшему, подставил отточенную сталь под незащищенный локоть противника, а затем и пронзил презренную грудь колдуна под радостные крики христианского воинства!

Каррохова пустошь пала!

Но и после смерти предводителя Темные служки не сдались и по большей части были уничтожены. Около десятка из них попали в плен, но только потому, что не могли сражаться из-за полученных ран и увечий.

При осмотре мертвого тела главаря барон с удивлением обнаружил, что это просто человек. На его голову был надет железный шлем в виде козлиной головы, с настоящими рогами и шкурой, копыта представляли собой причудливую обувь. Низ лица, не скрытый шлемом, был зеленого цвета под воздействием какого-то сильного красителя.

Согласно документам, найденным в каменных кельях, и описаниям очевидцев из мрассу, это не мог быть настоящий Мокрый.

В связи с вновь открывшимися обстоятельствами бароном были предприняты энергичные действия по выяснению истины. Выжившие защитники последнего оплота Карроховой пустоши немедленно подверглись сыскным мерам.

Через несколько часов, не выдержав временного утопления и воздействия каленого железа, завидующие своим мертвым товарищам колдуны признались, что настоящий глава пещерников покинул Каррохову пустошь через подземный проход вместе с духами, составляющими его Незримый совет.

Один из измученных грешников показал длинную галерею, через которую поступал свежий воздух, что указывало на связь с земной твердью.

Барон попытался организовать преследование. Но путь наверх через несколько десятков метров оказался завален.

На тут же организованном военном совете братья постановили разослать по окрестным пещерам разведывательные группы. Поставить задачу командирам – разыскать короткий путь к поверхности земли.

Братья обнаружили множество переходов, резервуаров с водой и полостей с книгами и свитками, пытошными инструментами и колдовскими снадобьями. Не читая нечестивые бумаги и не изучая действия и назначение многочисленных флаконов и коробок, все было предано огню. Как установили разведчики, наверх вел только заваленный проход. Остальные галереи и переходы заканчивались хранилищами или обрывались вниз к подземным озерам. Только один колодец был оборудован железными скобами для спуска и масляными светильниками.

Ланг-дю-Форан лично спустился по этой лестнице, отсутствовал около часа. Вернувшись, запретил кому-либо повторять этот путь и приказал проход засыпать. После своего путешествия сделался задумчив и бледен, спешно распорядился всем подниматься к основному отряду.

Путь к солнцу был долог и труден, ибо пришлось забрать с собой раненых и тела погибших. Наверху барона встретил обеспокоенный Марк Лихтор, который поведал о злокозненном восстании арестованных братьев.

Оказалось, что пока шла битва, в пещерах за Стаканом изолированные воины, у которых под воздействием темной магии восстановились конечности и другие части тела, взбунтовались, напали на охрану, вооружились и склоняли монахов, а равно и ратных людей ордена и даже мрассу оставить Каррохову пустошь в неприкосновенности ради передовых знаний в медицине и вернуться домой.

Некоторые, особенно много таких было среди некрещеных мрассу, дрогнули, поддавшись на искусительные уговоры, и приняли сторону бунтовщиков. Положение осложнялось тем, что бо́льшая часть воинов находилась в пещерах, обеспечивая охрану и снабжение передового отряда под командованием барона.

Марк Лихтор употребил весь свой авторитет и умение убеждать неразумных, умолял преступивших клятву верности ордену сложить оружие и прекратить сеять смуту, но избравшие путь неправедный были непреклонны и упорствовали во грехе.

Когда стало понятно, что схватки не избежать, стратиг собрал тех, кто не дрогнул, послал гонца к барону на ближайшую галерею и отдал приказ сокрушить непокорных.

Но силы были неравны, смутьянов наверху оказалось больше, и к ним примкнули неразумные язычники. Марк Лихтор сражался и сетовал братьям на ошибку, которую он допустил, увлекшись штурмом. Не стоило ему с таким небольшим отрядом охранять арестованных, ведь всех их после расследования скорее всего ждала смерть. Многие из братьев погибли, но помощь пришла, откуда не ждали.

Внезапно все восстановленные части тела съежились и почернели, причиняя своим хозяевам нестерпимые мучения. Смутьянов постигла жестокая кара за их слабость и предательство. Они рухнули наземь и катались по ней, скрежеща зубами и воя от жжения в чреслах и досады на свою глупость. Братья, невзирая на ярость боя, несчастных добивать не стали. Марк Лихтор и вовсе, проявляя чудеса христианского человеколюбия, попытался врачевать пораженных неизвестным недугом бунтовщиков.

А буквально через несколько минут вернулся барон со всем воинством из пещер и был опечален открывшимися его взору следами недавних кровавых событий.

Быстрая ампутация пораженных конечностей помогла некоторым излечиться. Особенно тем, у кого болезни подверглись ушные раковины, пальцы и прочие не жизненно важные органы.

Определив, как можно помочь неожиданному горю, братья, верные клятве, по примеру стратига бросились помогать умирающим с кинжалами в руках. Спасти удалось около трех десятков. Исцеленные раскаялись и тут же поклялись никаких козней более не предпринимать и смиренно ожидать суда за содеянное ранее и теперь.

Мрассу, примкнувшие к смутьянам, воспользовавшись сумятицей, скрылись, чем вызвали праведное возмущение своих собратьев. Степняки, воевавшие с братьями ордена плечо к плечу и тоже потерпевшие немалый урон, немедленно снарядили погоню за предателями и гонца к Тикуну с вестью о предательстве беглецов.

Барон, осмотревший свое поредевшее воинство, понял, что преследовать козлоголового на землях враждебных и малоизвестных опасно. Хотя знал, где зло совьет свое змеиное гнездо: сломленные пытками служки в один голос клялись, что их лидер направился в Руссию. Он надеялся выстроить новый оплот в окрестностях Славена, на капище какого-то древнего бога…»

Глава 13

Старый друг лучше новых двух!

Рукопись была без окончания, но оно и не требовалось, чтобы понять, сколько времени и сил потрачено впустую. Козломордый был у меня под носом, которым я вспахал половину Дикого Поля! Судя по дате написания трактата, подвиги удалой барон и храбрый стратиг совершали в пещерах полтора года назад.

Значит, мне срочно нужно обратно домой, в Славен. Я почти бегом бросился к Петру и в двух словах все рассказал. Воевода поразмышлял с минуту и пыл мой остудил: на пир идти все равно придется – союзники мое отсутствие заметят – могут обидеться.

Решили мой отъезд отложить до утра. И то, что я козлоголового в Славене отыщу, Петр тоже подверг сомнению: дело сыскарское, тут Вострый со своими ярыжками[91] не в пример полезнее будет. Ему, дескать, и следует постараться.

Поход же наш главный всадник княжеского войска бесполезным не считал – союзниками обзавелись, на султанском троне мрассу – Азамат, если и не явный сторонник руссов, то человек, безусловно, обязанный Славенскому князю. Такого никогда не случалось в Диком Поле, и значение такого события трудно переоценить.

– Так что нечего горячку пороть, – подытожил Петр, – иди, наряжайся и на пиру про свой отъезд никому не говори. Если нужно что кому, сам и поясню – по обстоятельствам. Я с войском выступлю третьего дня, не раньше. А ты налегке можешь утром отправляться, если, конечно, в силах себя почувствуешь.

Как решили, так и поступили.

Только пышное празднество было мне не в радость, на здравицы я вымученно улыбался и почти не пил, настроение не то. С трудом дождался момента, когда такое, поначалу крепкое, сообщество любителей кумыса, вина и браги стало распадаться на тройки, двойки, а иногда и единицы, увлеченные измененным состоянием сознания и интересной беседой с умными собеседниками или, в последнем случае, и вовсе – гением!

Использовав это замечательное мгновение, я незаметно ускользнул. Наскоро собрал суму́. Отдал своим обозным распоряжения, задал овса Ассаму и забылся недолгим сном.

С первыми лучами солнца я уже мчался на своем вороном коне в Славен быстрее ветра. Стоило мне подумать о городе, как все вокруг смазалось и замелькало неясными картинами: вот, кажется, задумчивый пастух с изумлением смотрит вслед черному вихрю; конный разведчик неведомого роду-племени шлет нам вслед стрелу. Но где ей догнать Ассама – бессильная, утратив способность лететь, падает она в густую траву. Стая волков удивленно нюхает воздух. Несколько молодых самцов азартно бросается в погоню. Где там, даже им не под силу – уже и след простыл.

Неожиданно полет прекращается на опушке Восточного леса, Ассам удивленно зафыркал, перешел на размашистую рысь. На этот раз дорога на Славен при нашем приближении не распрямилась, не двигалась, а так и осталась утоптанной широкой извилистой тропой. Деревья будто сдвигались, сучья хватались за одежду. Через несколько минут мы снова оказались на опушке, я не сдержал радостный вопль, восхищенный перспективой увидеть родные стены… но перед нами простиралось травяное море Дикого Поля.

Я развернул коня. Проехал снова по дороге – …и тот же результат – Дикое Поле! Перед тем как сделать еще одну попытку, я вспомнил слова Эйнштейна: «бессмысленно продолжать делать то же самое и ждать других результатов». И… остановился, озаренный догадкой, сразу понял, чьи это проделки. Ведь все гениальное просто!

– Горян, выходи! – крикнул я в чащу.

– И тебе здравствовать, – раздался знакомый голос у самых копыт Ассама.

Главный леший Восточного леса поблескивал лукавыми глазенками, улыбаясь во всю ежиную пасть, поглаживал сухой маленькой ручонкой наклонившуюся к нему конскую морду.

– Ты что творишь, колючка?!! У меня в Славене дел невпроворот, причем срочных, а ты потешаешься невпопад да не ко времени!!!

– А у тебя все бегом, Велесси, все впопыхах, а иной раз остановиться надо, осмотреться… Обещания опять же выполнять – тоже обязанность. Не терпящая отлагательств!

Тут я вспомнил, что должен на обратном пути в гости к лешим пожаловать. А за всей этой кутерьмой забыл.

– Горян, ты прости меня, да только мне не до пиров, не до застолий! Найти мне нужно тварь одну, колдовскую… – попытался было я увещевать лешего.

Только он меня тут же перебил.

– Надо, так поезжай, кто тебе не дает?! – лукаво заблестел глазами-пуговицами Горян, прямо игрушка плюшевая. – Вон дорога!

Ну, что ты с ним сделаешь, с ежом упрямым. Слез я с коня, повел в поводу.

– Вот и хорошо, вот и славно! – обрадовался старшина леших и указал в сторону от дороги, мол, туда нам.

В глубь леса вела едва заметная тропка – так, только трава примята. Как только мы оказались под сенью лесных крон, деревья вокруг изменились: стали гуще, выше. Могучие стволы обступили со всех сторон. Еще секунду назад мы шли по редколесью опушки, а теперь находились в чаще лесной.

Глазам нашим предстала симпатичная полянка, освещенная редкими лучами солнца, с трудом пробивавшими себе дорогу сквозь густую зеленую листву. В середине лесного лужка возвышался огромный пень, вокруг него валялись толстые колоды, отполированные задами леших до блеска.

На импровизированном столе, в деревянных лоханках и на дощатых блюдах, нас ожидали дары леса: клюква, брусника, черника, костяника, морошка, земляника, малина и кислица[92], сладкие корешки саранки[93] и зеленый дикий горошек – чего только тут не было!

Заготовили лесные жители и мясца: от традиционной тушеной зайчатины до копченой волчатины. Увидев, что я смотрю на солонину и свеженину, Горян пояснил:

– Ты не думай, мы зверушек не убиваем – без надобности. Однако иногда с помощью не поспеваем: то деревом кого придавит, кто в человеческом силке или капкане околеет. А охотник все не идет и не идет: чего добру пропадать! Да ты ешь-пей. Угощайся!

Я, рассматривая яства, почувствовал голод и стал уплетать за обе щеки с аппетитом: и орехи, и овощи, и травы, и коренья, и ягоды, и зайцев и волков, и медведей с кабанами, запивал все это великолепие квасом, морсом и медовухой под благосклонным взглядом Горяна.

Сидели мы вдвоем, только двое леших утаскивали пустеющие тарелки да пара волков шустро выхватывали кости с блюд. Иногда, грозно щерясь, серые подбирались к столу с желанием все отобрать, но, повинуясь жесту Горяна, снова отходили к невидимой черте, которую для них определил леший.

Несмотря на то что все было очень вкусно, прямо язык проглотишь, я ощущал нервозность: тело желало продолжить путь. Все мое естество рвалось как-то возместить потерю времени в поисках рогатого.

– Да ты не ерзай, Велесси, – улыбнулся Горян, – не думаешь ли ты, что я тебя останавливать стану за просто так… Кабы людишки щеки не надували, а почаще с лешими делились своими скорбями и радостями, то, глядишь, и носились бы меньше, как к казни оглашенные!

– Ты о чем? – не понял я.

– А о том, Велесси, что кабы ты не про езду через лес у меня спросил, а рассказал, что ищешь козлоголового человека с зеленым лицом и копытцами, то не пришлось бы тебе за тридевять земель мчаться, народец полевой косить, как траву, и султанов на трон усаживать.

– А ты откуда это знаешь? – недоумевал я, ведь ничего колючему хозяину леса не рассказывал.

– Слухом земля полнится, – лукаво усмехнулся леший, – с полевыми общаемся, с пещерными, с горными, с уличными и домовыми. С остро́жными даже, а как же, без этого нельзя! Ни нам, ни им. Кругом слушать должны, если жить и лес охранять хотим… А козлик-то энтот с год назад прибежал, весь в мыле, в пещерку нырнул, с месяц не показывался. Потом вышел – эльфам поклонился, фомору и нас не забывал – все честь по чести. В лесу не гадил. Да и ладно…

– Постой, – перебил я Горяна, – ты знаешь, где он?

– Ты не горячись Тримайло, экий ты нетерпеливый, до ветру в штаны не прудишь и тут подожди! Вроде знаю, а вроде и нет – больно зеленомордый сложная зверушка, на тебя в чем-то смахивает. Точно могу сказать, что в пещере живет. Недалече от озера Припольского. На болоте бывает, где старая камяница стоит, а выследить и нам не под силу, о как! Молодняк наш для интереса да об заклад за ним гонялись – ничего не вышло. Глаза отводит! Оттого, что он делает и чем питается, сказать не могу. Знаю только, что его в последнее время и не видно почти. Выйдет из ямы своей, подышит – и обратно, под землю. И, похоже, раненый он – на пузе тряпица у него.

«Все сходится! – подумал я. – Это его Никодим в ту памятную ночь в живот крестом наперстным ткнул, когда я в беспамятстве валялся, дымом травленный, возле палат княжича Романа!»

Я отодвинул тарелки, вскочил и вскричал:

– Где он, пойдем скорее!!!

И чуть не схватил ежа-лешего за ручонку, но он ловко увернулся.

– Ты вон киселю попей, Велесси, – увещевал меня Горян, – день-деньской в лесу, пещера запечатанная стоит, вечера дождемся – тогда и в путь. Так, запросто к козлоголовому своим чином не пожалуешь – и огонь, и вода, и камень – на всем чары колдовские. Вход скала запирает – нипочем не отодвинешь! Три медведя толкали – не смогли, а если косолапых больше нагнать, им ухватиться за камень места нету, лапы соскальзывают. А когда рогатик прогуляться выходит, сам все открывает. Так что почаевничаем, и спать ложись. Долгая ночка ожидает нас с тобой.

Принесли лешие отвар из иван-чая, чабреца, душицы и белоголовника, варений разных и меду: липового, елового, из донника, из рябины, из можжевельника. Попили от души: я чаш пять выдул, аж в пот бросило. От медов и трав разных стало мне спокойно, торопиться расхотелось. Потянуло в сон.

Погрыз диких яблок и, осоловелый, лешими был препровожден в специально для меня сделанный шалаш на берегу ручейка. Там, на еловых душистых лапах, я забылся крепким и приятным сном. Шалаш был сплетен из липового лыка и покрыт свежесрезанными ветками разных деревьев и кустов: боярышника, дикой малины, дуба, ракиты и березы. Аромат подсыхающей листвы и шепот близкой воды навевал прекрасные картины открытой дневной озерной глади, переливавшейся алмазными гранями и зовущими бликами. Эта слепящая красота завораживала и манила, обещая свежесть и радостные ощущения чистоты и тихого ликования жизни. Из этого великолепия вынырнул огромный зеркальный карп и голосом Горяна сказал:

– Вставай, Велесси. Пора!

В лесу уже было совсем темно, новая луна совсем тоненькой запятой светила рассеянным светом, не затмевала мерцание звезд. Млечный Путь пролег через все небо подобно реке света.

Я умылся в ручье, показалось мало. Тогда я улегся на каменистое дно ручья, позволил воде катиться через мое тело, заставляя звезды мерцать.

Лешие помогли мне надеть медвежью броню. Хозяева леса внимательно оглядели латы, смазали их дегтем, места сочленений на коленях, локтях, плечах набили беличьими шкурками, надежно закрепили меховые прокладки тонкими ремешками. На ноги надели медвежьи бахилы. Предложили мне попрыгать и пробежаться. Броня в движении все же едва слышно брякала. Но мои помощники и этот изъян очень быстро устранили. При следующем испытании броня не издала ни звука.

Десяток леших во главе с Горяном тоже снарядились. Огромные ежи, с детскими ручками и ножками, покрытые серой шерстью и иголками, со своими копьецами, луками, плетенными из ивовых прутьев щитами и стальными напузниками, похожими на печные заслонки, выглядели комично. Но я видел их в деле и знал, что в схватке колючие не подведут.

Мы шли по ночному лесу, навстречу нам попадались разные звери и птицы. Но пичуги не вспархивали при нашем приближении, а шустро и тихо убегали, молча, не чирикая. Белки рассматривали нас своими любопытными глазенками, блестевшими в свете звезд крошечными искорками, но не стрекотали, по своему обыкновению. Волки серыми тенями исчезали за деревьями. Впереди бежали толстопятые барсуки, убирая сухие ветки из-под наших ног.

Двигались мы быстро и совершенно бесшумно, вверх, против течения ручья. Где-то через полчаса лешие залегли среди камней. Найдя подходящий валун, устроился и я. Время Горян рассчитал идеально, прошло несколько минут, и возле ручья появился мой ненавистный знакомый – зеленомордый сатир собственной персоной! Мемекая какой-то нехитрый мотив себе под нос, он бодро прострекотал копытами к воде и, фыркая, начал пить воду.

Как только рогатик опустил голову к ручью, лешие пришли в движение: совершенно бесшумно они переместились козлоголовому за спину. Когда он распрямился, ковыряясь в ухе, один из колючего воинства с неожиданной силой метнул копье, метя ему в затылок. Остальные лешие натянули луки, прицеливаясь.

Но бывший правитель Карроховой пустоши не собирался так просто умирать: он резко пригнулся, уворачиваясь от копья, и сделал движение руками, как будто играл на арфе, – и тетивы луков леших порвались с печальными низкими звуками.

Завязался ближний бой. Козлоголовый ловко избегал ударов копий и топоров, точно отвечал копытами и рогами. Через пару секунд все лешие сидели на земле, почесывая ушибленные места, а сатир бежал к пещере. Лишенный возможности помочь моим лесным друзьям ранее: уж очень плотным строем они атаковали нашего полуночника, не подступиться, теперь я наконец мог быть полезным: бросился следом за беглецом. Я почти догнал поганца, уже руки протянул, чтобы его сцапать возле входа в убежище.

Но зеленомордый, не оборачиваясь, подпрыгнул и ткнул назад рогами. Спасая зрение, мне пришлось остановиться. Этой секунды копытному хватило, чтобы юркнуть в пещеру. Я устремился следом. Вбежал в полную тьму, но где-то в следующей пещере горел светильник, распространяя слабый свет. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы я, не спотыкаясь, добежал до следующего прохода. Как только я вбежал в круг, очерченный светом, все вокруг заволокло знакомым сизым дымком, который тут же полез мне в ноздри.

Но я заранее залепил их воском и, не дыша, продолжил движение. В очередной подземной полости дыма не было, козломордый стоял в середине каменного пола и явно меня поджидал. Я судорожно вдохнул ртом, набрал полную грудь воздуха и… рухнул на колени. Тело стало непослушным. Голова безвольно ткнулась в острые камни. Сатир наблюдал за мной и издевательски мемекнул:

– А дым-мок бывает и бесцветным, Василий!

Его дребезжащий голос показался мне знакомым, но через секунду я потерял сознание и не сумел его узнать.

Пробуждение после дымка, как и прошлый раз, было безболезненным для тела, но очень неприятным для достоинства: я сидел абсолютно голый, прикованный цепями к деревянному креслу, ножки которого были прикручены железными болтами к стальным пробоям, вколоченным в каменный пол. Я был все в той же пещере, освещенной масляной коптилкой. Напротив меня на стуле сидел… Косматко, положив ногу на ногу, и внимательно меня разглядывал.

– Привет, Тимофей Тихонович! Вот уж рад, так рад! Ты вовремя! Чего расселся? Давай, помогай! А где поганец-то рогатый?!!

Косматко посмотрел на меня с сочувствием, как на больного, и… проблеял:

– Ме-е-не обидно, что вот из-за такого тупня все мои замыслы пошли коту под хвост! Только родственными связями и можно все это объяснить! Жаль, что тебя грохнуть не удалось до того, как ты договор со своим папашей успел подмахнуть. Теперь это посложнее будет, многократно! Как же ты мне надоел, Тримайло, слов не хватает. Задыхаюсь! Сколько на тебя сил и энергии положил: после обучения под видом экзамена болванов на тебя напустил – не сработало, чуть сам не разделился! Огневицу подослал, так ты ее трахнул, и все! А сгореть должен был дотла! Еще и сородичи ее служить отказались, мол, за русскими сила, вон как дерутся… слуги огня называются – трусы поганые! Собак деревянных оживил и науськал, целый полк – впустую! Еще самого покусали, твари безмозглые! А какое побоище в Славене ты мне испортил?!! Когда я в башню мрассу провел и флаг поменял, ведь вы же по такому сигналу толпу городских людишек должны были в капусту посечь!!! А наутро Аман бы город спалил, к бабке не ходи! А в результате? Ты с этими мрассу чуть не лобызаешься, из одной чаши пьете… И все это делает вот этот драматический взмах ручонок в мою сторону – недоумок недалекий! Ты хоть понимаешь, как ты меня допек, до самых костей?!! Тебя только одного и боялся, думал, что вот-вот догадаешься! Да где тебе! «Давай помогай», – передразнил он меня.

А я только глазами моргал в полном ошеломлении. После рассказа Косматки все действительно встало на свои места, но что теперь с этим порядком делать?!! Я смотрел на своего наставника в боевых искусствах, проникаясь жгучей ненавистью, пытался разорвать цепи, но только скрипел зубами от бессильной злобы. Моя цель была от меня в нескольких метрах, но так же недосягаема, как и раньше.

– Ладно, ты тут посиди, а мне пора и отдохнуть, выспаться, следующей ночью к княжичу идти, поди, соскучился, давно не встречались! Какие же ты уморительные рожи строишь, Васька, по тебе балаган плачет! – сказал Косматко-сатир и вышел из пещеры.

Хороший тренер у княжеской дружины, нечего сказать!

Стало очень тихо. Слышно было, как гудит, выгорая, масло в светильнике да где-то капает вода.

Но очень скоро к этим звукам добавилось какое-то хлюпанье и ерзанье, негромкое, но очень противное. В пещеру вползло огромное нечто, размахивая целым снопом щупалец, выраставших из бесформенного тела. Спереди и посередине этого мягкого мешка распахнулась круглая пасть, набитая острыми длинными зубами, покрытыми серой слизью, стекавшей прямо на пол. Эта штука вползла в круг света от светильника и застыла, слабо шевеля многочисленными конечностями. Я пошевелил ногами, цепь звякнула, и тварь неуверенно двинулась в мою сторону. Я замер, застыл и мешок. Как видно, этот склизкий ком ориентировался на звук.

Не шевелясь и едва дыша, я лихорадочно обдумывал пути спасения, но ничего путного в голову не лезло. Я думал только о том, какие же у твари огромные пасть и клыки, а еще о том, пройду ли я туда целиком или по частям. Липкий животный страх взял меня крепко за мошонку и сердце, леденя конечности и сжимая анус.

«Дрожишь, скелет, – привычно прозвучало в голове, – ты дрожал бы еще сильнее, если бы знал, куда я сейчас тебя затащу», – пришел на помощь маршал Тюррен, спасибо тебе, отважный гасконец!

Врешь, зубастый мешок с соплями, не запугать тебе Ваську Тримайло! Тем более что где-то каплет влага жизни, справедливая и непобедимая.

Стоило мне вспомнить о своей водяной стороне личности, как капель стала сильнее, создавая «белый шум». Пучок щупальцев шевельнулся, тварь заерзала на месте. А! Не любишь! Где-то там, в темноте, уже журчал ручей веселым ободряющим голоском, абсолютно заглушая все звуки! Я побрякал ножной цепью – зубатка даже не напряглась на звук!

Но понимая, что время терять не следует, чудовище перешло к активным действиям: с размаху выбросило два щупальца в мою сторону. Слизистая плоть растянулась невероятно, и две серо-зеленые плети хлестнули правее меня и ушли куда-то за спину. Раздался громкий хлопок и шорох сыплющихся камней. Я изо всех сил навалился вправо, кресло заскрипело, но выдержало, потом я сделал такое же усилие влево, кресло заскрипело еще жалостнее, но тварь замерла, прислушиваясь! И тут вновь взлетели плети, но двигались они параллельно полу, по горизонтали, как коса. От чудовищного удара ножки кресла сломались, и я упал на бок, потрясенный, но невредимый. Меня швырнуло ближе к мешку с веником щупалец, но он этого не понял и ударил своим оружием по месту, где я только что был. Обломки ножек кресла глубоко впились в серо-зеленую плоть, хлынула черная кровь. Тварь завизжала и стала беспорядочно молотить щупальцами по этому месту, только камни и осколки дерева полетели во все стороны. Я пополз, толкаясь ногами еще ближе к твари. Она перестала бить куда попало. Я замер, изучая свои кандалы. Ноги были скованы между собой, а цепь намотана на ножки кресла так, что я могу ее просто снять и размотать, а вот с руками хуже – запястья и предплечья были надежно прикручены к дубовым подлокотникам кресла.

Уже не надеясь, видимо, меня нащупать или услышать, тварь начала беспорядочно молотить по полу пещеры, разбрасывая мелкие камешки и кое-где оставляя трещины, и злобно шипела, плюясь слизью на несколько метров. Она проползала немного вперед и дубасила по полу и отмахивалась подобно мельнице, но уже не вытягивала свои жуткие конечности так далеко, как в первый раз.

В грохоте, который производило чудовище, оно вряд ли что-то слышало. И я стал подползать к зоне ударов, внимательно следя за тварью. Подгадал момент замаха и подставил под щупальце кресло. Крепкое сиденье разлетелось, словно было сколочено из реек. Я вскочил и перебежал ближе к свету. Зубастый осьминог радостно хрюкнул, подполз ближе. Но, ощупав щепки и не обнаружив среди них меня, тварь издала горестный вопль. Я же получил не только свободу действий, но и руки мои были защищены подлокотниками кресла, надежно закрепленными остатками оков.

Чудовище, видимо, понимая, что жертва ускользает, повело себя странно: оно обняло себя щупальцами и стало выше и стройнее, стремительно превращаясь в Варвару[94]. Теперь она меня видела и бросилась в атаку, стараясь заграбастать своими мощными ручищами. Я отбил атаку, стараясь попасть подлокотниками по кости. Баба-спрут поморщилась и снова двинулась вперед, изменив тактику: теперь она пыталась схватить мои руки и прижать их к телу. Мы поиграли в кошки-мышки, и тут уж я перешел к активным действиям: уворачиваясь от очередного выпада, я упал на бок и ударил обеими ногами гигантскую бабу под ближнюю коленку. Раздался треск – кости вышли из сустава! Варвара страшно завопила и грохнулась на каменный пол, все вокруг заливая черной кровью.

Я вскочил, отбежал в сторону и наткнулся на ворох своей одежды и доспехов – маленький памятник моего пленения. Мне удалось натянуть штаны, схватить меч и накинуть панцирь, стянуть его ремнями на боках уже не успел.

Варвара смогла превратиться в чудовище и хлестнула щупальцами меня прямо в грудь. Удар чудовищной силы вышиб весь воздух из легких, я отлетел на десяток метров, загремев, как куча консервных банок. Варвара уверенно ползла ко мне, чавкая чудовищной пастью. Наша недавняя короткая схватка все же оставила свой след не только на человеческом облике Варвары: на отвратительном боку кальмарообразной твари зияла рана, из которой толчками выливалась густая черная кровь. Продышавшись, я подбежал к светильнику и выплеснул его содержимое на Варвару. Она, шипя, стерла горящее масло со своего мешкообразного тела щупальцами, и стало темно.

Где-то далеко горел еще один светильник, но помогало это слабо – я почти ничего не видел! Теперь мы на равных. Стараясь не греметь, я стал затягивать ремешки на броне, зажав меч под мышкой, и пропустил момент, когда Варвара метнула свои щупальца.

В этот раз они пролетели слева и справа от меня, но привычного уже звука разлетающихся камней не последовало. Тварь присосалась к выступам стены с противным чмокающим звуком и подтянула себя к своду пещеры, ударила меня своим тяжким телом в бок. От столкновения с Варварой я упал, но чудовище подхватило меня щупальцами и шваркнуло о стену, тут же прижало меня чудовищным пузом и принялось грызть. Клыки пробили стальную броню и впились мне в живот. Меч порезал мне плечо, но я все-таки его удержал, вопя от боли, и перехватил за рукоять.

Тварь сдавливала меня и грызла живот, но клыки завязли в стали нагрудника, едва его пробуравив, а смять броню ей не удавалось. Я бил и резал мерзкую тварь, работая мечом, как будто шинковал капусту. Тестообразная плоть неприятно скрипела, но поддавалась. Из ран чудовища лилась кровь и слизь, загаживая все вокруг. Я чувствовал, как потяжелели мокрые штаны от нашей крови, брызги отвратительной жидкости покрыли мои руки и лицо, я утопал в этой гадости, закрыв бесполезные в этой схватке глаза. Свою почти поварскую работу я не прекращал ни на секунду, разрезав первый плотный слой отвратительного кальмара, я запустил руку с мечом все глубже и глубже; внутрь горячей и зловонной туши.

В какой-то момент тварь судорожно задергалась, хватка ее ослабла. Она пыталась превратиться в человека, но застрявшие в броне клыки и тяжелые раны не позволяли довести этот замысел до конца. Варвара «замерцала»: перед моими глазами появлялось то злобное, перекошенное человеческое лицо, то бесформенная туша со щупальцами.

Так она и замерла, безвольно свесив руку с одной стороны и пучок неопрятных макаронин с присосками – с другой, голова с косой и пасть на пузе, вцепившаяся мне в живот: наполовину монстр, наполовину человек.

Мечом я вытащил ее клыки из десен, чувствуя, как волнами накатывает тошнота от вони и вида этой кальмаромедузы. Кое-как спихнул с себя труп чудовища и как пьяный поковылял в сторону выхода, шатаясь от ран и усталости.

Кровь я остановил простым приказом «не течь», и она застыла сгустками в порезах и ссадинах. Спасибо крещению в «водяники». Только это не привело к мгновенному выздоровлению. Как видно, слишком много утекло основной жидкости моего тела. В голове звенело, мучила общая слабость и боль от многочисленных повреждений. Похоже, несколько ребер сломано, правое плечо вывихнуто, но жив, и это главное! Зубы из живота пока доставать не стал, побоялся новых потоков крови, так и пошел, нес на пузе некое подобие костяного солнца.

Скоро я услышал ритмичный скрежет. Там, откуда раздавался звук, на черной стене появлялась светлая ломаная линия и тут же исчезала.

Я понял: кто-то раскачивает камень, закрывающий вход. Горян с собратьями рвутся мне на помощь! Уперев плечо в валун, попытался помочь им изнутри, давил изо всех сил. Но где там, силы не те! Несмотря на запрет, кровь стала сочиться из ран. Перед глазами замелькали цветные круги, и я осторожно сел на каменный пол.

Через минуту все стихло, раздавалось только журчание воды. Из-под валуна натекла большая лужа. Вдруг жидкость повела себя странно, она потекла по камню вверх, охватывая валун подобно прозрачной пленке, потом вода натянулась, как пакет под тяжестью покупок, раздался громкий треск, камень распался на несколько частей и вылетел наружу. Сквозь проем во мрак пещеры ворвались лучи утреннего солнца. Послышались торжествующие крики леших. Но вопли радости тут же стихли, когда колючие увидели меня.

Окружающий мир был слишком яркий, я ничего не видел, глаза отказывались открываться, и все вокруг сквозь щелки век смутно прорисовывалось, как в театре теней.

Я почувствовал, как мохнатые ручонки осторожно подхватили меня и понесли наружу.

Огромная водяная туша закрывала обзор и смягчила освещение – рядом с пещерой ворочался Уат, огромный водяной червь. Водяники пришли на помощь! Лешие внесли меня в прохладное нутро чудовищного чистильщика земли и воды.

Кенни Прибрежный напоил меня чем-то приятным, напоминавшим по вкусу березовый сок, боль и слабость отступили, и я забылся освежающим сном. Приятные видения солнечных полян и водных гладей прерывались появлениями Кенни, он поил и кормил меня, вытаскивал зубы из живота. Смазывал чем-то мои раны, и я снова проваливался в состояние, похожее на приятное опьянение.

Через какое-то время я проснулся бодрым и здоровым, но встать не смог. Мое тело находилось внутри непрозрачного пузыря. Руки невольно ощупали живот, на коже остались только шрамы в виде эксцентрических полосок, похожих на лучи солнца.

Дышать мне не хотелось вовсе, вода, сходная по температуре с телом, приятно поддерживала меня. Но даже такое не напрягающее времяпрепровождение быстро утомляет, становилось скучновато, и я задергался, пытаясь постучать в оболочку кокона. Как только я дотянулся до внешней стороны моей водяной постели, огромная водяная капля прорвалась и постепенно смешалась с полом, предварительно бережно поставив меня на ноги.

Я находился в небольшом зале, полном небольших непрозрачных капсул.

В углу, на небольшом возвышении, лежала моя одежда. Выстиранная. Зашитая и отутюженная. Как только я оделся, импровизированный пуфик слился с полом. В стене возник проем, который вел в знакомый бар.

Возле стойки хлопотал Болтун. Когда я вошел, один из бурунов, свободно гуляющих по его прозрачному лицу, занял на время место, где у человека расположен рот, и приветливо улыбнулся: водяной круг стал овалом. Больше в зале никого не было. Болтун поставил передо мною большой бокал почти прозрачной жидкости. Я отхлебнул. С удовольствием почувствовав все тот же вкус березового сока.

От этого напитка в голове посветлело, захотелось распрямиться, я вскочил и энергично замахал руками, развел их в стороны, растягивая грудные мышцы, пробежался по упругому водяному полу, с удовольствием ощущая свое полностью исцелившееся тело. Сделал несколько упражнений на растяжку и вдруг заметил притаившегося в углу Кенни, который наблюдал за мной и улыбался.

Мы поздоровались и уселись в глубокие прозрачные кресла, которые выросли из пола, следуя жесту водяника.

– Поправился, Васси?! Вот и славно! В точности так же и я выздоровел, вылез из кокона, смотрю, нет никого и обе ноги правые[95]. Болтун показал потом, что случилось…

Кенни примолк, видимо, переживая прошлое недоумение. Я подождал с минуту. И спросил, выводя водяника из ступора:

– Так что все-таки произошло?!

Кенни встрепенулся и ответил:

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Болтун, давай пузырь – смотреть будем.

Немой бармен вынул из стойки прозрачный шар и толкнул его в нашу сторону. Водяной телевизор остановился на уровне моих глаз и начал показывать.

На экране возник все тот же бар, в котором мы были и сейчас. Ланс, главарь водяников, стоял посредине зала с кружкой пива в руках, остальные представители водяного народа расположились перед ним полукругом и ругались с присущим этим парням темпераментом: все орали и размахивали руками, никто никого не слушал. Один Ланс мрачно смотрел на крикунов и сохранял спокойствие, гоняя по щекам волны желваков.

Но любому терпению приходит конец. И Ланс заорал так, что перекрыл нестройный хор своих обвинителей:

– Чего взъелись, олухи! Будущее мне не ведомо!!! Откуда мне было знать, что эльфы на Танцора[96] нападут?!!!

– Это ты его к Тарнаку[97] отправил!!! – прокричал Годи Ручейный прямо в лицо Лансу. – «Эльфы, никому зла не сделают, если ты им или лесу вредить не станешь – значит, договоритесь» – твои слова?!!!

– Отойди, Годи, не то, клянусь омутом дедушки… – сквозь зубы процедил Ланс.

– Что ты там лепечешь, не слышу! – не отступал Ручейный, приложив раскрытую ладонь к уху.

Краска бросилась Лансу в лицо, но водяник сдержался, распрямился и принял как бы скучающий вид. Он взглянул Годи прямо в глаза, Ручейный, на секунду замолк.

Глаза Ланса из голубых стали темно-серыми, и под их воздействием крикуны затихали один за другим. Дождавшись их полного внимания, в безмолвии Ланс заговорил твердым голосом. Каждое слово он произносил с нажимом, делая значительную паузу между ними. Его речь звучала, как весенняя капель, размеренно и веско:

– Я совершил ошибку и признаю это. Но Тарнак мертв, а Танцор – нет. Водяной народ не потерпел ущерба, а эльфы, в чью злую волю я не верил, ушли в небытие. Танцор искал своего друга. И обрел его, эльфы последовали за своей темной стороной и познали огонь и смерть. Нам не дано предугадать пути всемогущей судьбы, но подчас мы – лишь слепые орудия в ее руках. Я – ваш предводитель! Это право не перешло ко мне по наследству, не было куплено или даровано! Я заслужил его в весенних схватках пятьдесят лет назад и подтверждал его через каждые десять лет. С последних игр прошло только восемь. И по праву я ваш вождь еще два года. Дабы сохранить древнюю традицию, доставшуюся нам от предков, я отказываюсь от права первого и последнего слова сейчас и требую избрать нового вожака. Через испытание боем! Первыми бьемся я и Годи! Дальше решит победитель этой схватки!

Ланс сбросил с плеч зеленый кафтан, остался в белой рубашке. Последовал его примеру и Годи, но рубашка его была желтого цвета. Водяники заплясали вокруг друг друга, выбирая позиции, нанося невидимые глазу удары. Я попросил замедлить их движения и наслаждался мастерством поединщиков.

Но этот бой был не похож на бой Нора и Сомона, который я видел, когда Кенни получил вторую правую ногу. Тогда они бились по правилам бокса, а теперь водяники дрались и ногами, при случае бросали друг друга, как заправские борцы, старались душить противника или сломать ему руку или ногу. Наконец, Лансу удалось схватить Годи за шею сзади, и через несколько секунд Озерный отшвырнул Ручейного, как изломанную куклу. Победителю не удалось выйти из потасовки неповрежденным, у него явно был сломан палец на правой руке, заплыл левый глаз и на правом боку белой рубашки расплывалось красное кровавое пятно.

Но Ланс не успокаивался и позвал жестом того самого Сомона Плескуна. Сомон среди водяников был самым высоким и мощным, долго себя ждать не заставил, скинул с одной руки кафтан и неожиданно ударил Ланса другой, но Озерный увернулся и схватил висевший на другой руке кафтан и резко дернул за спину. Раздался хруст.

Предводитель водяников на этом не остановился, намотал зеленую полу Сомону на голову, обхватил руками толстую шею, начал душить. Плескун повис на руках Ланса и изо всех сил ударил его ногами по голеням. Противники упали и покатились клубком по полу, то один, то другой оказывались сверху. Но никто не оставался там надолго. Они менялись местами и лупили друг друга руками и ногами. Выкручивали с хрустом суставы, пытались зафиксировать захватом шею.

Наконец, Лансу это удалось, он закрутил ноги на плечах Сомона не хуже бразильской гароты и держал слабо шевелящееся тело, пока Плескун не затих.

Остальные поединки с Фрафом Водопадом, Нором Ивой, Джерри Омутом и Гринни Жабой прошли в такой же теплой, дружественной манере, в том же темпе и с похожим результатом.

Изломанные, задушенные или нокаутированные водяники валялись на полу и хватали Ланса за ноги, мешая ему биться. Но он оставался на ногах и после последней схватки. Правда, простоял он недолго. Победно оглядев поле боя, Ланс рухнул, будто марионетка, которую бросил кукловод. Все силы он отдал борьбе.

В бар в водяном телевизоре вполз Болтун, тряся своим огромным прозрачным пузом, полным напуганных мятущихся рыбок. Он стоял над телами, беспомощно разводя шлангами-руками в полной растерянности.

Экран померк, и Кенни сказал:

– Вот и ты видел, как все было. Потом Болтун их в коконы упаковал, хоть и не совсем правильно… А все равно ему спасибо и низкий поклон – все живы, но лежать им в воде еще долго – много внутренних повреждений, а песен правильных над ними никто не пел, и я не буду – по мне они все – просто идиоты. Калечились и улеглись сами, теперь пусть своим чином и выздоравливают… С тобой попроще было: зубы в живот вошли не ударом, а постепенно и требуху разную просто раздвинули. Так что у тебя просто отверстия были, в коже живота и в мышцах пресса, и так… по мелочи кое-что. Теперь Уат их залечил… Можешь путь свой продолжать, когда пожелаешь.

– Спасибо тебе, Кенни! – с чувством поблагодарил я водяника и потряс его крошечную руку. – Век не забуду! Не знаешь, что с моим зеленолицым «другом»?

– Убежал, сволочь, вместе с конем своим, кажется, Каурым зовут, пропал! Лешие по следу шли – в Дикое Поле подался. Чтоб ему там сгинуть… Скоро и мне с Уатом в путь-дорожку, давно жен да детишек своих не видели, все из-за ирода этого косорогого! Это из-за его черной магии поганой болото чистить пришлось так долго! По мне жена, поди, соскучилась, да и сынов хочу обнять!

Я с удивлением посмотрел на Кенни.

– А ты думал, что мы прямо из воды выходим? – улыбнулся Кенни, увидев мою растерянность, и рассмеялся. – Не комары же мы, право слово!

Мы еще поболтали с Кенни, потом пообщались с лешими, но через пару часов я засобирался. И так задержался! Два дня в коконе провалялся!

Сердечно простился с Горяном и его лесным народцем, с водяником, Болтуном и Уатом.

Затем вскочил на застоявшегося Ассама и помчался по лесной дороге. Теперь тропа стала широкой, прямой и твердой, деревья убрали с пути свои сучья, и я через несколько минут подъехал к Степным воротам.

Глава 14

Везде хорошо, где наливают, но дома – лучше!

Стрельцы, охранявшие въезд в город, узнали меня и проводили приветственными криками. Я в ответ помахал им рукой и направил коня к дому.

Дворня встретила меня радостной суетой. Беляна заохала и активно включилась в общий хаос. Отдавая распоряжения, не забывала сверкать в мою сторону белозубой улыбкой. Я сам распряг и почистил Ассама. В светлице поковырялся без аппетита в праздничном ужине и с наслаждением погрузился в горячую ванну. Понежиться в ароматной воде, правда, не удалось – прибыл гонец от Осетра, воевода жаждал новостей.

Нехотя я засобирался к предводителю славенской дружины, хвастаться особо-то нечем – зеленомордый избежал расплаты, цель похода не достигнута, а кому охота докладывать о неудачах?!

Когда доставал из походной сумы нарядный пояс с бляхами, на середину комнаты выкатился непристойный серебряный кубок – подарок фомора. Помнится, эта чаша способна посылки отправлять даже в иные миры и пространства.

Еще не убранный, богато накрытый стол подсказал, кому гостинец не помешает. Я взял кувшин самогона. Большой шмат сала с прослойками мяса, несколько соленых огурцов и шершавый каравай черного хлеба. Положил это все в кубок и… вспомнил адресата – Жбана. Он меня когда-то в Нави угостил, теперь и я его попотчую. Как только образ командира отряда чертей окончательно сформировался в моей голове, снедь с шипением исчезла. В комнате явственно завоняло серой и вроде жженым рогом. Я распахнул слюдяное окно, сквозняк вынес в огород неприятные запахи, хлопнула дверь в светлицу.

Хотел было я приказать заложить двуколку, но Осетр прислал за мной свою карету, запряженную восьмеркой тяжеловозов.

Неспешно золоченый короб на колесах тащился по улицам Славена. Побрякивая бубенцами на сбруе, крупные лошади раздвигали широкими мощными грудями толпу людей и всадников. Телеги, двуколки, возки и кареты попроще уступали солидному средству передвижения дорогу.

Возле дома воеводы караульные отсалютовали мне оружием. Незнакомый думный дьяк проводил меня к воеводе. Осетр ожидал меня в небольшой полутемной комнате. Когда я вошел, он широко улыбнулся. Крепко пожал мне руку, приобнял и усадил в кресло, сам сел напротив.

Я, не дожидаясь расспросов, рассказал о походе в подробностях, стараясь ничего не пропустить. Не стал только сообщать воеводе о способе пленения Узана и происшествиях московских, а равно рио-де-жанейрских, пражских, бангкокских и т. д. Эта информация, как мне показалось, ему ни к чему.

Осетр внимательно меня выслушал, когда я закончил, неопределенно хмыкнул, после секундного раздумья закричал в коридор, чтобы пришел дьяк.

– Да, вот он каков, болотный затворник! И по времени все совпадает, с год как к князю Косматко служить попросился. Показалось – полезен будет. Немало витязей выучил навыкам полезным, ратным. Ну, да ничего, без его премудростей обойдемся! – И уже вошедшему дьяку: – Срочно отправь грамоты о розыске Косматки во все концы княжества и за его пределы. Назначь награду в сто золотых монет за живого или мертвого и десять серебряных – за достоверные сведения о нем.

Дьяк кивнул и поспешно вышел.

– А про его козлиный облик что же не упомянул? А шептуном не быстрее будет? – поинтересовался я.

– Да, про козлоголового с зеленым лицом уж давно повсюду орут! Толку-то… А шептунам нас как раз перевертыш энтот, Косматко, и обучил. Теперь отказались от них. Как ты с Петром сотоварищи в Дикое Поле ушел, князь указ издал: любое колдовство запретить под страхом смерти. Даже клясться старыми богами нынче нельзя. О как! Вострому особые полномочия дадены – по его слову любого: в острог! Несколько инородцев огнем спалили, двух баб-повитух после водяного испытания[98] посмертно признали невиновными. Холодная полна подозреваемыми. Эх, времена смутные! К Роману кошмары не приходят, но крепко переменился княжич. За Вострым хвостом ходит, на допросах лично присутствует.

– А князь что же? – удивился я.

– Не препятствует, – со вздохом проговорил воевода, но тут же встряхнулся. И энергично произнес: – Не нашего ума дело, Васька! Ты, я смотрю, нос повесил, дак зря, хоть и сбежал вражина рогатый, но, чую, сюда не сунется. А про то, как вы с Петром и дружинушкой в Диком Поле погуляли, достойную песню сложат, помяни мое слово! Так что взбодрись и жди награды от князя. А я тебе подарок прямо сейчас сделаю!

Осетр открыл сундук и достал сверток красного цвета. Когда воевода развернул алую ткань, в его руках очутился Тричар и шелковая рубаха, расшитая золотым шитьем. Я не сдержал радостного вопля – для меня самого стало сюрпризом то, как дорог мне меч, подаренный усопшим фомором. Осетр заулыбался, хлопнул меня по плечу и сказал:

– Бери меч свой, пригодится! У Славена врагов не перечесть, а друзей: посчитать одной руки хватит! Рубаха шелковая лично от меня, в бой под броню и кольчугу надевай – материал прочный, золотой нитью укрепленный: от ран убережет, наконечники стрел, опять же, проще доставать[99], не дай бог, конечно!

– Сивуху нашли, значит! Как он, где был?

Воевода помрачнел, нехотя ответил:

– Жив твой дружок, руки-ноги на месте. Пьет, играет, как и раньше… Поговорил бы ты с ним… Через неделю, как вы в поход выступили, объявился! С мечом и побитой рожей… Где был, ума не приложу! Ярыжки все кабаки, все его лежки-дорожки облазили – не нашли! А он околесицу несет: тут помню, тут не помню… Ну, да и пес с ним, сами разберетесь… Извини, оставить тебя должен – дела. Петр с войском вернется – в вашу честь пир закатим, как положено. А сейчас отдыхай, заслужил! Карету возьми, домой поезжай, выспись и ни о чем не думай – после пира поработаем…

На обратном пути к дому я уже не замечал столичную суету и городские красоты – думы одолели: где сейчас Косматко, как его найти, что сказать Сивухе – пропадает ведь парень! Какую новую работу даст мне Осетр, как там Петр с парнями, что с Горяном сейчас, очнулся ли Ланс, что со всеми водяниками? Радовался ли Жбан подарку… Стоп, а вот про задание чертей я совсем позабыл за суетой! Испуганно спохватился: а маячок, который они мне дали! Но присмотрелся, успокоился – висит мутный шарик за левым ухом, невидимый, на месте.

Оторвавшись от дум, я осознал, что карета стоит на месте уже несколько минут! Путь на улицу Красную преградили стражники, остановили весь транспортный и пеший поток вечно спешащего куда-то славенского люда.

– Чего там? – спросил я возницу.

– Битюг[100] взбесился, ловят, – лениво ответил одетый в синее с золотым конюх и отложил кнут.

Улица позади нашей кареты была запружена повозками и людьми, чуть спереди от нас, по небольшому свободному пространству, бегал мощный жеребец. С морды его свисали клочья пены и оборванные постромки, за ним на измочаленных о камни мостовой ремнях волочилось дышло.

Хозяин коняги, небольшой мужичонка в армяке, гонялся за четвероногим грузовиком, костеря его последними словами. Я было сунулся помогать, но тут подоспел стражник с ургой[101] в руках. По-хозяйски покрикивая, ловец разогнал любопытствующих и ругателя, стал приманивать жеребца морковкой, называя его, не в пример хозяину, ласковыми именами. Вокруг места событий сгрудилась толпа.

Я понял, что задержка надолго, махнул рукой возничему, мол, пешком дойду. Сунул сверток с мечом и рубахой под мышку и зашагал в сторону Армянской улицы. В надежде обойти пробку.

Но не тут-то было, все улицы вокруг, и Армянская, и Южная, накрепко «встали». Я, недолго думая, повернул на Протасовскую. Дошел до Дикопольской и двинул в сторону Степных ворот, где дымила кузница мастера Кудло.

Хохол явно расширился, на юго-восточной стороне выросло несколько новых мастерских. Оттуда раздавался грохот и визг, из труб вылетали снопы искр, по двору бегали закопченные работники, катали тачки с углем и рудой, отработанным шлаком, кудрявыми металлическими стружками и прочим мусором. Отходы производства грузили на обитые жестью телеги, которые вереницей стояли у ворот, и тут же, по мере заполнения, увозили хлам за город. Гляди-ка, чуть ли не завод!

Сам Кудло обнаружился в старой своей кузне. На черной стене висел чертеж чего-то замысловатого, и кузнец, тягая себя за чуб, вносил в него поправки. Яростно спорил с подручным детиной с могучими руками и в кожаном фартуке. Увидев меня, Кудло улыбнулся и, не здороваясь, воззвал ко мне:

– Вот хоть ты ему скажи, что не взорвется ракета, если пороховые газы через дополнительные отверстия вылетать будут! Испытаем, если надо, сбоку от сопел клапанов насверлим, и полетит, родимая, никуда не денется!

Я растерянно пожал плечами. О ракетостроении знаю только то, что его придумал Циолковский[102], а больше ничего.

Хохол стиснул мне ладонь и замахал на мрачного подмастерья руками:

– Уйди ты, свищ зубной, не до тебя сейчас: видишь, человек ко мне пришел, издалека пожаловал!

Парень кивнул мне и недовольно пробормотал в густую черную бороду:

– Опять напьешься до зеленых соплей и железных птиц, а дело стоит… – и вышел, хлопнул на прощание дощатой дверью.

Кудло крикнул ему вслед:

– Ты еще поговори мне, варнак, злыдень! Волю взяли…

Но видно было, что совсем не рассердился кузнец на своего ученика – напротив, довольно улыбался. Убедился, что дверь закрыта, сказал:

– Толковый парень! Все на лету хватает, норов, правда, больно строптивый… Но это ничего. Из таких настоящие мастера вырастают! Ну, что пить будешь, витязь знаменитый?! Слухом-то земля полнится, как вы с Петрухой Жеребцовым Дикое Поле вспахали! Расскажешь?

– Конечно, – ответил я, предвкушая удовольствие от описания подвигов, – а пить буду чай!

Кудло изумленно посмотрел на меня, убедился – не шучу, пожал плечами и повел меня в соседнюю комнату, чистую и с большими окнами.

Пока я рассказывал ему про степные приключения, кузнец дергал за разноцветные шнурки и нам работные люди со двора подавали то самовар, то колотый сахар, то сладкие пирожки, варенья разные, мед.

Я с удовольствием пил маленькими глотками ароматный чай с чабрецом, мятой и смородиновыми листьями, вприкуску, с сахаром, не забывал и про прочую снедь.

Кудло порадовали вести «с полей», он довольно отдувался, хлопал себя по коленям, ухал и смеялся. Про испытания Лала пришлось рассказ даже повторить. Время быстро и незаметно пролетело, за окном стало темно.

Я почувствовал легкое беспокойство, как будто кто-то следил за мной недобрым оком, но в комнате мы были только вдвоем.

Мастерские затихли, только где-то взлаивали собаки, вторя друг другу. Я засобирался домой, как вдруг… В сердце неприятно кольнуло – я понял причину своего нервного возбуждения.

Шарик чертей! Доселе невидимый, даже мне горел ровным зеленым светом! Выходит, Кудло – неупокоенный тугор?!! Вот так раз! И что мне теперь с этим делать?!!

Кузнец что-то почувствовал, смеяться перестал. Молчание, казалось, сгущало воздух в комнате. Я знал, что должен пометить украинца маяком, иначе меня убьют через три дня, такой был уговор со Жбаном и его братьями. Но рука не поднималась сделать это.

То, что Кудло старый и давно бродящий без покаяния дух из моего канона, многое объясняло: взять его знания о самогоноварении, ракетах и артиллерии…

Но мне не хотелось вот так, на полуслове, обрывать наше приятное общение, и вообще кузнец мне нравился, я не желал ему зла. Украинец внезапно переменился, посмотрел на меня совсем по-другому, пронзительно и остро. Его взгляд исходил из глубины черепа, будто кто-то сидящий внутри завладел глазами. Но глядел Кудло не на меня, а на висящий в воздухе шар-маяк.

– Вот и достали они меня, чучелы рогатые, – скрипучим голосом проговорил кузнец и отвел взгляд.

Он весь как-то сгорбился, ссутулился и стал меньше и суше. Казалось, он стареет на глазах. Но его неподвижность продлилась недолго. Кудло неожиданно распластался в прыжке, вытянув руки с растопыренными пальцами вперед. Я инстинктивно защитил глаза. Но украинец целил не в меня. Он пролетел мимо, перекувырнулся и встал в углу с маяком в руке.

– Постой, не надо! – закричал я.

– Не парься, Василий, я сам, – спокойно проскрипел кузнец, – у меня двадцать два побега, я чертей не боюсь. Когда настоящий Кудло в себя придет, расскажет, о чем мы с ним договорились… Чую, еще увидимся, Тримайло! Не поминай лихом!

Кудло раздавил маяк в руке, одновременно доставая из кармана пузатую глиняную бутылку, вытащил из нее зубами пробку, но глотнуть не успел. Мощный толчок сбил его с ног, кузнец даже проехал по полу до стены.

За спиной кузнеца вырос Жбан в человеческом обличье: все тот же ношеный пиджачок, кепочка, старые брюки с пузырями на коленях.

– Привет вам, братия, – неприятно растягивая слова, почти пропел черт, – спасибо тебе, Тримайло, за самогон, за сало и за энтого фрукта – отдельно!

Кудло слабо шевелился, похоже, здорово ушибся при падении. Но бутылку свою не выпустил, снова потянулся к горлышку. Жбан, к моему удивлению, спокойно наблюдал за происходящим, не пытаясь помешать кузнецу.

– Ты давай-давай, не стесняйся… Застесняешься – на месте останешься! Пей свой мескалин… Думаешь, он тебе поможет в другой канон ускакать, как в прошлый раз?

Кудло все же сделал глоток, потом еще один: ничего не происходило!

– Вот и я про это, – продолжил Жбан, – в маяке водица была добавлена, из новых штук-дрюк: наши головастики не дремлют. Жидкость эта навроде жидкого гвоздя Карроха. И она тебя к этой реальности пришпилила, как мотылька энтомолог… Разочаровал ты меня, да… Шел и побаивался: а вдруг что нового придумал, умелец-то ловкий. А ты – никакого уважения! Старыми фокусами нас провести решил! Ладно, за это тебе отдельный спрос учиним… А теперь поехали!

Черт подошел к кузнецу, резко схватил воздух над его плечами, потянул вверх. Раздался неприятный треск, и… Жбан вытащил из Кудла тугор долговязого и худого мужчины с длинными волосами, в квадратных очках, клетчатой рубашке и синих джинсах. Победоносно подняв доходягу над собой, черт исчез с легким хлопком, в комнате запахло серой и жженым рогом. «Аромат» сгустился и усилился, я закашлялся и открыл окно, показалось, что кто-то шарахнулся в темноту, но я не обратил на это особого внимания, мало ли народу вокруг шмыгает…

Когда я снова оглядел комнату, в ней снова находился Жбан, на этот раз со своими братьями. Вновь прибывшие Угур, Фриц и Калямба радостно мне скалились, протягивали мозолистые ручищи для приветствия.

Ничего не поменялось со времени нашей последней встречи в облике младших демонов Плавильни: Угур в красной феске, белой рубашке и черном жилете, красных шароварах; Фриц в форме вермахта. На этот раз еще и в рогатом мотоциклетном шлеме. Калямба щеголял, как и прежде, в костюме «Адидас» на голое тело.

После недолгих приветствий Жбан сказал:

– Прибыли мы сюда полным составом не только и не столько чтобы поздороваться. Хотя, признаться, вижу твою разбойничью рожу не без чувства гордости! Я ведь твоего папашу знал, когда он совсем юный был, тугоров таскали из твоего канона в пытошные Плавильни… Да… В общем, визит наш связан с выполнением тобой своей части сделки, и мы готовы к осуществлению твоего желания… Ессно, с оговорками, связанными с естеством исполнителей, я тебя тогда еще, при заключении предупреждал… Так что слушаем!

– А откуда вонь эта, ну серой там и палеными ногтями? – поинтересовался я отчасти потому, что интересно, отчасти чтобы выиграть время, желание-то еще придумать надо, потом только осуществлять. – В Плавильне ничего подобного не чувствуется?

– Дурачина ты, Вася, простофиля! – вдруг вспыхнул Жбан. – Тебе шанс представился, за который иные на все готовы: такое иной раз вытворяют, что для них потом в Плавильне новые статьи Уложения о преступлениях непростительных специально придумывают. А ты вопросы задаешь бессмысленные и глупые! А знаешь ли ты, что я, по всем правилам, могу признать ответ за исполнение твоих чаяний, вот отвечу – и шабаш?!!

– Да ладно, Жбан, чего нервный-то такой? – обеспокоился я. – Может, есть-пить желаешь? Или не терпится беглого тугора помучить? Оттого и торопишься, вишь, к словам цепляешься… Если невмоготу, давай с желанием повременим пока. Только… не хотелось бы, если честно!

Я хотел их задержать, мне казалось, что это отсрочит страдания Кудло или как его там. Не дожидаясь ответа чертей, полез в буфет доставать запасы кузнеца. Расставил тарелки, чашки, стаканы, нашел четверть самогона, туесок соленой капусты, десяток свежих огурцов, в чистой тряпице копченый окорок.

Братья не стали заставлять себя упрашивать. Угур с Калямбой утащили во двор самовар, через открытую дверь слышно было, как они весело переругиваются, раздувая сапогом щепу. В конце концов, мы все уселись за стол, выпили по стакану КВНа[103], закусили, попили чайку. Жбан с удовольствием крякнул, прихлебывая чай с вареньем, неторопливо проговорил, сосредоточенный на вкусе уваренных с сахаром яблок:

– Хорошо угощаешь, Василий… Ты не думай, что мы чурбаки бесчувственные, никуда мы не спешим… Кента твоего очкастого пытать и без нас найдется кому: там желающих – очередь! А я лично бегунка зауважал… Мы тут историю его изучили от нечего делать. Бегает он от смерти обычной и от доставки куда положено уже триста земных лет… Да… Пассажир серьезный! Кстати, про вонь, раз уж ты спросил: старый транспортатор межканонный коптил, как поломанный мотоцикл, и запах этот от отработанного топлива был. Лет двести назад механизм усовершенствовали, дым и дух неприятный исчезли. Но чтобы людишек не смущать и традиции не нарушать, порешили дым убрать, а запах все-таки оставить как важный элемент мифологии, закрепленный в великих произведениях искусства. И изобрели одорант[104] специальный, высоким требованиям взыскательной публики соответствующий…

– А вы кто такие? – прервал неторопливую беседу очнувшийся Кудло, выпучив на нас мутные карие глаза.

– О, очнулся! – удивился Калямба. – А мы и забыли про тебя.

Черт утратил четкие очертания, будто размазался по комнате нагромождением полосок, и в мгновение ока очутился возле украинца, резко нажал большим пальцем правой руки ему за ухом. Тело кузнеца обмякло, расслабилось, Кудло снова повалился на пол, сильно грюкнув чугунной башкой о грубые доски.

– Вот и ладненько, – почти пропел Калямба, возвращаясь на место, – поспит до утра и все забудет, нам свидетели среди гражданских ни к чему.

Когда черт двигался в обычном для глаз темпе, казалось, что его тело и конечности находятся под жестким контролем, иначе они бы снова сорвались в неудержимую пургу.

– Верно, брат, так держать! – похвалил его Жбан. – Так о чем я? Ах, да, про запах… Теперь ты знаешь, я тебе все рассказал, а теперь про бегунка. Зовут его Зосима, и побегов у него действительно двадцать два. Он к последним волхвам ушел в тысяча семьсот четырнадцатом году, в аккурат после Гангутского сражения[105], по тем временам даже перезрелым, в тридцать лет. Стали бородатые колдуны Зосиму обучать: ну там как колдовать, как богам поклоняться, как себя блюсти, ну и что можно, чего нельзя и такое-всякое. Только Зосиме это все неинтересно было, и в богов он не то чтобы не верил – ему до них дела не было. А что ты хочешь – купец! Дружок твой жаждал только одного – долгой, а лучше бесконечной жизни. Надо сказать, не он один. Но Зосима от остальных отличался: не только желал, но и много работал, уходил в занятия с головой. Про тугор и разделение ему ведуны рассказали, они же немало сообщили о свойствах трав и грибов. Первый выход из тела ему удался под мухоморами. В пространстве полета тугора Зосиме встретились тикайцы. Надо признать, парень-то наш не робкого десятка – любая встреча в Куполе Ветра с непривычки здорово пугает. Тикайцы и в теле не являются эталоном красоты и привлекательности, а уж когда разделяются, то и вовсе на злобных тараканов похожи. От их самоназвания и клич «Тикай!», убегай то есть, и произошел. Но! Совладал тогда Зосима со своим страхом, и тикайцы его за это зауважали и многому научили, особенно по части зелий. И купец наш ушел в эксперименты с собственным телом и тугором со всей присущей ему страстью. Как результат – тело свое он быстро довел до полного изнеможения и готов был уже к законному разделению, как бомж, хлебнувший метанола[106]. Но тугор свой Зосима постами и химией неплохо укрепил и совершил свое первое непростительное преступление – перешел в физическое тело другого человека, в старца, который находился поблизости! Статья 71, мать ее, по этой самой норме в Плавильне парятся ровно восемь че… тугоров! Для них даже специальный круг создали! Но Зосима девятым становиться не спешил: тело древнего старца, соседа по избушке, покинул и продолжил с механизмами разделения разбираться. Ессно, его художества без внимания не остались, и пожаловали к нему наши коллеги, по эзотерикам специалисты. А в те времена любили все наши, и мы не исключение, всякие эффектные появления. Вот и явились черти, как есть, в нечистом сиянии преисподней: пылающие, с рогами, в кольцах-наградах, верхом на раскаленном каменном змее – дым, сера, брызги лавы… Сам бы обгадился, если бы с выделения[107] всего этого постоянно не видел. Нашараха́ли нашего клиента как надо. Да только он от этого еще изобретательней стал, исследований своих не бросил – напротив, памятуя о неприятных сценах, удвоил усилия. И в конце концов у него все получилось – научился он из тела в тело скакать. Только столкнулся Зосима с двумя проблемами: во-первых, что делать с личностью, которая в теле уже обитает, и, во-вторых, как из тела резко выскакивать, если в нем долго находишься, тугор-то пристывает! Но и эти неудобства наш герой смог преодолеть: с личностями договариваться научился, предлагал свои немалые знания, которые приносят безбедную интересную жизнь, а в расставании с плотью помогли сочетания зелий, полученные практическим путем – самым надежным. Про него наши наблюдатели, оказывается, давно знали, но по приказу руководства не трогали. Хотела верхушка наша посмотреть, как долго энтот ловкач сможет мимо Плавильни проскакивать. Но и на него, как ты, возможно, помнишь, проруха случилась: в результате комплексного воздействия виски и кокаина Зосима почувствовал всесилие и решил, что сможет полететь с десятого этажа, но закон земного притяжения воспротивился честолюбивым замыслам… и началась наша общая история, про которую ты полностью в курсе…

Черти за разговором вылакали весь самогон, выдули весь чай из самовара и находились в сытой самодостаточности, развалившись в расслабленных позах вокруг стола. Недолго посидели они в блаженной эйфории, и Жбан сказал:

– Спасибо, Вася! Пора и честь знать! Если ты ничего не желаешь, то…

– Вообще-то, есть одна мысль! – прервал я старшего из адовых слуг. – Встретиться мне очень нужно… с… э… почти человеком одним, все у нас никак правильное общение не сложится, просто беда!

– Да знаем мы, про кого ты, – задумчиво проговорил Жбан и посмотрел своими горящими глазищами прямо на меня. – Козломордого уконтрапупить хочешь? Так?

– Ничего от тебя не скроешь, – польстил я ему, – поможешь?

– Вопрос сложный, но мы нерушимо связаны договором… Особь эта очень непростая. На нем знак самого Карроха, а энтот темный божок одна из ипостасей ужасного огненного властелина – лорда Белиала, коий и есть наш начальник и господин… Потому помощь тебе в умерщвлении или членовредительстве имущества своего сюзерена мы оказать не сможем, но встречу вашу организовать нам вполне по силам! Если ты пообещаешь, что верх над супротивником одержишь честно, не прибегая к крестному знамению, святой воде и иным дьяволопротивным христианским способам!

После недолгого раздумья я согласился:

– Обещаю! Но сохранность имущества вашего грозного господина не гарантирую!

– Годится, – ответил Жбан, – по слову твоему!

Глава 15

В трезвом споре истины не родишь!

Кузня с чертями уехала вбок, а я очутился в чистом поле, возле небольшого костра. Косматко, в своем человеческом обличье, удивленно таращил на меня глаза, автоматически продолжая помешивать варево в котелке.

– Здорово, Тимофей! – поздоровался я, вспомнив имя колдуна. – Не ждал, наверное…

– Если честно, то ждал, Вася, я вас всегда жду: не ты, так барон Уго, Лихтор или еще кто-нибудь… Воины света, мать вас ети, вы всегда где-то рядом. Все неймется вам, суету наводите, будто стриженый волос за воротник вам насыпали! Ты, небось, собираешься на меня накинуться и изрубить в капусту?

– Есть такое желание, – не стал отпираться я.

– Повремени немного, Василий, – попросил Косматко, обошел костер и увещевающим жестом несильно прикоснулся к моему запястью.

На границе слышимости раздалось знакомое «теньк», о мою руку сломался гвоздь Карроха. Момент, когда я надел зеркальный доспех, уже в памяти было не восстановить, как видно, сработал автоматизм. Спасибо Беппе и его тренировкам!

– Ух ты, – удивился Косматко, – вона как! А если вот так?!!

За моей спиной вздыбился холм, из него вылезли каменные лапы и ухватили меня за руки и за ноги, крепко прижали к земле. Но держали деликатно – не давили.

– Ты не дергайся, витязь, – миролюбиво попросил Косматко и вернулся к своему котлу. – Каменюшка – не злой, не станешь ворочаться, он тебе ничего не сделает. И я сам, – колдун сделал особый нажим на слове «сам», – тоже не могу никакого вреда тебе причинить, хотя, согласись, самое время, к примеру, башку тебе снести хотя бы за Варварушку мою, голубицу… Но папашка твой так со мной рассчитается, что чем тебя рубить, впору самому в Плавильню провалиться. И ведь никакие покровители не помогут… Белиал хоть и по рангу Мамоне ровня, а в дела семейные влезать не станет… Да дедулю побоится… Ты-то им родственник, а я – так, служка! Вот и выходит, что если нам с тобой оружием или без оного биться, а я тоже этого хочу, уж ты мне поверь! – Косматко превратился в козлоногого с зеленой мордой, перекувырнулся назад, через рога, и исполнил несколько ударов копытами по воздуху, высоко выбрасывая свои мохнатые культяпки и используя руки как опору. Потом сатир увеличился в размерах и стал мне под стать. Так огромным полукозлом и присел снова к костру, уставившись в огонь квадратными зрачками. После недолгого молчания продолжил прерванный разговор:

– Пар выпустил, и ладно… хех… Выходит, как бы мы в поле ни сошлись: на кулачках ли, конно ли, оружно, – у тебя все права меня сразить имеются, а у меня – одни обязанности, как бы дитяти не навредити! Нечестно это, Василий, согласись!

Косматко оторвал взгляд от костра и посмотрел мне прямо в глаза, ожидая ответа. Я подтверждать его слова не собирался. Мне вообще было наплевать на его кульбиты, телесные и словесные. Поэтому просто спросил:

– Что предлагаешь?

– Я хочу, чтобы мы сразились умами…

– Загадки, что ли? – удивился я. – Нет, я тебя убить пришел…

– Смотри, суровый какой выискался… Я предлагаю борьбу умов в чистом виде: не отгадывать дурацкие ребусы, не сражаться в шахматы, не вообще полагаться на фортуну или умения – только убедить собеседника в своей правоте имеет значение, в состязании истинно мудрых! – вещал Косматко, прикрыв глаза.

– А кто же нас рассудит? То есть как мы поймем, что кто-то одержал победу? – совсем не окрыленный перспективой избить противника глаголом, проговорил я. Но Каменюшка продолжал меня удерживать, так что других перспектив пока нет, приходится поддержать беседу.

– Все просто: если один из нас признает, что другой прав, то состязание окончено, – пояснил козлоголовый, – проиграешь ты – отправишься в Славен и больше никогда не станешь меня искать. Иначе, если удача все-таки улыбнется тебе, я отправлюсь далеко на юг, в пустыню, найду какой-нибудь грот и остаток жизни посвящу бдениям нечестивым. Но никогда не обращу взор свой на людей… Не стану им вредить никаким способом, не возьму себе учеников, не продолжу свой род…

– Звучит неплохо, но как мне узнать, что ты выполнишь обещание? – поинтересовался я.

– Очень просто, в тебе течет горячая кровь обитателя огненных глубин, а все сделки, которые заключают существа вашей породы – обоюдоострые: ты не выполнишь обязательств – умрешь! Я попытаюсь тебя обмануть – здравствуй, суд и Плавильня! – с нажимом проговорил Косматко.

Все это звучало очень убедительно, Жбан то же самое говорил. Но я все же сомневался в честности козлоголового, о чем ему и сообщил:

– А если ты колдовать станешь?! Нашлешь чары, и я с тобой соглашусь – никто ведь тебе здесь помешать не сможет?

– Я тебе клянусь, что никаких сил, кроме логики и знаний, использовать не стану! – продолжил заверять меня колдун. – Вот и новая сделка! Поверь, Василий, моя цель не просто победить в споре, здесь и сейчас, не это для меня главное! Я хочу, чтобы ты во что-то поверил, а в чем-то и усомнился – и только. Захоти я с тобой в чародействе соревноваться – и здесь меня поражение ожидает в любом случае – по причинам, которые я тебе ранее изложил…

– Допустим, убедил ты меня в честности поединка умов… – задумчиво начал я, Косматко распрямился во весь свой немалый рост и оглушительно расхохотался.

– Вот ты и согласился со мной, дурилка стоеросовая, вот и подействовали, ме ме-е-е-ее, на тебя мои доводы, слабак безмозглый!!!

Я рванулся в ярости, задыхаясь от ненависти – обманул-таки, зеленомордый! Но Каменюшка сдавил меня сильнее, аж кости затрещали от его уже неделикатных объятий.

– Неправильно так, нечестно, – кричал я колдуну, задыхаясь и скрежеща зубами от боли, – не пойдет тебе на пользу такая победа!!! Не спорил я с тобой, об условиях состязания договаривался!!!

Но Косматко уже меня не слушал – скакал вокруг костра в торжествующей пляске, радостно мемекал и выбрасывал коленца, выкрикивая:

– Согласился, согласился, согласился!!! Ме, ме, ме-е-е-е-е!

Внезапно темп его развеселого представления изменился: сатир сник и задергался, все еще исполняя свои танцевальные па. Он уже, очевидно, не владел своим телом, а превратился в марионетку, которая пытается сопротивляться беспощадным невидимым нитям, но не в силах противостоять воле кукловода. Скорость неистовой тарантеллы все возрастала, и козлоногий без удержу размахивал руками и копытами, которые гнулись в суставах под немыслимыми углами, издавая треск и щелчки.

Наконец, обессиленный, Косматко повалился на землю, уже в маленьком человеческом обличье, скуля и хватаясь руками за живот и плечи. Каменюшка отпустил меня, его каменные клешни втянулись в холм, остались только рыхлые кучи земли и песка.

Вокруг костра, развалясь, сидели пятеро демонов преисподней, гордо воздев в ночное небо свои раскаленные, украшенные золотыми кольцами рога. Один из них выделялся размерами и бо́льшим количеством адских наград. Я понял: это младший и самый умный из братьев Жбана – Кура.

Не глядя на Косматку, он ровным, хорошо поставленным баритоном, почти без интонаций, заговорил:

– Значит, вот как ты рассудил… А ведь опытный и неглупый слуга… Ты думаешь, что можешь заключать сделку с человеком, в жилах которого течет огненная кровь, и сам устанавливать правила?!! Я разочарую тебя: закон давно установлен и записан кровью нарушителей на их выделанной коже… И ни я, ни тем более ты не можешь переписать эти строки или изменить! Цитирую: если согласились двое или более соревноваться в чем-либо и призвали в свидетели лорда Плавильни, то исполнится их состязание по сказанным ими словам, и никак иначе! Прямо сейчас за нарушение договора я могу тебя разделить и тугор твой забрать в долины безводные… Но покровитель твой на такой исход не согласен и требует испытания, которые вами задуманы, продолжить… Так что довольно валяться! Вставай и борись! Или признай поражение!

Охая и хромая, Косматко кое-как доковылял до костра и сел к огню. Я устроился напротив него, испытывая легкий мандраж, все-таки ум – не самое лучшее мое оружие, что стало особенно ясным после недавнего происшествия.

– О чем будет ваш спор? – сурово спросил Кура.

– О сотворении мира, – кряхтя, ответил Косматко.

– Начинай, раз выбрал, – приказал демон.

– Вот видишь, Василий, я тебе говорил, что на равных нам не сразиться! – начал колдун, поглаживая свои локти и колени.

– Если ты решил сменить тему, порассуждать о справедливости и всеобщих возможностях, вспомни, почему мы здесь, и продолжай по существу! – оборвал его Кура.

– Один из основных постулатов любой веры – это утверждение, что небо и земля и все, что между ними, – есть творение всемогущего божества. Я буду отстаивать мнение, что сущее – дело рук дьявола. Демиурга, отягощенного злом! – поглядывая то на меня, то на чертей, заговорил Косматко. – Это он создал светила и планеты, заселил их существами, закон жизни которых – подавлять силой и хитростью особей своего вида, уничтожать или заставлять работать на себя всех и вся, до кого сможет дотянуться; делать все для достижения максимального комфорта и абсолютной власти любой ценой! – Колдун сделал паузу, приглашающе кивнув мне.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Мне вспомнились все лекции, прослушанные во сне, и обрывочные мысли стали складываться в осмысленные фразы ответа:

– Подобные рассуждения ничего не доказывают и не опровергают! Да, мир далек от совершенства, и в нем присутствуют явления, на первый взгляд кажущиеся противоречивыми и даже темными. Но это только если вырвать их из контекста мироздания и общего порядка! Сильные и умные получают больше только если много для этого делают, если прилагают максимум усилий! Если не обладающий выдающимися физическими или интеллектуальными данными человек будет старательно, до надрыва напрягать мышцы и разум ради своей цели и готов пожертвовать многим, он получит то, что пожелает! В этом и проявляется мудрость Творца – он вознаграждает настойчивых и самозабвенных! Яркие, неординарные личности проходят горнило испытаний и получают желанные блага, чтобы подвергнуться новому искушению и вступить в очередную борьбу с самим собой, с миром, теперь уже в ином качестве – прошедшего экзамен приобретенной целью! И Господь создал такое многообразие живых существ для развития и построения сложной системы взаимодействия животной и социальной жизни, ради воспитания определенных качеств каждой души. И присутствие зла и тьмы никоим образом не обнуляет добро и свет, напротив, оттеняет их, дает каждому живому существу выбор! Восход – закат, день – ночь, смена времен года, горы и долины, континенты и океаны – всему свое место и время! Я считаю, что тот, кто создал все это, стоял над вечной борьбой, иначе свет или тьма получили бы такие преимущества, которые неизбежно сказались бы на развитии этих сил. Нам не постичь замысла Творца, но любая ценность, полученная через усилия, через жертвы и самоотречение, получает новый смысл!

Мой оппонент пожевал губы и ехидно улыбнулся:

– Что же, неплохо! А я-то думал, услышу про «Верую, ибо невозможно!»[108], но здесь прозвучала иная расхожая мысль: «пути-де неисповедимы»… А отчего же?.. Да потому, что все эти так называемые перспективные планы придумали умники из семинарий, медресе и ешиботов[109], а отнюдь не всемогущий Бог, существование которого еще нужно доказать! Чем и занимались лучшие умы человечества на протяжении веков! Но больше всех, безусловно, преуспели два могучих мыслителя: Фома Аквинский и Иммануил Кант. Я не стану, Василий, проверять твою ученость, просто расскажу о них: итак, Фома Аквинский привел пять доказательств или пять путей:

«Доказательство первое: В природе происходит движение. Ничто не может начать двигаться само по себе, для этого требуется внешний источник действия. Бесконечный поиск источника предыдущего действия бессмыслен. Следовательно, должно существовать нечто, являющееся первоначальным источником всякого движения, не будучи само по себе движимо ничем иным. Это и есть Бог – недвижимый Движитель.

Доказательство второе, космологическое[110]: Каждое следствие имеет свою причину. Бесконечный поиск предыдущей причины бессмыслен. Следовательно, должна существовать «беспричинная причина», первопричина всего последующего. Это и есть Бог.

Доказательство третье: Все предметы мира находятся во взаимосвязи и взаимоотношении друг с другом, и их существование возможно только во взаимосвязи и взаимоотношении. Однако бесконечный поиск предшествовавших друг другу взаимоотношений и взаимосвязей бессмыслен. Следовательно, должно существовать нечто абсолютно независимое и совершенно самодостаточное. Это и есть Бог.

Доказательство четвертое, онтологическое[111]: В окружающем мире наблюдается последовательное иерархическое возрастание сложности строения предметов и существ (например, от насекомого до человека), нескончаемое всеобщее стремление к совершенству. Следовательно, должно существовать нечто абсолютно совершенное, являющееся источником всякого совершенства. Это и есть Бог.

Доказательство пятое, телеологическое[112]: В окружающем мире наблюдается определенный порядок и стройность, происхождение которых невозможно приписать самому миру. Этот порядок заставляет предположить существование некоего разумного организующего начала, установившего этот порядок. Это и есть Бог.

Немецкий философ-путаник, Иммануил Кант первым с чисто философских позиций свел все такие доказательства к трем основным: онтологическому, космологическому и телеологическому. Хотя Кант позже и показал несостоятельность выдвинутых самим же собой доказательств, он был вынужден создать четвертое – нравственное доказательство бытия Бога. То есть закон, по которому живут люди, создал Бог, «ибо для возникновения моральных законов нет естественных причин!». Видал, Василий, чего наворотили! Теперь замени Бога на дьявола и… никакого противоречия, он тоже может быть и первопричиной, и смыслом, и стремлением к совершенству. А главное, почувствовать присутствие недоброй силы можно легко, в любой момент, достаточно промахнуться по гвоздю молотком и попасть по пальцу! И ощутишь в полной мере реальность и плотную материальность мира, в котором так мало места для отвлеченных и придуманных понятий! Любые негативные страсти гораздо древнее и присущи подавляющему количеству людей, а вот чувства, которые святоши так превозносят в своих проповедях, далеко не всякий по-настоящему ощущал в сердце своем! – Косматко замолчал, переводя дух.

Не дожидаясь продолжения, я ответил:

– Но именно благодаря светлым и прекрасным идеалам человечество развивается, улучшаясь, в стремлении достичь и постичь чудесную и позитивную суть бытия! Самые талантливые из людей создают произведения искусства, которые воспевают красоту телесную и духовную. Стремятся передать непреходящую красоту природы, человека, его исканий и творений. Благодаря замечательным картинам, скульптурам, музыке и книгам мир людей становится лучше и добрее…

– А также хуже и злее, – тут же парировал Косматко, – тебе ведь известно, а если нет, то следовало бы догадаться, что многие из тех, кого ты называешь элитой творческих личностей, продали свой талант демонам-искусителям за деньги! Ради справедливости следует сказать, что не все, но сколь велико их число!

– Я думаю, что выбор, который делает человек, – проявление той свободы, ниспосланной нам свыше, в отсутствие ее мир не отличался бы от Плавильни. Человек может быть плохим или хорошим, справедливым или пристрастным, исповедовать религию или предаваться греху – может стремиться к жизни, которую считает приятной для себя! И это великий дар!

– Хорошо, но мы отвлеклись! Мы сейчас говорим о вторичном – об исканиях человека, его делах и чаяниях. Но кто же создал мир? Всемогущее светлое божество или темный властелин? Древние греки считали, что свет создали тьма и ночь, Эреб и Нюкта! А ведь на учении эллинов выросла почти вся нынешняя цивилизация! Значит, первично отсутствие света, и тьма – первооснова всего!

– Темное и светлое, горячее и холодное – лишь физические проявления разнообразного мира, и только! Нам не представить механизм воздействия силы, которая создает звезды и планеты, ее течение жонглирует ночью и днем в соответствии с великим замыслом Создателя!

Косматко энергично закивал, готовясь произнести новую тираду, полную контраргументов. Но… Его грудь раскрылась замысловатым алым цветком, а «пестиком» стал фигурный, покрытый знаками серебряный наконечник длинной стрелы. Косматко попытался встать, заливая все вокруг кровью… и… замер в движении. Капли крови повисли в воздухе, все вокруг остановилось. Даже бесконечная пульсация огня прекратилась, и оранжевые языки пламени красиво застыли без движения.

Кура посмотрел на Косматку и прогудел:

– Если помер молодец, тут и сказочке конец! Состязание прекращено за смертью одного из спорщиков! Я время заморозил, поскольку живыми в нашем нынешнем обличье мы являемся только в крайних, строго регламентированных случаях: предупреждение и разделение! А здесь немертвых через секунду будет не пересчитать! Спор закончен, но было интересно… С точки зрения изучения человеков и особенно их заблуждений: в своей словесной битве вы тщились поразить друг друга блеском знаний и безупречной логикой. Но мне все представляется простым: если бы темный властелин был более могущественным, чем светлый Бог, он убил бы своего противника и уничтожил даже воспоминание о нем, можешь не сомневаться! И только Господь Всемогущий, в неизъяснимом милосердии своем, имея возможность поразить своего противника, не делает этого, потому что ему отвратительна сама мысль об умерщвлении кого-либо, пусть этот индивид и стократно заслужил такую кару! Сама концепция бытия Создателя отрицает зулую волю уничтожителей любой жизни! Эреб, Нюкта и прочие – просто могущественные духи, которые были созданы эманациями природных сил, сотворенных Богом, и усилены поклонением людей тьме, океану, молнии и прочим пугающим или радующим их явлениям… Несмотря на всю свою мощь, этим сущностям не под силу создать даже стихию, которой они повелевают!

Кура поднялся, явно намереваясь исчезнуть, но я остановил его вопросом:

– А ты видел Бога?

– Нет, но я знаю, что он есть, – ответил демон, снисходительно кривясь черными губами. – И, упреждая твой следующий вопрос: ты ведь никогда не видел обратной стороны луны, но каждую ночь можешь видеть ее сияющий диск… Все, некогда! Братья, хватайте тугор Косматки и незримых умников не забудьте!

Черти исчезли, оставив после себя характерный душок, все вокруг пришло в движение. Загудел огонь, тело Косматки рассыпалось горсткой пепла, снова блеснул отполированный серебряный наконечник, покрытый неизвестными мне рунами.

Из темноты вышел Петр, с ним Захар Кошка с луком в руках и… Узан!

– Здорово, Тримайло, – широко улыбаясь, поприветствовал меня Жеребцов, хлопнув по плечу.

Захар и Узан молча помахали руками в знак приветствия. Они присели возле горстки пепла, которая еще совсем недавно была Косматкой, и внимательно рассматривали прах и стрелу. Кошка взялся было за наконечник, но отдернул руку.

– Черт, горячая! – воскликнул он.

– Здорово, ребята! – радостно заорал я. – Какими судьбами?

– Да это он всё, – ответил Жеребцов, указывая на Узана, – как ты уехал, достал меня просто. Ходил за мной, нудил: «Василий-де в опасности, поспешить надо!» Стрелу сковать заставил! Так мне надоел, что я его, грешным делом, утопить хотел! Но теперь вижу – правильно я его ходить по земле оставил, пригодился, нерусь! Не зря с нами напросился.

– Ну, как навязался, так теперь и прощаюсь! Домой мне дорога, в Карлук, – засобирался шаман, – дело сделано, можно и отдохнуть!

Я стал упрашивать Узана посетить Славен, но мрассу был непреклонен – Дикое Поле ждет. С сожалением проводили шамана.

А Петр мне поведал, что Узан все знал заранее и вывел их с Захаром прямо на костер, где я и козлоголовый мерялись умами, и велел стрелять, ничего толком не объясняя. Да особых рассказов про Косматку и не требовалось: сутки назад к войску присоединился гонец с письмом от Осетра, в котором болотный затворник был объявлен в розыск и награда назначена.

Захар сетовал, что голову супостата воеводе уже не привезти, вон рассыпался весь. Но Петр пообещал, а я поддержал, что подтвердим как свидетели убийство злодея.

Мужики мои обозные были мне рады, приготовили постель на колесах. Покачиваясь на четырех связанных телегах, я сладко задремал до самого утра.

Едва лучи солнца осветили обоз с богатой добычей и разодетое в пух и прах войско, мы подступили к Восточному лесу. Мне подвели белого коня, и я пристроился рядом с Петром во главе вереницы всадников, телег и скота.

На этот раз на опушке леса нас никто не встречал. Но тропа была прямая и широкая, до самых подступов к Славену. Уже выезжая из лесу, я увидел среди кустов острую мордочку Горяна. Леший отсалютовал мне клюкой и исчез.

Глава 16

Добро пожаловаться, друг сердешный, заждались!

Город нас встречал: сбежались жены и дети витязей и обозных, сам воевода с Лехом и гриднями ждал нас у распахнутых настежь ворот. На меня Осетр глянул с удивлением. Но тут же сосредоточился на приветствиях и здравицах победоносному войску. Среди этой праздничной суеты меня как-то незаметно оттеснили в сторону трое верховых большаков, одетых в черное. В переулке Ножик стоял крытый шарабан, запряженный шестеркой тяжеловозов. Один из незнакомцев спешился и взял коня под уздцы.

«Твое счастье, что это – не Ассам, мог бы без руки остаться», – подумал я.

Двое других молодцов подъехали ближе. Оружия никто не обнажал, и я спокойно ждал объяснений, не Дикое Поле вокруг, город православный! Тот, который держал коня, заговорил:

– Тебе, Василий Тримайло, следует без промедления явиться к Михайле Вострому для разговора по сыску колдуна Косматки!

– Да я в общем не против, – протянул я с недоумением, – только зачем такая срочность и скрытность – могу и верхами сам пожаловать к дьяку…

– Государево дело не терпит отлагательств! Действуем срочно и скрытно, чтобы народ не будоражить зря, радость не омрачать. Слазь с коня, будь добр, витязь. Михайло тебя надолго не задержит, он с понятием, что ты с дороги дальней…

Доводы мне показались убедительными, я спешился и сел в темное нутро шарабана. Дверь тут же захлопнули, и колеса застучали по горбылям Дикопольской улицы. Через несколько минут я понял, что едем мы не в центр, к детинцу, а, похоже, повернули куда-то в сторону Стальных ворот и, судя по звукам, миновали их! Я заколотил ручкой Тричара в дверь, но никто не отозвался. Примерно час мы ехали на восток, и Славен остался позади. Еще час я пробовал острием меча расшатать дверцу или прорубить стену, но безуспешно. Местный «автозак» был сработан на совесть.

Сообразив, что на крики и стук никто не реагирует, а вырваться силой пока не удается, я решил ждать, когда откроют дверь, а там уж по обстановке… Но время все шло, а никаких изменений не происходило, ухабы аритмично подбрасывали сиденье, и под эту тряску и отсутствие изменений я задремал.

Проснулся оттого, что средство передвижения замерло. Снаружи слышались окрики, звенело оружие, но дверь по-прежнему была заперта. Я снова заколотил по крепкой древесине, обтянутой кожей, уже руками и ногами, с такой силой, что стены и потолок пришли в легкое движение и затрещали.

Но и это не произвело никакого впечатления на конвой. А то, что эти сыскные крысы – мои тюремщики, не осталось никаких сомнений! Надо признать, что эти парни дело свое знали: когда я начал бросаться на дверь, они ее открыли, подхватили мое вылетевшее из шарабана по инерции тело на растянутую сеть, аккуратно опустили на дощатый настил закрытого с четырех сторон стенами двора.

Затем споро и туго опутали по рукам и ногам крепкими нитяными ячейками не хуже, чем паук муху. Но и этого им показалось мало – колени, локти, плечи зажали железными ухватами, похожими на печные инструменты. За минуту я был обездвижен и лишен возможности к сопротивлению.

Надо мною загудел голос давешнего большака в черном:

– Не обессудь, витязь, мы это токмо, чтобы ты сгоряча шкуру кому-нибудь не подпортил и сам не ушибся, счас разоружим тебя – и к Михайле, на беседу…

У меня забрали меч и кинжал, обыскали, опустошили карманы, сковали руки и ноги кандалами, бережно поставили на ноги. Все тот же сыскной с ноткой сожаления в голосе продолжил:

– Нам, это… положено на тебя ошейник с палкой надеть, но неохота героя так-то позорить… Пообещай, что сам пойдешь, и цепями обойдемся… И это… Василий, не усугубляй… Забузишь – бить придется, а нам этого совсем не надо!

– Ладно, веди… – буркнул я, – считай, договорились.

Внутренний двор сменился узким высоким коридором, который плавно спускался под землю. Постепенно становилось все темнее. Конвоиры спереди и сзади зажгли фонари, которые достали из ниши в стене. Мы шли мимо запертых дверей с решетчатыми окошками, в них иногда мелькали бледные лица. Наконец, меня остановили перед большой двухстворчатой дверью, открыли ее и втолкнули меня во тьму. Тут же грохнули засовы, слышно было, как по гулкому коридору уходят конвоиры, о чем-то негромко разговаривая.

Когда стихли их удаляющиеся шаги, настала тишина. В полной темноте я, гремя оковами, стал ощупывать стены, нашел широкую скамью и сел на нее. Потихоньку мной стали овладевать отчаяние и страх. Но Тюррен не подвел, его короткий окрик быстро привел меня в чувство. Я живой, а значит, есть еще надежда! Да, меня заперли и заковали, но такое со мной уже случалось, так что еще посмотрим, господа, на чьей улице будет праздник! Я улегся на скамью и стал изучать свои оковы. Стальные обручи на руках и ногах замыкались болтами. При попытке их отвинтить гладкие, без граней гайки свободно крутились, не попадая на резьбу. Я пробовал их крутить с нажимом, но безрезультатно. Секрет наверняка простой. Ведь тюремщики не возились долго, когда их надевали. Эх, жаль, что я не обратил внимания, как они это делали. После долгих и мучительных экспериментов я все-таки понял, что гайки накручены на болты обычным способом, а колпачок, который не позволял их двинуть по резьбе, просто надет сверху, как кожух. Но как я ни старался снять проклятую железку, ничего не получалось!

Я порядком устал от непривычных телодвижений, но не сдавался. Внезапно, к моему удивлению, в камере зажглось несколько больших ламп: я был не один! Яркий свет резанул по глазам.

– Ну, здравствуй, Василий Тримайло, – прозвучал знакомый голос. – Видит Бог, не так я хотел с тобой встретиться!

Я, все еще не в силах открыть глаза, ответил:

– И тебе привет, Михайло Вострый! Мне тоже не особо-то приятно в железа́х торчать здесь, когда весь Славен празднует… А тебя видеть и вовсе желанья нет…

– Дерзишь, Васька, думаешь, вытащат тебя дру́ги из каземата, и всё, гуляй, рванина! Ох, не так это, уж поверь: вина на тебе великая, как бы не пришлось с жизнью попрощаться!

Я все же открыл глаза и осмотрелся. Помещение оказалось гораздо просторнее, чем я себе представлял в темноте. Михайло Вострый сидел за железной решеткой от пола до потолка, разделявшей камеру. На каждом перекрестье клетчатой перегородки торчали наружу длинные, заостренные, стальные острия. За спиной дьяка, возле пылающего камина возились двое бородатых седых мужиков в кожаных фартуках. Возле ног заплечных дел мастеров стояла большая печная заслонка – вот как они пламя скрывали в темноте. Три больших масляных лампы светили мне прямо в глаза, за огнем фитилей угадывались зеркала – так они добились концентрации яркости света.

Вострый заметно похудел – щеки ввалились. Видно, непросто дается ему сыскная работа, оно и понятно: людей мучить – не баклуши бить.

– А князь-то знает, где его верный слуга? – начал я качать права.

– Наш светлый господин про все ведает, и что в Славене происходит, и за его пределами, – спокойно ответил Вострый.

– А воевода Осетр? – не унимался я.

Сыскной дьяк примолк! Ага, значит, командир в неведении! Посмотрим, как дружина себя поведет, когда узнает, что одного из них вот так похитили и в каменный мешок запихнули.

– Ты, я смотрю, зело борзый, отрок, – как будто с удивлением протянул дьяк и сделал паузу, внимательно изучая мое лицо.

Я понял, что он ищет следы страха и отчаяния, которые должны были во мне вызвать внезапный арест и долгое сидение в полной темноте. Что ж, у вас почти получилось, господа доморощенные психологи, знатоки душ человеческих…

– Посему заключаю, что ты себя виноватым не чувствуешь, или ждешь помощи, или и то и другое враз! – закончив наблюдения за мной, продолжил гнуть свою линию Вострый. – Давай тогда порассуждаем, времени у нас с тобой навалом. Есть ли за тобой вина, к примеру. – Дьяк сделал паузу, ожидая, что я включусь в разговор.

Но я этот фокус знал и не стал играть по чужим правилам – промолчал. Он меня в беседу затягивает, чтобы я для него необходимые сведения сам и выболтал. Накося-выкуси! Сначала тебя послушаем!

Не дождавшись ответа, Михайло Вострый недовольно крякнул, но заговорил:

– Тебе, наверное, кажется, что и нету за тобой никаких проступков… Ты ведь из мест далеких и странных. И там у вас много чего такого позволено, причем такого, за что у нас сразу за Акатуй загонят… Наши умники считают, что и в Славене так будет, как у вас там сейчас… Да… Но нынче здесь и сейчас жить следует так, как это предписано законами церковными и светскими. А их не то чтобы много. И на некоторые малости око государево можно и сощурить, особенно если удалец набедокурил не со зла или корысти ради, а так… по недомыслию. Тем более если проштрафившийся добрый молодец – человек заслуженный и известный… Да… Вот нам с тобой и предстоит это выяснить: кто ты? Заблудшая овца или волк в овечьей шкуре? Скажи мне, – другим тоном заговорил дьяк, видимо, под запись, – Василий Тримайло, обращался ли ты за советом или за помощью к зловредным демоническим силам, в просторечьи именуемым чертями? Да ты не отвечай, ишь как вскинулся. И так знаю, что и беседовал, и жертвы приносил врагам рода человеческого. А ведь это, Василий, смертный грех! Про преступления твои ясность имеется полная, а теперь давай про помощь, которая тебе так нужна и которую ты так ждешь. Воеводу я сейчас же извещу о твоем аресте. Моя ошибка, что раньше этого не сделал! И ты думаешь, что Осетр мятеж поднимет? И дружинушка княжеская доблестно каземат энтот по камешку разнесет, а сыскных служак на окрестных дубах развесит? Забудь! Покуда дознание идет, никто и пальцем не пошевелит, побоятся други твои. А вдруг ты правда еретик опасный? За душу свою и Осетр, и товарищи твои пекутся не меньше, чем о бренном теле. Так что от вояк помощи не жди. Никто из них вызволять тебя не придет. Теперь другой твой товарищ боевой: принц Азамат и присные его, поганцы мрассу. Дружка твоего неумытого на Славен бежать и грабить уговаривать два раза не надо. Вмиг примчится. Да только не сейчас! Они с Жучилем за трон свару затеяли – орды собирают. Чтобы в поле выяснить, кто на карлукский трон султаном усядется, набеги на земли соседние вершить, а кто на кол, рядом с храмом Бархудара, и на корм воро́нам пойдет. Стало быть, снова мимо! Не до тебя Азамату, не придет! Дальше… Есть еще не запрещенные законом, но и не признаваемые Церковью духи леса и воды. Так они в человеческих городах силы не имеют. Значит, спасать тебя нет у них возможности! Остаются только те, про которых лишний раз упоминать не стоит: адские работнички, рогатые и нечистые. Только, как опыт показывает, не спасают они слуг своих, незачем им, видно, хватает вашего брата на свете! Вот ты сидишь там с гордым видом и думаешь, что ничего не говоришь, но твое лицо и тело достаточно красноречивы! Ты не возмущаешься, не кричишь, что не виноват, дескать, мы зря теряем время, – ничего похожего на ярость несправедливо обвиненного! А это означает только одно – ты совершил все то, о чем я сейчас говорил! – Михайло Вострый сделал многозначительную паузу и продолжил: – Теперь, согласно формуляра, я должен тебе показать орудия пыток, так что смотри и трепещи! Этими штуками мы тебя пощекочем, если упорствовать в грехах станешь!

Два ухаря, которые рылись за спиной дьяка, показали мне раскаленные добела щипцы и ножницы для стрижки баранов, отточенные до невероятной остроты. Если брызжущий окалиной металл навевал смутные ассоциации о каких-то производственных процессах, то сверкающие лезвия ножниц тихонько звенели, потревоженные резким движением, и этот звук проник до костей. Мурашки величиной с кулак побежали от поясницы до затылка и взъерошили волосы на голове не хуже пятерни.

– Что, пробрало? – вскрикнул Вострый, довольно улыбаясь. – Теперь уже не такой уверенный, правда?!! Ладно, хватит с тебя… На сегодня… А еще помысли на досуге про то, что мы любого человека погладить кожаным правдоделом вправе… Знаем ведь, кто тебе дорог… Как насчет Беляны? Или еще кого… Хоть рыжую твою… Подумай!

Вострый замолчал и махнул рукой куда-то вбок. Стена за моей спиной пришла в движение. Я вместе с лавкой сделал круг и очутился в другой комнате, крошечной и вонючей, слегка освещенной крохотным масляным огоньком, который горел в убогой медной лампаде. В его дрожащем слабом свете все виделось в оттенках серого цвета, как в старом кинофильме. Не хватало только характерных полосок. Кажется, они называются сепия… Или это коричневый карандаш для художников-графиков? Мысли мои скакали, как напуганные кролики, избегая главного вопроса, над которым стоило призадуматься, но я сам запрещал своим думам касаться этого черного провала – дыры, где пылала темным огнем моя виновность! Да, я делал то, в чем собирается обвинить меня Вострый! А ведь он всего и не знает, не может знать! А если бы все мои помыслы и деяния стали бы ему ведомы – гореть мне посреди Славенской площади!

Я прилег на лавку, надеясь забыться, но не тут-то было: цепи тянули руки и ноги вниз, страх будоражил нервы. В ушах стоял звон бараньих ножниц, перед глазами мелькали начисто отхваченные гениталии в водопадах крови. Сон улетел из моей камеры так далеко, что его теперь и не дозваться.

Я вскочил с лавки и зашагал из угла в угол, от стены до стены, гремя оковами и слегка подвывая, как неупокоенное привидение. Ощущение полного бессилия перед равнодушной государственной машиной подавления захватило меня целиком.

Как мне казалось, я ничего плохого не делал, а все поступки совершал, стремясь только к благу, причем не искал никакой прибыли для себя, старался для друзей. Для Славена! Но формально Вострый прав – встречался с нечистыми, колдовством не брезговал, с духами воды и леса дружил – все правда!

Но признаваться во всем этом у меня не было никакого желания. Ведь именно этого ждет от меня сыскной дьяк: покаяния и подробного рассказа обо всем, что случилось в Славене. Мне бы теперь кого-нибудь из дворовых или дружины не подставить: они-то и вовсе ни при чем!

А про Зарю и Беляну вообще лучше не думать. Если их привлекут – признания не избежать! Ужасная раздвоенность порождала в душе полный раздрай и желание исчезнуть, просто чтобы не мучиться и не стать причиной страданий других дорогих мне людей… Никогда я не был так близок к самоубийству… Взгляд невольно обшарил камеру в поисках способа лишить себя жизни. Мои поиски удобного крюка или острой грани прервал скрипучий кашель откуда-то снизу!

Источником звука был невысокий, наголо бритый мужичок, который стоял в углу, возле нар, и с интересом меня разглядывал. Он был полуголый, в черных кожаных штанах и тапках на босу ногу. Его тело, руки, шею покрывали синие татуировки. Диковинные звери, полуголые девицы, пушки и ядра, мечи и кинжалы, церкви и святые – все, что положено отобразиться на коже частого гостя «мест не столь отдаленных». Да, насколько они близки, эти самые места, меня крепко убедили совсем недавно. «Оп», и ты уже здесь!

– Ну, чего уставился, дылда?! – хрипло прокаркал уголовник и уселся на нары с ногами, достал из кармана штанов кисет и трубку, набил деревянную чашечку курительного прибора табаком. Скрутил из соломы небольшой жгут и прикурил от светильника. – Здорово, что ли, болезный! – поприветствовал меня новый сосед и выпустил изрядный клуб дыма. – Чего мечешься, цепью гремишь, добрым людям спать не даешь? – И тут же, не дожидаясь ответа, продолжил: – Знаю, что тебя гложет, Вострый застращал, заставил вину почувствовать… На это лекарство есть: раз решил, что грешен, признай тогда, что и все вокруг не святые, а прежде прочих – сам думный дьяк Михайло! Ловко у него грузить оступившихся получается – потому что сотни людей на дыбу, а то и на смерть отправил, руку-то и набил, ирод! Ухватка у него змеиная – в уши заползет и шипит, даже когда нет его рядом – вот ведь гнида липучая… А ты, богатырь, не бзди, глядишь, и рядом с твоим огородом, подвода с говном перевернется, не сумлевайся! На-ко вот, дерни. – Каторжанин протянул мне свою курительную трубку.

Сизый дым наполнил камеру, лез в глаза, в нос, сушил рот. Я с отвращением замахал руками, загремели цепи, напомнили о моем безнадежном положении. Отчаяние снова овладело всеми моими мыслями, и я рухнул на нары рядом с товарищем по несчастью и долго сидел, не произнося ни слова. Сосед тоже помалкивал, пыхтя, как паровоз. Дым уже не раздражал меня, и я, честно говоря, был рад, что рядом кто-то есть, пусть даже и курящий. Усталость и переживания дали о себе знать, я начал подремывать.

– Меня, кстати, Игнатием кличут, – разбудил меня сосед, протягивая свою разрисованную ручонку.

– Василий, – представился я, аккуратно пожимая сухую длань нового знакомца.

– Ты, я смотрю, покемарить хочешь, – заметил Игнатий и спрыгнул с нар, – ложись, не стесняйся. Я в другую камеру покамест схожу. Там тоже пряник[113] мытарства душевные развел до красных глаз…

– Постой, постой! – проснулся я. – Ты, что же, через стены ходить можешь?!!

– Я – хозяин здешних мест, мне положено, – важно проговорил Игнатий, не вынимая трубку изо рта. Он взял мои цепи, закрепил их за выступы на краю нар и исчез с легким хлопком.

Дым залег плотными слоями, слабо колыхаясь пыльными полотнищами, он медленно уползал в крошечное зарешеченное окошко, словно дразнил: «А для меня нет преград – летаю где хочу!» И не он один: вон Игнатий – бац и нету. Надо бы его поподробней расспросить – кто да что, а главное – как… Но сейчас – спать!

Нары уже не казались такими жесткими, цепи не тянули вниз, появилась некая иллюзия уюта, и я забылся тяжелым сном, полным неясных угрожающих образов и удушающе мутных страхов. При этом я слышал и видел камеру, постепенно избавляющуюся от дыма. В углу пару раз возникал Игнатий, но меня не беспокоил. Убедившись, что я сплю, он тут же исчезал.

Помучился я таким состоянием часа два, решил очнуться. Отдохновения дремота не принесла вовсе, но мысли утратили свою беспокоящую тоскливость и безысходность. Страх суда и приговора притупился, то есть получил постоянную прописку где-то на задворках мыслительных процессов, утратил наконец свою тошнотворную болезненность.

Глава 17

Ходи, спи или бегай, но в тюрьме всегда сидишь

Человеку в покое, даже относительном, пребывать долго не приходится: камера унеслась от меня, как мяч отлетает от теннисиста, все уменьшаясь в размерах, и быстро стала точкой света в абсолютной тьме, потом тело охватило чувство головокружительного падения с нарастающей скоростью, затем полное отсутствие света, черное, как угольный карандаш, без проблесков и точек.

А дальше – нарастающий багровый свет, зловещий и знакомый – вокруг меня переливались оттенками красного и оранжевого уже привычные глазу стены Плавильни.

Моему измученному негативными картинами взору предстал небольшой зал. Вдоль стен стояли конторки, и возле них суетились тугоры и бесы.

Эти хвостатые были совершенно не похожи на чертей: никаких высоких рогов, пылающих мускулистых тел, значительных, покрытых шрамами лиц. Твари этого сорта нечисти были невысокими, худощавыми, их сухие торсы и конечности полностью покрывала шерсть. На квадратных головах – похожие на ослиные уши, маленькие рожки, пятачки, узкие глазки с обеих сторон, по краям оттянутые вниз: в целом их облик мог показаться комичным, если бы не полный ненависти взгляд.

Один из этих существ заковылял ко мне, он припадал на правую ногу, размахивал каким-то документом.

– Вы Василий Тримайло? – спросил меня бес, протягивая мне бумагу.

– Да, – ответил я, – невольно ухватившись за край этого не то письма, не то какого-то бланка.

– Нет-нет, – решительно отобрал у меня пергамент мохнатый и хвостатый делопроизводитель. А то, что бес был из породы крючкотворов, не вызывало у меня никакого сомнения.

Полностью завладев моим вниманием и бумагой, служитель ада зачитал наконец свою писульку:

– «Некий подлежащий наказанию грешник, именовавший себя именами многими и многажды личину сменявший, ныне оглашенный, как и при рождении, Зосимой, приговорен к бессрочному отбыванию в круге Шестом, где должен быть подвергнут страданиям голода, жажды, холода и одиночества.

Однако, в соответствии с ходатайством о последнем желании, не истребовал ни вина, ни курения, ни иных удовольствий земных, а токмо испросил о кратком свидании с тугором Владимира, что в Славенском каноне зовется Василием Тримайло.

В связи с особым статусом обоих поименованных Огненный князь и Темный властелин Белиал встречу разрешил и разговору состояться позволил!» Засим прошу следовать за мной! – закончил служитель адской канцелярии.

Мы подошли к одной из конторок, и я, следуя указывающему жесту беса, стал с одной стороны деревянного барьера. С другой стороны никого не было. Так продолжалось с минуту: ничего не происходило.

Я вопросительно посмотрел на провожатого, свинорылый снисходительно ответил:

– Говори, чего вылупился?! Встреча голосовая! Дружок твой известный «ноги-в-руки», так что беседуйте…

Я неуверенно начал:

– Привет, что ли, Зосима или Кудло… Как лучше-то?

– Лучше всем было бы, если бы ты сдох в малолетстве и не мельтешил у людей под ногами, Васька! – каким-то странным голосом ответил воздух передо мной.

– Ты для этого меня позвал? Поглумиться напоследок? Зря беспокоился, я не из тех, кто любит унижения! – как бы подводя черту под недружественной встречей, почти прокричал я, собираясь позвать беса и уйти.

– Постой, постой, Тримайло! Не хотел тебя обидеть, само вырвалось, намучился я здесь, настрадался… Но понимаю, что заработал – то и получил! Повиниться перед тобой желаю – камень с души окаянной снять… Ведь я про маячок твой знал: видел его, за плечом у тебя все время висел, после того как ты из похода за Лехом из леса вернулся… И решил извести тебя. Был грех! Незакаленные доспехи тебе изладил, надеялся, убьют! А когда ты с Петром в сиянии новой славы в город въехал, понял – это знак! Я ведь… Ты не подумай… Козни строить – не мое, я больше по части смастерить-наладить. А тут бес попутал! Ты уж прости, не держи зла… Иначе мне удачи не видать! А она мне как свет в оконце! Еще при жизни покаяться перед тобой хотел, да не успел… Я и на маяк-то прыгнул, чтобы ты грех на душу свою не брал, сам для чертей обозначился, во искупление, так сказать… Ну, что скажешь? – закончил свою сбивчивую речь Зосима-Кудло. Хорошо сказал, веско, без жалобных или просительных ноток, изложил как есть, дескать, предлагаю, а ты – решай.

Хоть мне и понравилась речь узника и где-то в душе зашевелилась готовность всех и вся простить… но, памятуя о начале нашей беседы, ответ я придержал секунд на пятнадцать – пусть помучается, ирод!

Вот почему Чичегул и тот молодой кубай – Таргол так легко отсекали целые куски от моей брони! Да, тебе есть в чем покаяться, любитель чужих тел, я ведь действительно чудом не отправился к праотцам! А предки у меня те еще… Но так уж устроено человеческое сердце – долго держать зло не способно! Хоть и не Прощеное воскресенье, а все же…

– А, да чего уж там! Кто старое помянет, тому глаз вон! Забудем, брат! – после паузы смилостивился я. – Продолжим каждый свой путь без этого груза!

– Спасибо, Василий, освободил от бремени тяжелого! – с облегчением выдохнул Зосима-Кудло. – Мы теперь квиты! А могу тебе и должником стать… Пусть чаша твоя меня не минует, а горечь ее в кузне, в резном ларце, за самоваром… Все! Счастлив будь, про меня не забудь! – Последнюю фразу мой визави выпалил скороговоркой и замолчал.

Бес противным писклявым голосом возвестил:

– Время разрешенной встречи окончено!

И снова пришлось ощутить колкую жесткость тюремной лавки и плотный смрад камеры.

Игнатий пускал синие шары из трубки, которые разворачивались в изогнутые плоскости, и увлеченно упражнялся с кожаным шнурком, вдоль всей длины этой плетеной веревочки белели острые костяные вставки.

– Здоро́во, сиделец, чем скуку убиваешь?! – намеренно громко ухнул я «тюремному» прямо под ухо.

Игнатий вздрогнул и порезал палец об отточенную грань. Кровь неожиданного черного цвета хлынула из ранки и толчками потекла, окрашивая в траурные тона ладонь и запястье «тюремного».

Я смутился и пожалел о дурацкой шутке, хотел немедленно все исправить – заговорить кровушку, чтобы так не хлестала. Но Игнатий и сам справился: вытащил из кармана шнурок без вставок, перетянул предплечье и плюнул на рану. Порез на глазах затянулся.

Я было сунулся с извинениями, но Игнатий меня перебил:

– Ерунда! И говорить не о чем! Давай я лучше познакомлю тебя со старыми традициями и главным способом решать споры между каторжанами! Вот фуникулерка с остриями, ее мы используем. Как последний аргумент в борьбе умов! Оным шнурком супротивник обязан лишить вражеского поединщика ушной раковины, полностью или частично. Ежели совсем оторвать слуховой орган не удалось, побеждает тот, кому кусок чужой плоти достался побольше, если усеченные части равны (а это большая редкость), то состязание продолжается…

– Это, конечно, невероятно интересно, – вяло остановил я поток этой не особо важной белиберды, – но, может, поговорим о чем-нибудь насущном: как весточку на волю передать или вовсе – ноги сделать…

– Можно, конечно, и об этом перетереть, – сразу согласился «тюремный», – да только это несколько самолюбиво с твоей стороны, не находишь? И не особо-то вежливо старших перебивать! Я тебе про свое, наболевшее, а ты мне отстань да перестань!

– Ну, ну, будет тебе, – протянул я с умиротворяющими нотками, желая увещевать раскрасневшегося Игнатия. Ссориться с ним сейчас не с руки, хотя и очень доставучий крендель, – слушаю, и внимательно…

– Вот это другое дело! – довольно крякнул Игнатий, выразительно почесывая раненый палец, мол, ты мне обязан за увечье. – Так вот, есть недалече от Кафирии, на востоке, страна Ирисия. Не текут там молочные реки в кисельных берегах. Так – песок один. Но в округе все народы ноги в грязь никогда не совали. Воды там мало, дождей, почитай, совсем не бывает, а когда, случается, пройдет заблудившийся ливень над раскаленной пылью и, не долетая до поверхности земли, облачком станет – пшик, и нету… Безрадостные барханы, народишко обычный, но нервный – верблюдов и еды на всех не хватает, а оружие, почитай, у каждого есть, оттого и тюрьмы полнехоньки по вышеназванным причинам. Да только отбывать наказание за содеянное там и вовсе худо: живут тамошние заключенные в глиняных ямах, а кормиться обязаны от родственников. У кого же таковых не имеется – существуют на подаяние добрых людей. Которых повсюду так мало, что им уже учет требуется! Оттого тамошние «ямники» (подобны нашим «тюремным») скуповаты и бедны. Жизнь у них тяжелая, а недавно еще и новая напасть: соседняя Турюкия на Ирисию войной пошла, и многие из «ямников» не у дел остались по причине разрушения городов, а равно расположенных в оных ямных чертогов… Несколько из этих беглецов к нам пожаловали, как только через море перебрались… Стали энти, с чалмами на кочанах, права качать: дескать, делиться с братьями надо, нельзя своих в беде бросать. И такое-всякое, а вот кто их нам в кровные родственники и «своими» назначил, объяснить не смогли! Через это бо́льшая часть «гостей» сгинула, как утренний туман. Но парочка осталась: здесь, во вверенной моим заботам каменной крепости. Один «ямник», второй – человек из большаков! Из-за энтой громадины и пришелец жив, поскольку по правилам стародавним вызов бросил: на ушных удавках тягаться! Послать же иноземцев никак нельзя – позор! Свои же загнобят! А в тюрьме-то, как на грех, ни одного большака-сидельца! Но фарт-то для меня не закончился: ты ко мне нагрянул! Вот и смекай – не зря ведь тебя закрыли именно в этот момент, и ни днем позже! Ты, можно сказать, послан супостатов приструнить! Негодяев иностранных отправить восвояси, не солоно хлебавши!

Я не торопился с ответом, мне не хотелось ввязываться в какую-то странную разборку между «тюремными», да и способ выяснения отношений вызывал большие сомнения: хотя бы на кулаках или там на палках, наконец, а то «наушники» какие-то! Придумают же, не иначе от скуки и большого количества свободного времени.

Но Игнатий давил и давил, не останавливался ни на миг. Видимо, чувствуя мои сомнения, заговорил еще быстрее и с еще бо́льшим нажимом, как заправский торговец кофемашинами, прошедший английский курс успешных продаж:

– Эту тюрьму строили в стародавние времена, волхвы князю помогали, чтобы, значит, колдуны враждебные сбежать из темницы не смогли, наложили грозные чары охранные на камни, сталь и дерево, на все, из чего крепость сия сложена. Потом энти умники и мудрецы сами смогли в надежности своей работы убедиться, когда их почем зря запечатывать по камерам начали! Немало волшебников и колдунов, а равно и магов с чернокнижниками до суда не дожили, пытаясь сбежать. Были такие, что воздушные чары применяли, через решетку частями вылетели, а назад так и не собрались, когда сила их волшебная истощилась, кусками мяса, сочащимися кровушкой, на ужин к воронам пожаловали. Которые водой управляли, со стоками слиться пытались, да только с говном намертво перемешались, и в отстойниках их всякие твари пожрали, медленно и мучительно. Немало было управителей земли, так прямо сквозь стены бежали. Да только посреди камня застревали, места их недобровольного захоронения и сейчас видны, снаружи крепости, в виде небольших выступов, если присмотреться, вон их сколько… Строителям досталось даже за не очень ровные стены! Потом уж сообразили, когда узников по головам пересчитали! А рассказываю я это, чтобы ты сдуру какую-нибудь глупость не сделал! Чары-то есть в тебе, чую…

Я молчал, слушая «тюремного». Его страшные сказочки, конечно, не лишены готического очарования, но общий смысл нашего общения сводился к нехитрому обмену: мое согласие на поединок оплачивает помощь Игнатия внутри темницы и снаружи… А кстати, в чем же оно выразится? На мой прямой вопрос он ответил сразу, не отводя глаз:

– Василий, сделаем дело… я все… как скажешь! Хоть побег, хоть весточку, хоть бабу, еды там или табачку особого… Ах, да, ты же не куришь! Да все, что я в силах сделать хорошего и для тебя нужного, тотчас исполню! Ты, Тримайло, поверь, что кабы не поганцы иноземные, сроду не стал бы тебя ни к чему примучивать за так… Ты ж мне как родной, сразу глянулся, будто всю жизнь знал… – Игнатий даже всхлипнул, смахивая корявым пальцем непрошеную слезу. – Если б хоть запасец был хоть малый: еще большак, пусть даже один, в тюрьме был бы, никогда к тебе не обратился! Я же с пониманием. – Дальше «тюремный» завсхлипывал, захлюпал носом и вовсе уже непонятно забормотал невнятицу, иногда только отдельные слова долетали до меня со смыслом: «никогда», «да как же это», «иноземцы поганые», «за Русь постоять» и так далее…

Мне сделалось неудобно, что вот так вот плачет суровый, повидавший всякого в жизни мужик, и я против воли ляпнул:

– Да ладно тебе скулить, согласен я…

Игнатий тут же реветь перестал, слезы высохли, глаза взглянули остро и торжествующе. Тюремный снисходительно похлопал меня по колену, выше не дотягивался, и заколотил в дверь, которая немедленно открылась. Стражник, увидев Игнатия, почтительно согнулся и, выслушав какие-то инструкции, быстро удалился, засовом, правда, загрохотать не забыл.

Мы молча посидели минут пять, и охранник вернулся, закинул кожаный мешок в камеру, запер дверь и погрохотал сапогами дальше по коридору. Игнатий постелил чистую тряпицу и высыпал посылку прямо на нары: румяные караваи вперемежку с колбасами и шматами сала, несколько огурцов. Большая глиняная бутыль, заткнутая кукурузным початком, чуть не упала на пол, но я ее подхватил, с удовольствием почувствовал ее многообещающую тяжесть и услышал приятное уху бульканье.

С удовольствием я закинул голову и сделал несколько глотков холодного до жжения в горле… молока!

– Да, брат ты мой, козье… – с улыбкой глядя на мое разочарование, сказал Игнатий, – теперь никакого алкоголя, пока не сразишься с пришельцами забугорными… Очень уж много от твоего точного глаза и твердой руки зависит…

После плотного ужина я заснул.

Глава 18

Суд-судилище, правит им страшилище

Утром меня, сонного и слабо соображающего, разбудили стражники и поволокли по бесконечным коридорам. В конце этого бесславного путешествия они втолкнули меня в просторную залу, по всей видимости, предназначенную для слушаний разного рода дел.

В зале суда было темновато, чадили масляные светильники. Охранники споро протащили меня между лавками и усадили на могучую дубовую скамью, намертво прикрученную к каменной стене железными болтами. Звено ножной цепи набросили на специальный крюк с дужками, и один из конвоиров, рыжий детина с рябым лицом, запер его амбарным замком на ключ, который сунул в карман куртки. Я заприметил его на всякий случай, но охранник сразу же ушел, позванивая в кармане моей надеждой на освобождение.

Под невысокими закопченными сводами народу было немного: за столом, на возвышении, гордо восседал незнакомый боярин в высокой бобровой шапке. Чуть пониже, но тоже на небольшом постаменте напряженно согнулся над ворохом бумаг Михайло Вострый собственной персоной.

На лавках, внизу, на одном уровне со мной, сидели неплотной группой несколько человек с неприметными лицами и бегающими глазами. Не иначе «топтуны» или ярыжки, по-местному. Согнали их, похоже, чтобы придать этому сборищу вид настоящего суда.

В помещении стоял легкий гул: зрители переговаривались между собой о чем-то, но отдельных слов различить было невозможно. Вострый отдал своему подручному свернутый в трубку пергамент, тот метнулся, семеня, к боярину и, низко кланяясь, положил свиток на стол. Вельможа качнул своим высоким головным убором и слегка шлепнул ладонью по столу. Разговоры стихли, воцарилась полная тишина.

Боярин развернул свиток и неожиданно глубоким баритоном зачитал:

– Открывается сыск по делу Василия Тримайло, коего уличает Михайло Вострый в ворожбе и колдовстве, кои неимоверно душам заблудшим вредят и от веры истинной отвращают. Разбирательство ведет князь Степан Корецкий. Защитник-то надобен ли тебе, охальник?

Я не сразу сообразил, что обращается князь ко мне, поскольку боярин читал почти без интонаций и на вопрос сделал совсем легкий нажим, явно намереваясь перейти к следующей фразе, написанной на пергаменте. Но я почувствовал, что должен прервать этот фарс! Надо нарушить задуманный Вострым сценарий, и я, неожиданно для самого себя, довольно противно пропищал не прочищенной после долгого молчания глоткой:

– Да, надобен… – потом прокашлялся и продолжил уже обычным голосом: – Нужен мне человек грамотный для защиты, ибо в законах славенских не разбираюсь. Желаю, чтобы это был Семен, из Иноземного приказа, толмач – только ему одному доверяю! Еще прошу, чтобы на суде присутствовали командиры мои, прошлые и нынешние: Осетр – воевода, Лех Немец, Петр Жеребцов, а также сотоварищи мои и соратники: Трегуз, Захар Кошка, тролль Тве Уф – Ульхельм.

– Ишь ты, – хмыкнул боярин, – кого ишшо кликнуть? Светлого князя славенского? – Помолчал, поморщился и грозно зыркнул на Вострого, но все же сказал: – По желанию уличенного Василия Тримайла вызову подлежат воевода Осетр и Петр Жеребцов, иные же лица, показанные оным, как свидетели могут находиться при суде невозбранно. О чем постановляю их уведомить! Семке-толмачу же сысканному быть немедля, встречу указанного дьяка с Тримайлой учинить тут же, как найдут, невозбранно! До опроса вызванных иных не слушать и до завтрашнего утра действий сыскных не чинить! Засим все свободны, окромя цепных!

Вострый бросился к боярину, хотел ему дорогу заступить, но Корецкий поднялся, швырнул пергамент подручному, сладко потянулся, развел руки в стороны, технично отодвигая Михайлу в сторону полой собольей шубы, и величаво спустился со ступеней, не позволяя дьяку себя обогнать.

Вострый попыток остановить князя не оставил. Догнал его уже в проходе, между лавками, перепрыгнул через деревянное сиденье, встал перед боярином и уже было открыл рот, но Степан Корецкий поставил свой позолоченный посох со стальным наконечником прямо на большой палец левой ноги дьяка и слегка нажал.

Вострый поневоле наклонился, подавляя стон, а боярин негромко сказал ему:

– Не заступай дорогу светлому князю, смерд! Коли не смог уличенного урезонить, так не удивляйся, что он не стал, вишь, каяться! Быть ныне сыску как по писаному – согласно Правде и установлений великокняжеских! Чтобы завтра же все, кого Василий назвал, здесь были! Особливо воевода! Негоже витязя тащить на правеж без старшего над ним командира! Он же вояка! Что ему велят, то он и делает! Понял ли меня, пенек собакам ссать?

Нажим, как видно, усилился, потому что несчастный дьяк исполнил несколько танцевальных па, подобных судорожным рывкам аэромена[114], но беззвучно, видимо, опасаясь навлечь еще бо́льший гнев князя Корецкого.

Боярин величественно проследовал своей дорогой, а согбенный Михайло так и замер в поклоне. Через несколько секунд он разогнулся, прихрамывая доскакал до ближайшей скамьи, присел и обвел зал налитыми кровью глазами. Ярыги сидели с каменными лицами, только в глубине их подсвеченных светильниками зрачков проскакивали озорные огоньки. Один я скалился во весь рот: хуже-то не будет! Вострый, конечно, видел мою ухмылку. Но ничего не сказал. Вскочил и захромал к выходу из зала. Прислужник кинулся за ним, таща ворох бумаг и остроконечную суконную шапку своего незадачливого начальника.

Дюжие молодцы в черном споро открыли замок, который удерживал цепь, и потащили меня по темным коридорам в камеру. Минут через пять после болезненного путешествия в непроглядном мраке я приложился несколько раз макушкой о низкий потолок. А коленями и локтями бился об углы при поворотах. Наконец, за мной закрылась с грохотом дверь, и я оказался все в той же вонючей комнатушке. При всей неприглядности моего нового жилища плюсы все же имелись: здесь, по крайней мере, горел светильник, который даже ослепил меня на короткое мгновенье.

На моей лавке, сгорбившись, сидел «тюремный», пыхтя курительной трубкой. Судя по могучим наслоениям сизого дыма, проделывал он эту операцию не один час. При виде меня Игнатий встрепенулся, оскалил желтые, прокуренные зубы в дружелюбной улыбке, от которой человек более робкий, чем ваш покорный слуга, мог броситься наутек.

– Ну, что, Василий, как настрой? – зачастил «тюремный», глядя мне прямо в глаза. Осмотром, по-видимому, остался доволен и продолжил: – Вижу, все не так плохо, да и слышал, как ярыги в курилке хохотали после суда, обсказывали, как ты Вострого под князюшку пустил без зазрения совести… Да… тока палка, она о двух концах, как ей и положено, а тут тебе не кусок дерева получился, а нож булатный… Возненавидел тебя Михайло-дьяк… Если раньше он ради долга и службы старался и повернут был к тебе, так сказать, тупым концом, то теперь вострым. – Игнатий засмеялся. – Смекаешь?

– Да ладно, хорош пугать, – протянул я, сознавая правоту слов собеседника.

– А и вправду, Василий, не для того я прибыл, чтобы грусть-тоску на тебя нагонять. Наоборот! Зову кости размять, хапугу иностранного уязвить – ухо окаянному супостату оторвать, – что скажешь? Готов ли?

– Отчего не оторвать… Правда, честно признаться, не особо-то у меня получается пока. Уж я дергал, набрасывал, крутил и так, и эдак: но попадаю через раз…

– А ты об этом не думай, Василий, ты представляй, что уже захлестнул ненавистную плоть. А рука, она сама подстроится… И это… на меня положись. В случае чего, подсоблю. Не первый год решетку стерегу. Никто не жаловался! Все, пойдем!

Игнатий постучал три раза, с паузами, в маленькое окошко на дверях, и тут же загремел засов, и в камеру вошел рыжий конвоир, из большаков, который водил меня по лабиринту темных коридоров. Он споро снял с меня цепи, нахлобучил на мою голову свою шапку, вытолкнул в коридор, а сам остался в камере. Игнатий побежал впереди, я, не теряя времени, затопал следом. И о чудо, в шапке охранника я отлично видел во тьме, только мир был бесцветным, а двери и каменные углы были подсвечены зеленым сиянием.

После пары длинных коридоров, ведущих вверх, Игнатий толкнул дверь в какую-то камеру и юркнул внутрь. Я шагнул следом в оранжевый проем, окруженный зеленым светом, и очутился в просторной комнате с большим окном, без решетки. Напротив двери стоял большой стол с лавками, за ним, лицом к нам, сидел огромный детина, заросший до глаз черными волосами.

Левой рукой он легко набрасывал на большой палец правой знакомый кожаный шнурок с острыми вставками, слегка сжимал петлей ороговевшую от тренировок кожу, распускал узел указательным пальцем и снова – точный бросок, и цикл повторялся.

Детина глянул куда-то сквозь меня и продолжил свои упражнения, только устрашающе взвинтил темп: шнурок так и замелькал.

«Да-а, мне, чтобы достичь такого мастерства, понадобится еще пару лет упорных тренировок, – подумалось мне, – вероятность шанса уйти отсюда без уха возрастает до ста тридцати процентов».

Мысленно прощаясь с частью тела, я испытывал двоякие чувства: грусть по, считай, безвозвратно утерянной плоти и ненависть к Игнашке, старой тюремной крысе, которая окутала меня словесами до такой степени, что отвернуть с пути, ведущего к поединку, уже не было никакой возможности. С горьким вздохом я уселся напротив своего противника, положил на стол свой шнурок.

Возле черноволосого громилы возник небольшой человечек в черной чалме. Его небольшие зеленые глазки обшарили помещение с нескрываемым отвращением, не по росту большие руки теребили седую бороду, видно было, что нервничает.

Игнатий встал на небольшую табуретку, по левую руку от меня. «Тюремный», в отличие от «ямника», был спокоен, собран, деловит. Он предложил команде соперника:

– Итак, по моему сигналу, на счет – три?

Иноземец кивнул.

Я почувствовал холод и пустоту в животе, для меня воздух сгустился и с трудом проникал в легкие, мышцы напряглись, рука судорожно стиснула шнурок. Окружающее обрело яркую и полную ясность. В камере стало душновато, несмотря на большое окно, лица присутствующих заблестели испариной… Кроме одного… Громила сидел сухим и смотрел на меня, но его зрачки не расширялись и не сужались в мерцающем свете свечей, не отражали свет, будто две черные ямины уставились мне в лицо… Его рука с фуникулеркой безмятежно лежала на столе ладонью вниз, открывая татуировку: «жи». На левом запястье также по-русски было наколото: «вой».

Ей-же-ей! Да эта гора – голем, ведь я их сам делал когда-то под руководством Беппе! И ясно, почему иноземный «ямник» избрал русский язык для оживления глины, ведь в их краях наша письменность – экзотика! Ну, теперь все ясно! И как действовать, и почему! Ишь ты, рожа басурманская! Жульничать вздумал!

Вскипая праведным гневом, я чуть не пропустил начало состязания; занятый анализом окружающей обстановки мозг не услышал «один», но остро отреагировал на «два». Не дожидаясь «три», я напал на голема: они играют нечестно, и нам никто не запретит! Я схватил двумя пальцами острую вставку в шнурке и принялся обводить надпись «жи» на правом запястье громилы, красной полоской хлынула кровь, но меня это не смутило: пока голем под действием оживляющего заклятия, он ничем не отличается от живого.

А то, что громила жив и хочет жить, он тут же доказал самым действенным способом: молча перехватил мою руку с костяным лезвием, развернулся и исполнил «поклон турецкому султану»[115]. Я начал свой полет через его спину, но развернулся и ударил голема обеими ногами в бок, одновременно сильно потянул захваченную руку на себя, не выпуская из пальцев острие фуникулерки. В результате мы разлетелись в разные стороны, и я здорово грохнулся об стену, но и мой визави получил глубокую резаную рану плеча. Я вскочил на ноги и оказался лицом к лицу с големом. Краем глаза я увидел, как кружат, будто в диковинном танце, Игнатий и чужестранец в чалме, сжимая в руках не по росту длинные ножи.

Но мне быстро стало не до чужой схватки, ведь мой глиняный «друг» времени зря не терял, он протянул руки с растопыренными пальцами к моей шее, и я избежал смертельного захвата каким-то чудом! Несмотря на промах, голем изловчился и ткнул двумя пальцами мне в кадык. Удар вышел несильный, он только проскользил по «адамову яблоку», но «шлакоболок» я все же проглотил[116], что очень сильно меня разозлило и подзадорило! Ну, держись, супостат!

Громила полностью полагался на свою огромную силу и продолжал переть на меня «буром». Я отклонил предплечьем его вытянутую руку в сторону и со всей дури, на какую только был способен, треснул голема снизу в квадратный подбородок. Несмотря на искусственное происхождение, детина на секунду замешкался, видимо, переваривая ощущения от встречи с бескомпромиссной десницей вашего покорного слуги. Этой секунды мне более чем хватило для того, чтобы зайти ему за спину, схватить сзади за шею, подбить носком ноги вражеское колено и повалить эту живую статую на пол. Я сдавил его шею и стал усиливать нажим, придерживая стопами могучие бедра. Человек бы отъехал в мир Морфея уже через полминуты. Но волосатое чудище демонстрировало недюжинную выносливость: мало того, что это чудо магии даже не пыталось потерять сознание, оно потихоньку высвобождалось: сбросило мою стопу с правого бедра и правой рукой постепенно оттаскивало мое запястье от своего горла, одновременно отползая вправо и используя свое огромное тело как рычаг.

Ах ты, безмозглая тварь! Именно этого я и добивался! Как только его правое запястье оказалось недалеко от моих глаз, я тут же схватил зубами надпись «жи», откусил небольшие синие буквы вместе с кожей и плюнул этим кровавым комком насколько смог далеко: до противоположной стены.

Мощный толчок сотряс весь острог, как судорога неумелого пловца. Тело голема затвердело, стало как будто тяжелее, при этом челюсть его отвалилась, и необъятная пасть издала чудовищный вой на невероятной и особенно противной ноте, которая заставляла дрожать не только меня, но и стены вокруг. Я отпихнул скульптуру в сторону, и она раскололась на три части, но выть не перестала. Я разбил глиняную голову, с удовольствием сокрушая эту примитивно слепленную харю тяжелыми башмаками, но и это не заставило этот вопящий кувшин заткнуться! Звук, казалось, шел отовсюду и терзал, и резал, и заставлял мотать головой и затыкать уши пальцами.

Игнатий и его иностранный противник стояли на коленях, обняв руками головы, их оружие валялось рядом с ними. Я подобрал причудливо изогнутый кинжал чужеземца и соскреб с левой руки голема, которая теперь валялась отдельно от тела, слово «вой».

Изнуряющий душу и тело звук прекратился, глиняные части рассыпались в песок.

Игнатий не стал терять время понапрасну, подхватил свой нож и с размаху опустил его рукоять прямо на темечко своего чалмастого противника. Хоть ткань диковинного головного убора и смягчила удар, но колени иностранца подогнулись. Тело в синем халате беспомощно распростерлось на полу, натурально потеряв тапки.

«Тюремный» был легко ранен в руку и грудь, кровь из порезов едва сочилась, так что и беспокоиться было не о чем. Но несмотря на повреждения, на физиономии Игнатия сияла усмешка во все тридцать два зуба, он весь аж лоснился от удовольствия!

– Ну, Васька, спасибо, родной! Таких зверей матерых взяли!!! – завопил «тюремный», тряся своими ручонками мою десницу. – Жаль, теперь же не могу тебя поблагодарить как следует: всю тюрьму, громила песочный, переполошил! Счас разбегаемся! А позже обязательно увидимся!!!

Как только местный «хозяин» тираду закончил, тут же подхватил бездыханное тело своего «коллеги» и исчез.

С грохотом распахнулась дверь камеры, меня подхватил за локоть давешний охранник и потянул по коридору, причитая что-то бессвязное и жалобное о своей нелегкой судьбе. О подлых и низких людишках и нелюдях, которые втравили сиротинушку в блудняк, а сами копейки платят, никакой благодарности, сами мед жрут и вина пьют заморские, а люди трудятся да только на водице с черствым хлебом живы, и т. д… При этом он не забывал о работе: на ходу застегивал на мне железа́.

Свою арию служитель пенитенциарной[117] системы исполнял с изрядным мастерством и умением, мне даже захотелось в момент душевной слабости, вызванной особо изысканным пассажем умелого попрошайки, выдать ему какое-то количество серебра, но… к несчастью для вымогателя, все деньги у меня изъяли при аресте. Но охранник будто мысли мои читал:

– Знаю, сейчас в карманах у тебя ветер гуляет, но ты человек непростой, долго тут не задержишься! Ты пообещай просто, что не забудешь меня в час, когда с тюремной скамьи на коня богатырского пересядешь!

– Как звать тебя и чего ты хочешь? – нехотя спросил я, поневоле подсчитывая гипотетические убытки. Хоть бы золота попросил, его мне не жалко!

– Зовут меня зовуткой, величают уткой, – неприятно ухмыльнулся охранник, – рано тебе мое имя знать. Не на берегу речном рыбу удим, давай выйдешь, а там уж и я объявлюсь с именем-званием и всем, чем положено. А до той поры просто пообещай, что в харю мне не плюнешь, а встретишь и поможешь как товарищу. Идет?

– Договорились, – ответил я, мысленно махнув на эту просьбу рукой: когда это еще будет…

– Вот и ладненько, вот и славненько, – заегозил дубак[118], открывая мне дверь камеры, и с поклоном тут же ее затворил. Было слышно, как он удаляется, что-то напевая себе под нос, видимо, очень довольный.

Ну вот и скамеечка спальная, прямо заждалась. Утомленный, я завалился на широкую деревяшку и впервые с моего недобровольного поселения в четырех стенах по-настоящему отрубился.

Но черная яма крестьянского сна осветилась отблеском неверного огня лампад. Передо мной предстала небольшая комнатушка без окон и порядком надоевшая харя Игнатия. «Тюремный» радостно скалился и задорно покрикивал:

– Спи, спи – заслужил, герой! Извини, что без спросу в грезы твои залез, не хотел будить! Смотри, как негодяя наказывать станем!

Крупный план рожи Игнатия пропал, и я увидел еще двоих таких же татуированных маломерков, которые мне поклонились в пояс. На стене, привязанный за руки к стальным крюкам, висел бородатый иноземец, без чалмы и халата, в грязной белой рубахе до колен. Вид у него был несчастный и напуганный, он ворочал по сторонам большими черными глазами навыкате, очевидно, не понимая, что происходит.

А Игнатий, напротив, был полон энергии и энтузиазма:

– Вот сейчас мы тебе наглядно поясним, как у нас здесь правеж ведется! Берем конский волос, из хвоста или гривы – все равно, и слегка приготовляем… тебе простым глазом не увидеть, так что мы действо слегка увеличим…

Один из его подручных взял небольшой острый нож и стал его слегка прикладывать к волосу. В какой-то момент волос и нож многократно увеличились, и я увидел, как лезвие оставляет на полукруглой поверхности небольшие зарубки. Я кивнул, и размеры восстановились.

Дальше произошло и вовсе невообразимое: тюремные подошли к распятому иноземцу и вставили шершавый волос прямо ему в глаз. Снова произошло укрупнение: оконечность импровизированного орудия пыток зашла в слезное мясцо[119] справа и вышла слева, в другом глазу! Один из палачей ловко подхватил вышедшее острие волоса и схватился за концы обеими руками, производя тянущие движения туда-сюда, как будто перепиливая шершавой стороной обратную сторону переносицы несчастного. Мучения жертвы, судя по его воплям, были нестерпимы! И не только для него, я тоже поневоле заорал:

– Прекратите это немедленно!!!

От неожиданности «тюремный» выпустил волос из рук, и он повис с обеих сторон носа азиата, как диковинные усы. Игнатий снова закрыл весь обзор, буркнул:

– Прощения просим, думал, тебе интересно будет.

Комната и ее недобрые обитатели исчезли, а я тут же проснулся и вскочил с лавки, звеня железом.

Глава 19

А бывает и так: вроде и милость, а все равно под вопросом

Ярость охватила меня целиком, и пришло озарение: заглушка на болт держится за счет двух круговых борозд! В одну из них заходит стальной штырь, через короткий паз попадает во вторую – и поэтому крутится свободно, не позволяя открутить болт. Через пару минут сопения я снял заглушку с кандалов левой руки!

Но насладиться победой мне не удалось, возле дверей камеры зашумел разговор, и загремели засовы. Я приладил хитрую железку на место до поры. В мою скромную обитель пожаловал, важно ступая, сам Михайло Вострый. Глаза, по своему обычаю, держал долу, но иногда недобро зыркал, скалясь. Ощущалось, что здесь он не по своей воле.

– Сказал бы тебе здравствуй, но врагам христианства и добрых людей не могу желать хорошего! – неторопливо произнес дьяк. – Однако пришел к тебе возвестить о том, что указом великого князя ты из-под стражи освобожден. Заметь, временно, в связи с чрезвычайными обстоятельствами! Ни говорить, ни видеть тебя мочи нет, поэтому служивые тебя на выход проводят!

Меня споро препроводили в сторожку при воротах. Там, на грубо сколоченном столе, разложили мое оружие и всякую мелочь из карманов. Заставить бы этих негодяев рассовать весь мой скарб по местам, откуда они мои вещи нетолерантно выгребли еще совсем недавно. Но тяга к свободе взяла верх, не до охранников сейчас, я хочу увидеть небо!

За воротами меня ждал мой белый конь, взнузданный и под седлом, его придерживал Трегуз, рядом топтались Тве, Сивуха, Семка и еще несколько дружинников. Мое появление привело моих товарищей в полный восторг, и округа огласилась приветственными криками и треском моих несчастных ребер, стиснутых в богатырских объятиях. Слегка придушенный, но довольный, я вскочил на скакуна и понесся в Славен во весь опор.

Тве, Трегуз и Семка пристроились рядом. Сивухе и остальным просто не хватило ширины дороги. Плотной группой мы неслись к городу, оставляя белый шлейф пыли. Быстрая езда, чувство плеча, свобода пьянили меня, и я заорал от избытка чувств:

– ИИИИИИИИИИXXXXXXXX!

Мой клич подхватили товарищи, и по окрестностям разнеслось залихватское эхо.

* * *

Огромный флагман, с соколом на парусе, двигался во главе длинной вереницы кораблей. Как они в Ястреб только вошли, их же штук сто. Верхний Унтвар их точно без боя пропустил.

Впрочем, ничего удивительного, тамошний князь Святополк Рагнару родственник – тесть.

Норманны стали возле противоположного берега, подняли белый флаг. Владимир кивнул воеводе, Осетр помахал в ответ Андреевским.

От флагмана отошла лодка с четырьмя сыновьями неба в рогатых шлемах. Восемь весел взлетели над водой, лодка, как будто не касаясь воды, очень быстро приблизилась, и стали видны суровые бородатые лица сидящих в ней, крупных даже для сынов грома, мужчин. Двое легко перепрыгнули на причал, который жалобно всхлипнул деревянным помостом. Самый высокий, ему и Осетр по грудь, сказал по-русски без акцента:

– Здравствуй, князь!

Но ответил ему Осетр:

– Со мной говори, собака, к великому князю не обращайся! Негоже ему с изменниками якшаться!

Высокий криво усмехнулся, зубами скрежетнул, но сдержался и продолжил, сверкая глазами цвета бутылочного стекла:

– И тебе здравствовать, Осетр, скрипишь еще на белом свете? Кому ушкуйник[120] изменить может? Я родился свободным и никому присяги не принес, даже славному Рагнару. Я здесь не для того, чтобы перед тобой ответ держать, но, если хочешь, всегда тебе и любому расскажу и показать сумею, как норманны ребра выпрямляют[121].

Осетр побелел лицом и распрямился, подбоченясь, выставил вперед широкое плечо. Но осекся под суровым взглядом великого князя, кивнул, вымученно улыбнулся и меч отпустил. Высокий спокойно выдержал его взгляд и сказал:

– Я говорю голосом конунга Рагнара. Славный Рагнар идет навстречу Эйрику Рыжему в Вышеград, на Русское море за золотом. Славен для него деревня, но у хирдманов[122] кипит кровь, они только неделю в пути и хотят пляски мечей[123]. Они хотят славы и добычи. Рагнар не желает задержки и предлагает князю заплатить золотом, и пусть олени волн[124] мчатся своим путем.

– Смотри, как ты заговорил, Могута, ты и скальдом[125] Рагнару служишь? – с издевкой заметил Осетр. – А Святополк верхнеунтварский тоже золото платил?

– Я никому не служу, и называй Рагнара славным или конунгом. А петь я всегда умел, но теперь и кеннинги[126] варягов мне под силу. И зови меня Иваром, я больше не Могута, я отказался от этого имени. Святополк не давал конунгу огня руки[127], но раньше дал ему гораздо больше – иву золота[128], Ольгу, свою дочь, а она подарила славному Рагнару трех сыновей. О чем еще мечтать дубу оружия[129], кроме славных побед. Разрушить и разграбить Славен – вот дождь земли драконов крови[130], о котором будут петь скальды по всем северным землям: от Готланда до Эйготаланда[131]. Если бы конунга не ждал Эйрик, славный Рагнар никогда бы не согласился на выкуп, – невозмутимо ответил Ивар-Могута.

– Свинья как бы ни наряжалась в людские одежды, никогда не станет человеком, а ты, Могута, не станешь ни варягом, ни воином. Ты навсегда останешься вором и убийцей! Тебя когда-нибудь повесят за твои дела неправедные. Мы помним о тебе и твоих подручных. Кстати, они с тобой? – пророкотал Осетр.

– Это страшные слова, Осетр, они несут смерть одному или многим. Выбирать тебе: снег или огонь ладоней – ничто[132] перед водой дубов и ив[133].

– Ты пришел как голос конунга, а я слышу только похвальбы и угрозы. Так не пристало говорить воину. Ты просишь гривен, как нищий, и торгуешься, как купец! Прячешь присных своих, как тать. Но я – не великий князь, и потому тебе придется ждать, что он решит, – прорычал Осетр.

– Я услышал и скажу славному Рагнару, что князь Владимир хочет подумать. Но конунг Рагнар не будет ждать вечно: если завтра на рассвете от вас не будет гонца, когда встанет солнце, вы будете говорить с нашими рыбами шлемов[134]. Если гонец придет с золотом, Рагнар славный уйдет, но я желаю схватки, я буду просить его разрешения закончить спор с тобой, Осетр, неважно, куда пойдут норманны, – сквозь зубы процедил Могута-Ивар, кивнул князю, резко развернулся и почти бегом сел в лодку. Его спутник задержался, обвел всех глазами цвета жидкого свинца, радостно улыбнулся чему-то своему и побежал к лодке, крича что-то своим.

Норманны громко посмеялись его словам и отчалили. Лодка очень быстро долетела до флагмана, через минуту на мачте подняли красно-белый флаг, по реке пронесся легкий шорох – все корабли разом опустили весла и стали один за другим приставать к пологому противоположному берегу Ястреба.

Видно было, как запрыгали на берег латники, стали веревками подтягивать корабли к берегу, носиться взад-вперед по бивуачным делам. Поневоле залюбуешься, так у них все быстро и ладно получается.

Пока я на северян пялился, Осетр с Всеволодом ушли, следом гридни, и остались на берегу я да Семка.

– Чего рогатые ржали? – спросил я толмача.

– А, пес их разберет, в чем соль. Но сказал варяг перед тем, как в лодку прыгнул: «Вместо ягненка купим вепря!»

– О как, – только и смог пробормотать я, а подумал: тонкий северный юмор.

– Вон погляди, куражатся, любимая забава ихняя.

На другом берегу две группы воинов-варягов перебрасывались копьями, одни бросают, другие ловят, потом наоборот. Очень зрелищно да лихо у них получалось, что поучаствовать захотелось. Семка сплюнул под ноги и пробормотал:

– Ухватка мурманская, на китов бегают в Кернерские фьорды, вот и наловчились. Тамошние киты – это тебе не корова, пусть и лесная – типа оленя, проспишь – лодку перевернет и давай хвостом по воде дубасить, пока всех не потопит!

А на том берегу потеха продолжалась: один бросает, другой шажок вбок и – раз копье в руке и тут же с разворота обратно точно в грудь другому летит. И снова все повторяется.

– Ну что, пошли. Эдак они часами могут, – предложил Семка.

– Пошли, – согласился я и спросил: – Ты их раньше видел?

– Видел, и очень близко, я у них семь лет в плену был невольником.

На пути к княжеским палатам нас уже ждал гонец от Всеволода. Он передал Семке ответ князя – выкуп Славен платить не будет, спор решить следует полем. Мурманам передать: если есть у конунга Рагнара боец, который не убоится с русским воем[135] мечи скрестить – завтра на рассвете, на холме, за пристанью быть божьему суду.

– Ай хитер, князь! – с восхищением воскликнул Семка, – холм этот непростой. До крещения на нем Перун стоял. А Перун неправого с поля не выпустит.

– Тихо ты, Семка, а то самому бы кишки не выпустили. Указ князя номер восемь тысяч восьмой от девятнадцатого марта пять тысяч шестьсот семьдесят седьмого года «О волхвах и других поганцах»[136] забыл?[137] – испуганно вскричал гонец.

Семка побелел, покраснел, молча развернулся и бежать – на пристань, к мурманам плыть, волю князя доводить, для него уже из Славена ладья подошла. Я было следом, но гонец остановил:

– А ты, Василий, милости просим к князю прибыть!

Что делать, служба есть служба, к князю так к князю. Но легкий червячок бунтарства зашевелился, стал расти и все больше становился похожим на красного петуха. Но пока красный петух не превратился в совсем уж неуправляемого призрака коммунизма – сдержался: зачем нам русский бунт, бессмысленный и беспощадный[138]. Но эту неожиданную нотку запомнил так, на уровне галочки, в графе – кликнуть потом и разобраться в растрепанных чувствах.

В палатах княжеских царил переполох. Осетр навис над картой и отдавал указания сотникам и тысяцким, покрикивал на главу купеческого ополчения – почтенного Хачатура Саркисова[139]. Князя было не видно, гонец куда-то ушел. Нормальный ход событий: принеси-подай, иди на хрен, не мешай.

Нашел я себе табурет и присел в уголок: вспомнят сильные мира сего – позовут. Но призрак снова шевельнулся: чего ему в Европах не бродится.

А, думаю, не бродится в Европах из-за отсутствия дикой крови и присутствия крепких устоев. Там правила игры давно написаны: кто успел нажиться, другим не дает, но лазейку оставляет: нельзя человека всего лишать – когда надежды нет, человек ни на какие правила не посмотрит: возьмет силой. Они это на Франции еще поняли, а на России закрепили – и порядок изменили. Если пашешь на господина не покладая рук, не жалея ни времени, ни сил – тогда тебе чего-нибудь отломится: займ на дом дадут, зарплату повысят и т. д.

А в России все же посвободней было, да и посытнее. Русский рабочий деньги получал, свое хозяйство держал, а на хозяев посматривал с нездоровым интересом.

Самое главное, любой русский в душе уверен, что с любой задачей справится, и сможет все сделать не только не хуже своего начальника, а и много лучше. И эта уверенность дает свои всходы, когда все идет наперекосяк: каждому хочется вмешаться и навести порядок, каким он его себе представляет. И тут главное – толковый вождь, который сумеет всю эту энергию воль подчинить единой цели и направить в русло своего понимания порядка. А ведь все сошлось, как в детском пазле: война, либеральный настрой в обществе, гениальный предводитель большевиков – Ульянов-Ленин, неумелый правитель – и бинго, Октябрьская революция.

Огромный социальный эксперимент удался на славу. Всем буржуинам толстопузым пришлось задуматься о том, как им с пролетариями договориться: восьмичасовой рабочий день, социальные льготы и программы, образование, здравоохранение – на все согласны стали под влиянием красного зарева, которое полыхало над СССР, а потом и над странами Варшавского договора.

Великую цену пришлось заплатить, и сейчас стало понятно, что Россия принесла просветляющую жертву для спасения народов всего мира от произвола богатых. Кровью наших отцов и дедов умылся мир и стал намного лучше.

Осетр все руками водил по карте и стал громко говорить, прервав мои исторически-революционные размышления:

– Лех, возьмешь первую линию, где Хачиковы долбодубы стоять будут, Дегуня по правую руку с дружиной княжеской, левая рука моя. Вторая линия: за Лехом пешцы копейные – старшой Дрего, за мной Кудло с пушкарями, за Дегуней богатыри, их Тве поведет. Засадный конный полк – Петр. На поле не спать, смотрите на княжий шатер, у каждого свой знак: Лех – черный кошель на желтом поле, Дрего – белое копье на оранжевом, Кудло – черная пушка на красном, у Дегуни княжий стяг: лик Христов нерукотворный на черном поле, Тве – четырехрукий человек на зеленом, мой – белый осетр на голубом, Петр – синий конь на белом поле[140].

Я увидел Сивуху, махнул ему рукой, шепотом спросил:

– Из-за чего сыр-бор, ведь сговорился князь на поединок, зачем войска сзывают?

– Как только сигнал про мурманов из Верхних Мытарищ получили, вся дружина под копьем, кольчуги день и ночь не снимаем, хорошо хоть брони разрешили не таскать – и на том спасибо.

– Осетр, никак, биться собрался?

– Ты, Тримайло, не смотри, что мурманы про поединок говорили, то еще бабка надвое сказала. А согласятся, и что? Наши начеку не зря. Рогатые на ста двадцати челнах подошли. На одном челне шестьдесят четыре хирдмана, вместе с ярлом – восемь по восемь, так у них заведено[141]. На флагмане сынов грома – тридцать. Без малого девять тысяч. Воинство неслыханное, Эйрик Рыжий на Базилевсград ушел с четырьмя тысячами воинов. А самое поганое, на берег сошло не более двух тысяч, о как. Где еще семь? Знамо где – посуху идут – того гляди, на Славен наскочат. И при том дозоры – ни гу-гу. Чудеса, да и только. Осетр заставы богатырские во все концы разослал – пока молчат.

Осетр продолжал подручных своих понужать:

– Тысяцким глядеть на знаки: если хоругвь тысяцкого с красным флагом поднялась – вперед что есть мочи или там палить из всех орудий, белый – назад, красно-белый – стоять, хоть всем лечь, зеленый – влево, синий – вправо.

Тве хмыкнул:

– Не есть худо думаешь, а ежели ошую или одесную, то сколько идти?

– Покуда мурмана не увидишь, – ответил Осетр. – Коли знак тебе влево будет, значит, Леха и Дрего потеснили – на выручку тебе пора, коли вправо – мурман обойти хочет.

Стало тихо – видно, обдумывать начали вояки сказанное, так и слышно было, как трещат их мозги от непривычного занятия.

– Еще кому что не ясно? – спросил Осетр.

Поскрипело в светлице еще с полминуты, кто-то почесался – и все.

– На нет и суда нет, – подытожил Осетр, – стало быть с Богом! Как рожки́ пропоют, все по местам.

Военные зашумели, подались к выходу. Тве меня заметил, треснул по плечу так, что в голове загудело, нижнюю пару рук в извиняющемся жесте прижал к груди – некогда, мол, и затопал к двери.

Осетр махнул мне на соседнее деревянное кресло, садись рядом. Я подсел. Напротив меня сидел молодой, хорошо одетый парень. Осетр, видимо, продолжая разговор, сказал ему:

– Ты, Оладья, пойми, от тебя многое зависит, если не все. Сомнений быть не может – лучше откажись.

– Что ты, Осетр, я сказал, значит, так тому и быть, – горячо ответил Оладья.

– Если живым вернешься, боярином тебя князь наречет, – с нажимом произнес Осетр.

Оладья приосанился.

Осетр жестом отпустил Оладью и посмотрел мне прямо в глаза.

– Теперь про тебя, Василий. Будешь на пристани во время битвы.

– Не привык я за спинами прятаться.

– Да ты не горячись, никто тебя от дела не отстраняет, послужишь князю не хуже других. Договор о поединке никто не отменял. Мы пока не знаем, чего там Рагнар удумал. Он слово о поединке дал, а где его остальное войско и кто им командует, мы не знаем. Рагнар скажет, я слово дал, а мой племянник Гуннар – нет, у него, дескать, своя голова на плечах, хирдманы Гуннара только Гуннара и слушают. Хотя все это брехня, а не докажешь. Нам на мурманский тинг[142] не пробиться. Так что если Рагнар поединка захочет – ты наш боец. Семка на берегу ждет – толмачить, и два полка городской стражи там: на случай если Рагнар с двумя тысячами на берег высадиться захочет. Ты и Сивуха их возглавите, воевода с вами опытный будет – Сердюк подскажет при нужде. Эх, знать бы, откуда основной удар будет. Не могу понять – почему их не видно? Столько людей – они все зверье в округе поднять должны. Костры жечь, птиц пугать, собаки должны их почуять – и ничего.

– А если бы знали, то что? – спросил я.

– Тогда все понятно. – Осетр пододвинул одну из карт, лежащих на столе: – Смотри: мурманы самую мощь соберут в полке правой или левой руки и постараются нас смять и зайти в тыл, окружить и размолоть между своим центром и главными силами.

– Откуда ты все это знаешь – разведка? – удивился я.

– Разведка, оно само собой, да только по ранишним годам я с Рагнаром на Базилевсград за зипунами бегал и вместо Гуннара ударной тысячей командовал, тогда мурманы, русичи и коклы заодно были.

– Ясно. А что думаешь, почему мы не знаем, где они? – спросил я.

– Они или стоят лагерем далеко в верховьях реки, или вообще у Святополка, в Верхнем Унтваре, брагу пьют.

– Тогда надо дальнюю разведку снарядить, – начал было я строить планы.

– Ох, и умная голова дураку досталась, – резко оборвал меня воевода. – Всё, о чем ты только думаешь, – давно уже сделано, толку нет пока. Ладно, болтай – не болтай, языком масла не собьешь. Еще сказать что хочешь или там совет дать? – уже сквозь зубы процедил Осетр.

– Нет пока.

– Тогда будь здоров, отдыхай, завтра свежим должен быть, как огурец, – отослал меня командир.

Я поднялся, да и пошел к себе, еще раз вспомнил про князя: странно, так и не вышел, не позвал. Но решил не бередить червей и петухов, а уж тем более призраков.

Вышагивая по улицам Славена, я едва тащился: тяжелые думы, как свинцовый воротник, клонили голову к земле. Освободили меня из-под стражи не потому, что я невиновен: по местным законам за все мои художества мне полагается смертная казнь. И доказательства у них есть, мне Осетр втихую показывал.

Беляна видела, как я в чашу снедь погружал, и могла видеть, как еда исчезла. Настоящий Кудло видел Жбана. А ярыжка, ко мне Вострым приставленный, лицезрел всю бригаду чертей, когда те Зосиму брали.

Вот незадача, за всей этой беготней забыл я про путешественника по чужим телам! Как раз мимо кузни пройду, надо бы помочь ему. Как он тогда сказал: «Пусть чаша твоя меня не минует, а горечь ее в кузне, в резном ларце, за самоваром…»

Мимо Степных ворот, прямо в ворота малого завода: грохот искры и веселые рабочие… Все, как и тогда, в последнюю встречу… В кузне, по счастью, никого не было, и там за самоваром я нашел глиняную бутылку с притертой пробкой.

Замысел Зосимы стал простым и понятным: нужно только через мою чашу передать ему его средство передвижения: мескалин. Вот же хитрый, говнюк! Но его непобедимое жизнелюбие мне нравится – помогу, и немедленно! А потом – спать! Завтра то ли битва, то ли поединок…

Примечания

1

Замора – моряк дальнего плавания, букв. побывавший за морем.

2

Заклинание, развеивающее сомбрэнов – созданий, которых маги используют в различных целях.

3

Шлымазл – недотепа (идиш).

4

А лох э компф – дырка в голове (идиш).

5

Иудино дерево – осина. По преданию, на нем повесился Иуда, не вынеся стыда от совершенного предательства, и в память об этом, листья осины трепещут даже без ветра.

6

Тухес – задница (идиш).

7

Мышыгыны – сумасшедший (идиш).

8

Бахти – счастливец (цыг.).

9

Шива – один из богов индийской Тримурти, повелитель разрушения и покровитель йогов.

10

Западло – недостойное занятие, предмет и т. д. (жарг.).

11

Нэцке – миниатюрная японская скульптура.

12

Койсанат – искусство воздействием на особые точки на теле вызывать различные реакции организма.

13

Персонаж романа «Хижина дяди Тома» Г. Бичер-Стоу.

14

Масса – обращение, принятое на Юге США, негра-раба к белому господину.

15

Тензо – посиди, а точнее: сиди тихо и тупо жди (кит.).

16

Гвоздь Карроха – черная тонкая булавка, от укола которой чувствуешь невероятно сильную боль, при попадании в специальные точки может привести к смерти.

17

Vorwärts – вперед (нем.).

18

Борис Михайлович Шапошников (20 сентября [2 октября] 1882, Златоуст, Уфимская губерния, Российская империя – 26 марта 1945, Москва, СССР) – российский и советский военачальник, военный и государственный деятель, военный теоретик. Маршал Советского Союза (1940).

19

Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству (сокращенно ОСОАВИАХИМ) – советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 годы, затем реорганизованная в ДОСААФ.

20

Бунчук – древко с шаром или острием на верхнем конце, с конским хвостом и двумя серебряными кистями, служившее в старину знаком власти. Означает, что за носителем этого знака следует не меньше тысячи воинов.

21

Ак-акча – клан мрассу, главой которого является Лал Кирипчак.

22

Святослав И́горевич (Свѧтославъ Игоревичь, 942 – март 972) – князь новгородский в 945–969 годах, великий князь киевский с 945 по 972 г., прославился как полководец. Отправлял своим противникам перед нападением короткое письмо: «Иду на вы!»

23

Секта – любая группа (религиозная или нерелигиозная, отделившаяся или новая), имеющая свое учение и свою практику, отличные от господствующей церкви или идеологии.

24

Некомботанты – лица, не входящие в состав вооруженных сил воюющих государств, а также хотя и входящие в состав действующей армии (в качестве обслуживающего персонала), но не принимающие непосредственного участия в сражении с оружием в руках. Согласно Женевским конвенциям о защите жертв войны 1949 г. и Дополнительному протоколу 1977 г. к этим конвенциям, к некомбатантам относятся медицинский, интендантский персонал, военные юристы, корреспонденты, духовные лица.

25

Пандора (др. – греч. Πανδώρα – «всем одаренная», или вседающая, в древнегреческой мифологии – женщина, создана по велению Зевса в наказание людям за похищение для них Прометеем огня. Любопытная, она открыла полученный от Зевса сосуд (πιθος) (ящик Пандоры), из которого тут же по миру разлетелись все несчастья и бедствия, а под захлопнутой крышкой осталась на донышке одна надежда.

В новое время стала крылатой фраза «Открыть ларец Пандоры», что означает совершить действие с необратимыми последствиями (обычно негативными).

26

Карстовые пещеры образуются вследствие растворения пород водой. Поэтому карстовые пещеры встречаются только там, где залегают растворимые породы: известняк, мрамор, доломит, мел, а также гипс и соль.

27

Тu madre puta – Твоя мать шлюха (исп.).

28

Se transmite el mensaje – Он передает сообщение (исп.).

29

Объемник – изобарический припас, который меняет давление в зоне действия, что вызывает обрушение пустот даже внутри горы и под землей.

30

Я́ма или Йа́ма (санскр. – «Близнец») – бог в индуизме, отказавшийся от своего бессмертия и совершивший первое жертвоприношение (самопожертвование), которое стало основой возникновения мира и человечества; «Владыка преисподней», «Миродержец юга», «Царь смерти и справедливости». Бог смерти, властелин ада и верховный судья загробного царства, контролирующий перевоплощение существ.

31

Бьернене – шестилапые мохнатые зверюги, ездовые животные северных троллей, переводится как медведюля.

32

Бунчук – древко с шаром или острием на верхнем конце, с конским хвостом и двумя серебряными кистями, служившее в старину знаком власти, у мрассу бунчук мог носить только человек, под началом которого тысяча конных воинов.

33

Азамат преувеличивает свое желание кому-то помочь, просто ему неуютно было в степи с одним бунчуком, вот и примкнул к походу.

34

Серп Гнева – так степняки называют Жеребцова.

35

Тугор – нематериальный дух человека, который часто путают с душой.

36

Если степняки собираются воевать, то посылают противнику красное копье.

37

Дубас – имя дубины Трегуза.

38

Посолонь – по часовой стрелке.

39

Ошую – слева (др. слав.).

40

Теридаксы – настоящее слово, которое употребил кавалерист, все равно не напечатают.

41

«Unitatis redintegratio» – восстановление единства.

42

Великая схизма – раскол христианской церкви, также Великий раскол – церковный раскол, после которого окончательно произошло разделение Церкви на Римско-Католическую Церковь на Западе с центром в Риме, и Православную – на Востоке с центром в Константинополе. Разделение, вызванное расколом, не преодолено до настоящего времени, невзирая на то, что в 1965 г. взаимные анафемы были обоюдно сняты папой Павлом VI и Вселенским Патриархом Афинагором.

43

Таинством называется такое священное действие, через которое тайно, невидимым образом подается человеку благодать Святого Духа, или спасительная сила Божия.

44

Аронакс – профессор, совершивший путешествие в двадцать тысяч лье под водой с капитаном Немо (Ж. Верн).

45

Мудра (санскр., mudrā IAST, «печать, знак») – в индуизме и буддизме символическое, ритуальное расположение кистей рук, ритуальный язык жестов.

46

Анаграмма (от греч. ανα – «за» и γράμμα – «письмо») – литературный прием, состоящий в перестановке букв или звуков определенного слова (или словосочетания), что в результате дает другое слово или словосочетание. А роза упала на лапу Азора и т. д. В ряде случаев анаграммами принято также называть иные в функциональном отношении (то есть не являющиеся литературным приемом) перемешивания буквенного или звукового состава слов. В частности, анаграмма является частым способом построения псевдонимов: Том Марволо Редл – лорд Волан Деморт и т. д.

47

«Лимонка» – «Ф-1» (индекс ГРАУ – 57-Г-721) – ручная противопехотная оборонительная граната. Предназначена для поражения живой силы в оборонительном бою. Из-за значительного радиуса разлета осколков метать ее можно только из-за укрытия, из бронетранспортера или из танка. Название «Ф-1» произошло от французской осколочной гранаты «F-1» модели 1915 г. массой около 600 г, которые поставлялись в Россию во время Первой мировой войны. Происхождение сленгового названия гранаты – «лимонка» имеет много версий, среди них упоминается и сходство формы гранаты с известным цитрусом и похожесть гранаты Ф-1 и английской гранаты системы Лемона, однако единого мнения на сегодняшний день не существует.

48

Закон Архимеда.

49

Остров Скраб (английский вариант – Scrub Island) – небольшой остров в составе Наветренных островов Малого Антильского архипелага, расположенный к северо-востоку от острова Ангилья примерно на километр через пролив Уиндвард. Название острова произошло от британского шлюпа, который налетел на коралловый риф с восточной стороны острова в 1652 г.

50

Soy una muchacha mala! – Я плохая девочка (исп.).

51

О mi seсor terible! – О мой грозный господин (исп.).

52

Rider – всадник (англ.). Судзил – лодка (белорус.).

53

А. С. Пушкин «Каменный гость».

54

Баланжа – старинная русская плясовая.

55

Кыжап-быырз – отец волков (общестепной).

56

Ак-хорс – белый барс (общестепной).

57

Жус – союз кочевых племен (общестепной).

58

Винтовка Мосина – калибр 7,62-мм (3-линейная) винтовка образца 1891 г. (трехлинейка) – магазинная винтовка, принятая на вооружение Русской Императорской армии в 1891 г.

Активно использовалась в период с 1891-го до конца Второй мировой войны, в этот период многократно модернизировалась. Название трехлинейка происходит от калибра ствола винтовки, который равен трем русским линиям (старая мера длины, равная одной десятой дюйма, или 2,54 мм – соответственно три линии равны 7,62 мм).

59

«Наркомовские сто грамм» – неофициальный термин, имевший хождение в 1940-х гг. в период ведения Красной Армией боевых действий, которым обозначали норму выдачи алкоголя (водки) военнослужащим.

Еще в январе 1940 г. во время Советско-финской войны народный комиссар обороны К. Е. Ворошилов обратился к И. В. Сталину с просьбой выдавать бойцам и командирам РККА по 100 г водки и 50 г сала в день ввиду тяжелых погодных условий (морозы на Карельском перешейке доходили той зимой почти до –40 °C). Соответствующее распоряжение немедленно поступило в войска, при этом танкистам норма была удвоена, а летчикам было решено выдавать по 100 г коньяка.

С 10 января по начало марта 1940 г. военнослужащими РККА было выпито более 10 тонн водки и 8,8 тонны коньяка. Именно тогда в войсках появились такие термины, как «ворошиловский паек» и «наркомовские 100 грамм».

60

Маркер – человек, ведущий подсчет очков при игре на бильярде, а также дающий уроки этой игры.

61

Яр – воин, который впадает в повышенное агрессивное состояние во время боя.

62

Обалдуйка – конопля (степ.).

63

Спинороги – плотоядная рыба, в больших количествах опасная для человека или крупного рогатого скота.

64

Мордатая змея – ящеричная змея, которая питается гадюками.

65

В. Бутусов «Я хочу быть с тобой».

66

А. С. Пушкин «Руслан и Людмила».

67

Саба – один из Наветренных островов в Карибском море.

68

Адам давал всем тварям земным и морским имена и названия.

69

Сошествие Иисуса Христа в ад (сошествие во ад; греч. Κατελθόντα εἰς τὰ κατώτατα, лат. Descensus Christi ad inferos) – догмат, исповедуемый историческими христианскими церквями (Римско-Католической, Православными, древневосточными, Восточно-Католическими) и церквями ранней протестантской реформации (Лютеранской, Кальвинистской, Англиканской, Цвинглианской), согласно которому после распятия Иисус Христос спустился в ад и, сокрушив его ворота, принес свою евангельскую проповедь, освободил заключенные там души и вывел из ада всех ветхозаветных праведников, а также Адама и Еву. Сошествие Христа в ад входит в число Страстей Христовых. Считается, что это событие произошло во второй день пребывания Христа во гробе и вспоминается за богослужением Великой субботы.

70

Гамета – (от греч. gamete – жена, gametes – муж), половая, репродуктивная клетка животных и растений. Гаметы обеспечивают передачу наследственной информации от родителей потомкам. Гаметы обладают гаплоидным набором хромосом, что обеспечивается сложным процессом гаметогенеза. Две гаметы, сливаясь при оплодотворении, образуют зиготу с диплоидным набором хромосом, которая дает начало новому организму.

71

Над «i» точки пусть англосаксы расставляют.

72

Тартары – самоназвание жителей планеты Тартар. Некоторые исследователи проводят паралель с татарами, но, кажется, пиздят.

73

Флеймы – духи огня или огненные стихиалии, саламандры и т. д.

74

Аэры – духи воздуха или ветерки, воздушные скитальцы и т. д.

75

Бермудский треугольник.

76

Стагнация – застой.

77

Зов Бездны – меч предводителя легионов зла в Последней битве.

78

Проми́лле (лат. per mille – на тысячу) – одна тысячная доля, 1/10 процента; обозначается (‰); используется для обозначения количества тысячных долей чего-либо в целом.

79

Одно из самых загадочных мест в мире – остров Пасхи, на карте мира расположен в Тихом океане и считается одним из самых удаленных от материка островов. Расстояние до Чили почти 4 тыс. км. Издавна этот остров был окутан мифами и легендами, в основном благодаря каменным истуканам. Остров Пасха является одной из провинций Чили. Местные жители называют остров Рапа Нуи и считают центром земли. Единственный город и столица острова: Ханга-Роа.

80

Скво – так североамериканские индейцы называют своих женщин.

81

Песня из фильма «Жестокий романс», снятого режиссером Э. Рязановым по пьесе Островского А. Н. «Бесприданница».

82

Sex, Drugs & Rock’n Roll – секс, наркотики, рок-н-ролл.

83

Кариоки – в переводе «cari-oca» – «белый дом». Так прозвали местные обитатели пришельцев из Европы, которые возводили себе белые дома. Кариоки – это нация, симбиоз местных племен, европейцев и африканцев. Кариоки – коренные жители Рио.

84

Джуджра – большое глиняное блюдо (мрас.).

85

Трактат о слугах Карроха премерзостных.

«Сей Каррох является антиподом Бархудара, потрясателя вселенной – языческого бога, которому поклоняются народы горные и проживающие в Диком Поле.

Каррох обитает в заболоченных лесах и залитых водою пещерах, которые доходят до царства мертвых, и является владыкой всяческого зла.

Поклоняющиеся ему почитают за жертву Карроху причинять зло всем живущим на земле. Называют они себя кириками. Цитадель их находится за землями Белых Мрассу в Горной Жории, точное местонахождение неизвестно, но, судя по фрагментам трактата «Жидкая тьма», добытым монахом-стратигом Марком Лихтором из ордена «Знание – сила» во время похода на Казар, называется сия нечестивая крепость Каррохова пустошь и находится в пещерах рядом с рекой Нижний Июрз. Разделена сия богопротивная обитель на Пять уровней: Первый предел, Темная яма, Глубокая глотка, Глиняная труба, Стакан.

В самой верхней пещере собираются желающие познать тьму, их называют низшими.

Низшие кирики день начинают с взаимного избиения, причем надевают рукавицы, повязки на рот и войлочные сапоги, дабы уменьшить причиняемый вред. Однако, несмотря на сии предосторожности, нередки среди них убийства и калечства. Раненые, если после лечения не способны участвовать в утренних схватках, приносятся в жертву.

При этом чем более жестокой смертью они умрут, тем считается среди нечестивцев лучше. Способы, которыми они это проделывают, неописуемы.

Останки несчастных перемалывают в муку и готовят лепешки, которые называют цисса.

Те из кириков, которые утренние схватки выдерживают в течение года, допускаются к обучению, но упражнения свои не оставляют ни на день. Другая вражда и интриги во время обучения запрещены и жестоко караются, но те, которые все же ухитряются своих врагов уничтожать, переводятся служками в Темную яму, где, после нового этапа обучения, между ними проводят смертельное соревнование. Выжившие становятся посвященными в таинства кириков.

Часть из них именуются Хранителями и обучает низших кириков способам совершения зла. Другие, наиболее успешно прошедшие нечестивые испытания, становятся Ищущими и продолжают обучение в Глубокой глотке. По результатам новых испытаний среди Ищущих избирают шесть человек, из них двое становятся Избранными, остальные четверо – Знающими.

Избранные и Знающие проходят обучение у старых Знающих в Глиняной трубе, потом одного из Избранных называют Мокрым, второго – Сухим.

Мокрого опускают в Стакан, бросают ему циссу, которую он должен съесть. Когда он начинает ее есть, Знающие начинают темный ритуал (описание отсутствует), Стакан наполняется гнилой водой из царства мертвых, и в ней появляется сам Каррох, с присными его.

Каррох превращается в женщину, потом в козлоголового человека и с блеянием бросается на Мокрого и начинает его грызть и душить. Мокрый должен превратиться в такого же козлоголового, только с зеленым лицом (!), и заблеять. Если этого не происходит Каррох его убивает. Тогда в Стакан бросают Сухого и циссу. Все повторяется, если Сухой потерпит неудачу, в воду бросают всех новых Знающих, Каррох убивает и их. Затем исчезает.

Если же Мокрый сумеет оборотиться, то Каррох дает ему часть своей силы. Сухого тут же умертвляют, но в воду не бросают, а его дух сопровождает Мокрого всю жизнь. Если же оборачивается Сухой, его провозглашают Мокрым, и он правит кириками единолично, без духа-советника.

Затем убивают прежних Знающих, но в воду их не бросают, и их духи образуют Незримый совет, и они не переходят, как и дух Сухого, в царство мертвых, пока жив Мокрый, при котором их умертвили. Дух Сухого руководит сиим нечистым конклавом заблудших душ. Мокрый редко покидает пещеры, но если появляется в миру, его легко узнать по понятным причинам: у него козлиные рога и зеленое (!) лицо».

86

Не путать со стрелометом, который мечет большие стрелы, по нескольку штук за раз.

87

Зубастая косуля – кабарга́, или сибирская кабарга́ (лат. Moschus moschiferus) – небольшое парнокопытное оленевидное животное, представитель семейства кабарговых (Moschidae). Латинское название вида происходит от др. – греч. μόσχος – мускус. Moschiferus переводится как «несущий мускус».

88

Карагач – обиходное название нескольких видов вязов, растущих в Поволжье, Южном Урале, Кавказе, Средней Азии и других южных регионах.

89

Турнирные доспехи – более тяжелый и менее подвижный вид брони, зато крепкий и надежный. Довольно часто турнирные доспехи укрепляли дополнительными защитными пластинами, которые крепились на грудь или на шлем, чтобы как можно надежнее обезопасить рыцарей.

90

Клеве́ц (от «клюв») или чекан (от славянских «кирка», «клык кабана» и др. или тюркских «боевой топор», «бита» и др.) – боевой молот, чаще с коротким древком, имеющий ударную часть в форме клюва, плоского, граненого или круглого в сечении, который может быть разной длины, обычно в разной степени изогнутым книзу. Обычно скомбинирован с молотком на обухе. Прилив в форме молотка мог иметь различную ударную поверхность: гладкую, шипастую, пирамидальную, конусную, с какой-либо фигуркой или монограммой. Последние два вида предназначены, чтобы отпечататься на поверженном противнике.

91

Ярыга (еры́га, яры́жка, яры́жный человек) – представитель одной из категорий населения, выполнявших некоторые повинности в России в XVI–XVIII веках, – ярыжных людей.

Судовые ярыжные люди – чернорабочие, грузчики, бурлаки, гребцы на речных и морских судах. Набирались из холопов, беглых и обедневших крестьян и посадских людей.

Ямские ярыжные люди – погонщики и грузчики на ямских подводах. Набирались из холопов, беглых и обедневших крестьян и посадских людей. Земские ярыжные люди (земские ярыги, земские ярыжки) – низшие служители в приказах, прежде всего низшие служители полиции, использовавшиеся для рассылки и исполнения приказаний. Земские ярыжки набирались по распоряжению властей из волостных жителей, на службу направлялись общиной. В числе повинностей был шпионаж, доносительство и наружное наблюдение за подозреваемыми.

В обиходной речи слово «ярыга» или «ярыжка» имело два дополнительных значения:1) пьяница, беспутный человек, развратник, голь кабацкая; 2) бойкий, изворотливый.

92

Кислица – дикая красная смородина.

93

Саранка – лилия кудреватая, или саранка кудреватая, или ца́рские кудри, или лилия лесная (лат. Lílium mártagon) – многолетнее луковичное растение; вид рода лилия.

94

Подручная Косматки.

95

Кенни левую ногу потерял в пасти дедушки всех водяников – старого сома. Ногу ему соплеменники восстановили, но с пьяных глаз на месте левой вырастили правую. Теперь у него две правые ноги! Вот он и спал в коконе, восстанавливался после этого приключения.

96

Васси Танцор – так зовут Тримайло среди водяников.

97

Тарнак – эльф, предводитель Колючего Шара, пытался Тримайло убить, да сам копыта откинул, теперь в Плавильне, наверное.

98

Водяное испытание – метод состоял в привязывании большого пальца правой руки к большому пальцу левой ноги, так что ведьма оказывалась связанной «крест-накрест» и трехкратно погружалась в воду. В более ранние времена правый палец руки привязывался к правому пальцу ноги. Если она плавала (держалась на поверхности) и не тонула, то признавалась виновной. Если тонула, она была невинна.

Согласно законам английского короля Якова Первого: «Установлено, что Господь определил как сверхъестественный признак чудовищного богохульства ведьм то, что вода, которая смывает с них святое крещение, отказывает им в милости, не принимая их в свои глубины».

99

Натуральный шелк не рвется от удара наконечника, а входит в рану, и если тянуть ткань за края, то стрела выходит из раны.

100

Битю́г – русская порода тяжеловозных лошадей, выведенная крестьянами Воронежской губернии в степях по реке Битюгу. Битюги – продукт скрещивания голландских и датских жеребцов, присланных Петром Великим, и местных тяжеловозов. Впоследствии порода была улучшена примесью рысистой орловской крови. В настоящее время порода исчезла. Иногда битюгами неправильно называют лошадей других пород.

101

Урга – это петля на конце шеста, которым скотоводы отлавливают животных.

102

Константин Эдуардович Циолковский (польск. Konstanty Ciołkowski) (5 (17) сентября 1857, Ижевское, Рязанская губерния, Российская империя – 19 сентября 1935, Калуга, СССР) – русский и советский ученый-самоучка и изобретатель, школьный учитель. Основоположник теоретической космонавтики. Обосновал использование ракет для полетов в космос, пришел к выводу о необходимости использования «ракетных поездов» – прототипов многоступенчатых ракет. Основные научные труды относятся к аэронавтике, ракетодинамике и космонавтике.

103

КВН – крепкий, вонючий, недорогой – аббревиатура самогона.

104

Одора́нт (от лат. odor – «запах») – вещество, используемое в качестве примеси к газу для придания ему запаха, по большей части предупреждающего. В высоких концентрациях все одоранты ядовиты, но для придания запаха опасным, не имеющим запаха газам одоранты добавляют в них в столь незначительных концентрациях, что они не представляют угрозы здоровью. Например, порог ощущения запаха этантиола в воздухе для человека составляет менее 0,1 ppm (мл доля (ppm, от англ. parts per million – частей на мл) – единица измерения концентрации). Наиболее часто используемые одоранты – серосодержащие (!) органические соединения, обладающее резким неприятным запахом.

105

Гангу́тское сражение (швед. Sjöslaget vid Hangö udd) – морское сражение Великой Северной войны 1700–1721 гг., состоявшееся 27 июля (7 августа) 1714 г. у мыса полуострова Ханко – Гангут в Балтийском море, между русским армейским флотом и шведским отрядом из 10 судов, первая в истории России морская победа русского флота.

9 августа является Днем воинской славы России – День победы в Гангутском сражении.

106

Метанол – (метиловый спирт, древесный спирт, карбинол, метилгидрат, гидроксид метила) – CH_3OH, простейший одноатомный спирт, бесцветная ядовитая жидкость.

107

Выделение – момент рождения низших демонов Плавильни – чертей.

108

Credo quia absurdum («Верую, ибо абсурдно») – лат. выражение, приписываемое Тертуллиану.

Источником фразы послужило сочинение De Carne Christi (О плоти Христа), защищающее христианство от нападок докетистов. Однако дословно такой цитаты у Тертуллиана нет:

Natus est Dei Filius, non pudet, quia pudendum est;

et mortuus est Dei Filius, prorsus credibile est, quia ineptum est;

et sepultus resurrexit, certum est, quia impossibile.

(De Carne Christi V, 4).

«Сын Божий пригвожден ко кресту; я не стыжусь этого, потому что этого должно стыдиться.

Сын Божий и умер; это вполне вероятно, потому что это безумно.

Он погребен и воскрес; это достоверно, потому что это невозможно».

Докетизм (от др. – греч. δοκέω [dokeō] – «кажусь») – одно из старейших еретических христианских учений, отрицавшее реальность страданий Иисуса Христа и его воплощение как противоречащие представлениям о бесстрастности и неограниченности Бога и утверждавшее иллюзорность его существования.

109

Ешибот – еврейская религиозная школа, подготовлявшая раввинов и ученых-талмудистов.

110

Космология (от греч. – мир, Вселенная и – учение) – область науки, в которой изучаются Вселенная как целое и космические системы, как ее части.

111

Онтология (новолат. ontologia от др. – греч. ὄν, род. п. ὄντος – сущее, то, что существует + λόγος – учение, наука) – учение о сущем; учение о бытии как таковом; раздел философии, изучающий фундаментальные принципы бытия, его наиболее общие сущности и категории, структуру и закономерности.

112

Телеология (от греч. telos (teleos) – результат, цель, и logos – слово, учение) – философское учение об объяснении развития в мире с помощью конечных, целевых причин.

113

Пряник (жарг.) – человек, который впервые в местах лишения свободы.

114

Аэромен – это аэродинамическая танцующая надувная фигура или «танцующий человечек».

115

Поклон турецкому султану – это положение тела борца, когда он стоит на коленях и на лбу, поджав локти к животу (в данном случае с захваченной рукой противника).

116

Проглотить «шлакоблок» – дурацкая мальчишеская игра наподобие саек, только вместо удара по подбородку вверх двумя пальцами нужно ткнуть противника в кадык, вынудив его судорожно сглотнуть.

117

Пенитенциарная (уголовно-исполнительная) система (от лат. poenitentia – раскаяние) – государственный институт, ведающий исполнением уголовных наказаний, наложенных на граждан в соответствии с законом. Обеспечивает исполнение наказаний как связанных, так и не связанных с лишением свободы, а также содержание подследственных с момента заключения под стражу до суда (до изменения меры процессуального пресечения в виде заключения под стражу).

118

Дубак – охранник в тюрьме (жарг.).

119

Слезное мясцо (caruncula lacrimalis) – возвышение у медиального угла глаза, состоящее из соединительной ткани и покрытое плоским эпителием и островками слизистой оболочки.

120

Ушкуйник – пират.

121

Выпрямить ребра – скандинавская казнь: грудной хрящ распиливают и, стараясь не задеть жизненно важные органы и не сломать кости, грудную клетку раскрывают, вставляют железную решетку и так оставляют умирать.

122

Хирдман – норманнский рядовой воин.

123

Пляска мечей – битва.

124

Олени волн – корабли.

125

Скальд – певец.

126

Кеннинги – поэтические иносказания.

127

Огонь руки – кеннинг, означающий золото.

128

Ива золота – женщина.

129

Дуб оружия – мужчина.

130

Дождь земли драконов крови – битва, земля драконов крови – щит, дракон крови – копье, дождь – удары оружия.

131

От Москвы до самых до окраин (типа).

132

Снег и огонь ладоней – серебро и золото.

133

Вода дубов и ив – кровь мужчин и женщин.

134

Рыба шлемов – меч.

135

Вой – воин, а не истошный крик (старорус.).

136

Поганец – язычник.

137

Князь Всеволод издал указ о борьбе с язычниками, где за «божбу языческую – смерть». Если Перуном клялся – сжечь или мечом казнить, если Родом – повесить на дубе, если Мокошей – закопать, если Велесом – разорвать лошадьми и т. д. Если вдуматься, больше похоже на человеческие жертвоприношения языческим божествам. А что делать, Всеволод крестился взрослым.

138

А. С. Пушкин.

139

А чего удивляться, на Руси кто торгует спокон веков? – то-то.

140

Замечательный флаг, вокруг синего коня добавить белочек – вот и символ командировки получится.

141

У коня Одина, Слейпнира, – восемь ног.

142

Тинг – поле, где проходил суд у древних скандинавов.

Content

У. Гарный
Руки оторву!

Глава 1 Ждите, вам – ПП

Глава 2 Вставай, вставай, похмельем отягченный

Глава 3 Две головы хорошо, а четыре руки лучше

Глава 4 Бункер – от бомб, но не от врагов

Глава 5 Хоть в круге, хоть за кругом, лишь бы не по кругу

Глава 6 В небесах, на земле и на море не забывай: мементо мори

Глава 7 Разговор – испытание, а испытание – предмет разговоров

Глава 8 Вот тебе, сынок, и день Лобаня

Глава 9 Солнце светит, девки улыбаются, здоровье есть – жизнь продолжается

Глава 10 Пей, нажрись, умри!

Глава 11 Даешь Карлук!

Глава 12 Часто то, что ищешь за тридевять земель, находится у тебя под носом!

Глава 13 Старый друг лучше новых двух!

Глава 14 Везде хорошо, где наливают, но дома – лучше!

Глава 15 В трезвом споре истины не родишь!

Глава 16 Добро пожаловаться, друг сердешный, заждались!

Глава 17 Ходи, спи или бегай, но в тюрьме всегда сидишь

Глава 18 Суд-судилище, правит им страшилище

Глава 19 А бывает и так: вроде и милость, а все равно под вопросом

Примечания