ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ

1928 № 04

*

ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ

В ТИПОГРАФИИ «КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ»

МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16

□ ГЛАВЛИТ № А — 11002. ТИРАЖ 105.000

СОДЕРЖАНИЕ:

Пастухи-археологи. Рассказ Вилли Казер.—«Бог» Канина носа. Из жизни советских полярных радиостанций. Рассказ М. Петрова-Груманта. — Капитан Саргассо. Морской рассказ кап. Дингля. — Сезам, откройся!!! Рассказ А. Рома. — Человек с Луны. К сорокалетию смерти исследователя Новой Гвинеи Н. Н. Миклухи-Маклая. — Как охотились 4000 лет назад. Очерк А. Линевского. — Таежный сыночек. Охотничий рассказ С. Бакланова. — Обо всем и отовсюду. — Шахматная доска Следопыта. — Наш ответ Чемберлену. — Галлерея народов СССР: Орочи. Коряки. Очерки к этнографическим таблицам на последней странице обложки.

Вниманию подписчиков!

1. Всем подписчикам «Следопыта» по II абонементу выписаны две экспедиционных карточки: одна — на книги Дж, Лондона, а вторая — на «Следопыт» с остальными приложениями. Эти карточки должны находиться в местком почтовом отделении.

2. При наличии карточки— все справки подписчику о доставке должно давать это почтовое отделение (в адрес которого Изд-во направляет журнал). Почтовое отделение обязано полностью удовлетворять подписчика по карточке, и уже само требует от Изд-ва досылки, в случае нехватки журнала или приложения.

Поэтому обращайтесь в Изд-во с жалобой лишь тогда, когда карточки вовсе нет, или когда почта отказывается выдать очередной экземпляр помеченного в карточке издания (журнала или приложения).

3. По техническим причинам, на карточках многих годовых подписчиков в рассрочку обозначен срок подписки условно 3 мес. Высылка очередного взноса влечет автоматически продление подписки. При неуплате в марте-апреле очередного взноса, высылка издания с апрельских, номеров приостанавливается.

4. Приложения к «Следопыту» рассылаются по мере их выхода из печати (отдельно от журнала). В силу ряда причин, редакция лишена возможности помещать в журнале (как это просят многие подписчики) сведения о сроках рассылки изданий «Следопыта». О выходе в свет и рассылке журнала и приложений объявляется в очередных воскресных номерах газеты «Известия ЦИК и ВЦНК СССР».

БЕРЕГИТЕ СВОЕ И ЧУЖОЕ ВРЕМЯ! Все письма в контору пишите возможно более кратно и ясно, избегая ненужных подробностей. Это значительно облегчит работу конторы и ускорит рассмотрение заявлений, жалоб и т. п.

При высылке очередного взноса подписной платы не забудьте обязательно указать на отрезном купоне перевода: «ДОПЛАТА на «Всемирный Следопыт». В случае отсутствия этого указания, Контора может принять ваш взнос, как новую подписку, и выслать Вам вторично первые номера журнала.

Не откладывайте на последние дни возобновления подписки. Высылайте очередной взнос подписной платы заблаговременно.

ОТ КОНТОРЫ «СЛЕДОПЫТА»

Для ускорения ответа на ваше письмо в Изд-во — каждый вопрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным вопросам) пишите на ОТДЕЛЬНОМ листке.

При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода. О перемене адреса извещайте Контору по возможности заблаговременно. В случае невозможности этого, перед отъездом сообщите о перемене местожительства в свое почтовое отделение и одновременно напишите в Контору Журнала, указав подробно свой прежний и новый адрес и приложив к письму на 20 коп. почтовых марок (за перемену адреса).

Адрес редакции и конторы «Следопыта»: Москва, центр, Ильинка, 15. Телефон редакции: 4-82-72. Телефон конторы: 3-82–20.

Прием в редакции: понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.

Рукописи размером менее ½ печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более ½ печатного листа возвращаются лишь при условии присылки марок на пересылку.

Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.

Вступать в переписку по поводу отклоненных рукописей редакция не имеет возможности.

ПАСТУХИ-АРХЕОЛОГИ

Рассказ Вилли Казер

Рисунки худ. А. Шпир

Новая Мексика расположена в области Скалистых гор южней части Северной Америки. Ее начали заселять испанцы в XVI веке (после завоевания Старой Мексики), присоединив к своим владениям только в XVIII веке. Но после войны 1846-48 гг.[1]) Нов. Мексика отошла к C.-А. С. Ш., и сейчас является одним из штатов. Первоначально Новая Мексика и Мексика были заселены разнообразными племенами индейской расы. Многие из них, как пуэбло, майя и др., являлись носителями высокой культуры. Но постоянная борьба с завоевателями разрушила древнюю мексиканскую культуру. Множество индейцев было истреблено, остальные обращены в рабство. Большая часть памятников старины погибла. Но даже невежество и алчность испанских завоевателей не могли уничтожить всех красноречивых свидетельств культурного расцвета древней эпохи…

-------

Знаменитый профессор Гамильтонского университета работал у себя в саду, когда у калитки появился странного вида молодой человек с большим парусиновым саквояжем в руке.

— Вы профессор Сант-Питэр? — спросил он.

Убедившись, что перед ним профессор, посетитель опустил на землю саквояж и, вынув из кармана платок, отер со лба крупные капли пота.

— Меня зовут Том Аутлэнд. Я хочу поступить в университет, и пришел посоветоваться с вами.

— Какую школу вы окончили?

— Я никогда не учился в школе.

— Сколько же вам лет?

— Двадцать. — Юноша мучительно покраснел, и профессор решил, что он сбавил себе несколько лет. — Я хотел бы брать частные уроки и за лето подготовиться.

— А как обстоит у вас дело с деньгами?

Лицо Аутлэнда омрачилось.

— Довольно плохо. В городе Тарпине, в штате Новая Мексика, вам бы сообщили, что в банке имеется на мое имя порядочный вклад. Но эти деньги я не считаю себя вправе трогать, пока я трудоспособен. Они, в сущности, принадлежат не мне. Однако, я надеюсь получить здесь какую-нибудь работу. Я здоров и не брезгаю никаким трудом.

В дальнейшем Аутлэнд сообщил, что он привык к работе с раннего детства, так как еще ребенком лишился родителей, а приемным отцом его был машинист, который с трудом мог прокормить свою семью.

Юноша заинтересовал Сант-Питэра, и тот заставил его подробно изложить историю последних лет своей жизни, воспроизведенную здесь.

I. Друзья: будильщик и кочегар. — Болезнь. — Пастухи. — Таинственная гора. — Следы трудов ушедших поколений.

Позднее поступление мое в университет объясняется цепью необычных приключений, которая началась со дня моей дружбы с Родди Блэк. Блэк был кочегаром на железнодорожном узле Парди в штате Новая Мексика, где я служил в качестве «будильщика». Вы, наверное, не знаете, что такое будильщик? Не думайте, что это мало ответственная работа. Расписание движения товарных поездов на ст. Парди постоянно менялось, так как дорога была одноколейная, и грузы пропускались, когда путь был свободен. Предположим, вы проводник, и ваш поезд должен отправится в два часа ночи; вполне вероятно, что на самом деле он уйдет либо в двенадцать, либо в четыре. Вы, ни о чем не беспокоясь, идете домой и ложитесь спать. Будильщик вместо вас дежурит на станции и следит за вывешиваемым расписанием. За полчаса до отхода вашего поезда он стучит вам в окно и подымает вас.

Родди Блэк заинтересовал меня с первого дня, когда он появился у нас на участке. Он был нелюдим и молчалив. У него было квадратное лицо и ясные глаза, со спокойным взглядом которых совсем не гармонировало их ироническое выражение. Я знал, что он по существу славный парень, хотя с первого дня поступления к нам на участок он сильно пьянствовал и подчас дебоширил.

Он принадлежал к числу людей, которые охотно делают все для другого, но не умеют заботиться о себе. Таких очень много среди рабочих. Из дому он убежал еще ребенком, когда мать вторично вышла замуж. Теперь ему был необходим товарищ, который мог бы постоянно требовать от него отчета в его действиях, и мы скоро стали большими друзьями.

В ту зиму я заболел воспалением легких. Блэк взял меня к себе, и вместе со своей квартирной хозяйкой трогательно ухаживал за мной. Я пролежал до весны, а когда поднялся, врач заявил, что я должен бросить ночную работу и провести лето на свежем воздухе. Блэк сейчас же отказался от места на железной дороге и, даже не спросив моего согласия, устроил нас обоих на службу к крупнейшему скотоводу Новой Мексики Джонасу Ситвелю. Нам было поручено большое стадо, которое мы должны были в течение лета пасти недалеко от Парди, а затем перевести на зимнее пастбище у реки Крузадо, где скот мог оставаться на подножном корму до самой весны.

Мы покинули город около первого мая. Стадо находилось недалеко от Синей Горы, которой мы так часто любовались издали. Это была большая скала темно-синего цвета. На некотором расстоянии она казалась совершенно голой каменной глыбой, одиноко возвышающейся над равниной. По форме она напоминала куб, только плоская ее вершина с одной стороны была выше. Старожилы утверждали, что никто никогда не поднимался на Синюю Гору, так как склоны ее почти отвесны, а с южной стороны ее кроме того опоясывает быстрая река Крузадо.

Зная, что зимнее пастбище Ситвеля расположено на берегу реки у самого подножья горы, мы все лето мечтали о том, как зимой вскарабкаемся на эти скалы, по которым никогда не ступала человеческая нога. Работа у нас была легкая, один человек мог бы шутя справиться с ней.

В конце октября приехал управляющий Ситвеля Джон Рапп, чтобы перевести нас на зимнее пастбище. Блэк остался при стаде, а мы с Раппом отправились на новое место.

Наша хижина была расположена в маленькой сосновой роще, примерно в тридцати метрах от реки Крузадо. Буйные луговые травы подступали к самому крыльцу, и прямо под нашими окнами шмыгали кролики. Песчаные холмы позади дома были покрыты высокими кактусами, по форме напоминавшими оленьи рога.

Мы прибрали наше жилище и сложили копченую свинину, кофе и консервы на полках над кухонной плитой. Рапп предупредил меня что некоторое время стадо придется держать севернее, пока там будет трава. Нам с Блэком надо будет чередоваться, и в то время, как один из нас будет блаженствовать в кровати, другому придется спать на пастбище.

— Дело в том, — объяснил мне Рапп, — что здесь корма может нехватить на всю зиму. Кроме того, если перевести сюда стадо раньше, чем кончится жаркая пора, животные станут беспокойными, переплывут реку и скроются навсегда в в расщелинах скал, расположенных на том берегу. Сейчас там много пасется одичавших коров и быков. Когда ветер дует с гор, он доносит сюда их запах, и тогда наши животные, как ошалелые бросаются в воду. Вам придется бдительно следить за тем, чтобы этого не случилось.

Я спросил, пробовал ли кто-нибудь переправиться на тот берег, чтобы вернуть убежавший скот.

Рапп с удивлением посмотрел на меня:

— Вернуть скот с Синей Горы? Но ведь туда нельзя проникнуть: она со всех сторон отвесная, как цоколь памятника. Единственный проход— через ущелье, спускающееся к самой воде в том месте, где река огибает гору. Но река слишком глубока, чтобы перейти ее в брод, и слишком стремительна, чтобы можно было ее переплыть. Пожалуй, на лошади и можно было бы переплыть, раз коровы переплывают, но всякий предпочитает, чтобы кто-нибудь первый проделал этот опыт.

Я рассказал ему, что все лето любовался горой и мечтал взобраться на нее. На это Рапп строго заметил:

— Если я узнаю, что вы занимаетесь подобными глупостями, то немедленно прогоню вас. Я вовсе не желаю, чтобы вы сломали себе шею и погубили наше стадо.

Управляющий уехал, и для нас наступила привольная жизнь.

Нашим единственным соседом была Синяя Гора, с каждым днем все больше привлекавшая нас к себе. Вблизи она уже не казалась бесформенной скалой. Контуры ее напоминали гигантского зверя в лежачем положении: голова, расположенная к северу, возвышалась над туловищем. Мы легко могли допустить, что с севера она, действительно, недосягаема: скала здесь отвесно ниспадала с высоты около пятисот метров. Но с юга, казалось, можно было проникнуть через глубокий каньон [2]), спускавшийся к реке и расщеплявший весь массив до самого верха. С юга на север гора имела не более 5–6 километров, но с запада на восток ее протяжение было раза в два больше. Была ли ее вершина покрыта лесом, мы. не могли разглядеть, но склоны, обращенные к реке, были покрыты густыми зарослями осины и пинии, среди которых выделялись единичные кедры.

На вершине горы светало гораздо раньше, чем у нас. Когда я по утрам отправлялся к реке за водой, у нас было еще сумрачно и холодно, между тем как вершина горы была залита солнечным светом, а стройные кедры выделялись на фоне скал, сияя золотистым блеском, словно покрытые матовой позолотой.

Синяя Гора значительно укорачивала продолжительность нашего дня. Солнце скрывалось за ней вскоре после полудня, и наш лагерь погружался в тень. Затем, когда солнце спускалось еще ниже, лучи заката оказывались устремленными снизу вверх, и тогда гора, как чернильное пятно, вырисовывалась на фоне небесного пожара. Неудивительно, что, постоянно находясь у нас перед глазами, она действовала на наше воображение и влекла к себе. Черные грозовые тучи склонялись под ее прикрытием и, как пантера, неожиданно обрушивались на нас. Молнии играли вокруг нее, пронизывая ее, так что нам при каждой вспышке казалось, что вот-вот загорится кустарник, покрывавший ее склоны. Нигде мне не приходилось слышать такой раскатистый гром. Скалы многократно отражали его и отбрасывали на нас. Это навело нас на мысль, что, несмотря на свою кажущуюся монолитность, Синяя Гора на самом деле вся прорезана каньонами и пещерами. Иначе трудно было объяснить те протяжные завывания и тот грохот, которым сопровождался каждый удар грома. Долго после того, как гром на небе прекращался, гора продолжала звучать, как барабан, словно сама она ворчала и шумела…

Однажды я отправился на охоту за дикими индюками. Пересекая море желтеющего кустарника, я обратил внимание на ряд прямых канавок, похожих на проведенное плугом борозды, которые тянулись от реки вглубь равнины. На следующее утро я захватил с собой лопату и принялся за раскопки.

Не трудно было убедиться, что здесь когда-то был оросительный канал. Канава была выложена щебнем и зацементирована, а в тех частях, где вода из главного канала вытекала в боковые, были устроены шлюзы. По берегам этих боковых канавок я нашел черепки разбитых гончарных изделий, несколько наконечников для стрел и искусно сделанный каменный топор.

Я не пошел ночевать в хижину, а понес свои находки Блэку, который был со стадом на северном пастбище. Мы знали, что в этих местах раньше жили индейцы, но они давным давно перестали употреблять каменные топоры. Очевидно, в древние времена здесь жило какое-то неизвестное индейское племя, которое вело оседлый образ жизни, подобно ныне существующим племенам— тасс и хописс.

Я решил ближе познакомиться с прилегающей равниной, а также осмотреть Синюю Гору с другой стороны. При первом же удобном случае я отлучился на день и, поехав по берегу реки, переправился через нее вброд на север от нашего пастбища, где она была шире и мелководнее. Затем я объехал вокруг горы. Эта поездка дала Мне более точное представление о Синей Горе. Отвесные скалы в некоторых местах состояли из мягкой породы. Этот более мягкий камень был прорезан ходами, промытыми водой. Ходы подымались вверх на сотню метров, но неизменно кончались там, где начинался более плотный верхний слой. Это делало Синюю Гору неприступной.

Я вернулся домой с твердым убеждением, что если нам когда-либо удастся проникнуть на эту гору, то только тем путем, которым пользовался скот.

II. Повар Генри, — «Коровий каньон», — Быки-беглецы. — Вплавь на лошади. — На Синей Горе, — Древний памятник угасшей культуры. — Планы.

В конце ноября мы перевели стадо на зимнее пастбище. В начале декабря приехал Рапп, доставив нам к рождеству обильный запас припасов. Он привез с собой какого-то несчастного старика, Генри Аткинса, которого прихватил с собой по дороге в Тарпине — маленьком городке в пятидесяти километрах от нас. За свою долгую жизнь Аткинс был дворецким, служащим в больнице, поваром и, наконец, много лет подряд оффициантом на большом океанском пароходе.

— Я предупредил его, — пояснил Рапп, — что не могу платить жалованье, но если он согласен поселиться здесь и готовить для вас, то будет сыт и будет иметь крышу над головой.

С того дня, как мы заполучили Аткинса, жизнь для Блэка и меня превратилась в сплошной праздник. Старик прекрасно готовил и умело вел хозяйство. Единственною его слабостью было пристрастие к спиртным напиткам, но так как у нас виски не имелось, поведение его было безукоризненно.

Когда мы перевели стадо на зимнее пастбище, одичавшие быки и коровы, жившие на горе, стали показываться все чаще и чаще. Спускаясь к реке, на водопой, они подолгу щипали траву у входа в ущелье, так что мы даже окрестили его «Коровий каньон». Животные представляли собой прекрасно откормленные экземпляры. Очевидно, наверху имелись неплохие пастбища.

Скоро мы потеряли двух коров. Без всякой видимой причины они вдруг взбесились и сбежали на ту сторону реки. После этого случая мы стали более внимательно следить за стадом. Но за несколько дней до рождества, в то время, когда Блэк уходил на охоту, и стадо было под моим наблюдением, четыре молодых быка тихонько пробрались сквозь кустарник к; реке, и прежде чем я успел им помешать, они уже плыли к противоположному берегу. Там они вышли из воды; отряхнулись, вошли в — каньон и скоро исчезли из вида. Я был взбешен и поклялся, что отправлюсь за ними в погоню и верну их.

На. следующее утро мы отвели стадо на несколько; километров к востоку, чтобы уберечь его от соблазна. Уйдя под каким-то предлогом от Блэка и вернувшись в хижину, я посвятил Генри в свои планы и просил его наскоро соорудить мне завтрак. Я предупредил его, чтобы он лишнего не болтал. Только если я не вернусь к тому времени, когда Блэк придет ночевать, я разрешил рассказать Блэку в чем дело.

Генри проводил меня до реки, чтобы убедиться в благополучной переправе.

Я взгромоздил одеяло и провизию на спину, ботинки, чтобы не замочить, повесил на шею, а носки засунул внутрь шапки. Лошадь вошла в воду не упираясь, хотя я чувствовал, что она вся дрожит. Она ступала осторожно, а когда стало слишком глубоко, она, не испугавшись, спокойно поплыла. Нас немного относило течением, но мне не пришлось даже соскользнуть с лошади. Скоро она нащупала под ногами дно, и мы без труда выбрались на берег. Я махнул рукой старому Генри, все еще стоявшему на другом берегу, и стал взбираться в гору по «Коровьему каньону».

Когда стадо глубоко, лошадь, не испугавшись, спокойно поплыла…

В жизни не вдыхал я ничего столь живительного, чистого, как воздух этого каньона. Во рту и в носу было странное щекотание, как от газированной воды. Мною овладело странное возбуждение.

Пройдя по, каньону около двух километров, я заметил, что к северу от него отходит другое ущелье, но уже совсем другого характера. Здесь не было покатых склонов, стены были абсолютно отвесны, а в некоторых местах даже нависали. Высота их доходила до 500 метров. Дно ущелья было покрыто круглыми каменными глыбами — обломками скал, свалившихся сюда сверху много столетий назад и отполированных продолжительным действием воды. Многие из них были величиною со стог сена, но, несмотря на это, они лежали нагроможденные в кучи, как мелкий гравий.

Карабкаться вверх было трудно, и скоро я покрылся испариной. Остановившись на минуту, чтобы передохнуть, я случайно взглянул вверх на стены ущелья.

Трудно описать картину, которая впервые представилась моим глазам. Прямо над головой, на высоте не менее трехсот метров, в большой пещере я увидел древний городок. Он казался мертвым, как скульптура. Я сразу обратил внимание, что город построен по определенному плану: крошечные дома из бледного камня с плоскими крышами, узкими окнами и ровными стенами были правильно расположены около круглой башни. Башня, слегка расширяясь у основания, суживалась вверху. По краю обрыва пещера была обсажена рядом кедров, которые в этом городе были единственными представителями живой природы…

На высоте трехсот метров в большой пещере я увидел древний городок…

Я сообразил, что натолкнулся на древний памятник какой-то угасшей культуры, в течение веков остававшейся сокрытой от человеческих глаз на вершине этой недоступной горы, где, защищенный скалами, рекой и пустынной равниной, он сохранился до наших дней в безвлажном воздухе и солнечном свете, как муха в янтаре.

Когда вечером я возвращался домой, Блэк уже поджидал меня на берегу реки. Я постарался как можно подробнее рассказать Блэку и Генри о моем открытии. Города, построенные в скалах, объясняли происхождение оросительных каналов, которые я обнаружил ранее. Как у большинства индейцев, у жителей этих мест поля были расположены далеко от их поселений. Им нужны были с одной стороны скалы в качестве крепости, а с другой стороны — мягкая земля и оросительные канавы для земледелия.

— Из этого можно заключить, — заметил Родди, — что должна была существовать дорога, по которой они перевозили собранный в долине урожай. Если бы «Коровий каньон» был единственным входом, они не могли бы заниматься земледелием по эту сторону реки.

Мы решили в первый же теплый день отправиться на поиски тропы, которая ведет в «Горный Город», как мы прозвали первое из открытых мною древних селений.

Через несколько дней Блэк переправился на противоположный берег, но ему не удалось обнаружить тропу, которая бы вела со дна ущелья к «Горному Городу».

Обследуя боковые ущелья, Блэк нашел еще четыре селения, чуть поменьше «Горного Города», расположенных точно в таких же нишах.

Пещера, в которой был расположен «Горный Город», имела 120 метров в длину, а в вышину достигала 25 метров. Круглая башня была высотой в 18 метров.

Мы принялись строить планы дальнейших изысканий. Наша служба у Ситвеля кончалась в мае. Как только мы сдадим стадо, мы, первым делом, отправимся на вершину Синей Горы и постараемся найти дорогу, которая когда-то вела оттуда вниз по северному ее склону. Если нам удастся установить какой-нибудь более удобный способ сообщения с горой, мы посвятим лето дальнейшим исследованиям, употребив на это заработанные за зиму деньги. Инструменты, продукты, а в случае надобности и рабочую силу, мы могли бы получить в Тарпине. Но мы надеялись справиться собственными силами, если старик Генри согласится и дальше жить с нами.

Мы не хотели делать наше открытие достоянием гласности. Нам было бы неприятно, если бы эти прекрасные тихие места стали объектом праздного любопытства богатых туристов. Мы честно предупредили Генри, что не можем обещать ему регулярного жалованья.

— Это не существенно, — ответил он. — Я с удовольствием разделю с вами все трудности. Я еще в ранней юности мечтал поехать в Египет посмотреть могилы фараонов.

Все складывалось, как нельзя лучше. Рапп проявил живой интерес к нашей дальнейшей судьбе и мы решили посвятить его в наши планы. Он предложил нам пользоваться зимним пастбищем, как базой наших операций и, учиняя расчет, продал нам двух лошадей по весьма сходной цене.

III. На службе у археологии. — Покинутые жилища. — Общая кухня. — Любопытные предметы. — «Праматерь Ева». — Покойницкая.

В начале мая, захватив с собой лопату, топор и как можно больше провизии, мы с Блэком перебрались в горы. На восстановление тропинки, которая вела со дна каньона к «Горному Городу», ушло несколько дней. Местами крутые обрывы прерывали нам путь. Около одного такого обрыва мы нашли старый высохший ствол кедрового дерева, на котором были вырублены маленькие ступеньки. Мы сейчас же ухватились за эту идею и, свалив несколько деревьев, приспособили их в качестве лестницы.

К концу недели мы, наконец, преодолели последнее препятствие и ступили на территорию «Горного Города».

Перед домами было открытое место, вроде площади. Оно было обнесено низкой каменной оградой, которая шла по краю обрыва. В некоторых местах она рухнула от времени и непогоды, но самые дома стояли настолько глубоко в горной пещере, что дождь никогда не проникал туда. Из трещин в некоторых местах двора подымалась худосочная трава и плоскоголовые кедры. Все кругом выглядело чисто и опрятно.

Стены домов были построены из каменных плит, обмазанных снаружи и внутри глиной, покрашенной в яркие цвета — розовый, светло-желтый и каштановый. В некоторых местах кедровые бревна, поддерживавшие потолки, обрушились, и верхние этажи провалились вниз. В остальном не было заметно ни серьезных повреждений, ни запустения.

— Очевидно, ветер и солнце — хорошие хозяева, умеющие держать жилище в чистоте, — заметил Блэк.

Кроме башни в городе было около тридцати домов. Позади них был длинный, низкий, тянувшийся во всю ширину пещеры коридор, потолок которого постепенно опускался, как в чердачных помещениях, пока не встречался с полом. Здесь стоял прохладный полумрак, в котором было приятно отдохнуть после ослепляющего солнца, заливавшего передний двор.

Когда мы прошли туда, до нас донеслось легкое журчанье, и мы увидели родник, который изливался в каменный бассейн, а оттуда стекал по выложенной гравием канавке и мелкими струйками ниспадал со скалы. Никогда в жизни мне не приходилось пить такой воды! Она была холодна, как лед, и совершенно прозрачна.

Около родника мы нашли несколько прекрасных кувшинов, которые стояли здесь, словно оставленные накануне.

Мы обнаружили много и других предметов: точильные камни, несколько глиняных печей, очень похожих на те, которыми до сих пор пользуются мексиканцы, обгорелые кости и древесный уголь. Свод пещеры был в этом месте покрыт густым слоем копоти. Повидимому, здесь была общая кухня, куда сходились хозяйки всего города, варить, жарить и, вероятно, также посудачить. Повсюду валялась солома и хлебные колосья с невынутым зерном. Мы нашли также некоторое количество высохших бобов, тыквенные семечки и косточки слив, а в одном из вделанных в стену шкафов мы натолкнулись на ряд инструментов из индюшечьих костей.

В следующий раз, когда мы отправились в горы, нам удалось найти дорогу, которая когда-то шла вниз, в долину. Однако, чтобы сделать эту дорогу проходимой, пришлось привезти из Тарпина людей и инструменты. Это была узкая тропа, по которой мог едва пройти мул. Ока зигзагами спускалась по краю пропасти и внезапно обрывалась, уходя прямо в воздух на высоте около пятидесяти метров над рекой. Повидимому, вследствие оползней, здесь часть скалы рухнула вниз.

Этот последний участок дороги стоил нам трех недель напряженной работы, и на него мы ухлопали большую часть денег, заработанных за зиму.

На верхнем плато, недалеко от выступа горы, нависавшего над «Горным Городом», мы выстроили себе небольшую бревенчатую хижину.

Пока восстанавливалась северная дорога, мы соорудили сокращенный путь от нашей хижины к «Горному Городу» к к «Коровьему каньону». Как раз над «Горным Городом» в скале была трещина, в которой мы укрепили лестницу. Пользуясь этой лестницей, мы экономили около четырех километров пути и попадали прямо в «Коровий каньон», где мы всегда оставляли пастись одну из наших лошадей.

К концу лета наши денежные ресурсы стали истощаться, но дорога была готова. По этой дороге мы доставили к себе старого Генри, и он начал вести наше хозяйство. Затем мы приступили к раскопкам. Вдоль стены нашей спальни мы соорудили полки, на которых разместили мелкие предметы, найденные в «Горном Городе». Мы их нумеровали, и в своем дневнике я аккуратно отмечал, где и в каком состоянии каждый из них был нами обнаружен, и каково, по нашему мнению, было его назначение.

В одном из домов — небольшом двухэтажном розовом здании, с балкончиком перед окнами верхнего этажа, мы обнаружили стенной шкаф, в котором было много любопытных вещей, в том числе мешок из оленьего меха с маленькими инструментами. Генри сразу же заявил, что это хирургические инструменты: каменный ланцет, пачка костяных игл и катетер.

Одно было несомненно: строители этого города возводили его не спеша, во всем чувствовалась методичность и терпение. Кедровые стропила были срублены каменными топорами и отполированы песком. Двери сделаны из каменных плит, прикрепленных к деревянным брусьям, вставленным в выдолбленные в камне круглые гнезда. Глина, которой были обмазаны стены, покрыта краской, а в одном из домов мы нашли даже фрески с изображением индейских палаток.

Однако, самой замечательной особенностью этого города, из-за которой в нем было так приятно жить и работать, было его расположение. Город висел в скалах, на подобие орлиного гнезда. Под ним была глубокая пропасть горного ущелья, а далее открывался вид на широкий овраг, названный нами «Коровьим каньоном». Люди, у которых хватало энергии и умения строить города в подобном месте, должны были обладать необыкновенной выдержкой и высокой культурой. Но что сталось с ними? Какая катастрофа стерла их с лица земли? Было ясно, что они не переселились отсюда в другое место, ибо они не забрали с собой своего имущества, даже платья. Я забыл упомянуть, что мы нашли довольно большое количество мокассинов из юкки, а также бумажную материю и дубленую овчину. Возможно, что это были шкуры горных овец, которых кругом было очень много. Мы все время собирались застрелить такую овцу на обед, но так и не решились. Столько жизни было в этих красивых животных, неожиданно появлявшихся на головокружительной высоте, где-нибудь на выступе скалы, что нам жаль было спугнуть их выстрелами. Когда нам хотелось свежего мяса, мы предпочитали убить дикую корову.

Наконец, нам удалось увидеть останки древнего обитателя этих мест — не скелет, а высохшее тело индианки. Мы нашли ее в маленьком селении, расположенном на самой вершине горы, в узенькой пещере, которую мы прозвали «Орлиным Гнездом». Женщина лежала на цыновке и была прикрыта тряпками. В безвлажном воздухе тело ее превратилось в мумию.

Женщина лежала на цыновке и была прикрыта тряпками. В сухом воздухе тело ее превратилось в мумию…

Мы решили, что она была убита, так как в одном боку у нее была большая рана, и ребра торчали из разрезанного высохшего мяса. Рот у нее был раскрыт, как будто она кричала, и лицо, несмотря на прошедшие столетия, сохранило выражение смертельного ужаса. Части носа нехватало, но во рту сохранились все зубы, а на голове густые черные волосы. Зубы у нее были ровные и совершенно не стертые, из чего мы заключили, что перед нами был труп молодой женщины. Генри назвал ее «Праматерью Евой», и это имя так и закрепилось за ней.

Завернув «Праматерь Еву» в простыню, мы с большими предосторожностями перенесли ее в «Горный Город».

А еще как-то случайно мы наткнулись на каменную плиту, которая была вцементирована в скалу. Когда мы отделили ее, то обнаружили вход в маленькую темную пещеру, Тут когда-то был сделан настил из сложенных вместе кедровых брусьев, но теперь он был разрушен. Среди обломков мы нашли три трупа — один мужской и два женских, все одинаково завернутые в саваны из юкки. В этой покойницкой они Ожидали своего погребения…

IV. Гибель Генри. — Дюшен. — Гипотезы о судьбе исчезнувшей цивилизации. — В путь!

Все шло прекрасно. Правда, денег у нас оставалось мало, но у Блэка были кое-какие сбережения, лежавшие не тронутыми в Пардиском банке, а в Тарпине мы пользовались широким кредитом. Однако, в августе нас постигло большое несчастье.

Однажды, захватив с собой старого Генри, мы отправились обследовать северную часть горы вдоль «Коровьего каньона». Увидев у себя над головой руины, которые до того никогда не замечали, мы, как сумасшедшие, стали карабкаться вверх по скалам и почти достигли уже цели, когда вдруг дорогу нам преградил гладкий выступ, на который взобраться без помощи лестницы было невозможно.

Из нас троих я был самый высокий, а Генри самый легкий; он предложил, что станет мне на плечи и таким образом сможет взобраться наверх. И в тот момент, когда, стоя у меня на спине, он шарил по краю пещеры, чтобы за что-нибудь ухватиться, оттуда выскочила гремучая змея и ужалила его в лоб.

Генри, стоя у меня на спине, шарил по краю пещеры, чтобы за что-нибудь ухватиться. Оттуда выскочила гремучая змея и ужалила его в лоб…

Все это произошло с молниеносной быстротой. Он упал, увлекая за собою змею. Когда мы подняли его, лицо у него уже начало опухать. Через десять минут оно стало багрово-красным, и им овладело такое бешенство, что, если бы мы с Блэком вдвоем не держали его крепко, он бы несомненно бросился в пропасть. Укус пришелся так близко от мозга, что спасти его было невозможно.

Мы похоронили его на горе…

Смерть Генри так удручающе подействовала на нас, что мы готовы были бросить все и уехать. Но в это время к нам явился мой старый друг и учитель Дюшен. Он давно собирался познакомиться с нашими работами и проявлял ко всему такой живой интерес, что его приезд явился для нас большим утешением. Он внимательно осмотрел все найденные нами предметы и измерил черепа мумий. Затем, срубив один из кедров, который рос как раз посредине глубокой тропы, протоптанной в камне, вынул карманный микроскоп и сосчитал количество концентрических кругов. Оказалось, что срубленному дереву 336 лет. Между тем оно могло появиться на этой тропе лишь после того, как человеческая нога перестала ступать по ней.

Что сталось с жившими здесь людьми? Этот вопрос и для Дюшена был загадкой, Оспа или другая эпидемия оставила бы непогребенные тела. Дюшен высказал предположение, которое я впоследствии услышал в Вашингтоне от доктора Риплей, что племя было уничтожено не здесь, в его горной твердыне, а на летних полях и пастбищах, по ту сторону реки.

Дюшен прожил среди индейцев двадцать лет и потому мог объяснить нам назначение многих предметов, которое было для нас неясно.

— Две четырехугольные башни на вершине горы, — пояснил Дюшен, — вероятно, были зернохранилищами. Об этом свидетельствует найденное там зерно. Его оказалось немного. Очевидно, гибель пришла летом, когда новые запасы еще не поступали, а старые были израсходованы. Полукруглые руины, которые так эффектно выделяются на закате среди пиний, представляют собой остатки амфитеатра, в котором происходили празднества и религиозные церемонии. Это наиболее интересный из всех здешних памятников, и потому советую вам не начинать тут раскопок, предоставив это ученым археологам. Круглая башня «Горного Города», которая так пленила вас, быть может, действительно, была, как вы предполагаете, наблюдательным постом, но, судя по расположению ее щелевидных окон, я скорее склонен думать, что она служила для астрономических наблюдений. Жившее здесь племя стояло на весьма высокой ступени культуры, может быть, эти люди и были мало цивилизованы, когда они впервые поселились здесь, но, постепенно, живя в безопасности горных вершин, они достигли значительного совершенства в технике и в прикладных искусствах. В планировке «Горного Города» определенно чувствуется художественная мысль. Очень хороши также найденные нами гончарные изделия. Ясно, что тут жил трудолюбивый народ, занимавшийся земледелием, скотоводством и разведением птиц. Большое количество изделий из индюшечьей кости доказывает, что им удалось приручить дикого индюка. У них были и мельницы и ткацкие станки, им также были известны растительные краски. Живя изолировано от более диких племен, они развивались, преуспевая в искусствах и ремеслах. Они, вероятно, были уничтожены, стерты с лица земли во время летних полевых работ какими-нибудь дикими кочевниками, напавшими на них, чтобы завладеть их платьем, шкурами и орудиями. Я убежден, что эта орда не подозревала даже о существовании городов на вершине горы. Если бы они пришли сюда, здесь бы камня на камне не осталось. Повидимому, перебив всех в долине, они, не раздумывая, двинулись дальше своей дорогой. Меня удивляет малое количество трупов, обнаруженных вами. Те трое, которых вы нашли в мертвецкой, были приготовлены для погребения оставшимися стариками. Но куда же потом девались эти старики? Возможно, что когда осенью никто из молодых не вернулся, они все вместе отправились на поиски в долину и там погибли.

Он считал, что смерть «Праматери Евы» не проливает света на историю уничтожения ее племени.

— Тут скорее пахнет личной драмой, — говорил он, хитро улыбаясь. — Возможно, когда племя ушло на лето в долину, эта женщина была больна и отказалась итти с остальными. Возможно, что ее мужу пришло в голову неожиданно вернуться, и он застал жену в ненадлежащем обществе. Виновник мог спастись бегством, а оскорбленный супруг, в согласии с законами первобытного общества, убил изменившую ему жену.

Дюшен горячо поддержал Блэка, который настаивал, чтобы я поехал в Вашингтон и довел до сведения правительства о наших открытиях. Оно могло направить сюда для дальнейших изысканий компетентных специалистов.

— Вы должны обратиться к директору Смитсоньевского Института[3]). Он пришлет сюда археологов, которые разберутся в найденных памятниках и разъяснят нам все, что остается для нас загадкой. Научными методами они восстановят картину этой исчезнувшей культуры.

Как только Дюшен уехал, мы с Блэком начали готовиться к моей поездке в Вашингтон. Расходы по поездке мы решили покрыть из вклада, находящегося в Пардиском банке, все же расходы по раскопкам, очевидно, возьмет на себя государство. Родди часто высказывал уверенность, что за наши труды мы будем щедро вознаграждены. Когда нам случалось испортить или потерять что-либо из своих вещей во время работы, он, неизменно улыбаясь, говорил:

— Ничего, «дядя Сам»[4]) возместит нам потерю.

Осень в этот год выдалась изумительная: солнечная и мягкая, как мечта. Мы оставались в горах до января, так как желали, чтобы археологи, которые приедут производить раскопки, нашли все в полном порядке. Мы сложили все найденные предметы, включая и мумии, в нашей хижине, в которой, прежде чем уехать, мы старательно забили окна и двери. В своем дневнике, который я замуровал в стену одного из домов «Орлиного Гнезда», я упомянул о предположениях Дюшена.

Как только выпал первый снег, мы попрощались с Синей Горой и перебрались в Тарпин.

Чтобы снарядить меня, Блэк взял из банка шестьсот долларов.

Отъехав от станции, я долго из окна вагона смотрел на Синюю Гору, маячившую на горизонте. Мне было грустно расставаться с ней…

V. Вашингтон. — Искусство добиться свидания с чиновником. — Наука в рабстве личных интересов. — Неудача.

Я вышел с вокзала недалеко от Капитолия и долго простоял на улице, любуясь величественным белым зданием на фоне январского ярко-голубого неба.

Покончив с осмотром местных достопримечательностей, я принялся за работу. Прежде всего я отправился к депутату Конгресса от нашего округа, чтобы запастись рекомендательными письмами. Он принял меня любезно и посоветовал обратиться в. Комитет по делам индейцев, дав письмо к его председателю. Последнего в то время не было в городе, и я потерял три дня в бесплодных разговорах с его секретарем и другими служащими Комитета. Работы у них, видимо, было немного, и они находили мои рассказы занимательными. Казалось, мне удалось их заинтересовать, и я радовался этому. Я не знал, что эти люди не пользовались никаким влиянием, но говорили они так, как будто были очень важными персонами. Я привез с собой в чемодане несколько образцов глиняной посуды и любительские фотографии, снятые мною самим. Эти фотографии давали слабое представление о величии и красоте Синей Горы, но служащие Комитета внимательно их рассматривали и обо всем расспрашивали. И лишь тогда, когда один из них предложил мне продать за гроши самую лучшую из привезенных мною ваз, я понял истинный характер проявленного ими интереса.

Наконец, вернулся председатель. У него было много неотложных дел и он принял меня только через несколько дней. Он объяснил мне, что Комитет занимается только живыми индейцами, а не мертвыми, и что его секретарь должен был сразу же сказать мне это.

Я снова обратился к депутату Конгресса. На этот раз он принял меня менее любезно, но рекомендательное письмо в Смитсоньевский институт все-таки дал. Но когда я явился туда, мне снова пришлось пройти через те же мытарства. Чтобы попасть на прием к директору, надо было убедить секретаря, что мое дело заслуживает внимания. В первый же день я выяснил, что к секретарю не так-то легко попасть. Он был занят, и мне предложили посидеть и обождать. Как только он освободился, он побежал завтракать.

Несколько дней подряд я высиживал в приемной, изучая рисунок ковра и обувь посетителей, приходивших так же аккуратно, как и я. Однажды, когда секретарь куда-то отлучился, ко мне подошла симпатичного вида молодая девушка, его стенографистка. Она стала расспрашивать, что у меня в чемодане, откуда я и зачем приехал. Все остальные ушли завтракать (это, кажется, единственная вещь, к которой вашингтонцы относятся с должным уважением). В приемной, кроме нас, никого не было. Ее звали Вирджиния Уорд. Узнав, что я специально приехал издалека, она была глубоко возмущена, что меня так долго не хотят принять. В конце нашей беседы она сказала:

— Я вам помогу. К мистеру Вагнеру обращается множество людей со всякими пустяками. Поэтому он неохотно принимает посетителей. Лучший способ добиться с ним свидания, это пригласить его вместе позавтракать. Я веду список его деловых встреч и знаю, что завтра он свободен. Я скажу ему, что он приглашен на завтрак одним интересным молодым человеком, приехавшим из Новой Мексики, чтобы довести до сведения института о сделанном им важном открытии. Я скажу, что вы просили его пойти с вами в час дня в ресторан Шортхама. Это дорогой ресторан, но если пригласить в более дешовое место, из этого ничего не выйдет. Кстати, имейте в виду, что выбор блюд вы должны предоставить ему. Вам это, вероятно, влетит долларов в десять, но зато принесет плоды.

Я был чрезвычайно благодарен мисс Уорд и спросил, не согласится ли она сама позавтракать со мной в этот день.

— Ах, нет, — сказала она, покраснев, как мак. — Неужели вы могли подумать…

Я заверил ее, что ничего особенного не думал — только то, что я в Вашингтоне бесконечно одинок. Тогда она согласилась, но лишь с тем условием, чтобы пойти в недорогой ресторан. За завтраком она сообщила мне много полезных сведений.

— Если вы в Вашингтоне хотите добиться к себе внимательного отношения со стороны какого-нибудь влиятельного человека, пригласите его в ресторан. У нас за хороший завтрак вам что угодно сделают.

— Неужели вы хотите сказать, что даже такие почтенные люди, как директор Смитсоньевского института?.. Какой ему интерес возиться с бедным пастухом из Новой-Мексики, когда он может обедать с учеными и дипломатами?

Она весело рассмеялась:

— Попробуйте только назвать ему ресторан пошикарнее, вроде Шортхама, и я ручаюсь, что он не откажется. За завтрак надо платить, а ученые и дипломаты стараются избегать подобных расходов.

Я спросил, нужно ли мне захватить с собой глиняную посуду, которую я привез. Она снова рассмеялась и сказала:

— По-моему, это лишнее. Ресторанная посуда произведет на него более сильное впечатление.

День завтрака в компании секретаря был 22-м днем моего пребывания в Вашингтоне. Завтрак был превосходным. Мы распили бутылку «Шато-Икем»[5]). До этого случая я никогда не слыхал о таком вине, но я запомнил его название, так как оно стоило пять долларов. Я выпил всего одну рюмку и это ему понравилось; он допил остальное.

Хотя он был очень мил и непрерывно болтал, у меня настроение сильно упало. Он не давал мне возможности сказать ни слова о моей миссии. Он подробно повествовал о том, как ему однажды было поручено его начальством и германским послом организовать поездку какого-то знатного австрийца по интересным в археологическом отношении горным хребтам на юго-западе Америки. Он с таким успехом выполнил возложенное на него поручение, что австрийское правительство наградило орденами и его и директора института. Он без конца сыпал именами и титулами людей, с которыми он встречался. Я не мог понять, как не стыдно этому пятидесятилетнему ученому рисоваться перед скромным юношей.

К величайшему моему изумлению за ликером он вдруг сказал:

— Кстати, мне удалось убедить директора, чтобы он принял вас в понедельник в четыре часа.

Дело было в четверг. До понедельника оставалось четыре дня…

Наконец состоялось мое свидание с директором Смитсоньевского института. Он внимательно выслушал меня и, повидимому, заинтересовался моим рассказом.

Он просил притти еще раз через три дня и переговорить с доктором Риплей, который считается авторитетом по вопросу о доисторических индейских памятниках. G этого момента для меня начался период, полный волнующих, радостных надежд…

Д-р Риплей сразу задал мне надлежащие вопросы; было видно, что он знает свое дело. Он заявил, что охотно первым же отходящим поездом отправился бы на Синюю Гору, но для раскопок требуются деньги, которых в его распоряжении нет. В Конгресс как раз внесен законопроект об ассигновании средств на подобные цели.

Другие сотрудники также проявляли ко мне большой интерес, расспрашивали о подробностях и заставляли снова и снова приходить в институт. Однако скоро я убедился, что как у директора, так и у остальных сотрудников, было одно желание, которое заслоняло собой все остальное. Летом этого года в Европе должна была состояться международная выставка, и все они старались использовать малейшую возможность, чтобы попасть туда в качестве членов жюри или делегатов на один из съездов. Это оплатило бы расходы по поездке в Париж и сверх того они получали бы еще жалованье. В Конгресс действительно был внесен проект об ассигновании денег Смитсоньевскому институту, но одновременно была внесена смета на расходы по участию в выставке, и последнюю они проталкивали гораздо энергичнее. Я проторчал в Вашингтоне март и апрель, и, в конце концов, из моей миссии ничего не вышло. Д-р Риплей заявил мне, что, к его величайшему сожалению, сумма, ассигнованная Конгрессом недостаточна для того, чтобы можно было организовать экспедицию на Синюю Гору.

Вирджиния Уорд была почти так же огорчена моей неудачей, как я сам. Она с горечью говорила, что и директор и д-р Риплей в сущности очень мало интересуются вымершими индейцами. Все, что им нужно, это проехаться на казенный счет в Париж и привезти оттуда несколько новых орденов.

Мне было бесконечно стыдно возвратиться к Блэку ни с чем. Я просидел в Вашингтоне весь май в поисках работы, которая дала бы мне хоть возможность скопить деньги на обратный проезд к Блэку.

Работы я не нашел и вынужден был телеграфировать, чтобы Блэк выслал мне денег на дорогу. Мне не терпелось скорее вырваться отсюда и, вернувшись в горы, снова зажить прежней свободной жизнью, снова дышать свободным воздухом…

VI. Возвращение. — Продажа реликвий. — Размолвка. — Один на Синей Горе. — Позднее раскаяние.

Я был страшно разочарован, что Родди не встретил меня в Тарпине на вокзале, и немедленно отправился к нашему общему приятелю Биллю Хуку, чтобы узнать у него о Блэке.

— В последнее время, — сообщил он — Блэк избегает показываться в городе. Понимаете, Том, пока вы с Блэком играли в Робинзона Крузо, выкапывая разные древности, никому не было до вас дела. Но когда узнали, что за эти вещи Блэк выручил большие деньги, людям стало завидно, и они начали говорить, что развалины принадлежат им в такой же мере, как и ему.

Я сказал, что не понимаю, о чем он говорит.

— Неужели вы хотите сказать, что не знаете о немце Фехтиге? В таком случае Блэк приготовил для вас хороший сюрприз. Ему чертовски повезло. Он получил целую кучу денег за собранный вами хлам.

— О каком хламе идет речь? — спросил я.

— Да, о ваших драгоценностях! Фехтиг приехал сюда для скупки всяких вещей, относящихся к индейцам, и в числе прочего купил всю вашу коллекцию, уплатив за нее 4000 долларов. Эта сделка у нас в Тарпине вызвала целую бурю негодования. Я-то не жалуюсь, я сам на этом недурно заработал. Мои мулы, в течение трех недель были заняты перевозкой вещей с горы, и я содрал с немца хорошую цену. Он заказывал здесь ящики, отвозил их на гору наполненными соломой и опилками и там паковал ваши древности. При перевозке я потерял одного мула. Он спускался, нагруженный большим ящиком, и в том месте, где приходится итти узкой тропой по самому краю обрыва, мой Дженни потерял. равновесие и вместе со своей ношей свалился прямо в пропасть. Мы даже не, спустились в ущелье, но немец уплатил мне за погибшее животное…

Мне вдруг стало нехорошо, и я опустился на диван. Меня тошнило от запаха развешанных в комнате попон.

Как только мне стало немного лучше, я спросил:

— Давно ли уехал немец?

— Он уехал недели три назад. Нанял товарный вагон, погрузил в него все ваши штучки и сел вместе с ними. Сейчас он уже на пути в Европу…

Больше расспрашивать было нечего. Я пошел в гостиницу, снял номер и, не раздеваясь, бросился на кровать в ожидании утра. Все, что я пережил в Вашингтоне, было ничто по сравнению с муками этой ночи. Я решил, что Блэк сошел с ума. Я ни на минуту не допускал мысли, что он хотел обойти меня. но от всей души проклинал его глупость и самонадеянность. Я, правда, никогда не говорил ему прямо, как я дорожил собранными нами сокровищами, но, прожив со мной лето и осень, он, казалось бы, должен был почувствовать это. Впрочем, я сам до этой ночи не отдавал себе отчета в том, что эти вещи были для меня дороже всего на свете.

С первым лучом рассвета я вскочил на ноги и пошел будить Хука. После завтрака он запряг свою лучшую лошадь и повез меня к Синей Горе.

Было уже далеко за полдень, когда мы добрались до тропы, которая вела на вершину горы. Как все здесь было мне знакомо и близко, каждая пядь земли, каждая извилина тропинки, огибавшей корни древних пиний, каждая маленькая трещина в скале!

Карта юго-западной части Сев. — Ам. Соед. Штатов. Место действия рассказа — в заштрихованном квадрате (штат Новая Мексика).

Мне хотелось без конца смотреть на знакомые предметы и дотрагиваться до них руками, как ребенку, стосковавшемуся по дому.

Блэк встретил меня у дверей хижины. Я не смотрел на него, но знал, что он пристально смотрит на меня.

— Не говори ничего, Том, не ругай меня, не выслушав сперва, — сказал он, когда я подошел ближе.

— Того, что мне известно, более чем достаточно. Объясни мне, Блэк, что заставило тебя так поступить? Зачем ты это сделал?

— Пойми, это был исключительный случай, один из тысячи. У меня не было времени снестись с тобой и получить твое согласие. Людей, которые покупают редкости и платят за них наличные деньги, чрезвычайно мало. Я знаю, что ты, как и я, мечтал о больших цифрах. Но это были не более, как детские мечты. Я видел, как подвигается твоя Вашингтонская кампания, и я решил, что 4000 долларов не так уж плохо, такие деньги на улице не валяются.

Я ничего не сказал, так как хотелось сказать слишком много. Я остался стоять на крыльце, пока золотой свет не сменился голубым, а над головой показались звезды, бледные, как небо, на фоне которого они мерцали. Над нами пронеслась стая ласточек, направлявшихся к своим гнездам в скалах. В.этот час все живое стремится домой. Подчиняясь привычке, я устало толкнул дверь и вошел в хижину. Я почувствовал запах вареного кролика. Стол был накрыт к ужину. Блэк зажег лампу и предложил закусить. Я не прошел в следующую комнату, зная, что полки в ней пусты. Голос Блэка доносился до меня, как сквозь сон.

— Кто бы другой купил их? — в сотый раз спрашивал он меня. — Люди любят поговорить о таких вещах, но не очень охотно платят за них денежки.

Когда я сказал, что мне никогда в голову не приходило продать эти вещи, он мне не поверил. Он напомнил, как мы мечтали о большой награде, которую мы получим от правительства за сделанное открытие.

— Это верно, — ответил я, — но я никогда не собирался продавать собранные нами памятники старины по той простой причине, что они, по моему убеждению, не принадлежат ни мне, ни тебе. Если мне не удалось заинтересовать вашингтонских ученых нашими раскопками, это еще ничего не значит. Я поступил бы на железную дорогу и, накопив денег, снова пришел бы сюда продолжать начатое дело. Из бесед с археологами Смитсоньевского института я приобрел много сведений и теперь бы мог самостоятельно вести дальнейшие изыскания.

Блэк напомнил мне, что я обязан подумать о своей будущности:

— Вырученные мною деньги лежат в банке на твое имя, и на эти средства ты получишь образование.

— Неужели ты думаешь, что я притронусь к этим деньгам? — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Это так же невозможно, как если бы они были краденые. Блэк, ответь мне на один вопрос: неужели ты думал, что эти раскопки я производил ради денег?

Родди ответил, что он, конечно, видел, как я увлекаюсь нашей работой и как я был горд достигнутыми результатами, но, вместе с тем, он полагал, что я так же, как и он, имел в виду, рано или поздно, «реализовать» их и, что, в конце концов, дело сведется к деньгам.

— Если бы мне предложили не четыре тысячи, а четыре миллиона доллаларов, — ответил я, — я бы не продал наших сокровищ. Я бы скорее продал родную бабушку, чем «Праматерь Еву».

— Не плачь, — мрачно сказал Родди, — она отказалась покинуть нас. Она бросилась на дно «Коровьего каньона» и увлекла за собой лучшего мула Хука.

Этот мучительный диалог продолжался несколько часов. Я старался заставить Блэка понять, какую громадную ценность имели для меня собранные вещи. К сожалению, это мне удалось. Он грустно сидел на скамье, облокотившись о стол, закрыв лицо от света лампы.

— Бесполезно продолжать этот разговор, — наконец проговорил он. Ты умнее и образованнее меня, но я тебя прекрасно понял. Я вижу, что для тебя мои хорошие побуждения не являются оправданием.

Он встал, снял со стены заплечный мешок и, сунув в него белье, начал натягивать куртку. Я молча следил за его приготовлениями. Он подошел к шкафу, достал оттуда несколько плиток шоколада, табак и трубку.

— Ты свернешь себе шею, если вздумаешь ночью спускаться верхом по горной тропинке, — сказал я.

— Я не поеду торной дорогой. Я спущусь кратчайшим путем в «Коровий каньон». Там пасется моя лошадь.

— Сегодня высокая вода, переправа опасна.

— Меня удивляет, что ты употребляешь такие выражения: «переправа опасна» — такие плакаты можно видеть во всем мире.

Он, не оборачиваясь, вышел из комнаты и направился к тому месту, где нами была сооружена качающаяся лестница из связанных вместе древесных стволов.

Блэк, не оборачиваясь, вышел из комнаты, и направился к тому месту, где нами была сооружена качающаяся лестница.

— Ты зацепишься мешком за сучья и погибнешь.

— Это мое дело…

Мои глаза успели привыкнуть к темноте, и я ясно мог разглядеть теперь фигуру Блэка. В ней было что-то упрямое. Мне хотелось протянуть к нему руку и удержать его. Но что-то более властное остановило меня. Я видел, как он осторожно поставил ногу на первый сук и обнял ствол дерева.

— Ну, — сказал он, — будь счастлив. Я рад, что это ты поступил со мной таким образом, а не я с тобой.

Его голова исчезла за выступом скалы. Я лежал на краю пропасти, прислушиваясь к скрипу сучьев под его могучим телом. Наконец наступила тишина.

На следующий день я долго не ложился спать, ожидая возвращения Блэка, хотя, в сущности, я знал, что он не вернется. Через несколько дней я отправился в Тарпин, чтобы там навести о нем справки. Билль Хук сообщил, что Блэк продал ему лошадь за 60 долларов. У начальника станции я узнал, что Родди купил билет до Уинсло — штат Аризона. Я телеграфировал туда, но никто не мог дать мне никаких сведений.

Зимой я уехал в Парди, надеясь там напасть на след Блэка. Я помещал всюду объявления, зная, что Блэк читает газеты, сам объехал всю железную дорогу Санта-Фе, поручил поиски полиции и миссионерам, разъезжающим по стране, обещал награду в тысячу долларов тому, кто укажет его местонахождение. Но все напрасно. И чем старше я становлюсь, тем глубже я понимаю, какую ошибку я совершил в ту памятную ночь по отношению к Блэку, отплатив неблагодарностью за его дружбу!..

Пещерный город

Фотография изображает пещерный поселок Меза-Верда, один из самых значительных в пределах C.-Американских Соединенных Штатов. Он был открыт 25 лет назад двумя местными ковбоями, отправившимися на поиски отбившегося скота. Этот поселок был построен доисторическими предками племени гопи для защиты от других, враждебных им племен. Гопи научились лазить в свои неприступные жилища с ловкостью коз. Для наблюдения за окрестными долинами ими были построены сторожевые башни, а в особых складах хранился провиант на случай продолжительной осады. Здесь жило до 1000 человек. «Пещерный Дворец» — самая крупная из построек — имеет в длину около 100 метров и насчитывал не менее 200 отдельных комнат.

«БОГ» КАНИНА НОСА

Из жизни советских полярных радиостанций

Рассказ М. Петрова-Груманта

За окном — пустынно снежный простор. На сколько хватит глаз, расстилается волнистая полоса голой тундры, ни чем не радуя взора. Укатали суровые ветры сыпучие россыпи снега. Ни деревца, ни жилья кругом. Только там, где пологий извилистый берег оборвался окрайком своим, вздымаются капризными изломами глыб океанские льды. Жуткое молчание смерти и холода хранят лабиринты глубоких расселин льда. Бледно-серое небо низко держит покров полярной ночи над коротким сумрачным днем. Солнца нет. Оно ушло давно, еще в начале зимы. Ушло далеко, туда, где лазурь морей и аромат вечно юных и вечно зеленых растений.

— Ну и местечко же… — глядя из окна вахтенной рубки, лениво передвигая челюстями, протянул телеграфист Горшков. — Если занести сюда ворону и та пропадет, — добавил он и отвернулся от окна.

Но здесь для его глаз было еще меньше отрады. Стол, покрытый изрезанной и залитой чернилами клеенкой, стена, обитая серой бумагой. На столе — приемник, этот черный кубик.

— Как он знаком! — подумал Горшков. — Вот эта царапина на эбонитовой доске сделана мной. Запайку делал начальник, он же облил оловом крышку и поленился счистить. А этот разрез на клеенке сделал телеграфист Буча. Тоска…

Чтобы успокоить тоску Горшков начинает считать, сколько еще месяцев до того, как придет пароход и привезет смену.

— Февраль, март, апрель, май, июнь — считает он, пригибая пальцы. — Ох, чорт возьми! Еще полгода!..

Серая, обитая бумагой стена показалась совсем грязной.

Над крышей радио-станции, заброшенной в тысячеверстное безлюдье, пролетел бездомный ветер. От мертвых берегов Новой Земли принес он свое дыханье и здесь, на пустынном Канином носу, заплакал о жуткой тоске.

Чувствуя, что не вынести тоскливых песен ветра, Горшков потянулся к наушникам…

Вдруг мембраны в раковинах заколебались, и привычным ухом он уловил вызов. Точно по волшебству изменилось настроение Горшкова. Тоски словно не было никогда. Рука машинально схватилась за ползун самоиндукции, два-три поворота — резонанс найден — и карандаш быстро забегал по чистому листу вахтенного журнала.

— Что такое? — удивленно насторожился Горшков.

Из океана эфира неслась мелодия звуков и из них слагалась депеша:

«На двух самолетах на высоте Канина в разведке за тюленем держите связь»

Из океана эфира неслась мелодия звуков, и из них слагалась депеша…

Дальше пожелание всего хорошего и раковины телефона умолкли. Горшков вне себя от радости сбросил наушники и, схватив подмышку журнал, выбежал из рубки.

Горшков спешил в помещение команды станции, чтобы здесь поделиться с товарищами своей новостью, которую принесли электро-магнитные волны.

«Самолеты над океаном, как это интересно и ново!» — захлебнулся он радостью.

Горшков ожидал, что его сообщение произведет на замкнувшихся в хмурой тоске товарищей ошеломляющее действие. Но зайдя в помещение команды, он молча остановился.

Посреди комнаты стоял человек, одетый в малицу, расшитую разноцветными лоскутьями. Сильно жестикулируя руками, он что-то рассказывал. На вошедшего Горшкова никто из товарищей не обратил ни малейшего внимания. Тесно столпившись вокруг рассказчика, они слушали мало понятные и ломаные слова туземца.

Речь, которая звучала не так, как надоевшие консервированные разговоры товарищей, завлекла и Горшкова. Он узнал в говорившем самоеде Илью Лед-кова, единственного гостя и представителя внешнего мира, изредка посещающего одиноко заброшенную на пустынном Канином носу радио-станцию.

Полученная с воздуха весть как-то. забылась…

Вечером пили чай.

В общей комнате сбился весь маленький мир Канина носа. Весело болтали, спорили, смеялись, и вечер, совсем не похожий на многие, полные тоски и однообразия, пролетел незаметно.

Самоед Илья, сопя и отдуваясь, пил чай. Пот градом катился по его скуластому с маленькими раскосыми глазами лицу, а из ворота его легкой малицы валил, как из трубы, пар.

Сахар для него был, видимо, очень большим лакомством. Сначала он брал его немного, но потом, освоившись, он чаще протягивал свою заскорузлую, покрытую струпьями руку, и белые куски рафинада исчезали один за другим.

Набив рот сахаром, он отдавался блаженному действию сладости. Все его лицо расплывалось в приятную, с оттенком лукавства, улыбку, морщины на лбу разглаживались, и узенькие щелочки косых глаз закрывались, щурясь по-кошачьи. Когда большой медный самовар был осушен, Илья, забрав остатки сахара, отошел от стола.

Но видно было: чай и сахар его не удовлетворили.

— Вотка есь? — спросил он, обращаясь к старшине станции.

— Нет, Илья, водки у нас нет. Мы сами не пьем и тебе не советуем.

Илья недоверчиво посмотрел на старшину и, что-то подумав, сказал:

— Илья сец[6]) тас, вотка бутет?

— Нет, не будет, — возразил старшина.

— Буте вотка, на сец — не унимался самоед и, выдернув из-под малицы шкурку голубого песца, осклабился.

— Буте вотка…

Песец был великолепный. Седой с искристым отливом хребет, пушистый хвост… Никто из семи человек команды не видал подобного меха. На перебой друг у, друга торговались они с самоедом, предлагая: сахар, табак, шоколад, деньги…

А он стоял среди них, неподкупный, как камень, и твердил:

— Вотка…

— Сец нога[7]) тунтру, а такой сец отин, — говорил Илья, размахивая шкурой песца перед глазами любопытных.

— А чтобы, товарищи, нам самим поохотиться? — предложил кто-то.

— Было бы не плохо, — отозвались другие.

Все семеро, обступив Илью, упрашивали его сводить их на охоту. Илья долго упирался, хитрил, говорил, что ему нужно ехать домой.

— Отин сах, отин чай, — недовольно тянул он, не соглашаясь вести за чай и сахар. — А вотка?

— Водка будет тогда, как всех перевозишь на охоту, — чтобы успокоить аппетит самоеда, сказал кто-то.

— Бутет вотка? — спросил Илья, обращаясь к старшине.

Старшина утвердительно кивнул головой.

— Латно. Кто етет первый?

Кому ехать — решить нелегко. Все рвались, всем хотелось.

Старшина, видя, что разгорается спор, взял шесть спичек, обломал головки и зажав в руку, сказал:

— Тот, кто вытянет с головкой — поедет.

С головкой досталась Горшкову, и товарищи, поздравив его со счастьем, пожелали успеха. Затем всей гурьбой, подхватив под руки Илью, направились в комнату, на дверях которой красовалась надпись:

Входить с головой, но без шапки, а также и без грязных ног, у нас здесь красный уголок.

Комната была чистая. Большая лампа «молния» разливала приятный свет. На стенах висели плакаты, картины, флаги и на столе обладатель огромной трубы и хриплого голоса. Илья с любопытством утопил лицо в широком жерле трубы, и когда оттуда рявкнуло что-то, он съежился и, под дружный хохот, отскочил к двери.

— Ничего, Илья, не бойся, — успокаивал его старшина, — это только граммофон.

— Ничего, Илья, не бойся — это только граммофон!..

Взяв Илью за руку, он повел его в угол.

— Вот смотри, Илья, — сказал старшина, снимая флаг с бюста Ленина, — это вождь всех трудящихся и угнетенных.

Илья, охваченный ужасом, не сводил широко раскрытых глаз с бюста; пятясь к выходу и бормоча какие-то заклинания, он наткнулся на стул и с грохотом полетел на пол…

Что думал он в это время? Что происходило в душе дикаря, впервые увидевшего изображение человека?

Когда его подняли на ноги, он хранил глубокое молчание…

* * *

Сияющий от удовольствия, с лицом раскрасневшимся от встречной струи холодного воздуха, Горшков сидел на нартах. Станция осталась далеко. Словно маленькая буква на большом листе белой бумаги чернел станционный домик. Скоро и он пропал, скрывшись за буераком. Лишь две иглы высоких мачт антенны чернели гад белизной снега.

Олени неслись птицей. Быстро мелькал под полозьями снег. Нарты то взлетали вверх, то стремительно падали в разлоги. Боясь, что нарты вот-вот полетят вверх тормашками, Горшков крепко держался за сидение. А Илья, став одной ногой на полоз, а другую откинув налету, неистово размахивал длинным хореем и кричал с посвистом, заставляя быстроногих оленей лететь почти не касаясь земли.

Вдруг он вытянулся и кротко заговорил, обращаясь к животным, положив длинный шест на нарты. Олени остановились.

— Сец… — многозначительно шепнул Илья.

— Где? — спросил Горшков.

У него рябило в глазах. Встречный ветер нахлестал их, — они слезоточили, и, оглядываясь кругом, он видел лишь белесую пелену снега.

— Вон сец, вон, — указывал рукой Илья.

Наконец, смахнув слезу, Горшков заметил белую гибкую фигурку зверка и его игривые прыжки. Подбежав к людям почти вплотную, зверек замер в неподвижной стойке.

Наконец, смахнув слезу, Горшков заметил белую гибкую фигурку зверка и его игривые прыжки…

Горшков, вскинув винтовку, прицелился. Но не успел грянуть выстрел, как песец, будто подброшенный силой пружины, сделал высокий прыжок кверху, махнул в сторону, и когда пуля, вздымая пыль рассеченного рикошетом снега, пошла звенеть вдаль, песец уже был далеко.

Илья неодобрительно тряхнул головой и, став, на полоз, взмахнул шестом. Олени рванулись вперед, и снова бежал под полозьями снежный покров, бесконечный, бескрайний.

* * *

К концу дня на нартах лежала добыча. Мягкий, пушистый мех песцов, цветом от белоснежного до мглисто-голубого, заставлял глаз останавливаться и отдыхать на своей нежной седине.

Горшков, сам не отрываясь, заметил, что глаза Ильи, вспыхивая в узких щелочках ревнивым блеском, часто скользят по пушистому меху добычи. Отобрав из семи зверков самых лучших, он сказал:

— Мой сец, — а Горшкову указал на оставшихся.

Что-то нехорошее почувствовал Горшков: ему не нравился такой дележ добычи. Но охваченный новизной положения и жаром охоты, он скоро забыл об этом. Напрягая зрение, он вглядывался вдаль и, чуть лишь мелькнет быстро бегущая тень, он уходит во внимание и крепко сжимает в руке затвор ружья.

На просторе тундры, накрытой сверху ночным звездным небом, олени носятся, как призраки. Как волчьи глаза горят звезды, мерцая холодным светом. Над головой бушует северное сияние. Точно огромная огненная змея, извиваясь и крутясь кольцами, оно рассыпается от края до края. То красным, как остывающая с накала сталь, то голубым, то зеленым, как россыпи ледяных игл, горит небо и льет на землю чудесный, без тени, свет.

Охотники не замечают, как быстро летит время. Они даже не замечают, что близко, совсем близко, мелькают тени полярной лисицы. Горшков, очарованный величием чудесного сияния, сидит и смотрит, как в вихрях цветного огня гаснут маленькие точки звезд. А Илья весь отдался безмятежному созерцательному очарованию. Теперь он забыл, что рядом с ним, на его нартах, лежат дорогие шкурки песца, он забыл, что за них он много получит. Для него ничего больше нет, он поет. Песни у него длинные, как путь от Канина до Печоры, в них вложено все: и тундра, и море, и мох «ягель», и олени, и все, что окружает его в этом пустынном краю.

Вурко, вурко, далеко ушло.

Потуско осоцынко у тымана вараки.

Лонись ягель пыл сухой хутой кегара[8]).

Под его песню, бесшумно ступая, бегут олени, куда-то в неведомую даль.

* * *

Еще один короткий день промелькнул в охоте. Горшков почувствовал усталость, в узких прорезах его глаз Горшков снова заметил какой-то хищно-недружелюбный блеск.

— Куда мы едем? — спросил он Илью, когда они тронулись.

— Канин нос, — отвечал Илья.

Но Горшкова беспокоило выражение недружелюбно косящихся глаз самоеда, а сказать об этом Илье он не решился.

Ровный бег саней и плавное покачивание убаюкивали, усталость, разливаясь по жилам, клонит ко сну. Скоро Горшков, склонясь головой на пушистый мех добычи, поплыл в волнах блаженного забытья.

* * *

Сильный озноб разбудил Горшкова. Открыв глаза, он с удивлением посмотрел вокруг себя. Глубокая тишина царила над тундрой. Ночное небо, унизанное искрами звезд, пылало зеленым заревом сиянья и обливало снежный простор холодным мерцающим светом.

— Илья!.. — хрипло крикнул встревоженный Горшков и вскочил на ноги.

Кругом было пусто и тихо. На скатерти снега лежали следы саней. Точно утопающий за брошенный конец веревки, он ухватился за убегавшие вдаль борозды. Несколько торопливых шагов по свежему следу, но наст не выдержал и Горшков провалился.

— Илья! — снова крикнул он во всю силу легких.

Но кругом тишина. Голос пропал в морозной мгле дали, ничуть не потревожив глубокого сна пустыни.

По коже пробежала дрожь. Стараясь заглушить волнение, Горшков думал, что свалился с саней во время сна, а так как Илья, возможно, тоже заснул, то и уехал, оставив его одного.

Но тут же вспомнил, что заснул с ружьем за спиною, а теперь его с ним не было.

— А патронташ, патронташ где? — воскликнул он.

Ошеломленный открытием, он оцепенел. Теперь ему стало все понятно. Вспомнился хищно-лукавый блеск раскосых глаз самоеда, его завистливое любование винчестером Горшкова и жадный дележ добычи в пути.

— Старый чорт! — излил он нахлынувшую вдруг злобу и погрозил в ночную даль кулаком.

После этого он еще сильнее почувствовал безвыходность, своего положения, осложнявшегося остротою голода.

Итти было невозможно: тонкий наст проламывался и с каждым шагом тело погружалось в снег.

— Куда итти? В какую сторону? Где станция? — в отчаянии задавал он себе вопросы.

После нескольких шагов по глубокому снегу, он бессильно опустился.

— Хорошо, что я тепло одет, а то бы замерз, — вслух подумал он.

Но где-то внутри зловещий голос пугал:

— Все равно замерзнешь. Никогда тебе не выбраться из власти пустыни…

Ночь тихо шла. Свернувшись в ком, улегся Горшков. Приступ отчаяния прошел и он отдался во власть усталости. Какой далекой и родной вспоминается ему тюремная скука станции. Как хотелось ему теперь увидеть товарищей, до тошноты надоевших друг другу.

Он сладко зевнул, вспомнив свою теплую койку…

* * *

Ворочаясь с бока на бок, Горшков все глубже погружался в снег. Когда мутный рассвет задрожал над тундрой, он лежал на дне просторной снежной воронки. Приступы голода и влажная отпарина, разливающаяся под шкурами его одежды, прогнали сон. Провожая медленно ползущие часы одиночества, он с тоской смотрел на края ямы, которая скоро будет его могилой.

Вдруг до его слуха донесся какой-то гудящий шум. Прислушался. В морозном воздухе, завешанном легкой дымкой тумана, плыл, все усиливаясь и вырастая, рокочущий металлический звон. Горшков насторожился. Разминая закоченевшее тело, он с трудом приподнялся в яме.

— Летит! — вырвался у него крик не то радости, не то испуга.

— Летит! — вырвался у него крик не то радости, не то испуга…

Выпрыгнув наверх, он увидел низко, почти над самым снегом, скользящий в плавном полете аэроплан.

— Спасите! — крикнул он.

Голос затерялся в могучем гуле машины. Тень стальной птицы быстро мелькнула над ним и пронеслась мимо. Еще отчаянный крик послал он уже улетающему аэроплану и, словно подкошенный, свалился на снег. Быстро выросшая надежда на спасение так же быстро угасла, и последний прилив силы, стиснутый клещами отчаяния, отхлынул, оставив обессилевшее тело.

* * *

Струя жгучей жидкости во рту вернула сознание. Открыв глаза, Горшков увидел над собой чье-то незнакомое лицо. Рука подносила к губам фляжку, горячая струя снова обжигала горло, и голос ободряюще говорил:

— А ну, вставай…

Несколько глотков спирта окончательно ободрили Горшкова, и скоро, сидя на снегу, он рассказывал двум летчикам:

— А вы знаете? Я самый первый слушал вас тогда на станции, а когда здесь пропадал, то совершенно позабыл об этом.

— Это бывает, в таком положении не до памяти, — отвечал ему один из летчиков.

— А вам сообщили? — спросил Горшков.

— Не только нам. На тысячи миль, от Норвегии до Ямала, от Новой Земли до Архангельска знают, что телеграфист Горшков подозрительно долго не возвращается с охоты.

— А как же это случилось? А где самоед? — спросил у Горшкова один из летчиков.

— О, он теперь далеко! Я остался без него ночью.

— Сам остался?

— Какое сам! Я заснул, а он меня бросил, сняв ружье и патронташ. Теперь его не догонишь…

— Ерунда! — весело прокричал командир летчик. — Айда, на борт! — заторопил он товарища.

Поддерживая под руки Горшкова, они направились к сидящему на снегу аппарату.

В удобной кабинке Горшков почувствовал головокружительную сладость полета.

Аэроплан, скользнув лыжами по снегу, плавно пошел в гору и повис над необъятным простором тундры. Затаив дыхание, Горшков слушал песню рассекаемого пропеллером воздуха и с опаской смотрел в окно. Аппарат был высоко. Белая ширь пустыни сплющилась, ее горизонты уже не расплывались в загадочную даль. Близко, как будто рядом, обчертилась извилистая полоса морского берега, дальше ледяные горы, а еще дальше — темная полоса открытого сурового моря.

Ровно идущий аппарат вдруг круто взял книзу. Горшков невольно ухватился за сиденье, но заметив, что летчики сохраняют полнейшую невозмутимость, успокоился и посмотрел из окна. На белоснежном просторе тундры заметил он какое-то серое пятнышко. К нему с бешеной скоростью приближался аппарат. Вдруг Горшков возбужденно вскрикнул:

— Илья!

На снегу была видна запряжка оленей. Снизившийся аэроплан кружился, словно коршун, приближаясь к добыче…

На снегу была видна запряжка оленей. Снизившийся аэроплан кружился, словно коршун, приближаясь　к добыче…

Наконец, бросив спутавшихся и сбившихся в кучу оленей, Илья свалился, уткнув голову в снег. Прямо на него бежало по снегу крылатое чудовище и он слышал его кровожадный звериный рев.

— Бох вцирко, бох харчибас, бох Микола с погосту! — перекликал он богов в страхе.

Но чудовище, не боясь его заклинаний, неотвратимо двигалось на него. Воздух наполнился ужасающим звоном, и чуткий нос Ильи учуял запах, такой же, как там на Канинской радиостанции.

— А… бох Канина! — в страхе промычал Илья, и еще пуще принялся твердить заклинания…

Когда сильные руки летчиков сделали Илье встряску и влили в рот спирт, к нему вернулись признаки сознания. Прикрываясь ладонью он в страхе смотрел на людей в страшных кожаных шапках. И лишь после того, как струи спирта из поднесенной к губам фляжки обожгли горло, он окончательно успокоился и даже повеселел.

— Протай вотка, — обратился он к летчику. — На сец, тавай вотка, — предложил он и, поднявшись, направился к саням.

С любопытством и страхом посматривая на стоящую поодаль машину, он вдруг съежился, схватился, чтобы не упасть, руками за нарты и присел на корточки.

Летчики смеялись.

А в дверях кабинки аэроплана стоял Горшков и, смотря на Илью, грозил ему пальцем…

— Не беспокойтесь, теперь он меня увезет на станцию, — успокаивал Горшков летчиков, недоверчиво поглядывающих на самоеда.

Получив в подарок по песцу и простясь с Ильей и Горшковым, летчики вошли в аппарат…

Карта северного побережья европейской части СССР.

Илья, взмахнув хореем, погнал своих оленей, и скоро по снежной скатерти тундры они неслись, вздымая снежную пыль. А над ними, расправив свои могучие крылья, мчалась с шумом железная птица.

Илья, стараясь загладить свою вину перед Горшковым, нещадно гнал оленей. Еще вечерние сумерки не сгустились, а уж перед ними, как на ладони, лежала станция. Олени, выбиваясь из последних сил, вихрем ворвались в станционный дворик.

Радостно встретили товарищи Горшкова. Подхватив еще на улице, они с шумом втащили его и Илью в помещение, и здесь долго гудели молодые, возбужденные радостью голоса.

Горшков только теперь понял, что он ошибался, думая, что станция тюрьма, а товарищи какой-то отборный скучный мусор. Он почувствовал что-то верное, теплое и родное в этих сияющих лицах, и на душе стало легко и радостно.

Под шум не заметили, что самоед куда-то исчез. Обеспокоенный старшина пошел его разыскивать. Скоро он вернулся и с загадочно-таинственным видом пригласил всех следовать за ним.

Тихо, как тени, они проскользнули к красному уголку и, здесь притаясь у двери, остановились.

Перед бюстом Ленина стоял на коленях Илья и, перебирая разложенные в ряд шкурки, восклицал:

— О, бох Канина! Ты отин сильнее сех. На типе сец… О, бох Канина. Ты фсе снаешь и фидишь. Ты хитрее сех, типя не опманешь. От типя не уйтешь, ни уедешь, и птицей не улетишь…

Удивленная команда радиостанции едва удерживала себя от смеха…

Долго потом, когда кончил Илья свое обращение, разъясняли ему, кто такой был Ленин, как он жил, за что боролся, и чему учил. Рассказали, что Ленина уже нет в живых и что его изображение, сделанное из гипса, не слышит обращения Ильи.

— Ленин — человек, — старался объяснить ему старшина. — Эту страшную птицу, от которой ты не мог убежать, сделали люди своими руками, так же, как ты делаешь себе нарты.

Но Илью убедить было нелегко…

В последующие месяцы, когда Илья заезжал на станцию, до глубокой ночи затягивались беседы, разрушавшие, кирпич за кирпичом, здание суеверных представлений самоеда…

КАПИТАН САРГАССО

Необыкновенное приключение моряка

Рассказ кап. Дингля

Жизнь моряка характеризуется постоянным общением со стихией в наиболее грозных и величественных ее проявлениях. Почти ни одна из профессий не дает трудящемуся такого богатства переживаний, действующих подавляюще на психику недостаточно-культурных людей. Бесчисленные суеверия, приметы и сказки пышно расцветают на палубах затерянных в океанах кораблей. Достаточно вспомнить хотя бы пресловутую басню о «Летучем Голландце». Эта «международная» легенда моряков, послужившая сюжетом для оперы Рихарда Вагнера, повествует о капитане голландского судна Ван-Страатене, осужденном, в «наказание» за свою «безбожную» жизнь, вечно скитаться по морям, никогда не приставая к берегу. В костюме XVII века он, прислонясь к мачте, будто бы носится по морю, и встреча с ним предвещает неотвратимую, верную гибель…

Рассказ Дингля «Капитан Саргассо» в живой форме высмеивает суеверия моряков. Герою рассказа предстоит первый океанский рейс в качестве капитана. Отплытию сопутствует ряд «зловещих», с точки зрения суеверного Саргассо, «предзнаменований». В открытом океане эти «предзнаменования» умножаются, завершаясь катастрофой, в наступлении которой Саргассо нисколько не сомневался. И лишь неожиданная развязка исцеляет одурманенный мозг капитана Саргассо от его недуга…

I. Синие лагуны и золотые просторы Саргассова моря.

Не может человек прожить, всю свою жизнь на море и умереть трусом. Море и трусость несовместимы, и крепкое вино старой Атлантики непременно превращает розовую водицу, сочащуюся по артериям и венам труса, в яркую густую кровь настоящего моряка.

Трус бросает море, рано или поздно. Соленые влажные просторы Великого океана он меняет на мертвые колонны цифр гросбуха, форменку матроса — на узкий воротничок банковского клерка[9]), а ослепительный блеск палубы — на пыльные скамьи метрополитенов[10]), с грохотом уносящих по душным туннелям, навстречу затхлым конторам и прилавкам сотни и тысячи заплесневелых людей — невыспавшихся, зевающих и апатично пережевывающих очередные утренние сенсации «Таймса» и «Дейли-Мейль».

Настоящий моряк любит только один раз в жизни и на всю жизнь. И единственная любовь его — это море. Он умирает, слушая вой норд-оста, а бездонные прохладные глубины морей к океанов служат ему местом последнего отдыха.

Злые языки утверждали, что кровь капитана Саргассо жидка и желта, как морская водоросль, имя которой он носил. Будущему капитану было три года, когда его выловили из Саргассова моря, где трехлетний младенец плавал на покинутой шлюпке. Семь лет после этого он пробыл в Поплейском сиротском доме, пока, в конец измученный тюремным режимом этого почтенного учреждения, не бежал оттуда. С того дня и до полной своей возмужалости он не расставался с морем.

Однако неясный страх сопутствовал Саргассо во всех его плаваниях. Жуткие рассказы о том, как его нашли в Саргассовом море, заставляли мальчика вздрагивать при одном упоминании о спокойных синих лагунах этого моря, омывающего золотистые просторы цепких и коварных водорослей. Выловленный в море младенец не мог пожаловаться на одиночество: трупы двух матросов и няньки-негритянки были его безмолвными спутниками.

Суеверные предания поколений моряков населили сине-золотое Саргассово море мертвецами и переполнили его тысячами «призраков» мертвых кораблей.

Страх рос вместе с Саргассо, и если десятилетний мальчишка Сэм с головой закрывался шершавым приютским одеялом, вспоминая историю своего спасения, то двадцать пять лет спустя отважный капитан Саргассо менялся в лице и погружался в мрачную задумчивость при одном упоминании собеседника о синем покое и золотых топях Саргассова моря…

* * *

Крупные весенние звезды дрожали и переливались на черном бархате неба, когда Сэм, вздрагивающий от холода и страха, в одной рубашонке спустился по водосточной трубе и бесшумно побежал к высоким стенам, ограждавшим питомцев сиротского дома от соблазнов мира. Там, за оградой Сэма ожидали тысячи неприятностей… может быть, Саргассово море… Здесь, в душных классах приюта благонравным поведением и успехами в науках он мог снискать расположение учителей и дам-патронесс, подготовив почву для блестящей карьеры гуттаперчевых воротничков, фальшивых бриллиантовых запонок и невыносимого блеска остроносых штиблет. Сэм легко спрыгнул со стены и, не колеблясь, помчался по пустынным безмолвным улицам…

У кабачка «Кошачий Глаз» он споткнулся о спящего моряка и разбудил его маленьким костлявым коленом, воткнувшимся в довольно круглый живот спавшего. Часы пробили три в ту минуту, когда увесистый удар кулака готов был обрушиться на мальчика. Но колокола портовых часов спасли его. Моряк прислушался к бою, рассмеялся и, держа Сэма в воздухе на вытянутой руке, чиркнул спичкой о подошву. Даже через двадцать пять лет Саргассо мог точно повторить слова и тон, каким они были сказаны:

— Разрази меня гром, если я не поймал русалку!.. Ошибся, сорок одна пушка!.. Это не русалка, а маленький леший, вдобавок совершенно не боящийся простуды… Сыночек, ты, по всем приметам, растоптал кишки дяди Билля как раз вовремя. Еще полчаса и старая калоша «Палладии» безвозвратно отчалил бы от пристани. Почему это ты крейсируешь в столь легкой оснастке? Разве у тебя нет дома?

— Ни дома, ни родных… Никого, сэр…

Вслед за этим моряк наполовину потащил, наполовину понес Сэма по дороге к порту. Дядя Билль, слегка спотыкаясь на ходу, болтал без умолку:

— «Палладии» — это мой бриг[11]), сыночек. Отходит на заре. Если бы ты не вздумал топтаться по моему животу именно в это время, я ни за что не услышал бы, как разбитые бубенцы дряхлой мэрии[12]) прозвякали шесть склянок[13]). А это наверно были бы мои последние склянки. Помощник уже давно точит на меня зубы и метит на мое место. Так, значит, у тебя нет дома, сынок? Хочешь быть моряком, а? Да? Ну, вот и прекрасно! Старый Билль Гоммидж сделает из тебя человека, сорок одна пушка!

По качающемуся скользкому трапу они взобрались на борт небольшого грязного брига. Причальные канаты были уже отданы, и маленький суетливый буксир нетерпеливо пыхтел, ожидая отплытия. Сэм хорошо запомнил краткую но могучую словесную битву между шкипером Билли Гоммидж и его помощником, хаос и невероятную суматоху прощания с портом, жуткий переход через Саргассово море, все возрастающий необъяснимый страх и бегство с «Палладина» в Бербайсе.

Но зов моря пересилил этот страх; море овладело им безраздельно. Он поступил юнгой на сахарное каботажное[14]) судно. Здесь он научился пить ром, как воду, а лучшие моряки дали ему первые уроки морского дела. Совершая более продолжительные плавания на все лучших и лучших судах, он, наконец, очутился в качестве второго помощника на клиппере[15]), крейсировавшем на линии Ливерпуль-Калиао.

Он оказался хорошим моряком. Он знал море, как свои пять пальцев, делал маневры с быстротой и точностью машины и изучил оснастку всех систем и типов кораблей. Но побороть страх перед Саргассовым морем было выше сил Сэма Саргассо. Он растравлял и взвинчивал его тем, что отыскивал в библиотеках старинные фолианты[16]), повествовавшие о различных суевериях моряков. Он испытывал болезненное удовольствие, читая о Летучем Голландце, возвещающем смерть встречным кораблям, о тысячах примет и зловещих предзнаменований, о тайнах Саргассов и иных уголков соленых просторов моря. Во время чтения волосы шевелились у него на голове, в завывании ветра в трубе чудилось ему похоронное пение, догорала, треща, свеча — но Саргассо не мог оторвать зачарованных расширившихся глаз от книги ужасов…

II. Безумство храбрых.

Это случилось на севере Атлантики. Была бурная январьская ночь, когда Сэм Саргассо совершил удивительный маневр. Спустив лодку с несколькими матросами, он спас с разбитого четырехмачтовика сорок пять человек. Газеты всех стран мира назвали этот маневр безумством храбрых, и этот случай дал Саргассо возможность получить корабль. Четырехмачтовик прибуксировали в порт, и владельцы судна послали за Саргассо.

Сэм Саргассо совершил удивительный маневр. Спустив лодку с несколькими матросами, он спас с разбитого четырехмачтовика сорок пять человек…

— «Сирену» приведут в порядок, мистер Саргассо. Если хотите, можете занять на ней место капитана…

— А в какой рейс отправляется судно? — перебил Сэм.

— Вы отведете его в Нью-Йорк с грузом угля. Затем «Сирена» совершит рейс в Китай, где пробудет некоторое время в составе торгового флота в Тихом океане…

Сэм колебался недолго. В этот же день он отвел «Сирену» к месту ссыпки угля в доке[17]) Барри. Пока в открытые люки с грохотом сыпался уголь, команда оснастила заново корабль. К вечеру все было готово, и Саргассо прошелся по грязной набережной, с удовольствием любуясь четким и стройным силуэтом «Сирены» на опалово-янтарном фоне угасающего заката. Потом он вернулся на корабль и критически-придирчивым взглядом осмотрел каждую деталь оснастки. Потом собрал команду и решительно потребовал смыть малейшие следы угольной пыли.

— В первый раз в жизни приходится слышать, чтобы анафемский угольный фургон отправляли в море чистым, — буркнул за ужином младший помощник. — Не прикажет ли мистер Саргассо повесить плюшевые портьеры у входа в угольные трюмы? Как вы думаете, мистер Фишер?

Саргассо не обратил внимания на колокол, звавший к ужину. Он продолжал тщательно осматривать корабль.

— Мистер Бене, мы учимся всю жизнь, и даже седина не дает нам патента на мудрость, — вразумительно ответил Фишер, старший помощник Саргассо. — Если шкипер прикажет вам вооружиться шваброй и замывать его следы, по мере того как он подымается по лестнице из трюма — вы обязаны это сделать. Свыкнитесь с этой мыслью, друг мой! Саргассо— капитан этого корабля, а кроме того, запомните, — он превосходный моряк.

Когда Фишер спускался в свою каюту за трубкой, Саргассо окликнул его:

— Мы кончаем погрузку сегодня в десять часов вечера. Позаботьтесь о том, чтобы экипаж сразу же принялся за уборку корабля. Огни пристани дадут достаточно света для этой операции.

— Матросы на берегу, сэр, — возразил старший помощник. — Нам не удастся залучить на корабль ни одного человека, если команда узнает, что ей придется мыть корабль в полночь, да еще у самого дока.

Саргассо строго взглянул на него:

— Экипаж должен быть на борту в десять часов вечера. Я считаю это вашей обязанностью, мистер Фишер. Если бы я был старшим помощником, я сумел бы это устроить. Я не сомневаюсь, что и мистер Бене мог бы это устроить, если бы…

— При чем здесь мистер Бене? — вскипел Фишер. — Я берусь доставить команду на борт и прошу вас не тревожиться, сэр!

Несколько минут спустя он заметил ядовито ухмылявшемуся младшему помощнику:

— Старая история! Недаром говорит пословица: посади нищего на коня — он поскачет к черту на рога. Сэм Саргассо, этот жалкий трус, дает нам такие приказания…

Помощники слышали, как Саргассо тихо насвистывал в своей каюте. Вскоре он перешел в столовую и стал стоя закусывать остывшей бараньей котлетой, отхлебывая из стакана тепловатый чай. В промежутках между едой и питьем он мурлыкал песенку:

Я солнечным утром бродил по полям,

Красавицу девушку встретил я там.

И пела красотка:

«Дуй, ветер, все утро! Дуй, ветер, эй-хо!

Росу осуши ты; дуй, ветер, эй-хо!»

Песенка резко оборвалась. Саргассо втихомолку выругался, словно сам удивляясь тому, что может петь подобный вздор. Но Бене был очень доволен.

— Вот вам, мистер Фишер, — ликовал он. — Это настоящая матросская песенка. Наш старик[18]) такой же человек, как и все мы, и вдобавок, настоящий моряк. Он мне нравится. Если желаете, я отправлюсь в город и соберу экипаж.

— О, пожалуйста! Думаю, что вы теперь из кожи будете лезть вон, чтобы впоследствии занять мое место!..

Бене задорно расхохотался. Он не имел ни малейшего желания продвигаться по служебной лестнице, наступая на пальцы сослуживцев. Однако он знал, где можно найти экипаж, и нашел его; он провел час с матросами в кабачке «Наяда Корсики», политично не вмешиваясь в их компанию; затем послал кельнершу за Янки-Джэком — грозой портовой полиции всех гаваней мира, первым коноводом в драках, пении, танцах и шумном ухаживании за портовыми красавицами. Чокнувшись с польщенным матросом стаканчиком рома, Бене сообщил ему обо всех выдающихся качествах шкипера, не упоминая ни словом о предстоящей уборке корабля.

— Ну, конечно, мы все вовремя будем на корабле, — проревел Янки-Джэк. — Покажите мне только подлеца, который вздумает опоздать: я сделаю из него отбивную котлету. Вы тоже мне нравитесь, сыночек! Корабль никогда не собьется с курса, если помощники капитана и матросы тянут в одну сторону. Ступайте к ребятам и выпейте с нами букашечку…

III. История португальского фрегата «Санта-Доминго».

Понятие о мерах емкости у Янки-Джэка было несколько своеобразно: литровая бутылка оглушительной крепости рома вмещала только три его «букашечки». Через полчаса завывающая шеренга матросов, дружно обнимавших друг друга за талии, подошла к пристани. Фишер немедленно позаботился о том, чтобы «Сирена» подальше отошла от набережной. После этого дело пошло гладко: людей записали в списки, корабль объявили начавшим плавание — и жестокие законы морской дисциплины вступили в свои права.

«Сирена» встретила утреннюю зарю, очищенная от малейшей пылинки угля. Измученную команду отправили позавтракать и соснуть часа на два до прихода буксира. Саргассо не покидал палубу ни на минуту, критикуя работу так придирчиво, что помощники дошли до бешенства, а экипаж готов был взбунтоваться. Весь проявленный накануне Янки-Джэком энтузиазм испарился при первом же взмахе шваброй.

— Это не капитан, братцы, а тюремный надзиратель, — произнес свой приговор Джэк, вылавливая из дымящейся тарелки куски мяса. — Хуже: старая кастелянша из холерного барака, помешанная на чистоте. Как ты думаешь, престарелый сын коровы?

Собеседник Джэка вяло улыбнулся беззубым ртом. Старику было бы простительно уклониться даже от словесной битвы со страшным Янки-Джэком. Но он не сделал этого.

— Глупости ты говоришь, Янки, — прокаркал он разбитым голосом. — Нужно тебя хорошенько накормить дубиной — тогда ты научишься живее поворачиваться и не трепать зря языком. Саргассо — молодчага-шкипер, настоящий капитан. Мне больше семидесяти лет, мальчик, а ведь ты не слышал, чтобы я выл из-за работы, не так ли?

Янки-Джэк собрался рассвирепеть, но, встретив добродушный взгляд мутных старческих глаз, нехотя рассмеялся.

— Ты так чертовски стар, — буркнул он нехотя, — что уже и выть-то — толком не можешь…

— Да, мальчик, — бормотал, не слушая его, старик, — Билль Гоммидж никогда не выл из-за работы. Билль Гоммидж был когда-то капитаном брига «Палладин» — самого прекрасного брига, который когда-либо распускал паруса в Атлантике. Именно Билль Гоммидж познакомил будущего капитана Саргассо с морем и дал ему первые уроки морского дела…

— Ну, и горазд же ты, старина, врать! — проворчал скептически Янки-Джэк, отправляя в свою пасть гигантский кусок мяса…

* * *

…Буксирный пароход привез телеграмму. Саргассо вскрыл ее; в ней стояло: «Мистер Раус вчера умер. Отложите выход в море до дальнейших распоряжений».

Лицо Саргассо приобрело землистый оттенок. Приподнятое радостное настроение сняло как рукой. Мистер Раус — старший компаньон фирмы — был человек, поручивший ему командование «Сиреной»!

Он позвал старшего помощника и объявил ему:

— Вывесьте малярные качели через борт и обведите «Сирену» синей полоской. Потом отыщите Бене и прикажите приспустить флаг до половины мачты[19]) когда пробьет восемь склянок.

Фишер ушел, а Саргассо принялся нервно шагать по палубе. Черная кошка баталера[20]), подняв хвост трубой, подошла к нему и с громким мурлыканьем стала тереться о его ноги. С исказившимся лицом капитан нагнулся и швырнул отчаянно мяукавшее животное через борт. Через минуту он уже висел на спускавшемся в воду лине, возясь с фыркающей, царапающейся кошкой, вытащил ее из воды и перебросил, на палубу буксира.

— Увезите эту дрянь, — крикнул он вне себя. — Увезите, иначе я за себя не отвечаю!

После этой дикой выходки Саргассо вдруг затих и словно ушел в себя. Вся энергия покинула капитана. Он сидел в каюте, безучастно перелистывая страницы судового журнала, и машинально повторял:

— Синяя траурная полоса на первом корабле, который я поведу в море… Синяя полоса… Синяя полоса…

Лицо Саргассо было смертельно бледно.

— Вдобавок на «Сирене» оказалась черная кошка… Черная кошка и синяя полоса… Несчастье никогда не приходит одно… Теперь только недостает негритянки-пассажирки, чтобы «Сирена» полным ходом отправилась без пересадки, на тот свет…

В дверь каюты постучали. Принесли новую телеграмму:

«Выходите в море с вечерним приливом. Приготовьте каюту для пассажирки, едущей в Нью-Йорк со служанкой».

Пока, принесший телеграмму, матрос не удалился, Саргассо не произнес ни слова. Только суровые губы его чуть заметно задрожали. Матрос вышел — и капитан бросился к письменному столу и приготовился писать рапорт о своем отказе от командования «Сиреной».

— Проклятие! — выругался он, злобно втыкая перо в песочницу. — Даже мои помощники издеваются над моим суеверием у меня за спиной. Пусть приезжают сюда все женщины мира — я докажу им… Баталер! — внезапно заорал капитан.

В каюту влетел испуганный баталер.

— Приготовьте большую каюту для двух пассажирок. Потом отправляйтесь в город и купите какой-нибудь провизии поизысканней… Живых цыплят, фруктов… — Саргассо мучительно напряг воображение: —Фруктов… шоколада… вы слышите?

— Есть, сэр, — почтительно сказал баталер.

— Так чего же вы стоите пнем дубовым? Ясно сказано: приготовить каюту, и убираться в город за изысканной провизией.

Баталер вылетел из каюты, как ракета. Саргассо схватил книгу и попытался читать. Через пять минут, точно обжегшись, он швырнул книгу на пол.

Книга эта, собрание коротких морских рассказов и стихов, начиналась уже знакомой Саргассо страшной повестью о португальском фрегате «Санта-Доминго». Корабль этот был нагружен мясом и переполнен крысами! Внезапно налетел шквал, изломавший мачты, потом мертвый штиль сковал море, и «Санта-Доминго» долгие месяцы простоял неподвижно, сжигаемый тропическим солнцем и окутанный удушливыми испарениями разлагающегося мяса. Раскаленный зной, проникал днем в отдаленнейшие закоулки корабля, а короткие прохладные ночи освещались фосфорическим блеском глаз крыс, мир садами высыпавших на палубу. Капитан «Санта-Доминго» приписывал все свои злоключения тому, что у него на корабле была черная кошка. Но только черная кошка — ничто по сравнению с рядом, зловещих примет, сопутствовавших отплытию «Санта-Доминго»! И Саргассо, дрожа от страха, читал дальнейшие подробности этой чрезвычайно «страшной» истории: как черная кошка перескочила через борт, испуганная (слушайте! слушайте!) девушкой негритянкой, тайком спрятавшейся на корабле, как раз накануне выхода в море…

— Проклятый дурак! — ругнулся Саргассо по адресу капитана «Санта-Доминго». — Если бы он выбросил за борт вслед за кошкой и негритянку — ему больше бы повезло в смысле погоды…

Он остановился у борта, наблюдая за работой команды, выспавшейся, освежившейся холодным душем и имевшей вид дельного экипажа. Работа спорилась в их руках, и только старик, с трудом распутывавший бесформенный клубок соломенно-желтого манильского каната, нарушал своим видом кипевшую жизнью и энергией работу матросов. Старик казался таким слабым, что Саргассо решил назначить ему возможно более легкую работу, как только «Сирена» выйдет в море.

IV. Очаровательная мисс Раус.

Пассажирка приехала поздно вечером.

— Я — мисс Раус, капитан, — сказала она с печальной улыбкой. — Вот письмо от поверенного фирмы, которое, мне кажется, объяснит вам, в чем дело. Глубоко сожалею, что мне пришлось побеспокоить вас.

Мисс Раус оказалась такой очаровательной девушкой, какую только может пожелать встретить любой моряк; но Саргассо принял ее более чем невежливо. Машинально приняв письмо, он не удостоил мисс Раус не только ответом, но даже взглядом. Он смотрел через ее плечо, смотрел со все возрастающим ужасом на черную, как уголь, служанку. Взгляд Саргассо был так выразителен, что негритянка, встретившись с капитаном глазами, невольно съежилась. Старик-матрос, наблюдавший эту сцену с куском каната в руках, ухмыльнулся. Он решил, что шкипер онемел от восхищения при виде мисс Раус, и поспешил на помощь.

— Куда прикажете положить чемоданы? — сказал он, выступив вперед.

Саргассо стряхнул с себя столбняк, позвал баталера и велел ему отвести пассажирок в приготовленную каюту.

Когда они удалились, старик подошел к капитану, приложил руку к козырьку и робко сказал:

— Прошу прощения, сэр. Вы помните старого Билли Гоммидж, не правда ли? Того, кто дал вам первое место на корабле, сэр, — добавил он, виновато улыбаясь. — Очень рад видеть вас капитаном, сэр.

Саргассо всмотрелся в смущенное лицо старика, и брови его угрюмо нахмурились. Усилием воли он сдержал себя и изобразил на лице род кислой улыбки.

— Гоммидж, — заявил он, — это вам следовало бы командовать на этом мостике. Но уж если вам приходится плавать на баке, то я рад, что это мой бак.

Вблизи раздались веселые голоса пассажирок. Гоммидж поспешно сказал:

— Я помню, сэр, что вы прежде верили во многие старые басни о море. Не верьте той, которая говорит, что опустившийся капитан приносит несчастье судну. Старина Билль Гоммидж никому еще не приносил несчастья, кроме самого себя.

Старик опять приложил руку к козырьку и быстро спустился вниз по лестнице.

Никто не смог бы смотреть на мисс Раус более тридцати секунд, не ощутив непреодолимой потребности улыбнуться. Вот почему не прошло и минуты, как кислая улыбка на бронзовом от загара лице Саргассо приобрела определенный привкус сахара. Даже и теперь, в первые часы сиротства, девушка выглядела такой хорошенькой и ласковой.

— Все ли рассказало вам привезенное мною письмо? — озабоченно сказала она. — На всякий случай скажу, что я приемная дочь покойного мистера Раус. Еще ребенком меня подобрал в море один из его кораблей. Мне сказали, что и вас нашли в море. Верители вы, что…

— Привезенное вами письмо рассказало мне все, мисс, — сухо прервал ее Саргассо. — Удобно ли вы устроились в каюте? Если все в порядке, мы можем сейчас же поднять якорь.

Большие серые глаза девушки раскрылись еще шире. Не менее сухо она. поблагодарила Саргассо за заботливость и, отвернувшись, занялась своим дорожным альбомом, аккуратно раскладывая между листами образцы папоротников. Саргассо, озабоченный близким выходом в море, несколько раз быстро прошел мимо нее.

— Капитан, — нехотя позвала девушка. — Вот эта водоросль… Вы моряк, и знаете, вероятно, особенности морской флоры. Как засушить эту веточку, чтобы она не потеряла своего чудесного болотистого цвета?

Это была водоросль Саргассова моря. Капитан сверкнул глазами на озабоченную мисс Раус, прошипел что-то невнятное и, к величайшему удивлению девушки, пулей сорвался с места и помчался по мосткам к дымившему буксирному пароходу.

V. Чрезвычайно зловещие приметы.

Серый рассвет… Серое море… Серый туман и лениво двигающийся серый корабль, оставляющий борозду серой пены на гладкой поверхности спокойно дремлющего моря…

«Сирена» пробыла уже две недели в море. Противные ветры, штили, туман — все было против Саргассо. Тяжело нагруженный корабль лениво двигался по мертвенно-спокойному морю.

Капитан, изнывая от скуки, все свободное от вахты время проводил в каюте, перечитывая старые морские журналы.

Письмо компаньонов покойного Рауса привлекло его внимание. Он снова перечитал один абзац.

«Мисс Раус подобрали в лодке, плававшей по Атлантике. Ее тоже сопровождала негритянка — такой же младенец, как и она. В этом совпадении заключается интересная возможность. Будем надеяться, вы поладите с мисс Раус и в одном из следующих сообщений дадите нам Знать, как прошло ваше плавание не в одном только деловом отношении».

Саргассо скомкал письмо и направился на палубу.

— Мистер Фишер! — крикнул он.

Помощник, окончивший брасопить реи, подбежал к капитану.

— Вы правите слишком далеко к югу, — заворчал Саргассо. Если увидите на воде хотя клочок желтой водоросли — немедленно поворачивайте на север.

К ним подошла мисс Раус, зябко кутавшаяся в меховую накидку.

— Бррр! — проговорила она, вздрагивая: — Неужели на парусных судах всегда бывает такая погода. А ведь по времени года могло бы быть тепло. Как вы думаете, встретим мы пловучие желтые водоросли? Говорят, что это очень красиво.

Саргассо захотелось быть вежливым, сильнее, чем ему чего-либо и когда-либо в жизни хотелось. Именно поэтому он ничего не ответил на вопрос девушки и, повернувшись к ней спиной, скрыл исказившееся лицо.

— Мистер Фишер, — позвал он через минуту. — Вахту наверх! Приготовиться к повороту!..

Они плыли к северу, пока на море не появились пловучие ледяные горы. Однажды ночью, когда «Сирена» проходила мимо величественного айсберга[21]), перламутрово-молочные очертания которого напоминали фантастический готический замок, огромный четырехтрубный пассажирский пароход огненным видением выплыл из-за него, и запоздалая сирена его проревела тревожным сигналом.

«Сирена» проходила мимо величественного айсберга, перламутрово-молочные очертания которого напоминали фантастический готический замок.

Заспанный вахтенный, перепуганный до потери сознания неожиданным появлением айсберга и ревом парохода, сделал шаг назад, оступился и полетел в море. Выбежавший из рубки Фишер тупо смотрел на несущийся на них пароход и барахтавшегося в волнах матроса и хриплым голосом отдавал сбивчивую и растерянную команду. Потом он бросился к рулевому, оттолкнул его и изо всей силы налег на колесо.

Пароход надвигался, как неумолимый смерч. Было мгновенье, когда его острый нос, казалось, готовился перерезать пополам «Сирену». Прошло несколько томительных мгновений — и глубокий вздох облегчения вырвался из груди команды. Огромный пароход, легко прикоснувшись к борту «Сирены», стал удаляться. Саргассо, бледный, как мел, появился на палубе.

— Что случилось? — закричал он. Взгляд его упал на уходивший пароход. — Пробоина?

— Негодяй только слегка задел нас, — Проворчал Фишер. — Надо вытащить Дика— он купается в море.

Саргассо молча подбежал к борту. На озаренной луной полосе взгляд его уловил темное пятно, легкий ветерок донес призыв о помощи. Саргассо, не раздумывая, бросился в воду…

VI. Саргассо побивает рекорд невежливости.

Ветры не благоприятствовали «Сирене». После упорной борьбы со штилями они потеряли северные пассаты и подходили к пределам Саргассова моря. Солнечное небо, свежий ветер и сверкающие волны стали обращать каждый наступающий день в радостный праздник — праздник для всех, кроме Саргассо.

Следующий день застал «Сирену» скользящей по полю золотых водорослей. Саргассо не выходил наверх, пока не настала пора полуденных наблюдений.

Он поднялся на палубу вместе с мисс Раус и, сжав губы, посмотрел на перепутанные водоросли. Акула — длинная, фантастически-худая, злобная акула— плыла, преследуя «Сирену», у самой кормы.

— Кто-нибудь должен умереть на «Сирене»? — насмешливо засмеялась девушка, уже вошедшая в курс морских суеверий. — Но вы ведь не верите в это? — добавила она, делая ударение на слове «вы».

— Пусть не верит, кто не хочет, — ответил капитан коротко и принялся возиться с секстантом[22]). Однако он не отдал команды взять курс, на север, чтобы выйти из водорослей.

Когда пробило четыре склянки первой вечерней вахты, повар опрокинул на себя полный кипящий котел. В полночь он умер. При восьми склянках утренней зари, раньше, чем сменившиеся вахтенные отправились в камбуз получить завтрак от Билля Гоммидж, заместителя повара, покойника похоронили.

— Теперь мы предаем это тело волнам, — бормотал невыспавшийся, с позеленевшим лицом Саргассо. — Да упокоится оно… Бросайте его, мистер Бене, чорт вас дери, чего вы медлите! — закричал он нервно, перевешиваясь через перила.

Мисс Раус смотрела на эту тяжелую церемонию с покрасневшими от слез глазами, готовая разрыдаться. Приподняли задний конец доски: оттягченное грузилом тело выскользнуло из-под флага, и почти бесшумно погрузилось в водоросли. На мгновение они расступились, блеснув лазурной голубизной воды и белым кружевом пены.

— Вдруг черный плавник перерезал золотые водоросли. Саргассо застыл у борта, как изваяние. Плавник быстро описал круг, затем понесся вперед, обрезал нос «Сирены» — и снова поплыл к корме. Застыв на минуту на месте, акула выставила из водорослей длинную, блестящую, точно лакированную спину и, вильнув хвостом, сразу исчезла.

— Какая это примета? — спросила с любопытством мисс Раус.

Саргассо молча посмотрел на нее. Он, очевидно, задался целью побивать рекорды невежливости, потому что и на этот раз не удостоил девушку ответом. Она раздраженно пожала плечами и подошла к Фишеру.

— Какая это примета? — рассмеялся тот злобно. — Старые бабы в подобных случаях думают, что корабль никогда не вернется в свой порт. Некоторые капитаны тоже в это верят — я подразумеваю тех, у кого в котелке не все в порядке, мисс.

«Сирена» продолжала свой медленный путь, все более углубляясь в водоросли. Много рассказывается об огромном, мертвом, насыщенном бронзовым золотом водорослей море, где стволы столетних деревьев и обломки кораблей разных веков кружатся в бесконечном однообразии заколдованного круга. Но это были сказки, старые морские сказки! Ни хороводы старинных фрегатов и бригантин, ни пловучие острова, населенные ухмыляющимися мертвецами, и таящие неисчислимые сокровища — ничто не преграждало путь «Сирене». Она встретила цепкие сети водорослей, она попала в полосу штиля, она потеряла пассаты[23]) — и, как зачарованная, медленно ползла там, где ей следовало смело и свободно пенить, поверхность моря.

VII. Кровавое мерцание звезды Альдебаран.

Вечером этого дня у Янки-Джэка был длинный разговор с Фишером. Янки-чинил стаксель[24]), и чинил его, надо сказать, преотвратительно. Однако, после этого длинного разговора, старший помощник отошел от собеседника с выражением лица, какое бывает у человека, совершенно удовлетворенного данными ему объяснениями, Надо полагать, однако, что объяснения эти не совсем удовлетворили Билли Гоммиджа, заменившего покойного кока[25]), который краешком уха слышал маленький кусочек этого длинного разговора.

— Когда вы приближаетесь, мисс, — заметил он подошедшей девушке, — кажется, будто после штиля подул свежий ветерок…

Он вежливо отложил в сторону зловонную старую трубку, вспомнив о галантности прежней, более блестящей поры своей жизни. Мисс, Раус ласково улыбнулась, подняла трубку и поднесла ее к огрубевшим губам старика.

— Курите, Билль, — заявила она, присаживаясь на свернутый моток каната. — Плавание наше затягивается, правда?

— Оно настолько затянулось, мисс, что старший помощник начинает болтать с матросами о том, о чем совсем не следовало бы говорить. Я сам когда-то был капитаном брига «Палладии» — самого прекрасного и самого гордого брига, на котором когда-либо развивался торговый флаг Англии. Я это дело знаю, мисс Раус, я знаю людей и никогда не ошибаюсь в них, и откровенно говорю вам — это совсем неладно.

Девушка насторожилась и придвинулась поближе к Биллю.

— Раскажите, дедушка! Вы о чем-то умалчиваете, что-то скрываете от меня. Да, да, Билль, не отпирайтесь!

— Сейчас не время, мисс, — загадочно сказал Гоммидж, оглядываясь на приближающегося Янки-Джэка. — Если у вас найдется свободная минутка после ужина, я расскажу вам всю историю. Чего тебе нужно, Джэк?

* * *

Когда первая вахта была на месте и «Сирена» приготовилась к ночи, Гоммидж вышел на свиданье, одетый в чистую шерстяную фуфайку, с новой глиняной трубкой в зубах. Чистые фуфайки вызывали у него зуд, и он ненавидел необкуренные трубки; однако Билль терпеливо ждал, переминаясь, с ноги на ногу, затягиваясь и с отвращением сплевывая через борт. Вскоре легкая призрачная фигура плавно спустилась к нему по лестнице.

— Я заставила вас ждать, Билль.

Гоммидж сразу же начал свой рассказ. Большие переливающиеся звезды усеивали бархатное небо, девушка стояла так близко к нему, и старик немного робел и говорил более принужденным и скованным языком, нежели обычно.

— Прошу прощенья, мисс, — сумрачно закончил он. — Болтают, слишком много болтают, у нас на «Сирене». Мистер Фишер и Янки-Джэк тявкают, как псы, простите за выражение. Я — старый капитан, капитан брига «Падладин», самого блестящего и самого гордого брига, на котором когда-либо развевался флаг Англии, да будет мне позволено так выразиться. Мисс Раус, старина Билль знает людей, старина Билль никогда еще не ошибался в людях и старина Билль говорит вам: ничего не, может выйти путного из того, что команда пускается в критику действий капитана. Сэм Саргассо, быть может, и суеверен, но он никогда не позволит суеверию помешать исполнить его долг капитана. Я, может быть, и старый дурак — да будет прощено мне это грубое выражение, — но Сэм Саргассо — сорок одна пушка! — именно таков, каким должен быть настоящий моряк…

Кто-то позвал Билля. Он удалился, и удивительно скоро, точно из-под земли, вырос Янки-Джэк. Через минуту тихо скрипнула дверь кормовой каюты, и небольшая закутанная фигурка последовала за обоими матросами. Мисс Раус была уже на юте и расспрашивала Саргассо о звездах.

— Видите эту крупную, красивую звезду на западе? Это — Альдебаран… Куда, однако, запропастился мистер Фишер?! Пора производить наблюдения.

— Может быть, вы позволите сходить за ним, капитан?

— Не беспокойтесь, мисс… — Саргассо растерялся и запыхтел, как слон. — Право, вы очень любезны… Гм… — Он возвысил голос. — Мистер Фишер, где же вы?

Мисс Раус хотела сказать что-то о помощниках, треплющих языки с матросами, обсуждая действия капитана, но в этот момент вошел Фишер. Саргассо и помощник занялись вычислениями. Капитан показал девушке, как обращаться с секстантом, и новизна ощущений захватила ее. Черная ночь накрывала их своим пологом, красный Альдебаран сверкал ей навстречу из маленького зеркальца, вспыхивала, разгораясь, трубка Саргассо, освещая его упрямое лицо и глаза… Глаза сурового капитана Саргассо! Эти глаза были неузнаваемы…

Впрочем, мисс Раус легко могла ошибиться: ночь была такая темная (и такая ласковая), а зеркальце секстанта было такое крошечное, что щеки их на один краткий миг соприкоснулись даже, когда они следили вдвоем за рубином Альдебарана, истекавшим кровью в агатово-черной оправе неба. А в таком положении, когда щека касается щеки, очень трудно следить за выражением лица собеседника…

VIII. Кровопролитие на палубе «Сирены».

Колокол на корме музыкально прозвонил четыре склянки, и ему ответил более резкий звук колокола с бака. Янки-Джэк протопал на корму, чтобы сменить рулевого, и смененный рулевой, зевая, спустился по лестнице. Смененный вахтенный подошел к юту[26]), где дежурил Фишер, и крикнул:

— На вахте Ягер!

Он не назвал Фишера «сэром», как того требовала дисциплина морского судна, и, уходя, бросил:

— В двух кабельтовых к югу какая-то темная масса. Думается мне, что это покинутый корабль.

— Так почему же ты, чорт бы тебя, подрал, не доложил об этом сразу?

— Потише, Фишер, — огрызнулся матрос. — Какая это муха вас укусила?!

Фишер закусил губы до крови, но смолчал. Он зашагал по юту, весь дрожа от ярости. Матрос оглянулся по сторонам, тихо засвистал, затем бросился к каюте негритянки и остановился, чутко прислушиваясь. Стало так тихо, что тишина зазвенела у него в ушах. Потом скрипнула дверь, маленькая фигурка вышла из каюты, подошла к баку с водой и налила себе кружку. Было слышно, как вода из плохо закрытого крана капала на эмаль подноса. Матрос тихо зашипел, и негритянка едва не выронила стакан. В следующую минуту она очутилась в его сильных объятиях, смело смеясь ему в лицо. На палубе появилось еще два человека.

— Ступайте и приведите сюда старшего помощника, — прошептал человек, державший негритянку. — Фишер болтает такое, словно он раздумал…

— Только не теперь, — проговорила она, задыхаясь и извиваясь в его сильных объятиях.

— Нет, милочка, именно теперь.

— Нет, нет! Моя барышня… Пустите меня к ней…

Один из матросов тихо рассмеялся и направился к каюте мисс Раус. Негритянка стала отбиваться изо всех сил.

— Не смейте туда входить. Сам, пустите меня сейчас же!

— Ты замолчишь? — сдавленным топотом спросил матрос и попытался закрыть ей рот рукой. Негритянка закричала. Сам бешено схватил ее за горло и в тот же момент, задыхаясь и хрипя, упал на землю. Струя крови полилась из его груди, где торчал всаженный по рукоятку нож — нож маленькой негритянки.

С минуту матросы простояли неподвижно, застыв от ужаса. На палубе раздался крик и выстрел, потом с железным лязгом оглушительно захлопнулась дверь. Негритянка бросилась к матросам, стоявшим у двери каюты мисс Раус. Они схватили ее; внезапно все пространство палубы наполнилось людьми, громовый голос Янки-Джэка проревел команду, и он повел матросов в атаку на Саргассо.

Саргассо отпрянул назад в свою каюту, отыскивая глазами оружие. Юный Бене, встретившись с первой настоящей грубой жизненной драмой, бросился вперед с голыми кулаками. В дверях каюты показалась стонущая, окровавленная, шатающаяся на ногах фигура. Закопченая порохом и страшная — нижняя часть лица ее была отстрелена.

— Берегитесь, капитан, берегитесь! — завыла фигура и тут же упала. Упала она поперек тела убитого негритянкой матроса, затем ощупью поднялась, зажав в скрюченных пальцах покрасневший от крови нож. Сквозь ревущую и беснующуюся толпу, она качнулась вперед, наткнулась на спину Янки-Джэка, прицелившегося в Саргассо, и с хрустом погрузила сталь в позвоночник главаря.

— Саргассо, я плачу за свою глупость, — простонал Фишер и упал к ногам капитана, прикрывая телом револьвер, выпавший из рук Янки-Джэка.

Бене пал под напором врагов. Мисс Раус стояла на пороге своей каюты, оцепенев от ужаса. Вверху на палубе, под черным шатром неба, где переливался и дрожал рубин Альдебарана, чей-то звонкий голос ревел немыслимые угрозы по адресу тех, кто осмелится коснуться его.

Брошенный меткой рукой графин просверкал в воздухе, и Саргассо упал, истекая кровью, льющейся из рваной раны на лбу. Мисс Раус втолкнули обратно в ее каюту, щелкнул ключ — и после невыразимого грохота вновь настала жуткая тишина…

IX. Мертвый покой мертвого корабля.

Как мучительно болела голова! Она лежала на чем-то мягком и податливом. Туго закрытые глаза страшно запухли. Маленькие горячие пальцы пытались раскрыть веки, тихий голос приговаривал что-то над ним.

Еще один звук — равномерный, ритмический, точно похрустывающий. Что это? Саргассо попытался подняться — и со стоном опустился.

— Кошка!.. — наконец ухитрился произнести он глухим голосом. Легкий смех ответил ему, веки одного из запухших глаз, под усердными пальцами таинственной сестры милосердия, раскрылись, и Саргассо увидел ночь, звезды и багровый шар луны на горизонте. Капитан сделал новую попытку заговорить, но это ему не удалось: пальчики, смочившие ему глаза, задрожали и тихий голос сказал:

— Лежите тихо. Они подумали, что вы умерли, и оставили нас вместе на этом корабле, чтобы наказать меня за то… Ax!..

Это было восклицание ужаса.

Вблизи раздались возня и писк, и что-то пробежало по ноге Саргассо. Он вздрогнул от непреодолимого отвращения. Что-то большое перелетело по воздуху над его лицом, раздался более громкий писк, треск костей и, наконец, фыркающее мурлыканье кошки, поймавшей добычу.

Страх придал силы капитану. Нащупав руками огромный свиток истлевшего, рассыпающегося в труху каната, он оперся о него и поднялся.

— Я оставлю вас на минуту, сэр, — сказала ему невидимая спутница.

Через минуту она поднесла к его губам деревянную чашку, наполненную до краев теплей несвежей водой.

— Скоро вы сможете видеть, — сказала она с нервным смехом. — Ну, и счастливо же вы отделались!..

Целый час промывала она ему глаза, не говоря ни слова.

Саргассо упорно молчал. Потом короткий желчный смешок вырвался у него.

— Меня называют трусом, — проговорил он резко. — Говорят, что я суеверный дурак. Почему? Потому, что я верю в то, что синяя полоска приносит несчастье, что акула чует, когда судно обречено на гибель, что не бывает удачи, если на борту есть черная кошка или черная девушка. Ну, вот…

Пальцы, смачивавшие ему глаза, дрогнули. Потом внезапно свет проник сквозь узкие щелочки раскрывшихся век. Желтая круглая луна стояла почти в зените. Звезды побледнели, и прохладный предутренний ветерок прошумел над разбитым покинутым кораблем. Огромный черный кот с выгнутой спиной и поднятым трубой хвостом потерся о ноги Саргассо. Он повернул голову — и синеватые белки негритянки встретили его взгляд… Жирная крыса нахально пробежала у него по ноге. Он швырнул ей в догонку обломком мачты, поднялся и, шатаясь, точно от нестерпимой боли, побрел по палубе.

— Это крыса, сэр, — виноватым тоном шепнула негритянка. — Наш корабль кишит крысами, но кот держит их в порядке.

Девушка достала из неведомого тайника несколько заплесневевших галет и накормила капитана. Пока он жевал е усилием твердые, как камень, горьковатые сухари, девушка рассказала удивительную историю:

— Янки-Джэк — вот кто был запевалой в этом заговоре. Он убедил матросов, что их плавание затянулось только из-за ваших суеверных страхов. Мистер Фишер не вступился за вас. Он назвал вас сумасшедшим, и Янки-Джэк ревел от восторга, когда слушал его болтовню. Они остерегались говорить лишнее при Гоммидже, и он велел мне разведать обо всем. Я так и сделала. Я любезничала напропалую с этим верзилой Джэком и одним матросом, которого они называли Сэмом… Я его заколола потом, в ту ночь…

За бортом, в дробящейся полосе лунного света, из моря поднялось что-то белое и сверкающее, призрачное и жуткое и издало дикий звук:

— У-и-о-о-ох!

— Ай! — пронзительно закричала девушка, прижавшись к Саргассо. — Что это?

— Дельфин, — нетерпеливо ответил капитан. — Расскажи мне остальное. Рассказывай скорее.

— Они стали побаиваться Фишера. Заметив, что он колеблется, они так быстро принялись за дело, что застали меня врасплох, когда я шла к вам рассказать все.

— И бедняга Фишер поплатился, — пробормотал Саргассо. — Да и ты тоже поплатилась, девочка моя. Ты поплатилась за то, что играла с огнем.

Девушка с мольбою протянула руки капитану.

— Капитан, мисси Алис всегда говорила, что вы — настоящий моряк. Вы найдете, вы должны найти способ спасти нас. Мисси Алис назвала вас героем, когда услышала о том подвиге, который сделал вас капитаном «Сирены». Мисси Алис утверждает, что вы всегда добьетесь всего, чего захотите!

Ироническая усмешка сбежала с лица Саргассо, и что-то сильное и суровое сковало его упрямые черты…

Капитан совершенно беспристрастно оценивал положение. Яркий, синеватый лунный свет позволил ему отлично рассмотреть полузатонувший кузов корабля на котором они находились. Единственная мачта, голая и белая в свете луны, перекрещивалась обрывком грот-реи, походя на чудовищную виселицу. Трупы десятков мертвых крыс устилали палубу, и запах гнили и разложения исходил из исковерканного трюма. Кроме них на палубе находился громадный меланхолический черный кот с фосфорическими зелеными глазами.

Худшего положения Саргассо не мог себе представить. Все те ужасы, которые рисовало ему еще накануне воспаленное воображение суеверного труса, были налицо, соединяясь и нагромождаясь в зловещий пейзаж…

X. Война приметам и мир — черному коту.

Отвратительный запах привел Саргассо к люку, и он смог проверить глазами воспринятое носом. Покинутый корабль был нагружен зерном. Зерно это проросло, набухло, сгнило, перебродило в массу невыразимого разложения, в которой жили, боролись и умирали тысячи жирных крыс. Саргассо понял, как ухитрился кот пережить, быть может, измерявшийся годами срок своего пленения. Ему не приходилось ни голодать, ни бороться за пищу. В брезентах, прикрывавших люки, скопились лужи дождевой воды. Дожди возобновляли запасы воды у кота, а в случае засухи к его услугам была кровь крыс.

Близился рассвет, небо стало сиреневым, потом зеленоватым, и розовые улыбки солнца зажглись на востоке. Девушка-негритянка сладко спала, свернувшись калачиком на свертке полуистлевшего брезента. Саргассо бродил по кораблю, исследуя его запасы. Кроме ящика галет, он нашел в камбузе котел с прогорклым салом, бочонок с мясом, плававшим в густом рассоле, и несколько жестянок консервов.

Спасательная шлюпка, растрескавшаяся и сильно пострадавшая от непогоды, уныло висела на чеках. Саргассо ощупал тали[27]). Они рассыпались под его рукой, обратившись в сухую пыль. Он нажал плечом на корму, шлюпка подалась вперед, сломала чеки и с громким плеском скатилась в море.

Саргассо прыгнул за нею с ловкостью кошки. Он не колебался ни секунды, но прикосновение к водорослям исполнило его содроганием. Водорослями — зловещими водорослями Саргассова моря — он привязал шлюпку к кораблю и, тяжело дыша, бледный от отвращения, поднялся на палубу. Солнце уже взошло, когда он вычерпал из лодки воду и, крепко привязав ее обрывком цепи, в полном изнеможении повалился на брезент и забылся на несколько часов тяжелым сном.

Огненный глаз солнца скатывался в золотые просторы моря, когда капитан Саргассо и негритянка кончили приготовления. Они втащили шлюпку на палубу, перевернули ее и покрыли дно и бока пластырями, смазанными смолой, найденной в каюте корабельного плотника. Потом в быстро сгущавшихся вечерних сумерках они долго жевали галеты, запивая их тепловатой водой из брезента.

— Ну, кажется, мы заслужили отдых! — Заслужили, капитан, — улыбнулась негритянка, устало откидываясь на импровизированный диван из брезентов. — Сдается мне, что ваша хандра прошла бесследно. Слишком у вас счастливое выражение лица.

— Ну, уж и счастливое, — скептически заявил Саргассо. — Боюсь, что счастье тут не при чем.

— Счастье в труде, мистер Саргассов— пылко возразила девушка, — а смелый человек трудится там, где другие складывают руки и плачутся на свою судьбу.

Саргассо ничего не ответил. Он взял на руки черного кота и принялся гладить его. Крупные звезды усеивали серебряными фонариками темно-синий атлас неба, и громкое мурлыканье кота звучало заглушенным боем отдаленных барабанов, аккомпанируя пению Саргассо:

Много тысяч миль пред нами,

Много тысяч позади.

Старый океан, волнуясь,

Нас готов домой нести.

Джэк, ликуй, тебя с улыбкой

Встретят чудные уста,

И приветом засверкают

Милой девушки глаза…

— Я знаю эту песню, — шепнула девушка. — Меня научила ей мисси Алис.

— Мисс Алис? — задорно переспросил Саргассо. — Мисс Алис… — повторил он тихо, и голос его задрожал. — Мне надо повидать мисс Алис, повидать возможно скорее. Мне необходимо ей что-то сказать…

Они легли спать, и большой черный кот, громко мурлыкая, лег между ними на страже. Неровный свет разбитого жестяного фонаря, заправленного прогорклым салом из камбуза[28]), помогал коту охранять спящих от шмыгавших вокруг крыс.

На заре капитан опять был на ногах. С ловкостью прирожденного моряка он взобрался на самую высокую часть корабля и осмотрел море. Ничто не прерывало утомительного однообразия золотых просторов Саргассовых полей. Сверкающий ослепительный шар солнца поднимался на востоке, небо не обещало близкого ветра.

Девушка снесла в шлюпку запасы и осторожно перелила воду в найденный Саргассо бочонок, предварительно хорошенько проконопатив его. Саргассо ладил из брезента парус, но брезент оказался таким гнилым, что расползся, как только он укрепил его на мачте. Он сделал второй, из сложенного вдвое брезента, и этот выдержал. Весла и руль у лодки сгнили, протрухлявели, но заменить их было нечем.

— Ты не боишься? — спросил он у девушки.

— Я-то?!

Она с удивлением посмотрела на Саргассо. Капитал повел глазом на море. Там, в двадцати метрах от шлюпки, яростным клубком свилась в водорослях стая акул, боровшихся из-за невидимой добычи. Глаза девушки расширились от ужаса, она схватила Саргассо за руку и увидела, что он улыбается.

— Надо взять с собою кота, — притворно спокойным тоном заявила она. — Не будь его, нас съели бы крысы.

Саргассо захохотал. Суевериям, терзавшим его всю жизнь, повидимому суждено было умереть позорной смертью. Он снова весело взглянул на акул, потом побежал на бак и с триумфом принес оттуда банку с остатками синей краски; склонившись над шлюпкой, он обвел вокруг ее облупившихся бортов синюю полоску…

— Ну-с, поехали! — торжественно провозгласил он, — Теперь у нас полный арсенал всех несчастных примет. Дай-ка мне этого черного мерзавца! Кисанька, пойди сюда, кис-кис…

XI. Сон капитана и тропический ливень.

Два бесконечных знойных дня и две ночи — душных и теплых, как парное молоко. Солнце плавило воздух, вода в бочонке протухла, галеты сухо вязли в воспаленных ртах, и черный кот жалобно мяукал на корме.

Два бесконечных знойных дня греб Саргассо. Лицо его стало землистым, губы пересохли и растрескались. Он яростно греб, проталкивая шлюпку сквозь золотые водоросли.

Когда стемнело, он вынул весла из уключин и в изнеможении вытянулся на скамейке. Ослабевшая от зноя и жажды негритянка лежала на дне шлюпки, клокочущее прерывистое дыхание колебало ее грудь. Саргассо склонился над девушкой и смочил ее лицо морской водой. Черный кот четким силуэтом рисовался на зеленоватой полоске закатного неба.

Саргассо уснул около полуночи, и тяжелые сны вихрем пронеслись сквозь его короткий сон. Кровавый Альдебаран снился ему, и близко-близко надвигались жуткие нечеловеческие глаза Фишера, грозившего отвратительным провалом отстреленной челюсти. Потом ледяные иглы укололи его воспаленное зноем и солью лицо, залпы тысяч чудовищных орудий прогремели в ушах — и Саргассо проснулся.

Веселые музыкальные потоки тропического ливня с грохотом низвергались на море. Саргассо вскочил на ноги..

— Вставай, — крикнул он радостно. — Тут столько воды, что хоть плавай в ней.

Резкий шквал крутил и мчал шлюпку, захлестывая ее волнами. Они все увеличивались, водоросли редели, и большая летучая рыба — провозвестница просторных, чистых вод — перелетела через лодку, ударилась о парус и упала Саргассо на колени. Молнии с сухим треском разрывали небо на клочья, гром гремел непрерывно, и вдруг, совершенно внезапно, шквал промчался и полная луна озарила сверкающий взволнованный простор моря.

Саргассо встал на скамью, внимательно осматривая горизонт. Низко на западе вспыхивал и затухал рубин Альдебарана. Он словно подмигивал Саргассо, таинственно и обещающе. Вдруг капитан спустился со скамьи, глубоко вздохнул — словно сбрасывая с плеч огромную тяжесть— коротко засмеялся, и, подхватив на руки девушку, высоко поднял ее в воздух.

— Корабль, — сказал он коротко. — Смогу ли я догнать его, как ты думаешь?

XII. Саргассо возвращается на «Сирену»

Приближался рассвет, когда высокий корпус неподвижного судна темной громадой вырос перед ними. Ни одного огня не было видно на нем, и мертвое молчание нависло над его пустынной палубой. Но Саргассо узнал его.

— Что случилось? — пробормотал он сдавленным от волнения голосом. — Ведь это наше судно, наша «Сирена»…

Сверху с палубы донесся яростный сумасшедший вой, зловеще нарушивший тишину ночи. Чей-то злобный охрипший голос выругал воющего, и снова все смолкло. Темный силуэт зашевелился и сдержанно тихо бросил:

— Эй, лодка впереди! Осторожно! Это «Сирена», корабль смерти…

— Старина Гоммидж! — шепнул девушке Саргассо, налегая на весла.

Шлюпка подошла к «Сирене» борт о борт.

— Билль, — явственным шопотом позвал капитан. — Это я, Саргассо. Слезайте вниз и расскажите, что у вас делается.

— Сорок одна пушка! — проревел Роммидж, — забыв об осторожности. Это наш старик! Гип, гип, ура! — и он с ловкостью кошки начал ползти вниз по снастям. С бака сошел матрос и перевесился через борт, подозрительно вглядываясь в густой предрассветный мрак. Потом поток отвратительных ругательств обрушился на Гоммиджа, матрос поднял вверх руку, и короткая молния револьверного выстрела прорезала тьму. Роммидж вскрикнул. Саргассо увидел, как он отклонился назад, тяжелый предмет со свистом полетел вниз, ударил в голову стрелявшего, и тот тяжело упал.

— Подымитесь на борт, сэр, — крикнул Гоммидж. — Они пьяны, как стельки, а этот не скоро очухается.

Понадобилось не более тридцати секунд для того, чтобы взлететь по веревочному трапу на борт «Сирены». Первым движением Саргассо было подхватить брошенный упавшим матросом револьвер. Подбежал Гоммидж, отыскавший тяжелый железный болт, так удачно брошенный им сверху. Шатающиеся фигуры повыползли из невидимых углов, пьяные голоса стали распрашивать, что случилось…. Саргассо бросился к ним — и в это мгновение очнувшийся от сокрушительного удара, нанесенного ему Биллем, матрос поднялся на ноги и с нечеловеческим воем бросился на капитана.

— Стой! — заорал он. — Проклятый капитан, он снова вернулся сюда! За борт его, иначе всех нас закуют в кандалы!

Но первый же бросившийся на капитана матрос упал на месте, сраженный пулей Саргассо.

Матрос, бросившийся на выручку товарища, окаменел от ужаса; разряженный револьвер Саргассо ударил по его изумленному лицу — раз! два! три! — и он отступил ослепленный, теряя сознание. Какая-то фигура сбежала со ступенек лестницы, ведущей в кают-кампанию, пытаясь зайти Саргассо с тыла. Другая фигура, поменьше, соскочила на нее откуда-то сверху и свалила с ног, усердно молотя по голове чем-то тяжелым.

— Благодарю вас, мисс Алис, — коротко сказал Саргассо. — Передайте теперь вашу кочергу мне.

Он сделал знак Биллю следовать за ним и пошел прямо на толпу матросов, собравшихся вокруг фок-мачты[29]). Глядя с отвращением на их опухшие лица, он жестко спросил:

— Кто хочет еще поговорить со мной — выходи!..

Желающих поговорить не нашлось. Матросы отступили назад, не смея дышать. Тем не менее воздух кругом очень скоро пропитался запахом рома.

— Они добрались до запасов, сэр, — объяснил Билль, — Они Пили сутками с тех пор, как высадили вас на тот корабль. Я спрятал мисс Раус в трюме, а в эту ночь, когда они толпой ввалились туда, в поисках девушки, перевел ее на палубу, и мы взобрались на такелаж[30]). Бр-р! Тут что-то вроде двух покойников…

Покойники, стащенные за ноги с бака, оказались мертвецки-пьяными матросами. Саргассо повернулся и крикнул:

— Эй, кто там?! К насосу!

Вставала серая и угрюмая заря. С северо-востока потянуло холодком, обещавшим перейти в свежий ветер. Пьяных перетащили под насос, и под холодными струями воды они скоро пришли в себя.

Серые тучи мчались по небу, ветер крепчал… Капитан посмотрел на небо, прислушался к ровному шуму ветра в вантах[31]), перевел глаза на поднявшуюся рябь на воде с надветренной стороны и гаркнул:

— Ну, ребята, мир! Кто старое помянет, тому глаза вон. Брасопить[32]) с подветренной стороны, живо!

Через десять минут «Сирена» быстро неслась к западу, подгоняемая сильным «попутным ветром. Саргассо, передав команду Гоммиджу, спустился вниз, чтобы принять Банну. По мере того, как приятная свежесть разливалась по его телу, он принялся свистеть, а потом запел. Мисс Раус, улыбаясь и слегка краснея слушала доносившуюся в ее каюту песенку:

Я солнечным утром бродил по полям,

Красавицу девушку встретил я там.

Дуй, ветер осенний, дуй, ветер, эй-хо!

Развей нам все тучи, дуй, ветер, хейгхо!

Оседлал я коней для нее и себя,

Мы поехали вместе, как брат и сестра.

Дуй, ветер осенний дуй, ветер, эй-хо!

Развей нам все тучи, дуй, ветер, хей-хо!

XIII. Самая счастливая глава.

Они встретились за ранним завтраком. Черный кот сидел на ручке кресла Саргассо, и мурлыканье его напоминало раскаты отдаленных барабанов. Свежий попутный ветер задувал в иллюминатор, а неумолчный плеск волн и шипенье пены у форштевня[33]) наполняли каюту очаровательной музыкой.

— Моя маленькая чернокожая подруга рассказала мне удивительную историй про вас, капитан, — улыбнулась девушка. — Знаете, я всегда утверждала, что вы поборете свои суеверия. Разве я не была права? Вы вернулись на «Сирену», бросив вызов своему прошлому синей полоской на старой лодке, черным котом, и, наконец, негритянкой Кэт.

— Да, мисс Алис, — тихо сказал Саргассо, — и знаете, что придало мне силу побороть эти страхи?

— Мнение? Какое мнение, капитан?

— Что я всегда сумею добиться всего; чего бы ни пожелал.

Девушка засмеялась.

— Что же, я действительно уверена.

— А я не намереваюсь ни опровергать, ни подрывать вашей уверенности, — перебил ее Саргассо. — Можете сейчас же начинать устраиваться здесь по-настоящему, Алис…

— Что вы хотите этим сказать, сэр? — воскликнула она, вся румяная и с весело блестящими глазами.

— То, что; я всегда сумею добиться, чего бы я ни пожелал! Только не краснейте так невозможно. Вы смутите старого Билля, когда я позову его вниз позавтракать.

С быстротой мысли Саргассо склонился над девушкой, заключил ее в сильные объятия и поцеловал с неуклюжей нежностью. Через мгновение он уже бежал вверх по лестнице, шагая через три ступеньки сразу. Его сменил Билль Гоммидж, красный нос которого после предварительного стука вежливо продвинулся в кают-кампанию.

— Бодрость и жизнерадостность капитана удивительна, мисс, особенно, если принять во внимание все, что он перенес, — меланхолически заметил Гоммидж, принимаясь за свою порцию рагу.

— Он удивительный человек, — подтвердила мисс Раус с убеждением.

Голос Саргассо донесся до них.

Дуй, ветер осенний, дуй, ветер, эй-хо!

Росу осуши ты, дуй, ветер, хей-хо!

— Вы знаете, почему он так поет? — заметил Билль, кончая рагу. — Потому, что он влюблен в море, потому что он любит его ничем неистребимой любовью… Старик Билль гордился тем, что он никогда не ошибается. Но на этот раз он ошибся — так жестоко и смехотворно, как никогда, капитан Саргассо любил теперь не одно только море…

СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!

Рассказ А. Рома

ОТ РЕДАКЦИИ

«Хороший слуга должен быть, как машина», — говорит герой рассказа «Сезам, откройся!», фабрикант на покое Гане, отражая в этих словах взгляды своего класса. Подавление личности рабочего, превращение его в «живую машину» и, с другой стороны, «очеловечение» машины, создание дешовых, покорных и послушных «механических слуг»— мечта всякого капиталиста-эксплоататора. И если известный фабрикант Форд работает в первом направлении, автоматизируя труд человека до механичности машины, то американская компания Вестинггуз занялась изготовлением «очеловеченных машин». Р. Ж. Венелей, один из инженеров этой компании, изобрел машины, которые — как сообщали недавно иностранные газеты — не только повинуются словесным приказаниям человека, но и дают звуковые ответы на задаваемые вопросы.

Некоторые из этих механических слуг уже приняты «на работу» в военное ведомство САСШ. Механический слуга обслуживает резервуар городского водопровода, сделав ненужными рабочих, которые следили за уровнем воды. По словесному приказу «Сезам, откройся!» механические слуги открывают двери, пускают в ход электрический вентилятор и т. п.

Особый интерес это изобретение представляет в том отношении, что управлять механическими слугами возможно даже на расстоянии — тем же звуковым приказом. Не только домашняя хозяйка, находясь в гостях, может приказать «слуге» вымести пол или проветрить комнату, но даже инженер, не выходя из своего кабинета, получает возможность управлять машинами завода, быть в курсе хода работы, выключать отдельные механизмы и т. д. Все это достигается при помощи телефона в комбинации с принципом беспроволочного телеграфирования.

Это изобретение — одна из технических сказок наших дней, воплощенная в жизнь «научная фантастика»; разумеется, оно имеет огромное культурное значение: применение «очеловеченных машин» в области, например, опасных и вредных профессий или на работах в опасной обстановке — вот одно из направлений, по которым должно было бы развиваться новое изобретение в рамках организованного хозяйства, — по которому оно, несомненно, и пойдет у нас, в СССР. Но в капиталистических странах «механический раб» не может не явиться конкурентом живого рабочего, а поэтому такое изобретение должно там повести лишь к обострению классовых противоречий.

История дает яркий пример подобного обострения — в эпоху появления первых машин и первых фабрик, вытеснивших мануфактуры построенные по принципу машинизированного разделенного труда массы людей (как те, в свою очередь, побороли некогда труд неорганизованных мастеров-одиночек).

В рассказе А. Рома рисуется момент вторжения «механических слуг» в домашний быт. Несмотря на ограничение поля действия рассказа рамками частного дома, в трагикомедии Гане и его слуги уже можно предугадать зародыши будущих классовых конфликтов, в связи с появлением на рынке труда «железных рук» очеловеченной машины…

I. Больное место Эдуарда Гане.

— Вы начинаете стареть, Иоганн, — ворчливо сказал Эдуард Гане, отодвигая кресло.

Лакей с трудом опустился на колени, подавляя вздох, и начал подбирать упавшие с подноса кофейник, серебряный молочник и чашку.

— Зацепился за угол ковра, смущенно проговорил он, медленно поднимаясь.

Эдуард Гане, выпятив толстую, синюю нижнюю губу, неодобрительно смотрел на пятно от разлитого кофе, и с упрямством старика сказал еще раз:

— Вы начинаете стареть, Иоганн! Сегодня утром, одевая меня, вы никак Не могли попасть отверстием рукава в мою руку. Вчера вы разлили воду для бритья…

На каменном, бритом лице Иоганна промелькнула тень печали. То, что говорил Гане, было правдой — Иоганн начинал стареть и даже дряхлеть. Но это была горькая правда. Семьдесят шесть лет— не шутка, и из них пятьдесят пять было отдано служению Эдуарду Гане, который только на шесть лет был моложе слуги. Пора на покой. Иоганн имеет кое-какие сбережения. На его век хватит. Но что он будет делать, оставив службу? Его старое тело, как машина, справляется с привычной работой обслуживания другого человека. На себя же, — Иоганн знал это, — у него нехватит сил. И он привык, сжился с этим старым брюзгой Эдуардом Гане. Иоганн поступил к нему еще в Ганновере, откуда они приехали в Новый Свет искать счастья пятьдесят лет назад. Эдуарду Гане повезло. Он нажил большой капитал, и десять лег назад, после легкого удара, продал свои текстильные фабрики, выстроил в окрестностях Филадельфии загородную виллу, в стиле немецкого замка, и удалился на покой. Полсотни лет не сделали из Гане американца. Он остался немцем в своих вкусах, привычках, во всем. Дома с Иоганном он говорил только по-немецки. Настоящее имя Иоганна было Роберт, но Гане признавал для слуги только одну «кличку»: Иоганн, и в конце концов, старый лакей сам забыл свое первое имя…

Как многие старые холостяки, Эдуард Гане был не чужд странностей. В домашнем быту он не признавал новшеств.

В его замке время, казалось, остановилось. Гане не выносил электрического света, который, по его мнению, портит зрение. Во всех комнатах горели керосиновые лампы, а в кабинете, на письменном столе, стояли свечи под зеленым абажуром. О радио старый Гане не мог слышать. «Довольно того, что через меня проходят радиоволны, — говорил он. — От них у меня усиливаются подагрические боли. Непременно надо будет сделать на крыше и стенах дома радиоотводы. Я не желаю, чтобы через меня проходили звуки какой-нибудь пошлой шансонетки». Гане не переносил также езды на автомобиле. В его конюшне стояла пара выездных лошадей, и в редкие посещения города он появлялся в старомодной карете, возбуждая удивление прохожих. Но эти выезды он совершал не более двух раз в год. Зато каждое утро, с немецкой пунктуальностью, Гане прогуливался по саду, опираясь на руку Иоганна.

И когда они шли так по усыпанной песком дорожке, рука об руку, с черными тростями в руках, незнакомый человек затруднился бы сказать, кто из них хозяин и кто слуга. За долгую совместную жизнь Иоганн как бы сделался двойником Гане, усвоив все его жесты и манеру держаться. Иоганн казался важнее, так как он был старше и брился, как истый, американец, а у Гане были небольшие бачки. И только внимательный взгляд мог по костюму отличить хозяина: у Гане сукно было значительно дороже.

Иоганн очень любил эти прогулки. Неужели им должен притти конец? Нет, этого не может быть. Никто лучше Иоганна не знает привычек Эдуарда Гане, никто не вынесет его старческого брюзжания.

Эта мысль несколько успокоила Иоганна, и он, с едва заметной улыбкой на высохших губах, но внешне покорно сказал:

— В таком случае, господин Гане, вам придется поискать мне заместителя… Молодой человек, конечно, справится лучше меня…

— Что-о? Молодой человек? Вы решили сегодня извести меня, Иоганн! Принесите мне кофе…

Иоганн бодрящейся походкой вышел, подергивая в коленях ногами. За дверью лицо его утратило каменное выражение. Он улыбнулся во весь рот, обнаружив искусственные зубы безукоризненной белизны. Иоганн попал в самое больное место Эдуарда Гане. Гане не выносил слуг вообще, а молодых — в особенности. В своей вилле он держал самое необходимое количество слуг: садовника, — он же был кучером, и повара-китайца. Обоим было по пятьдесят лет. Женской прислуги не было. Белье отдавалось в стирку на соседнюю ферму. Оттуда же приходила старая женщина, когда нужно было навести порядки в доме. Повар и садовник жили во флигеле, а Иоганн помещался в небольшой комнате, рядом со спальней Гане, готовый во всякое время дня и ночи притти на зов хозяина.

II. Невероятное предложение.

После утреннего кофе, Эдуард Гане и Иоганн совершали обычную прогулку по саду. Опираясь друг на друга, как два старые, подгнившие дерева, они медленно шли по дорожке, от времени до времени отдыхая на удобных садовых скамейках.

— Вы предлагаете, Иоганн, нанять нового слугу, молодого. Разве год назад: мы не сделали этого опыта? И что же? Я не знал, как отделаться от этого молодого человека. Правда, он не бил посуды и быстро попадал в рукава, одевая меня. Он не зацеплялся за ковры и не портил мне дорогих ковров, как вы, Иоганн…

Иоганн терпеливо ожидал, когда последует «но».

— Он все делал быстро и хорошо. Но ведь это же невозможные люди… современные слуги, молодые! Каждое слово обдумывай, чтобы не обидеть их и не нарваться на грубость. Лишний раз не позови. Ночью… у меня подагра разъигралась, зову его, а его и след простыл! Нет! Гулять отправился! Воскресенье придет — давай ему отпуск…. И чем все это кончилось? Нагрубил и ушел. Хорошо еще, что не зарезал, не ограбил… Присядем, Иоганн, у меня что-то нога… К дождю, вероятно…

И усевшись на скамью, Гане тяжко вздохнул:

— Нет больше хороших слуг, Иоганн. Умирает эта порода. Хороший слуга должен быть, как машина. «Сядь!» — Сел. — «Встань!» Встал. — «Подай!» — Подал. И все молча, четко, ловко. И чтобы никаких там «сознаний личности», обид. Мало ли что старый человек сказать может, когда у него и тут ломит, и там болит?.. Нет, Иоганн, это не выход.

— Можно нанять постарше, — самоотверженно давал советы Иоганн, — так, лет пятидесяти, чтобы крепкий был, да только без молодого шала.

— Да где их достать таких? Такими дорожат. Ведь я бы вас не отпустил, Иоганн, когда вам было пятьдесят, если бы кто захотел переманить вас к себе. Так и каждый хозяин. Да-и трудно при выкать к новому человеку, а ему — ко мне.

Оба замолкали, подавленные безвыходностью положения.

— Если женщину, постарше?

— Вы решительно хотите доканать меня, Иоганн. Неужели вы не знаете, что каждая женщина, поступая в услужение к старому, одинокому, богатому человеку, норовит прибрать его к рукам, женить на себе, вогнать в гроб и выйти замуж за молодого. Нет, нет, избави меня бог. Я еще жить хочу. Уж лучше с вами буду век коротать, Иоганн…

На душе Иоганна отлегло. Он не знал, что впереди предстоит новое испытание…

На нижней дорожке послышался скрип песка под чьими-то тяжелыми шагами. Иоганн и Гане насторожились. Гане не любил посетителей. И надо же было кому-то притти во время прогулки! Дома можно не принять, а здесь он был беззащитен перед вторжением непрошенного гостя. Гане измерил расстояние до дома… Нет, не успеть дойти… Из-за поворота дорожки уже виднелась чья-то голова в котелке. Еще несколько шагов — и неизвестный предстал перед Гане. Это был плотный солидный человек, лет сорока, в безукоризненном костюме, с уверенными, корректными манерами.

— Могу я видеть мистера Эдуарда Гане, — спросил неизвестный, оглядывая сидящих и стараясь угадать, кто из них Гане. Иоганн скромно опустил глаза, хотя, как всегда, он был польщен этим замешательством посетителя.

— Я Эдуард Гане. Что вам угодно? — спросил Гане, не приглашая незнакомца сесть.

Посетитель учтиво приподнял котелок и ответил:

— Джон Мичель, представитель электро-механической компании Вестингауз. Я осмелился побеспокоить вас, чтобы сделать вам очень интересное предложение…

— Если бы вы даже были представителем самого Форда, я не приму вашего предложения, — ворчливо перебил его Гане. — Ват уж десять лет, как я отстранился от всякой коммерческой деятельности и не желаю…

— Но я совсем не предлагаю вам вступить в дело, — в свою очередь перебил его посетитель. — Мое предложение совершенно иного свойства, и если вы будете любезны одну минуту выслушать меня…

Эдуард Гане беспомощно посмотрел на кусты роз, перевел взор на цветущие глицинии, окружавшие зеленым каскадом садовую беседку, и, наконец, возвел глаза вверх… Потом покосился на край скамейки и с зловещей любезностью сказал:

— Садитесь. Я вас слушаю.

Незнакомец притронулся к шляпе и с достоинством уселся на скамью. И тут… тут случилось чудо. Незнакомец заговорил и с первых же слов приковал внимание Гане и Иоганна к тому, о чем он говорил:

— Богатый, пожилой, воспитанный джентльмен не может обойтись без прислуги. Но как трудно в наш век найти хорошего слугу! Старые, преданные слуги, под влиянием неумолимого закона природы, все больше дряхлеют, — Джон Мичель выразительно посмотрел на Иоганна, — а на смену их нет никого. Молодежь развращена профессиональными союзами, партиями, федерациями. Их требования, их капризы невыносимы. Притом, вы никогда не гарантированы, что один из таких молодчиков не перережет вам в одну прекрасную ночь горло и не убежит с вашими драгоценностями. Даже женщины не безопасны, в особенности— для старых холостяков. Наймешь какую-нибудь экономку, и не успеешь оглянуться, как окажешься у нее под башмаком.

«Что за чертовщина, — подумал Гане. — То ли он подслушал, то ли это в высшей степени странное совпадение»…

А Мичель продолжал свою загадочную речь:

— Да, о найме новых слуг приходится забыть. Но вместе с тем, и без слуг обойтись нельзя. Домашний уют пропадает. Везде пыль, по углам пауки ткут паутину. Но это еще не все. Подумали ли вы, мистер Гане, о том печальном моменте, когда ваш старый слуга, — я не ошибаюсь, это он сидит с вами? — когда ваш старый слуга не придет на ваш зов потому, что он не в силах будет, от старческой слабости, подняться с кровати? И вы останетесь один, беспомощный и жалкий…

Думал ли об этом Гане! Эта мысль преследовала его по ночам, как кошмар. И Гане не один раз вызывал Иоганна ночью лишь для того, чтобы убедиться, что слуга еще может дотащиться до него, и с волнением прислушивался, как Иоганн, кряхтя и сопя, поднимал с кровати свое старое тело…

— Вам некому будет подать таз с водой, принести кофе, — продолжал терзать Гане посетитель. — Вы будете лежать в своей кровати, а пауки — отвратительные, мохнатые пауки — будут спускаться вам прямо на голову, и обнаглевшие крысы начнут прыгать по одеялу…

Гане снял шляпу и отер платком лоб: «Это бред какой-то!..»

— Что же вы хотите, — спросил он с отчаяньем и тоской в голосе. — Зачем вы говорите мне все эти ужасы?

Мичель посмотрел на Гане уголком глаз и остался доволен наблюдением. Клюнуло! Он как будто не расслышал вопроса. Не спеша закурил сигару, окинул рассеянным взглядом сад и сказал:

— Хорошенькая у вас вилла. Уютный уголок. Здесь можно беспечально провести остаток жизни, если только…

— Я просил бы вас держаться ближе к цели вашего визита, — нетерпеливо сказал Гане.

— …если только иметь хороших, надежных слуг, которые повинуются вашему голосу, немы, как рыба и послушны вам, как ваши собственные мысли, — докончил Мичель. И повернувшись к Гане, он сказал:

— Вот за этим самым я и пришел к вам. Я могу предложить вам…..таких идеальных слуг.

Разговор неожиданно был прерван появлением собаки — черного пинчера, выбежавшего из дома садовника. Собака быстро подбежала к Гаке, но увидав чужого, заворчала и оскалила зубы.

Мичель опасливо поджал ноги.

— Джипси, на место! — прикрикнул Гане, и собака, с ворчаньем, улеглась под скамейкой.

Мичель поморщился.

— С детства не переношу собак, — сказал он. — Однажды от них я очень сильно пострадал. А других у вас нет?

— Только эта. Не беспокойтесь, она не укусит. Так вы говорили, что можете предложить мне идеальных слуг… Но, если не ошибаюсь, вы назвали себя представителем фирмы Вестингауз. И в то же время вы— комиссионер по найму слуг?

— В то же время и от той же фирмы.

— С каких это пор фирма Вестингауз…

— С тех самых, как она стала изготовлять слуг, идеальных слуг.

«Это какой-то сумасшедший», — подумал Гане, с новой тревогой поглядывая на посетителя.

Мичель заметил тревогу в глазах Гане, и с улыбкой ответил:

— Вас это, может быть, поразит, но это так. Фирма Вестингауз изготовляет механических слуг. Комбинация телефона с принципами беспроволочного телеграфирования— только и всего. Ваше приказание передается вибрационной волной в девятьсот колебаний в секунду и даже в тысячу четыреста колебаний. Эти колебания воспринимаются особыми вилочками, вилочки переменяют пазы в машинном слуге, и он выполняет приказание. Я не буду утомлять вас техническими описаниями. Важно то, что механические слуги будут выполнять все ваши приказания.

— Что же они… в виде людей? — спросил Гане.

— Есть разные, — ответил Мичель. — Некоторые из этих механических слуг представляют собою просто скрытый аппарат. Довольно вам будет отдать приказ, и такой аппарат зажжет электрические лампочки, пустит в ход электрический веер, осветит комнату прожектором, зажжет сигнальную лампу, приведет в действие электрическую метлу или пылесос. Наконец, откроет вам двери. Довольно вам будет сказать, как в сказке из «Тысячи одной ночи»[34]), — «Сезам, откройся!» — и дверь немедленно откроется, впустит вас и закроется за вами.

— Как в сказке?.. Гм!.. А вы знаете сами эту сказку? — спросил Гане.

— Признаться откровенно, забыл, — ответил Мичель.

— Если память не изменяет мне, — сказал Гане, — в этой сказке говорится об одном человеке, который, сказав эти слова «Сезам, откройся!» — вошел в пещеру, полную сокровищ, но войдя, забыл волшебное слово; каменные стены сомкнулись за ним; он не мог выйти обратно и был настигнут разбойниками…

— Значит фирма Вестингауз усовершенствовала арабские сказки. Если вы забудете волшебное слово, вам довольно будет нажать электрическую кнопку, и дверь откроется. Этого, надеюсь, вы не забудете! Компания берет на себя полную гарантию за исправность своих механических слуг. Мы берем все расходы на себя и не удержим с вас ни одного доллара из задатка, если слуги не удовлетворят вас. Разрешите принять от вас заказ?

— Так — сразу — я не могу решить. Для меня это слишком необычное предложение.

— Тогда мы сделаем вот как. Надеюсь, вы не откажете мне продемонстрировать некоторых из наших механических слуг. Это вам ничего не будет стоить.

— Я право, не знаю, что вам сказать…

Мичель, как будто дело было уже решенным, поднялся, откланялся и сказал:

— Завтра утром, с вашего разрешения, я буду у вас. — И он ушел, сопровождаемый лаем собаки, выскочившей из-под скамейки.

III. Испытания Иоганна еще не кончились.

В эту ночь Иоганн и его хозяин спали очень плохо. Предложение Мичеля было заманчиво, но Эдуард Гане боялся всяких новшеств. Страшные же картины одиночества пугали его еще больше. И когда он забывался в тревожном сне, ему казалось, что он лежит один, без слуги, пауки спускаются ему на голову, а по одеялу бегают крысы. Иоганна преследовали еще более страшные кошмары: в правый бок дул холодом электрический вентилятор, потом вдруг откуда-то выскакивала огромная механическая метла и выметала его из комнаты… Иоганн убегал от нее, но не мог открыть дверей и с ужасом кричал — «Сезам, откройся!..»

Утром после завтрака пришел Мичель с рабочими, которые принесли ящики с механическими «слугами» и принялись за работу.

— Будьте добры познакомить меня с расположением вашего дома, — сказал Мичель, обращаясь к Гане.

— Из этой гостиной, — объяснял хозяин, — дверь ведет в мою спальню. В правой стене спальни — дверь в кабинет, а в левой — две двери: одна — в комнату Иоганна, а другая — в ванную.

— Прекрасно. С этих дверей мы и начнем электро-механизацию вашего дома. К вечеру все будет готово.

В то время, как рабочие снимали двери и вделывали в стены механизмы, Мичель объяснял назначение других аппаратов:

— Вот этот ящик на колесиках, с круглой щеткой на конце, и есть механическая метла. Вы ставите ее вот так, поворачиваете вот этот рычажок — и метла готова для работы. Скажите ей — «Мети!»

— Мети! — визгливо крикнул Гане взволнованным голосом. Но метла не двигалась.

— Ее механизм реагирует на более низкие колебания звука, — объяснял Мичель. — Нельзя ли взять тоном ниже.

— Мети!..

— Еще ниже.

— Мети! — пробасил Гане. И метла пришла в действие. Колесики ящика закрутились вместе со щеткой в виде вала, и механическая метла прошла по большой комнате, как трактор по полю, осторожно обходя препятствия, дошла до конца стены, сама повернула обратно и пошла по новой полосе…

— Под щеткой находится пылесос. Таким образом, вся пыль собирается внутри ящика и потом выбрасывается, — продолжал объяснения Мичель.

Метла вымела уже половину комнаты, когда произошло маленькое происшествие. В комнату вбежал Джипси и отчаянно залаял на метлу. В тот же момент колесики метлы заработали с необычайной быстротой и метла, как бы спасаясь от собаки, начала, выписывая восьмерки, метаться по комнате, преследуемая собакой. Иоганн и его хозяин, стоявшие по середине комнаты, от ужаса перед столкновением с взбесившейся метлой, сразу помолодели на сорок лет, и начали с неожиданной быстротой увертываться от механического врага. Несколько раз метла едва не налетела на них, но они, делая прыжки, достойные Дугласа Фербэнкса, спасались. Однако, неожиданным поворотом метла задела Иоганна, он упал на пол, растянувшись во всю длину своего долговязого тела, и метла проехала через него — впрочем без особых повреждений. Она лишь задрала фалды его фрака, вычистила попутно спину и подняла вверх волосы на затылке. С этой необычайной прической он поднялся с пола и бросился к дивану, где уже стоял его хозяин.

Метла, преследуемая собакой, начала метаться но комнате… На повороте она задела Иоганна…

А Мичель, размахивая руками, гонялся следом за собакой и неистово кричал:

— Уберите собаку! Уберите собаку!..

Приключение окончилось так же неожиданно, как и началось. Метла, изменив фигуру восьмерки на круг, промчалась вокруг комнаты и остановилась.

Мичель вытер лоб и сказал, обращаясь к Гане.

— Мне очень неприятно, но здесь во всем виновата собака. Дело в том, что механизм метлы, как я уже сказал, реагирует на звуки. Собачий лай, заставив вилочки вибрировать слишком сильно, вызвал все эти неожиданные явления. Придется удалить собаку. Что же касается метлы, то исправления сейчас же будут сделаны.

Монтер подошел к метле, открыл дверцу ящика, повозился несколько минут, и метла была вновь в полной исправности. Иоганн увел собаку и запер ее в дальней комнате, а успокоившаяся метла благополучно домела комнату.

— Видите, как это удобно, — говорил Мичель. — Ваш верный, старый Иоганн будет управлять механическими слугами и с их помощью еще долго будет служить вам…

Хитрый Мичель считал нужным задобрить Иоганна, основательно опасаясь его влияния на хозяина.

Над кроватью и письменным столом Гане были сделаны электрические вентиляторы, которые начинали работать по одному словесному приказу.

К вечеру все было готово.

Эффект самооткрывающихся дверей так понравился Гане, что заставил его забыть неприятный случай с метлой.

— Присмотритесь к вашим механическим слугам, — сказал на прощание Мичель. — И когда вы привыкнете к ним, я уверен, что они станут для вас совершенно необходимыми. Вы будете удивляться, как могли жить без них раньше. Я навещу вас через несколько дней…

И уже у двери он еще раз напомнил о необходимости убрать из дому собаку:

— Только в этом случае я могу отвечать за исправность механизмов!

Предубеждение Гане перед новшествами было сломлено неоспоримыми преимуществами новых механических слуг. Когда Мичель и рабочие ушли, он занялся испытанием:

— Мети! — приказывал он метле, и метла безукоризненно выполняла свою работу.

— Вентилятор! — говорил он, обращаясь к небольшим пропеллерам, установленным над кроватью. И вентиляторы, для которых был проведен электрический ток из флигеля, — начинали с усыпляющим, тихим шумом свою освежительную работу.

Но двери особенно восхищали Гане. До позднего вечера он ходил из комнаты в комнату и, останавливаясь перед закрытыми дверьми, повторял.

— Сезам, откройся!

И двери, послушные его голосу, бесшумно открывались и медленно закрывались за ним:

— А ведь, это, действительно, как в сказке! — говорил восхищенный Гане. — Мичель не обманул. Как вы полагаете, Иоганн?

— Да, это не плохо, господин Гане! — Старый Иоганн говорил искренне. Он уже примирился с вторжением в дом механических слуг. Облегчая его работу, они не угрожали ему лишением места. «Приносить кофе и попадать в рукав они все-таки не могут!» — думал Иоганн, обрадованный тем, что механические слуги все же не могут вполне заменить живого человека. Он не знал, что его испытания еще не кончились…

Вечером, улегшись в кровать, Гане заставил вентиляторы освежить его нежной струей воздуха и, засыпая, сказал:

— Теперь, по крайней мере, пауки не угрожают мне…

IV. Механические слуги.

На третий день, когда Гане только-что окончил завтракать, послышался шум автомобиля.

Иоганн выглянул в окно и увидел, что к дому подъезжает на автомобиле Мичель в сопровождении грузовика. На грузовике были уложены длинные ящики, напоминающие гробы. Почему-то эти ящики взволновали Иоганна — быть может напоминанием о смерти, которое никогда не покидает старого человека.

— Мичель приехал, — доложил Иоганн.

Быстро отдав распоряжение слугам, Мичель вошел в комнату с развязностью друга дома:

— Как поживают наши механические слуги? Вы довольны ими?

— Да, благодарю вас, я вполне доволен ими, — ответил Гане.

— Ну, а я не вполне, — ответил Мичель, весело улыбаясь.

— Не угодно ли чашку кофе, мистер Мичель. Чем же не удовлетворяют вас механические слуги? — спросил Гане.

— А вот чем, мистер Гане. Они имеют слишком ограниченный круг работ. Узкие специалисты, так сказать. Они не могут помочь вам одеться и не подадут вам кофе.

У Иоганна от этих слов что-то повернулось в груди. Неужели Мичель… Иоганн не успел додумать свою мысль, как Мичель подтвердил его опасения.

— Я не хотел пугать вас слишком необычайными новшествами, — продолжал Мичель. — Все эти «Сезамы» и механическая метла — детский лепет по сравнению с последними изобретениями компании Вестингауз. Я привез вам пару настоящих механических слуг. Они будут выполнять все ваши приказания, повинуясь вашему слову…

Иоганн крякнул. Руки его задрожали, и поднос выпал из рук.

— Не пугайтесь, Иоганн, — обратился к нему Мичель. — Вы все же будете необходимы. За механическими слугами нужен некоторый уход и присмотр. Вы только повыситесь в чине и будете мажордомом. А слуги станут выполнять за вас всю работу, которая вам не под силу. Неугодно ли взглянуть?

Мичель, Гане и Иоганн вышли из дома. Рабочие уже сняли гробоподобные ящики, положили на землю и вскрывали крышки.

Go смешанным чувством страха и любопытства Гане заглянул в ящики и увидал двух железных истуканов, напоминающих рыцарей, закованных в латы с ног до головы. Сочленения этих истуканов были соединены спиральными пружинами.

Рабочие взяли за затылки этих мумий и подняли их несгибающиеся тела. Мичель подошел к «слугам» и ударил черной тростью по их лицам, издавшим металлический звон. Затем «слуг» поставили у подножья лестницы, ведущей в дом. Мичель подошел к ним и, осмотрев маленькие включатели, находившиеся на затылках «слуг», повернул их.

Произошло чудо. С глухим щелканьем и треском, колени «слуг», изогнулись — и «слуги» начали взбираться по лестнице в дом. Но в этот момент опять откуда-то появился Джипси. С громким лаем, наскакивая и отлетая, он начал хватать одного «слугу» за ногу. И «слуга» вдруг дернул ногой и остановился.

С глухим треском колени «слуг» изогнулись, и «слуги» начали взбираться по лестнице..

— Уберите собаку! — закричал неистово Мичель.

Садовник схватил лающего Джипси и унес к себе. После этого «слуги» без остановки взошли по лестнице, дойдя до стены вестибюля, они повернулись и вошли в гостиную.

— Стойте! — крикнул Мичель, следовавший за ними. Слуги остановились.

— Вперед десять шагов! Поворот направо! Наклонитесь! Возьмите! Назад! Стойте! — командовал Мичель.

«Слуги» выполняли все приказания» Они прошли через комнату, повернули к столику. Нагнулись, осторожными движениями взяли со столика лежавшие альбомы и принесли их Мичелю.

Гане был поражен, Иоганн потрясен.

— Видите, как это просто. Все, что вы не прикажете им, они выполнят. При чем, довольно лишь раз приказать им исполнить что-либо, например, сходить в буфет и принести закуску, как они будут делать это по одному приказу: «закуску!» или «кофе!» Иоганну останется только командовать ими, да от времени до времени смазывать механизм.

И обратившись к рабочему, Мичель сказал:

— Дайте масленку. Благодарю вас. Подойдите сюда, Иоганн и смотрите внимательнее.

Обратившись к «слугам», Мичель приказал:

— Нагнитесь!

«Слуги» нагнулись.

— Видите, Иоганн, маленькую дырочку в темени? Сюда пускайте масло. Механических слуг тоже надо кормить. Берите масленку. Да не бойтесь. Отчего у вас так дрожат руки?

У Иоганна, действительно, дрожали руки, и он никак не мог попасть в дырочку.

— Ничего, привыкнете, — ободрял его Мичель. И он продолжал демонстрировать механических слуг, заставляя их проделывать всевозможные вещи. «Слуги» убирали в комнате, приносили вещи, сняли с Мичеля смокинг и вновь надели. Все это они выполняли с безукоризненной точностью.

— Они не только прекрасные слуги, но и незаменимые сторожа. Разрешите прейти в кабинет.

И не дожидаясь ответа, Мичель сказал «слугам»:

— Идите за мной!

Гане был так поражен, что лишился воли, и сам шел следом за Мичелем, как механический слуга… Мичель прошел в кабинет и поставил слуг около несгораемого шкапа. Отойдя в сторону, он крикнул.

— Тревога!

В тот же момент слуги заработали руками с необычайной быстротой.

— Тревога! — крикнул Мичель, и «слуги» заработали руками с необычайной быстротой!..

— Всякий бандит, который осмелится подойти к шкапу, будет убит и превращен в лепешку этими стальными рычагами! Хорошо? — спросил Мичель, обращаясь к Гане.

— Даже слишком, — ответил побледневший Гане.

— И в то же время, они кротки, как голуби. Попробуйте сами приказать им.

— Нет, знаете, мне не надо этих слуг, — вдруг решительно заявил Гане. — Это слишком необычайно. И потом, что если эти слуги взбесятся, как взбесилась ваша механическая метла? Ведь от них спасения не будет!

— Исключена всякая возможность, — быстро ответил Мичель. — Довольно вам сказать «стоп»! — и их механизм парализуется.

За окном послышался шум отъезжавшего грузовика. Гане с беспокойством посмотрел в окно и сказал:

— Позвольте, куда же он уезжает? Я не хочу механических слуг. Пусть рабочие увезут их обратно…

— Простите, но я был так уверен в том, что «слуги» понравятся вам, что распорядился не ожидать меня… Впрочем, это можно исправить, если не хотите…

И подойдя к окну, Мичель закричал:

— Эй, эй, вернитесь!

Но грузовик уже завернул за угол и скрылся.

— Не слышат! Уехали… Ну, ничего, я приеду за ними завтра. Хотя надеюсь, вы за день настолько привыкнете к ним, что сами не пожелаете вернуть их. Позвольте попрощаться с вами. Мне нужно еще, доставить пару слуг на виллу Мансфельда. И пожалуйста, не беспокойтесь. Все будет прекрасно…

— Но как же так?..

Приветливо кивнув рукой, Мичель выбежал из комнаты.

— До завтра! — крикнул он из автомобиля — и уехал.

Эдуард Гане и Иоганн остались одни, со страхом поглядывая на металлических истуканов, стоявших у несгораемого шкапа.

— Вот так история, — топотом сказал Гане, опасаясь, как бы звук его голоса не привел в движение механических слуг. Сделав знак рукой, Гане на ципочках подошел к закрытой двери и негромко сказал:

— Сезам, откройся!

Дверь отворилась. Гане и Иоганн выскользнули из кабинета в спальню. Дверь закрылась за ними. Оба вздохнули с облегчением.

— Только бы они не вышли оттуда, — опасливо сказал Гане тихим голосом. Он с ужасом вспоминал металлические руки, вращающиеся, как крылья мельницы. — Неприятная история…

— А что если бы их выгнать оттуда, — предложил Иоганн.

— Но как? — с тоскою спросил Гане.

— Мы вот что сделаем, — сказал, подумав Иоганн. — Вы, господин Гане, пройдете вверх и запретесь на ключ. В верхних комнатах двери без всяких сезамов. Старый ключ будет надежней. А я пройду со двора и крикну этим идолам из окна, чтобы они убирались отсюда к чорту.

— Что же, попробуем, — согласился Гане. Он заперся на верху, а Иоганн, выйдя из дома, крикнул через окно:

— Сезам, откройся! — Когда дверь из кабинета в спальню открылась, он крикнул вторично:

— Вперед десять шагов!.. Шагом марш!.. Уходите отсюда!

Но «слуги» стояли неподвижно.

— Пошли вон! Убирайтесь!

«Слуги», попрежнему, не двигались, стоя у шкапа, как рыцарские доспехи. А двери в это время уже закрылись, и Иоганну пришлось вновь повторять «сезам, откройся». Он изменил тон, кричал во все голоса то басом, то фистулой — все напрасно. «Слуги» окаменели. Иоганн просил, умолял их; наконец, начал ругаться. Но разве сталь проберешь ругательствами!..

В полном отчаяньи явился он к Гане:

— Не уходят…

Гане сидел в кресле, опустив голову. У него было такое чувство, как будто в его дом ворвались разбойники и заперли его в верхней комнате. Но что могло произойти со слугами?..

Гане хлопнул себя по лбу.

— Все это очень просто, — сказал он, повеселев. — Мичель, объясняя, сказал в присутствии слуг «стоп»! Это слово парализовало их механизм. Они, кажется, в самом деле вовсе не опасны нам…

Гане осмелился даже спуститься в нижний этаж и пройти в свою спальню. Но вечером, ложась спать, он заставил Иоганна принести из гостиной столы, диван и стулья и забаррикадировать ими дверь из кабинета.

Вечером, ложась спать. Гане наставил И: ганиа забаррикадировать дверь из кабинета…

— Так будет спокойнее, — сказал он, укладываясь в кровать. — А вы, Иоганн, на всякий случай, останьтесь сегодня со мною. Можете прилечь на этом диване.

Иоганну совсем не улыбалось провести ночь на баррикадах, но он улегся без возражения, по привычке повиноваться…

V. Ночь кошмаров.

Это была самая беспокойная ночь за всю долгую совместную жизнь Иоганна и его хозяина. Старикам не спалось. Им чудились какие-то шорохи в кабинете… В тревожном сне их преследовали кошмары — стальные люди хватали и били их железными руками…

Незадолго перед рассветом Иоганн разбудил задремавшего хозяина:

— Господин Гане… господин Гане!., в кабинете что-то творится неладное…

Гане проснулся, вскочил с кровати и прислушался. Да, это не обман слуха: из кабинета, действительно, доносились заглушенные звуки, тихий треск, удар металлического предмета о ковер, и потом шипенье…

— Ожили! — с ужасом прошептал Иоганн. Его челюсти выбивали дробь, а руки тряслись так, что он не мог стянуть с себя одеяла.

Похолодевшие от страха старики сидели несколько минут неподвижно, не будучи в силах сделать ни одного движения.

В кабинете шум усилился. Что-то упало и с грохотом покатилось по полу. Это переполнило границу страха. Гане вдруг подбежал к двери и закричал исступленным голосом.

— Сезам, откройся!!

Но дверь не открывалась.

— Сезам, откройся! — эхом повторил Иоганн. И они пищали, ревели, кричали у двери, стараясь извлечь из своих старых глоток всю гамму звуков человеческого голоса, чтобы пробудить какие-то неповинующиеся вилочки в механизме дверей. Но все было напрасно. Страшная сказка «Тысяча и одной ночи» претворялась в действительность. Им казалось, что двери из кабинета дрожат под напором чьих-то тел… Еще минута, и оттуда вырвутся сорок разбойников и растерзают их старые тела…

Последнее, что слышал Иоганн, это был визгливый лай Джипси, изгнанного на ночь из дома. Потом все замолкло… Иоганн и его хозяин потеряли сознание…

Когда они пришли в себя, уже рассвело. С радостным удивлением они убедились в том, что живы и невредимы. Дверь в кабинет была закрыта и баррикада из стульев, столов и дивана ненарушима. Иоганн нажал на дверь в гостиную ручкою, и, к его удивлению, дверь открылась. Они были свободны. Иоганн разбудил садовника и повара. Но никто из них не решался войти в кабинет.

— Вызовите полицию, — сказал Гане.

Садовник отправился во флигель и по телефону сообщил в ближайший полицейский участок. Через полчаса послышалось трещанье мотоциклетов. На этот раз Гане не возражал против технического прогресса. Неприятный шум мотоциклета показался для него райской музыкой.

Полисмены открыли дверь кабинета. На полу лежали поверженные кем-то металлические слуги. Дверцы несгораемого шкапа были открыты… Все драгоценности исчезли…

Присутствие полиции придало Гане смелости. Он вошел в кабинет и, глядя на лежащих «слуг», сказал прочувственно, как будто он обращался к трупам:

— Я был не прав к ним. Я боялся их, а они погибли на посту, охраняя мое имущество от воров, которые, очевидно, проникли через окно…

Но ему не долго пришлось оплакивать «верных слуг». Полицейские довольно бесцеремонно подняли «трупы», осмотрели их и нашли, что от механических слуг остались одни пустые оболочки!..

Гане сразу стало все ясным! Мичель сыграл с ним плохую шутку. Под видом механических слуг, он поместил в металлические футляры своих сообщников. Бандиты ночью вышли из металлических футляров, расплавили шкап, похитили драгоценности и удрали через окно. Вот почему Мичель так опасался собаки…

— Господин Гане, вас хочет видеть агент компании Вестингауз, — сказал Иоганн, заглядывая в кабинет.

— Что, Мичель? Очень кстати!

И обращаясь к полисмэну, Гане торопливо проговорил:

— Арестуйте скорее этого бандита!

Полицейские и Гане вышли в гостиную. Там стоял русоволосый молодой человек с бумагой в руке. Он с недоумением посмотрел на полицейских и, учтиво поклонившись Гане, сказал:

— Здравствуйте, мистер. Я пришел, чтобы произвести с вами расчет за установку механических слуг…

— К чорту механических слуг! — взревел Гане. — Пусть лучше пауки падают на голову и крысы бегают по одеялу! Вы с Мичелем и механическими жуликами обобрали меня! Арестуйте этого человека!

— Я не знаю Мичеля. Это какое-то недоразумение. Ваш управляющий заказал у нас механическую метлу, вентиляторы и «сезамы». Вы приняли заказ и расписались. Вот счет…

— А это? — продолжал волноваться Гане;— Пожалуйте сюда, молодой бандит!

И пригласив следовать за собой, Гане провел молодого человека в кабинет и показал на лежавших «слуг».

Агент Вестингауза посмотрел, пожал плечами и сказал:

— Наша фирма не вырабатывает таких кукол.

Гане продолжал бесноваться, но тут вмешался полисмэн. Он поговорил с молодым человеком, посмотрел на счет, проверил полномочия и сказал, обращаясь к Гане:

— Мне кажется, мистер Гане, что молодой человек не причастен к преступлению. Мы расследуем это дело. Мичель, повидимому, сделал от вашего имени заказ у Вестингауза только на метлу, вентиляторы и «сезам». Эти же футляры «лакеев» он изготовил сам, и в них ввел в ваш дом своих сообщников. Это, конечно, стоило ему денег, но расходы, вероятно, окупились. Сколько у вас было денег в шкапу?

— Всех ценностей на сто тысяч с чем-то долларов…

— Ну вот видите, хороший куш! По всей вероятности, злоумышленники убежали бы в своих железных оболочках, чтоб еще раз использовать их, если бы что-нибудь не заставило их поторопиться…

— Собака подняла лай! — вставил слово Иоганн.

— Но «сезам» тоже участвовал в заговоре, — упорствовал все двери перестали открываться в момент грабежа?

— Может быть, вы слишком сильно крикнули от испуга «сезам откройся!» и тем испортили механизм, — высказал предположение агент. Наши аппараты рассчитаны на известную силу и высоту тона…

Это объяснение — Гане не мог не со знаться — было похоже на правду. Он не кричал, а рычал, вопил на непослушные двери.

— Мистер Штольц, — сказал полисмэн, обращаясь к молодому человеку. — Я не арестую вас, но все же прошу следовать за мной. Мне необходимо выяснить все обстоятельства дела.

Полицейские, забрав металлических слуг, как вещественное доказательство, удалились вместе с агентом.

Эдуард Гане остался один со своим слугой.

— Я еще не пил кофе, — сказал устало Гане.

— Сию минуту, сэр, — ответил Иоганн, семеня к буфету.

От всех волнений ночи у Иоганна дрожали руки сильнее обычного и, подавая кофе, он уронил сухарницу.

— Ничего, Иоганн, не расстраивайтесь, это с каждым может случиться, — ласково сказал Гане.

И отпив дымящегося кофе, он задумчиво добавил:

— Сезамы, вентилятор и механическую метлу мы, пожалуй, можем оставить, Иоганн. Это — полезное изобретение. Оно облегчит ваш труд. Эти настоящие вестингаузовские механические слуги имеют, на мой взгляд, лишь один недостаток: они не переносят лая и приказаний в повышенном тоне. Но с этим уж ничего не поделаешь. Такой теперь век…

ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ

Приключения Н. Н. Миклухи-Маклая на Новой Гвинее

По поводу 40-летия со дня его смерти

Н. Н. Миклуха-Маклай был не только выдающимся русским ученым с мировым именем, но и человеком, для своего времени вообще незаурядным — по всему его складу, по яркости его жизни и необычайному соответствию всех его поступков и убеждений. Окончив Петербургский университет, Миклуха-Маклай отдал почти всю свою короткую жизнь (1846–1888) скитаниям по островам Атлантического и Тихого океанов, посвятив себя работам по зоологии (главным образом, изучению низших морских животных — губок, полипов и пр.). В Новую Гвинею он явился как истинный носитель культуры и подлинной гуманности, ярко отличаясь от обычных европейцев-«цивилизаторов», — хищников империализма и колониальных авантюристов, старающихся всеми неправдами и насилиями эксплоатировать туземцев, внося в их среду лишь разврат, алкоголь и прочие «обратные стороны цивилизации» и жестоко подавляя малейшие попытки протеста… Миклуха-Маклай один из первых — в семидесятых годах прошлого века — стал горячо агитировать против фактического захвата в рабство островитян Тихого океана. Его книги и вся его жизнь — лучшее опровержение империалистических теорий о «низших расах» и о том, что их, якобы, можно вести к цивилизации «только на цепочке»…

-------

Карта Новой Гвинеи

В апреле этого года исполняется 40 лет со дня смерти замечательного ученого и путешественника, исследователя жизни новогвинейских папуасов, Николая Николаевича Миклухи-Маклая — первого человека, прожившего среди папуасов несколько лет. До его приезда папуасы не знали о существовании европейцев и прозвали Маклая «Человеком с Луны», думая, что только на луне могут жить такие белокожие люди.

Маклай прибыл на Новую Гвинею в сопровождении двух служителей — полинезийского мальчика и шведа-матроса. Затем он жил совершенно один среди папуасов, подружился с ними, научился их языку — и папуасы полюбили бесстрашного путешественника. Во время своего пребывания в Новой Гвинее Миклуха-Маклай вел дневник, в котором есть страницы, превосходящие по своему интересу любой «приключенческий» роман. На основании; этого дневника и составлен настоящий очерк…

I. Огненная пирога.

В один из сентябрьских дней 1871 г. папуасов восточного берега Новой Гвинеи охватило сильнейшее волнение: на море показался дымок. Папуасы думали, что загорелось море, но вскоре увидели быстро приближавшуюся к берегу огромную пирогу (лодку), из которой выходил дым. Папуасы в страхе смотрели на такое чудовище, и когда оно пронзительно закричало — врассыпную бросились к лесу.

Корвет[35]) «Витязь», так сильно напугавший папуасов, совершал кругосветное плавание и зашел к берегам Новой Гвинеи, чтобы высадить здесь ученого Миклуху-Маклая.

Когда «Витязь» приблизился к берегу, путешественникам представился живописный уголок тропической природы. Громадные, странного вида деревья опускали длинные ветви до самой вода. Бесчисленные лианы — ползучие и лазящие растения — густо переплетали деревья, образуя сплошную зеленую завесу. Среди зелени веток порхали пестрые попугаи и разноцветные райские птицы.

Вблизи от берега «Витязь» бросил якорь. Вскоре группа папуасов показалась из леса. От нее отделился один папуас и направился к морю. Там, где кончается берег, он остановился, положил кокосовый орех и стал делать какие-то знаки. Папуас, казалось, хотел объяснить, что кокосовый орех — подарок неизвестным чужестранцам, приехавшим на огненной пироге.

«Витязь» мирно покачивался на волнах, машинист его любовно приводил в порядок машину и, открыв паровой клапан, пустил густые клубы пара, со свистом выходившие из трубы корабля. Папуасы снова в ужасе разбежались.

— Первая встреча не совсем удачна, — сказал бледный молодой человек, лет двадцати шести.

Это и был Миклуха-Маклай.

— Да, — ответил капитан, — теперь, пожалуй, папуасы долго не покажутся на берег.

Однако через несколько минут папуасы появились снова. Встав у опушки леса, они размахивали своими копьями.

— Отвезите меня на берег, — сказал Миклуха-Маклай.

— А вы не боитесь ехать один? — спросил капитан. — Возьмите матросов для охраны.

— Не нужно. С матросами ничего не выйдет. Папуасы увидят много людей и разбегутся, а одного меня они, может быть, не испугаются.

— Безумный, вас съедят папуасы!

Но Миклуха-Маклай уже нагрузил карманы стеклянными бусами и цветными тряпками. Взять с собою оружие он отказался. Подъехав к берегу, он выпрыгнул из шлюпки на песок и направился к папуасам, воинственно размахивавшим копьями.

Заметив невиданного ими белого человека, папуасы скрылись за деревья.

Миклуха-Маклай поднял кверху руки, показывая, что они пусты, и делая знаки, чтобы папуасы подошли к нему. Несмело, один за другим, выходили папуасы на опушку леса. Миклуха вытащил из кармана стеклянные бусы и цветные тряпки. Папуасы подошли ближе. Миклуха бросил им несколько лент и бус, а сам отошел немного назад. Папуасы подняли подарки и скрылись в лесу.

Вскоре папуасы опять появились у опушки; они несли двух связанных свиней. На этот раз они подошли близко к Маклаю и положили свиней у его ног. Миклуха понял, что папуасы хотят его отблагодарить за подарки. Улыбками и поклонами он выразил свою радость. Папуасы окончательно забыли свою робость и, окружив Маклая, стали что-то оживленно говорить между собой.

Миклуха-Маклай, видя невраждебное отношение папуасов, решил поселиться у них. С корабля на берег был свезен разборный тесовый домик; через несколько часов он был собран и поставлен на высоком мысу небольшой бухты. Корабль ушел. Миклуха-Маклай остался на берегу с двумя своими служителями— чернокожим мальчиком Боем и шведом-матросом Уольсоном…

II. Кааран-Тамо.

Тревожно провели первую ночь папуасы, жившие недалеко от домика белого человека. Почти всю ночь из деревни доносились крики и беспокойный говор. Миклуха-Маклай не обращал внимания на этот шум. При свете лампы, он спокойно разобрал свои книги, научные приборы, инструменты, а затем без тени тревоги улегся спать.

Проснулся он рано. На полянке перед домом Уольсон разложил костер и готовил завтрак. Миклуха направился было к нему, но был остановлен странными криками. Из лесу к домику Маклая шла толпа папуасов с деревянными копьями и луками. Папуасы что-то громко кричали, грозя Маклаю копьями и все время показывая на море.

Деревянные изображения предков папуасов, в которых, якобы, «живет дух умерших».

Миклуха-Маклай не понимал криков папуасов. Но по злому выражению их лиц и по угрожающим жестам он догадался, что они недовольны его поселением на их острове.

Вероятно, папуасы говорили ему:

— Почему ты не уехал на дымящемся чудовище? Зачем ты остался здесь? Ты нам не нужен! Мы убьем тебя! Уходи!..

С каждой секундой возбуждение в толпе возрастало. Нужно было что-то предпринимать. Малейшее промедление стоило жизни. Миклуха-Маклай встал, подошел к папуасам и показал им опять пустые руки, знаками объясняя, что хочет жить в мире. Он показывал бусы, ленты и разные вещи, дарил их папуасам.

Спокойный вид безоружного белого человека подействовали на папуасов, и они стали постепенно расходиться. Скоро около домика осталась стража — человек шесть. Они отошли за ближайшие деревья и оттуда зорко следили, что делается в доме белого человека.

Так прошло несколько дней. Служители Маклая боялись показаться даже на пороге, и все время сидели в домике. Только Миклуха выходил рубить дрова, готовить обед. Папуасы следили за каждым шагом странного человека, но близко подходить не решались.

Спустя несколько дней Миклуха отправился в ближайшую папуасскую деревню.

Через час ходьбы густым тропическим лесом, он услыхал голоса и вскоре увидал перед собой на дороге мальчика-папуаса. Миклуха и мальчик долго не спускали друг с друга глаз. Миклуха боялся чем-либо напугать мальчика и стоял неподвижно. А мальчик, скованный страхом, не мог двинуться с места. Наконец он поборол оцепенение и с плачем бросился в деревню, подняв там невообразимый шум, женский визг, который скоро сменила полнейшая тишина…

Миклуха-Маклай иошел в деревню. Деревня состояла из нескольких, хижин, или, вернее, высоких шалашей, крытых древесными листьями. На деревенской площади стояло несколько десятков вооруженных папуасов. Ни женщин, ни детей не было. Миклуха смело шел к папуасам. Две стрелы пролетели над головой Маклая. Но он хладнокровно шел, показывая папуасам пустые руки. Папуасы окружили Миклуху, что-то кричали ему. Двое были особенно враждебно настроены. Один из них лаже замахнулся своим копьем, но Миклуха осторожно отвел копье от себя. Он старался сохранить спокойствие и хладнокровие. Тыкая себе в грудь, он говорил:

— Я — Маклай… Я — Маклай.

Знаками показывая папуасам, что хочет быть их другом, он, как будто, добился перелома их настроения. Папуасы начали громко спорить между собой. Спор привел их к какому то решению, и они стали что-то объяснять Миклухе, но что — Миклуха понять не мог…

Сильная усталость от ходьбы и волнения давала о себе знать. Недолго думая, Миклуха-Маклай растянулся на циновке около одной хижины и крепко заснул.

Проспал он более часу. Когда проснулся, вооруженные папуасы все еще стояли около него. Наступал вечер. Миклуха встал, положил на землю несколько лоскутков материи и спокойно пошел из деревни через лес, на берег моря, где стоял его домик.

Папуасы молча дали ему дорогу. Миклуха слышал позади себя шопот, в котором часто повторялись слова:

— Кааран-тамо… Кааран-тамо.

«Человек с Луны», как узнал впоследствии Миклуха-Маклай, означало это странное слово — «Кааран-тамо»…

III. Горящая вода.

Прошло несколько месяцев. Папуасы понемногу привыкали к «Человеку с Луны». Один из них — любопытный Туй — подошел однажды вечером близко к домику «Кааран-тамо». Миклуха звал его к себе. Весь дрожа, Туй вошел в домик. Белый человек обласкал его, напоил теплой желтой водой (чаем) со сладкими белыми камушками (сахаром) и показал много, много вещей.

Туй не знал, чему удивляться. Он видел, как белый человек добывал огонь из маленькой палочки (спички). Больше всего поразила его горящая вода. Туй видел, как Маклай наливал воду из бутылки в чашечку и зажигал ее. И вода горела синим пламенем. Туй не знал, что это — спирт.

Долго просидел Туй в хижине у белого человека, а когда пришел в деревню, то с восторгом рассказывал о всех чудесах, какие он видел в хижине у белого человека. Папуасы решили:

— Кааран-тамо — большой колдун.

Многие, однако, не верили рассказам и решили собственными глазами увидеть горящую воду. На следующий день несколько папуасов отправились к хижине Маклая в сопровождении Туя.

Туй знаками объяснил Маклаю цель прихода.

Маклай понял и засмеялся. Он вынес бутылку, вылил на песок немного спирту и зажег его. Вода загорелась. Папуасы упали на землю, прося Маклая, чтобы он не зажигал моря. Миклуха-Маклай дал обещание моря не трогать…

Туй подружился с Маклаем. Он приходил к нему каждый день и учил его папуасскому языку.

IV. Дружба завязывается.

Однажды рано утром Миклуха был разбужен сильным стуком. Открыв дверь, он увидел молодого папуаса. Папуас был взволнован. Маклай понял, что с его приятелем Туем случилась беда.

Он тотчас же отправился в деревню. Войдя в хижину Туя, Миклуха увидел его лежащим в крови.

— Туй умирает, большое дерево упало на голову Туя, — простонал он.

— Туй не умрет, — сказал Маклай.

Он взял чашку с водой, промыл рану, принес из дома примочки и обвязал голову Туя бинтом. Несколько дней Маклай делал перевязки. Деревня с интересом следила за ходом болезни…

Наконец рана зажила, и Туй встал на ноги. Папуасы были поражены и еще больше стали бояться Маклая.

Когда Туй выздоровел окончательно, он устроил пир. В маленькой хижине Туя собралось много народу. Туй сидел рядом с Маклаем и всем рассказывал, как Маклай лечил его.

— Маклай — хороший человек, добрый человек, — говорил Туй. — Не нужно бояться Маклая. Не нужно прятаться от него женщинам и детям.

И Туй позвал свою жену. Маклай улыбнулся ей и протянул руку. Позвали и других женщин в хижину. Маклай подарил им по горсти мелких пестрых бус. Все были довольны. Дружба с папуасами завязалась крепкая, а Туй стал даже называть Маклая «аба» — брат, и подарил ему большую свинью.

V. Миклуха-Маклай на празднике у папуасов.

В лесу, около деревни Горенду, есть большая поляна, выходящая на берег моря. Здесь каждый год папуасы трех деревень — Горенду, Бонгу и Гумбу— устраивают общий праздник. «Человек с Луны» — друг Туя, также был приглашен на праздник.

Когда еще на рассвете Маклай пришел на площадку, он увидел горящие костры. Несколько папуасов готовили, в больших горшках «табирах» праздничное кушанье, «аян» и «буам», а в тени вековых деревьев женщины приготовляли «кеу». Key— опьяняющий напиток. Он приготовляется так: жуют листья растения кеу, разжеванный лист вместе со слюной выплевывают в горшок. Зеленоватую жижу отжимают руками, в выжатый сок прибавляют немного воды и напиток готов. Key очень горек и скоро пьянит человека.

Папуасская хижина на Новой Гвинее.

Маклаю дали вареного мяса, бананов и «аяна», угостили «кеу». От кеу шумело в голове. Туй угощал Маклая из своего горшка, вылавливая оттуда руками самые жирные куски. Но Маклай был уже сыт и улегся на циновке около костра. Он смотрел, как юноши, выкрашенные красной краской, громко трубили в большие деревянные трубы и били в деревянные барабаны — «барумы».

Скоро появился хор певцов, и начались танцы. Пока молодежь веселилась и плясала, старики окружили Маклая и просили рассказать про его далекую родину Луну — Россию.

— Умеют «тамо-руссы» — русские люди— приготовлять опьяняющий напиток «кеу»? Есть у руссов праздники? — спрашивали они.

И Миклуха-Маклай рассказывал чернокожим голым людям о далекой стране.

Папуасы многое не понимали из рассказа Маклая. Они не могли понять, что такое «снег», «шуба», но вывели заключение, что «тамо-руссам» живется не очень хорошо на Луне. Они жалели руссов и уговаривали Маклая не уезжать, а навсегда поселиться у них.

Старики обещали Маклаю построить большую хижину в деревне и дать в жены самую красивую девушку.

— Мне нужно много, много писать, для этого нужна тишина в доме. Никакой жены мне не надо, — говорил Маклай.

И опять была папуасам темна речь Маклая. Они не понимали, зачем он выводит волшебной палочкой (карандашом) какие-то крючки на белых листочках.

В задушевной беседе прошла вся ночь. Отблеск костра освещал группу черных голых людей и одинокого среди них белого человека в европейской одежде. Тропические растения задумчиво шелестели листвой, а в высоте, на темном небе, горели яркие звезды…

VI. Волшебное копье.

Люди деревни Бонгу были в страшном волнении. Один из них прибежал из лесу и возбужденно рассказывал о Мак-лае, который ходит в лесу и делает «чудеса». У него есть «волшебная» палка, которая делает гром, из нее вылетает огонь, убивающий высоко летящих птиц.

Люди Бонгу были поражены рассказом. Они решили тотчас же отправиться к Маклаю.

— Э, Маклай, «тамо-русс», покажи нам свое волшебное копье, — кричали папуасы.

Миклуха-Маклай, улыбаясь, вынес им ружье. Папуасы тесно прижались друг к другу. Миклуха зарядил ружье и выстрелил. Папуасы разом, как снопы, повалились на землю. Они заткнули пальцами уши, ноги их тряслись так, что они не могли даже усидеть на корточках. Только минуты через три некоторые папуасы стали поднимать голову и боязливо смотрели на Миклуху. Трясущимися руками они делали ему знак, чтобы он спрятал страшное «копье». Михлуха унес ружье в хижину, и тогда папуасы встали с земли.

— Маклай, скажи, волшебное копье может убить «буль-буль» — дикую свинью?

— Может.

— А может оно убить человека?

Папуас-резчик по дереву.

Маклай успокоил папуасов, говоря, что «копье» опасно только для дурных людей, а хорошим оно вреда не сделает.

— Маклай, мы — хорошие люди, нам нечего бояться твоего копья?

— Да, да, вы хорошие люди. Я пойду с вами на охоту на диких свиней и буду убивать их своим «копьем».

Папуасы были в восторге и, как дети, прыгали от радости: Маклай набьет много, много диких свиней; они сделают большой огонь, и у них будет много вареного мяса…

VII. Опять огненная пирога.

Прошло полтора года с того дня, как «Человек с Луны» поселился среди папуасов. Однажды ранним утром к Маклаю прибежали несколько человек.

— Э, Маклай! Бие-биа (огонь, огонь) — кричали они.

— Где огонь? — спросил Миклуха.

— На море, около острова Кар-кар.

— Это люди с Кар-кар жгут костер, — ответил Маклай.

— Нет, нет, Маклай, огонь идет из моря, — сказали папуасы.

Маклай вышел из домика. Действительно, на море виднелся дымок. Скоро можно было увидеть, что это шел корабль. Миклуха поднял на высоком шесту флаг, который заметили на корабле, и корабль изменил свой курс.

Маклай попросил папуасов отвезти его в пироге на корабль, который оказался русским.

Нашлось двое смельчаков, решивших поехать с Маклаем. Когда лодка близко подъехала к кораблю, и оттуда раздались крики «ура», папуасы оставили весла и моментально бросились в море…

С корабля спустили веревочную лестницу. Через минуту Миклуха-Маклай был уже на палубе. В числе команды он нашел даже некоторых своих старых знакомых. Корабль был послан Русским Географическим Обществом на поиски Миклухи-Маклая, так как в России ходили слухи, что его съели папуасы…

Капитан просил Маклая немедленно же собираться и покинуть Новую Гвинею. Но Маклай не хотел уезжать в Россию. Между тем он был сильно изнурен тропической лихорадкой. Он решил поэтому временно покинуть Новую Гвинею и просил перевезти его на остров Яву, где он мог бы полечиться и поправить свое здоровье.

Узнав, что Маклай покидает остров, папуасы толпами приходили прощатся. Все они упрашивали Маклая не уезжать. Многие плакали. Особенно горевал приятель Маклая, Туй. Миклуха утешал своих чернокожих приятелей, обещая скоро вернуться к ним, и просил сохранить его домик.

В день отъезда сотни папуасов, даже из дальних деревень, пришли на берег. Несколько папуасов решили проводить Маклая на страшную огненную пирогу. Они сели в лодку, вместе с Маклаем подъехали к кораблю и взобрались на палубу. Но при виде множества белых людей их храбрость пропала, и ухватившись за Маклая, они не хотели выпускать его.

Миклуха-Маклай попросил веревку, обвязал ее вокруг себя, а конец дал папуасам. Папуасы, держась за веревку и воображая, что таким образом они держатся за Маклая, ходили с ним по всему кораблю. Маклай показывал им разные невиданные вещи. Больше всего заинтересовало папуасов большое зеркало, где они видели себя во весь рост.

Папуас-охотник с каменным топором и плетеной сумкой для дичи.

На корабле был живой молодой бычок. Папуасы не знали других домашних животных, кроме свиньи и собаки.

— Большой русс-свинья, с двумя зубами на голове, — решили они.

Маклай объяснил им, что это не свинья, а бык. Папуасы рассмеялись и десятки раз повторяли:

— «Бик, бик, бик»…

Наконец наступил час отъезда. Подняли якорь. Сотни папуасских челноков и пирог окружили корабль. Маклай стоял на палубе и кланялся папуасам. А они громко кричали:

— Э-ме-ме! Э-аба! (Прощай, друг! Прощай, брат!..)

VIII. Снова среди старых друзей.

Прошло три года. Папуасы часто вспоминали «Человека с Луны» — Маклая, и решили, что он больше к ним не приедет. Но в один летний день на море показался дым, и большая пирога белых людей опять появилась около берега.

Папуасы выбежали к морю. Они увидели, что к ним вернулся Маклай. Старые друзья узнали его, сообщили, что его хижина цела, а Туй от радости плакал.

«Гарагасси». Моя хижина у порта Константина на Берегу Маклая в Новой Гвинее. (Снимок с редкого собственноручного рисунка Маклая. Текст подписи принадлежит самому ученому).

Весть о возвращении Маклая быстро облетела все окрестности. Папуасы толпами стали приходить к Маклаю. Маклай привез своим приятелям много подарков— цветных лент, материи для поясов, бус, серег, ножей и топоров. Кроме этого Маклай привез разных семян и кукурузы. Кукурузу Маклай сначала посеял около домика. Через три месяца кукуруза созрела. Миклуха роздал кукурузу папуасам и научил их возделывать ее. Папуасы называли кукурузу «лунным растением».

В деревне Горенду умер молодой папуас. Через несколько дней умер и его брат. Отец умерших уверял, что старший папуас соседней деревни послал на его сыновей заговор. Он требовал, чтобы деревня отомстила за смерть его сыновей.

— Надо спросить Маклая, — сказали папуасы.

Маклай пришел в общественную хижину. Было много народу. Отец умерших указал на предполагаемого виновника смерти.

— Надо наказать деревню, в которой живет колдун, — сказал он.

— Что думает об этом Маклай? — спросили другие.

Маклай молчал. Все ждали его слов.

— Хотя жаль отца, потерявшего двух сыновей, молодых и здоровых, но войны не должно быть, — сказал он.

— Почему войны не должно быть? Что случится, если будет война? Что сделает Маклай? — возбужденно кричали папуасы, потрясая копьями.

— Сами увидите, если будете воевать.

С этими словами Маклай пошел к себе в хижину. По дороге его догнал старик, отец умерших. Запыхавшись от быстрой ходьбы, он спросил Маклая:

— Скажи, если будет война, ты пойдешь тангрип (землетрясение)?

— Маклай этого не говорит, — ответил Миклуха, — он говорит — будет большая беда.

— Тангрип — большая беда; все люди боятся тангрипа. Скажи, будет тангрип?

— Может быть, — произнес Маклай.

Старик вернулся в деревню.

— Если будет война, то случится тангрип, — так сказал Маклай.

— Слово Маклая верно, — сказал один папуас. — Воевать не надо.

Родственники умершего были очень недовольны решением, но боялись высказать свое недовольство, чтобы не навлечь на себя гнев Маклая…

IX. Маклая хотят убить.

Многим папуасам не нравилось, что Маклай отговаривает от войны, советует жить мирно и что его слушается народ. В деревне Горима два папуаса решили Маклая убить.

Слух об этом дошел до Маклая. Он направился в деревню Горима, взяв с собой приятеля Туя. Придя в деревню, Маклай спросил, где Абуи и Малу.

— Я — Абуи, — сказал подошедший к Маклаю папуас.

— Позови и Малу.

Скоро пришел Малу. Маклай сел рядом с ними около костра и начал говорить:

— Маклай узнал, что Абуи и Малу хотят убить его. И Маклай решил посмотреть на тех, кто его хочет убить. Он видит, что Абуи и Малу — дурные люди. Маклай не делал зла никому из деревни Горима. За что же хотят его убить Абуи и Малу? Но если они решили убить его — пусть убивают. Маклай устал и хочет спать. Он сейчас ляжет у костра и заснет. А Малу и Абуи пусть делают свое злое дело, пока Маклай спит, потому что завтра Маклай уйдет обратно к себе домой, где его защитит волшебное копье…

Все молчали. Маклай завернулся в одеяло и крепко заснул. Папуасы, стараясь не шуметь, разошлись по домам. А старики стали уговаривать Абуи и Малу не убивать Маклая, потому что Маклай — хороший человек. Абуи и Малу сидели молча, опустив головы. Потом оба сказали:

— Возьмем самую жирную свинью и отнесем ее завтра в хижину Маклая. Пусть Маклай поест свиного мяса и простит нас.

Так они и сделали. Маклай подарил им по ножу, по красной повязке на бедра и серьги…

X. На волосок от смерти.

Папуасы много спорили: почему Маклай не боится смерти. Многие говорили, что лунные люди не умирают.

Однажды Маклай пришел в деревню Горенду. Он вошел в барлу — большую хижину, в которой папуасы хранили свое оружие и собирались для решения общественных дел. Папуасы о чем-то горячо спорили. Не успел Маклай поздороваться, как один пожилой папуас подошел к нему.

— Маклай, скажи, можешь ты умереть, как все? — спросил он.

Папуасы подняли головы и ждали, что скажет Маклай.

Маклай на минуту задумался. Если он скажет, что он может умереть, то уважение к нему, без сомнения, пропадет, и, пожалуй, папуасы попробуют сделать над ним страшный опыт. Сказать же неправду Маклай также не мог, потому что он поставил себе за правило говорить всегда только правду.

Маклай стал ходить по хижине. Затем он подошел к стене, на которой висело оружие, взял острое и тяжелое копье, подошел к спросившему его папуасу, подал ему копье и сказал:

— Попробуй, посмотри, может ли Маклай умереть.

Папуас в страхе закрыл лицо руками и закричал:

— Нет, нет!

— Разве ты женщина, что боишься копья? — засмеялся Маклай.

После этого случая никто уж больше не спрашивал, может ли Маклай умереть. Только «бессмертный» может быть так смел и бесстрашен, — решили папуасы. Миклуха еще более сдружился с ними, жил по нескольку дней в деревнях у папуасов, ходил вместе на охоту и был среди них своим человеком.

XI. Последние дни среди папуасов.

Прожив на этот раз почти два года на Новой Гвинее, Миклуха-Маклай снова заболел тропической лихорадкой. Он еле держался на ногах и чувствовал, что если он не хочет умереть, то нужно скорее покинуть Новую Гвинею.

Однажды, близ острова проходила английская шхуна. Маклай подал сигнал. Шхуна подошла к берегу, и на следующий день Маклай собрал все свои вещи и распростился с папуасами. Все просили его не уезжать. Но Миклуха обещал папуасам скоро опять вернуться…

Однако, вернуться на Новую Гвинею Миклуха-Маклай смог только после пятилетнего отсутствия. В 1883 г. он снова попал на Новую Гвинею. На этот раз он привез на Новую Гвинею быка» корову, козла и несколько штук коз.

Когда молодого быка перевезли в лодке на берег, папуасы от страха перед ним: разбежались. Некоторые даже полезли на деревья, другие же бросились в море.

Удивлению папуасов не было предела, когда Маклай спросил посудину и стал доить корову и коз. Все жители ближайшей деревни сбежались смотреть на невиданное чудо — как из живота коровы и коз идет белая вода. Возгласам и расспросам не было конца.

На этот раз Маклай пробыл на Гвинее недолго. Он решил поехать в Россию и поэтому объехал все соседние острова, побывал у всех приятелей.

Узнав, что Маклай хочет их покинуть надолго и намеревается ехать на родину, папуасы были сильно опечалены-Миклуха утешал их обещанием вернуться. Но на этот раз «Человек с Луны» впервые обманул своих черных друзей. Ему не суждено было вернуться на: Новую Гвинею. Через три года, будучи уже в России, он заболел, а весной 1888 г. умер в Петербурге.

Много горя натерпелись папуасы за сорок лет, прошедших после отъезда Маклая, от «лунных» людей. Папуасы узнали, что и среди белых людей есть «злые», дурные люди, которые берут папуасов в рабство, заставляют их работать на плантациях, бьют, уводят их детей и женщин. И еще привлекательнее вырисовывается в памяти их образ первого «Человека с Луны» — Маклая, который делал только добро и любил папуасов, как братьев…

Память о «Человеке с Луны» еще и теперь живет среди папуасов той части Новой Гвинеи, где жил Маклай, и которая известна под названием «Берега Маклая».

Н. Л.

Николай Николаевич Миклуха-Маклай.

КАК ЭТО БЫЛО

Охота 4000 лет назад

Краеведческо-археологический очерк А. Линевского

Следопытом должен быть не только охотник; научному работнику в поисках за материалами приходится также проявлять особые «следопытческие» способности.

Мыс Пери-Нос на Онежском озере. Здесь на прибрежных скалах были найдены доисторические рисунки.

Работая по заданию Карельской Республики, шаг за шагом отыскивал я затерянные древности края. А найти их трудно. Население не знает, не понимает, что я ищу, косо смотрит на пришельца. Вот тут-то и надо проявить таланты следопыта. Медленно, после долгих расспросов, начинаешь понимать и уяснять мировоззрение туземцев, их быт, отношение к явлениям природы. Почему такое-то дерево нельзя рубить, почему с этим камнем связана такого рода легенда, отчего такое-то животное нельзя есть и т. д. Предрассудки идут от дедов, а те их узнали от своих прапрадедов, принесших в XX век почти нетронутыми обычаи и предания седой древности. Постепенно исследователь привыкает к туземным понятиям и уясняет себе, на какие стороны быта данной местности надо обращать свое внимание.

В Карельской Республике очень много озер, рек и скал.

Вот почему я стал внимательно приглядываться к ним, уверенный, что около них должны быть обязательно следы древностей. Приехав на берег Белого моря в гор. Сороку, узнал о порогах водопадов — Шойрукша и Золотец. Расстояние близкое — семь километров. Фотографический аппарат — через плечо, штатив и портфель с бумагами— к поясу, палку — в руку, — и через полтора часа я ползал по берегу, в брызгах кипящей бешеной воды. На ночь остановился в соседней деревне — Выг-Остров. Хозяин попался толковый и сразу понял, что я ищу. На утро, везя меня на другой водопад, спросил:

— Хочешь покажу тебе наши «бесовы следки», на них никто из приезжих не бывал…

Часть скалы с рисунками доисторического человека.

Переехав залив, вышли на островок, перешли его. Вблизи мощно ревел и грохотал водопад. Я поднял голову — не поверил глазам: вся скала была изукрашена выбитыми изображениями. Свыше 400 рисунков, изображающих оленей, рыб, тюленей, птиц, лодок, хищников!..

Все эти изображения выбивались древним человеком по целому ряду причин. У доисторического человека не было грамоты, а потому, чтобы передать свои мысли, он вынужден был делать рисунки, выбивая острым кремнем на скале то, о чем он хотел рассказать. До сих пор ряд племен Африки, Океании и т. д. выбивает на камнях, рисует на них, вырезывает из дерева, или лепит из глины зачастую очень сложные сцены, в которых увековечивает себя, свои приключения. На приведенных рисунках (1–4) мы видим, что человек убивает оленя, хищного зверя, пляшет над птицей, душит неведомую гигантскую птицу. Эти изображения, выбитые на скалах, являются древнейшей книгой нашего севера, написанной в виде рисунков первобытным человеком самое меньшее за четыре тысячи лет до нас (по определению проф. Монтелиуса и Тальгрена)!

* * *

У читателя «Всемирного Следопыта» не может не возникнуть вопроса о том, как жили на территории нашего севера люди четыре тысячи лет назад? На это не трудно ответить, если изучить собранные нами на скалах Карелии рисунки. Свыше 400 изображений того, что видел кругом себя первобытный человек, дают нам достаточное представление о его быте и укладе жизни.

Рисунок 1 изображает человека, убивающего оленя или лося. Животное ревет, что видно по разинутой пасти. Человек убивает копьем с треугольным наконечником; копье — одно из древнейших орудий нападения, первоначально оно делалось из простой палки, заостренной через обжиг на костре (как это делают еще до сих пор бушмены в Африке). Копье дошло даже до наших современных войск (казачьи пики), а современный штык есть лишь его видоизменение.

Рис. 1

Кто ездил по северу Сибири или даже по европейскому северу, тот знает— что такое олень для человека тех мест. Олень для обитателя севера составляет все, чем он живет. Благодаря оленю он получает пищу, одежду, жилище и средства передвижения; падет олень — конец и человеку.

За примерами недалеко ходить.

Мясо оленя до сих пор — почти единственная пища самоедов (18000 чел.), енисейцев (1500 ч.), долганов (1000 ч.), части якутов (примерно 50000 ч.), части тунгусов (до 20000 ч.), юкагир (1000 ч.), ламутов (10000 ч.), чукчей (12000 ч.), каряков (6000 ч.) и др. Свыше 150000 человек живут олениной!

Рис. 2

Едят оленину сырой, чуть обваренной, большинство племен вместо соли употребляют золу. Лакомством служит мозг (головной и особенно костный) и некоторые внутренности оленя.

Из шкуры оленя делают одежду. Самый нежный мех получается у только-что родившегося олененка, другой сорт меха получается от полугодовалого оленя (пыжик), и, наконец, грубый мех взрослого оленя идет на верхнюю одежду. Ниток у этих народностей нет, и шьют они скрученными оленьими жилами, которые прочнее и крепче шелка.

Та же шкура, натянутая на жерди, составляет стены чума.

Если оленьими шкурами обтянуть чум также извнутри, то жилище получается теплое.

Без оленя северному человеку и не двинуться никуда по снежным равнинам; кроме того олень одно из наиболее чутких животных, чувствующих, например, запах дыма на очень больших расстояниях. Много тысяч людей спасли олени во время ужасных снежных буранов, учуяв нюхом направление места отыскиваемого жилища.

При всех этих качествах олень обладает основным — он очень легко приручается и живет стадом, насчитывающим иногда несколько тысяч голов. Только самцы иной раз отбиваются от стада, дичают и убегают в лес.

Путешественники рассказывают, что каждый шаг этих народов СССР связан с оленем. Как, например, похоронить покойника без того, чтобы не убить на его могиле нескольких оленей?! Ведь «на том свете» покойнику нужно будет еще много путешествовать, чтобы добраться до «Страны блаженства». Пешком не достигнуть этого сказочного места, поэтому, погребая покойника, убивают и оленей. Важную роль олень играет и в колдовстве: если носить с собою косточку оленя, — думают мокисы (Сев. Америка), — то будешь бегать так же быстро, как и олень; если есть сердце оленя, то будешь такой же, как и он, выносливый; наши остяки и вогулы еще недавно (а кое-где и теперь), убив медведя, приносят ему в жертву оленя. Этим думают угодить медведю и получить от зверя прощение за охоту на него.

Если современным оленеводам приходится бороться с волками, поедающими их стада, то, как видим, и наш древний художник (на рис. 2) рассказывает о такой же борьбе за 4000 лет до нас. Здесь опять таким же копьем человек убивает какого-то хищника; острое ухо говорит за то, что, повидимому, это волк.

С волками у человека идут давние счеты. Ведь недаром народности, жившие разбоем и насилием (тюрки и монголы), считали, что их предки были волками. У всех народов мы встречаем сказки о том, как злые «колдуны» «обращались» в волков. Это же мы встречаем и в русских сказках и даже в древних летописях. Эти сказки являются следами давнего знакомства человека с волком, который всегда селится поближе к человеческому жилью, стараясь похитить у него то овцу, то какое-либо домашнее животное, и, наконец, самого сторожа стада — собаку. У кочующих оленеводческих народов стаи волков всегда двигаются следом за человеком.

Самоеды еще до сих пор делают деревянные изображения волка, которым поручают охранять оленье стадо. Не утащут волки оленя — самоед намажет деревянное чучело волка кровью. Этим он награждает его за верную и старательную службу. Если же хищники задерут зазевавшегося оленя, самоед будет колотить деревянного волка-бога за то, что он плохо следил за стадом и не уберег оленя.

В народных суевериях у северян волк играет большую роль: едят волчье сердце, чтобы быть смелым, носят с собою волчью шерсть, чтобы не мерзнуть и т. д.

Рисунок 3 изображает пляшущего человека над птицей (у многих первобытных людей это является ритуальной, т.-е. священной пляской). Современный молодой охотник будет скакать от радости, когда попадет в ворону, но дома он ее есть не станет. Между тем у нас в СССР есть еще ряд народностей — напр., вогулы (7000 чел.), бродячие остяки (10000 чел.), а также самоеды, тунгусы, ламуты, гольды, ольчи и др., которые только и живут охотой. Убив добычу, они спешат умилостивить дух убитого, иначе он, якобы, будет мстить, отгоняя от охотника его насущную пищу. Наоборот, совершив ряд ритуальных обрядов, человек приобретает нового защитника и помощника в своей дальнейшей жизни. У этих народов существует ряд способов умилостивления «духа» убитой добычи. Это — пляски, во время которых поются особые песни и совершаются «магические заклинания».

Рис. 3

На рис. 4 человек держит за горло утку, которая вдвое больше его самого. Таких гигантских птиц в Карелии не могло существовать, так как только страусы бывают выше человека. Но 4000 лет назад климат Европы был такой же суровый, как и теперь, а эти гигантские птицы живут лишь на экваторе, где вечное лето.

Рис. 4

Очевидно, этот рисунок дает нам доказательство фантазии первобытного человека. Возможно, что первобытный художник хотел изобразить какой-то охотничий сказочный эпизод. А это Доказывает нам, что человек той эпохи уже мог отвлеченно думать.

Иными словами — перед нами прототип знаменитых охотничьих рассказов барона Мюнхгаузена[36]).

Автор очерка за работой по перерисовке «бесовых» следов.

Благодаря древнему художнику мы получили непоколебимые доказательства о жизни людей того времени. Теперь мы знаем, что в Карелии, приблизительно 4000 лет назад, жили люди, которые промышляли оленями, а также убивали своих конкурентов-хищников — т.-е. жили той же жизнью, какой живут наши северные народности. Следовательно, охотники крайнего севера и в нашем веке проводят почти такую же жизнь, как и сорок веков назад!

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА «ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА»

Открывая подписку на «Всемирный Следопыт» на 1928 год, Редакция и Контора журнала предупреждали будущих подписчиков о том, что необходимо заранее подписаться на журнал, чтобы обеспечить бесперебойное получение журнала и приложений. Мы поясняли, что для выпуска журнала издательству нужно возможно раньше и точнее определить тираж издания, чтобы соответственно развернуть работу экспедиции, наладить снабжение бумагой и т. д.

Тем не менее приток новых подписчиков продолжался январь, февраль и март, не прекращается и до сих пор. Количество подписчиков больше чем удвоилось по сравнению с прошлым годом, — тираж «Следопыта» превысил 100000 экземпляров!..

Мы вынуждены изменить подписные сроки для новых подписчиков, и впредь подписка принимается лишь с № 3 «Следопыта» — с марта (на год — 9 руб).

В связи с этим подписчики по 2-му абонементу, подписавшиеся с марта, получат уже не 24 книги собр, соч. Дж. Лондона, а 20 книг. Первые два тома (кн. 1–4) будут переиздаваться в начале 1929 года (когда определится подписка на 2-ю половину собр. соч. Лондона), и тогда желающие дополнить свой комплект первыми томами смогут получить их за небольшую доплату (около рубля).

К сожалению, часть последних запоздавших годовых подписчиков также оказалась лишенной первых двух томов соч. Лондона, так как тираж был исчерпан прежде, чем Конторой была получена их подписка. Всем таким подписчикам (а их очень немного, и они взяты на точный учет) Издательство вышлет недостающие тома в первую очередь, как только выйдет второе издание, — конечно, без всякой доплаты, поскольку подписные деньги получены (хотя бы в рассрочку), — и Издательство считает себя, впредь до высылки указанных двух томов, должником таких подписчиков.

ОХОТНИЧЬИ РАССКАЗЫ

Таежный сыночек

Сибирский рассказ-быль С. Бакланова

Тайга отпечаталась у Прохора на лице — угрюм Прохор, как тайга. Всегда угрюм, молчалив, строг: сыновья Прохора сказать слово поперек отцу не смеют; жена Прохора, Марья, на задних лапах перед мужем ходит.

Много воды утекло, времена переменились, революция пришла, а Прохор все такой же, как двадцать лет назад. Это где-то за стеной кедрача шумела революция, а Прохор сидел у себя на заимке, похаживал только по тайге за дичиной, пушниной. Скупщики привозили Прохору огнеприпасы, мануфактуру, керосин, — забирая дичину, пушнину.

Сидел Прохор на заимке. Его сыновья из малых ребят рослыми парнями стали, младший, Семен — ушел в Красную Армию, да и пропал. Пропал Семен, но не сгиб, нет-нет весточку пришлет, что служит он в авиаотряде, а тот авиаотряд находится в Москве. Про Москву писал Семен много удивительного — домов в Москве едва ли меньше, чем кедров в тайге, по улицам автомобили словно стрекозы носятся, только разинь рот— сейчас подомнут. Еще писал Семен, что юн учится на воздушного механика, что не раз уже он летал по воздуху.

Вести от Семена ехали четыре тысячи верст по чугунке, потом двести верст гужом; читал Семеновы письма Аким — грамотей из притаежной деревни Мшистой. Угрюмо слушал Прохор, и никак нельзя было разгадать — интересуется ли он вестями от сына. Московские письма прятал Прохор в кованный сундук, несокрушимый сундук, сбитый когда-то беглым каторжником, заглянувшим случайно на заимку.

Заимка Прохора — словно спичечные коробки, перед могучим войском хвойных гигантов. Недалеко, в десяти верстах от заимки, гора «Лысая» кажет свою каменную плешь над деревьями. На плеши Лысой творят пиршества орлы, разрывают добычу рыси. Испокон веков омыты кровью камни Лысой.

* * *

Итак, не часто баловал Семен родителей письмами. Раза четыре в год. Вдруг замолчал на пять месяцев. Получил Прохор последнюю весть на Илью. Такую весть, которая порадовала бы каждого отца, но с обычной угрюмостью слушал Прохор, когда читал Аким-грамотей, что Семен скоро намеревается приехать на заимку. В конце письма упоминал Семен, что давно бы он навестил родителей, да уж больно далеко от родных краев занесло его: весь отпуск ушел бы на дорогу, и только теперь начальник авиаотряда разрешил, не в счет отпуска, полмесяца попутешествовать.

Прохор замкнул письмо в «каторжный» сундук.

Догорали в августе летние зори, рушились в сентябре саженные таежные травы, рябковал по седой октябрьской тайге хмурый Прохор, щелкал пестрых рябков из своей мелкопульки.

В ноябре прокатился мороз по рекам, озерам, окнам болотным, сталью воду покрыл, начал мороз свирепо хвататься за нос и щеки, но надвинулись тучи, запушили белой мутью — и подобрел мороз. К декабрю навалило снегов — аршинами меряй.

Далеко в тайгу ушел Прохор за белкой. Ушел Прохор не один, а с сыновьями: Федором и Сергеем. Разбили они на кедровом становище, позади Лысой, зимний стан. Днем за белкой мотаются, вечером, в дымном тумане костра шкурки обдирают.

Густо валила белка и красовиты были их сизо-серые шкурки. У Федора и Сергея радовалась душа. Радовался ли Прохор— разве разгадаешь?

Марье на заимке днем со скотом забота, а вечерами сколько хочешь времени потосковать о Семушке, милом сыне. Глаза угрюмого Прохора не жгли Марью, и тосковала она вволю.

На третий день «советского рождества», утречком, когда солнце только что раскинуло по снегу драгоценные каменья, когда повеселела на закраине тайга, застучало в сенях Прохоровой избы, и на стук отозвалась Марья:

— Кто там?

— Я, да не один, принимай гостя! — весело крикнул за дверью Аким-грамотей.

Откинула Марья крючок. Дохнул морозный пар в избу. На пороге стояли Аким и неизвестный человек в дохе до пят.

— Вот оно какое дело, — сказал Аким, — забыл твой московский Семен, как и одеваются в Сибири. Степью — крутой мороз, а Семен, накося, в шинели переваливать через степь намеревался. Ожидал, что пуговки да ремешки его согреют! Спасибо мужики наши мшистые силком на Семена доху напялили, а то бы прокалил твово сына мороз, право слово.

Человек сбросил доху и оказался военным. На груди у Семена выплакала Марья слезами радости всю тоску…

* * *

По закраине тайги, около заимки Прохора, по осень бродят медведи. Беспокойный зверь — медведь: медовым августом приходит на пасеку, словно хозяин, колоды бьет; рогатую скотину дерет беспощадно. Только таежные жеребцы, конских косяков охранители, не боятся бурых зверей, и медведи не тревожат конские косяки, знают, что лют в тайге жеребец: всегда он готов и копытом бить и зубами грызть зверя. Но теперь под пухлым снежным одеялом спали в берлогах медведи и никаких бед не чинили.

Показал Семен Акиму щегольское ружье «винчестер», которое привез он из Москвы.

— Да, ружьецо у тебя — что надо, — заметил Аким, — восемнадцать зарядов— ух-ты! Слона сковырнуть можно. Но на берлогу, Сема, умеючи ходить надо. Если зря медведя поднять, он выскочит, ровно молния, и сгребет. Отца жди, Сема. Один не ходи. А берлог тут сколько хошь под Лысой.

На третий день после своего приезда заскучал Семен. Разрисованы морозом стекла, тихо ступает меховыми пижмами[37]) мать. Ей уже успел рассказать Семен про Москву, про полеты. Охала старуха; наохалась, стихла, и скука ужом вползла в избу.

— Завтра пойду на стан, чего они там канителятся, — сказал Семен.

— Пойди, сынок, пойди, — отозвалась Марья, — а то бы обождал. Слышь, белка тихо пошла.

— Отпуск короткий, мамаша. Отца, братьев смерть хочется повидать. Да ты не тревожься, не закружусь по увалам. Помню дорогу на стан. Они на четвертом за Лысой?

— На четвертом, сынок, на четвертом.

* * *

Опять ночью подобрел мороз. Пасмурна выглянуло последнее утро года. Комья снега лежали мертвые на лапах хвои, не играли алмазами. Задумчивая стояла тайга.

По руслу похороненной до весны речки от заимки Прохора протянул Семен лыжный след. Лыжи скользили мягко, неслышно.

Вдруг холодок страха обжег Семена: из-под самого носа лыжины, как черная бомба, вырвался старый глухарь и, загрохотав крыльями, нырнул в бело-зеленую стену леса.

— У-ух, шалавый! — вскрикнул Семен. Долго потом скользил он, улыбаясь. И качал головой. — И может же так напугать кополун![38])

Два кедровых становища Семен проехал — взопрел. Плешь Лысой закрылась-деревьями. Помнит Семен, отсюда до четвертого становища, вокруг которого белкует Прохор, верст шесть.

— Теперь покурить можно, — сказал Семен и зашмыгал лыжами к корням пихты, заметенным снегом.

Взлез Семен на корень, схожий с отростком морского чудища — осьминога, «Ирой» попыхивает, поглядывает по сторонам. Глядь, рядом из снежной отдушины пар валит…

— Вот тебе и ожидай нежданного! — подумал Семен, холодея, — на берлогу ведь я напоролся!..

И закружилось вихрем в мозгу Семена:

— Эх-ма! Стукнуть бы одному… Потом добежать до отца, до братьев: а ну-ка идем за медведем, родные. Эх-ма!

— Так что ли? — спросил себя Семен и сам себе ответил:

— Так…

Скинул и швырнул на снег доху. Винчестер звякнул на боевом взводе.

От первой посланной в берлогу пули не встал медведь: только шибче повалил пар. Видимо, зверь пробудился.

Тогда крикнул Семен:

— На тебе еще, если сразу не лезешь!

Хлестнул второй выстрел…

Зверь пошел не дыбком, а скоком. Близко перед Семеном открылась красная пасть в злобном оскале, но винчестер молчал— потянул Семен не спусковую скобу, впопыхах уцепился скрюченным пальцем за рукоять затвора…

Близко перед Семеном открылась красная пасть, но винчестер молчал…

Расщепленное ложе отлетело далеко в сторону. От новенького американского винчестера остались два погнутых ствола, на которых болтался исковерканный магазин…

Медведь сидел на Семене, левой лапой черпал из развороченного черепа мозг…

* * *

Прохваченная морозом земля не пускала лопату — трудно было могилу копать. Прохор сказал:

— На-ка, Серега, порой ты. У меня что-то руки замлели. Пойду наведуюсь на заимку, сердце болит, как там Марья.

— В город, не иначе, везти мать, — вздохнул Сергей, сильно нажав подошвой пижмы железо лопаты.

— Может, и не надо будет везть, может, она отойдет, когда похороним.

— Где отойти, тронулась она разумом!

Тут же пожалел Сергей, что сказал это. Упал старик на снег и застонал словно выпь…

Разнаряженная серебряными махрами стыла тайга…

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ГЕРОИ МОРСКИХ БЕРЕГОВ.

(К рисунку на обложке)

Опоясаные скалами и мелями берега Англии очень опасны для судов. Это настоящие ловушки смерти, и каждый год несколько пароходов становятся жертвой коварных берегов. Ненасытные жадные волны неустанно требуют себе дани, и приходится делать все возможное Для того, чтобы уменьшить число жертв. И главную роль в этом играют спасательные станции.

«Судно тонет! Судно в опасности!» С быстротой молнии разносится эта весть, когда над бушующими волнами раздается глухой призывный сигнал о помощи, и к черным тучам взвивается одна ракета за другой. И в тот же миг команда спасательной лодки бежит со всех ног к лодочному сараю, зачастую одеваясь на бегу.

Когда команда спасательной лодки добегает до берега, там всегда оказывается по меньшей мере несколько десятков добровольных помощников, с помощью которых спасательную лодку спускают в воду без секунды промедления. Миг — и она уже на воде. Не один раз злые волны снова и снова отшвыривают ее назад на берег. Не беда! Еще раз, ребята! Смелей! И в конце концов, удается перехитрить море…

Вдоль берегов Англии разбросано около трехсот спасательных станций. Все они подчинены Обществу спасания на водах, хотя спасательные лодки обыкновенно носят имя жертвователя или жертвователей, на средства которых они куплены. Это правило ведет к разным курьезам. Встречаются, например, лодки с трехэтажным именем, вроде «Воскресные классы Манчестера и Сальфорд».

От обычных лодок спасательная лодка отличается, во-первых, своей плавучестью, во-вторых, способностью автоматически освобождаться от попавшей в нее воды, и, в-третьих, способностью сразу опять вставать на киль, если она опрокинется. Ее плавучесть обеспечивается воздушными камерами. Попробуйте потопить надутый рыбий пузырь или надутую велосипедную камеру! Можете вы это сделать? Тому же самому естественному закону подчинена спасательная лодка, которая имеет на носу, на корме и по бокам камеры, наполненные воздухом. Она носится по волнам, как пробка. Эти же камеры в связи с тяжелым железным килем делают спасательную лодку «самовыпрямляющейся», как «ванька-встанька». А автоматическое освобождение от воды происходит при помощи устроенных в дне сточных трубок, снабженных клапанами, открывающимися только в одну сторону. Клапаны позволяют воде выйти из лодки, но не впускают ее в лодку.

Благодаря вышеуказанным свойствам, спасательные лодки великолепно приспособлены для своей работы. Тем не менее и с ними случаются аварии. Например, у побережья Ланкашира однажды погибли две спасательные лодки со всем своим экипажем. Дело происходило так. Во время ужасного шторма гамбургский пароход начал подавать сигналы о помощи. Две спасательные лодки поспешили к нему. Но едва одна из них добралась до тонущего парохода и бросила якорь, как громадная волна опрокинула ее. Против обыкновения, она уже больше не выправилась. Вероятно, потому, что тяжелый якорь тянул ее к низу, Вторая лодка исчезла бесследно — никто не знает, каким образом это случилось. Экипаж обоих лодок погиб до последнего человека. Спасать людей с тонущего парохода пришлось третьей лодке. Рассказывают, что когда спускали эту лодку, и в помощь ее постоянному экипажу потребовалось несколько человек добровольцев, первым вызвался ехать один шотландский капитан, которого самого спасли всего за несколько дней перед этим.

Значительно облегчают работу спасательных станций паровые катера. Впервые такой спасательный катер завели для пробы в Гарвиче, в 1890 году, и этот опыт дал такие прекрасные результаты, что теперь катеры уже имеются во многих местах, а со временем они, наверное, совершенно вытеснят гребные лодки.

Важной вспомогательной частью обыкновенной спасательной лодки является подставка, на которой она покоится, пока стоит на берегу. Эта подставка представляет собой нечто вроде люльки на колесах. Она не только дает возможность с необычайной быстротой спустить лодку в воду, но и позволяет передвигать ее посуху на значительные расстояния. Например, однажды ночью в Уайтби пришла телеграмма из Робин-Гуд-Бэй с просьбой прислать спасательную лодку. Ответ гласил: «Выезжаем. Высылайте, навстречу людей и лошадей». Несколько десятков добровольцев принялись расчищать лопатами дорогу в снегу, который местами лежал слоем в два-три метра, а за ними по расчищенной дороге следовала спасательная лодка, которую тащили одиннадцать лошадей и двести человек. Когда они протащили таким образом лодку полдороги — около пяти километров — их встретили лошади и люди из Робин-Гуд-Бэя, которые и сменили их. Лодку продолжали тащить, пока она не очутилась на одной линии с тонущим бригом. Здесь ее спустили на воду, и она спасла весь экипаж брига.

Работа спасательных лодок является сплошным подвигом. Но все же некоторые эпизоды в их эпопее особенно выделяются и надолго сохраняются в памяти жителей. Одним из таких памятных эпизодов было спасение экипажа «Индейского Вождя», севшего на мель около Гудвинса. Дело происходило в январе, в страшную бурю. Ветер дул с такой силой, что люди на берегу едва могли устоять на ногах, и вся одежда на них была покрыта сплошным белым налетом от брызг солено-морской пены. На помощь выехала спасательная лодка из Рамсгета. Ее вел на буксире буксирный пароходик «Вулкан». Едва лодка вышла в открытое море, как волны накинулись на нее с такой силой, что, казалось, они того и гляди разнесут ее в щепы. Но хуже всего было то, что ночь была темная-претемная, и спасательная лодка никак не могла найти потерпевший аварию пароход.

Что делать? Вернуться или переждать здесь рассвета? С одной стороны все понимали, что ночь в море будет ужасной, может быть, последней для них всех. Но с другой стороны, если они останутся, тогда можно будет скорее поспешить на помощь, как только рассветет. И они решили остаться! Тесно сгрудившись на дне лодки, чтобы немного согреться, они провели в море всю долгую, холодную ночь, пока над бурлящими валами не забрезжил серый рассвет. Тогда они продолжали путь.

«Вот он!» Глаза всех обратились в ту сторону. Из воды торчала одинокая мачта парохода, а на ней, цепляясь за снасти, висело шестнадцать человек. Остальные, как это узнали позднее, за ночь оборвались в море. Оставив буксир, спасательная лодка поспешила к полузатонувшему пароходу. Здесь бросили якорь и крикнули погибающим, — которые висели на снастях уже тридцать часов, каждую минуту ожидая себе смерти, — чтобы они бросили им канат. Они исполнили это со всей скоростью, на какую были способны при своей слабости. При помощи каната, который протянули между лодкой и тонущим пароходом, потерпевших кораблекрушение, по одному, приняли в лодку, а затем пустились в обратный путь, К счастью, обратный путь прошел без катастроф и спасательная лодка благополучно вернулась в Рамсгет, пробыв в море свыше двадцати шести часов.

Вот еще случай, который произошел у Кентских берегов. После долгой борьбы с разбушевавшейся стихией, спасательная лодка добралась до парохода «Крокодил», который доживал свои последние часы. Его корпус почти затонул. Волны захлестывали палубу, а со стороны, противоположной той, с которой подошла спасательная лодка, зияла большая пробоина. Там же, забравшись высоко на такелаж, находился весь экипаж, окоченевший от холода. Как их забрать оттуда? Способ был лишь один. Каждый из них должен был подняться до верхушки мачты и оттуда спуститься по снастям на другую сторону. При том состоянии истощения, в котором находились несчастные, это было для них страшно трудно. Но ничего другого не оставалось. Боцман лодки отдал приказ, и один за другим они начали перебираться на ту сторону, где лодка могла их принять. Все шло благополучно. Наконец, остался только капитан парохода. Он последним покидал тонущий пароход. Но когда он хотел проделать то же самое, он не удержался и упал в пенящуюся воду, уже готовую поглотить остатки парохода. Его закрутило и унесло раньше, чем его успели подхватить с лодки.

Если бы можно было подсчитать все случаи, когда спасательные лодки спасали людей с тонущих судов, то получилась бы очень внушительная цифра. Таких подсчетов мы не производили, но вот, например, послужной список одной только лодки, под именем «Друг всех народов», которая в течение девятнадцати лет находилась в распоряжении спасательной станции в Маргете. За это время она спасла, ни мало ни много, 48 судов и 382 жизни. В 1897 году она однажды опрокинулась, и при этом девять человек из ее экипажа утонуло. Еще год спустя сила стихий разбила в щепы ее нос, и экипажу пришлось ее покинуть. (Позже ее нашли выброшенной на берег на другом побережье). Пришлось завести в Маргете новую лодку, но ее назвали тем же именем.

Почти четыреста спасенных жизней! Уже одна эта цифра — результат деятельности одной лодки — ясно показывает, какую великую службу выполняют спасательные лодки и их экипажи, — незаметные, скромные герои, готовые в любой момент пожертвовать собой для спасения жизни…

ДИАМЕТРЫ ЗЕМЛИ.

По поводу заметки «Диаметры земли» (см. № 2 «Всем. Следопыта» за т. г., стр. 156) редакция получила письма от нескольких читателей с просьбой разъяснить — о каких милях идет речь. Сообщаем, что величины диаметра земли, приведенные в заметке (экваториальный — 7926,678 мили и от полюса до полюса—7899,964 мили), даны в т. наз. «британских законных милях» (stratute mile), равных каждая 1609,3295 метра.

Диаметр земли от полюса до полюса, по старым данным, считался равным 12 713,04 километра. Метод Хайворда (при переводе американских миль на километры) дает такую величину—12 713,645 километра. Соответственно (простым умножением) можно перевести на километры вычисленный Хайвордом экваториальный диаметр.

Кроме «британской законной», существуют еще мили: морская (1852 м), немецкая географическая (7422 м) и английская «лондонская» (1523,9 м).

Примечание. В части тиража № 2 «След.» запятая, отделяющая тысячные доли мили от целого числа, отпечаталась не явственно, а в некоторых экземплярах, возможно, и совсем не заметна.

Следующий рассказ В. Ветова из серии «Необычайные приключения Боченкина и Хвоща», под названием «Красивая Меча» — будет помещен в № 5 «Всемирного Следопыта».

ШАХМАТНАЯ ДОСКА СЛЕДОПЫТА

Отдел ведется H. Д. Григорьевым

Печатаются впервые

Задача Ив. Рудинского (Яросл. губ.)

Белые дают мат в 2 (два) хода

Этюд В. Н. Овчинникова (Москва)

Белые, начиная, выигрывают.

Задача З. М. Бирнова (Архангельск)

Белые: Kph2 Фа5 Kd4, f6 п b2, е2, е5, h6. (8)

Черные: Kpf4 Са6. (2)

Белые дают мат в 3 (три) хода.

По поводу нижней задачи (Бирнова). Как видно уже при первом взгляде на задачу, у черного короля, хотя и окруженного неприятельскими силами, все-таки достаточно ходов. Между тем, продолжительность решения, указанная в задании, довольно невелика (всего 3 хода). Отсюда ясно, что своим первым ходом белые должны постараться или стеснить до крайности свободу черн, короля, или же создать сразу сильную, убедительную угрозу. Одно с другим не всегда обязательно связано. Читатели, вероятно, из практики знают, что часто белые, создавая угрозу, открывает противнику возможность разных и с виду хороших защит, во что всякая такая защита тем не менее находит соотв. опровержение, и мат в назначенный срок выходит.

Этюд М. Карлина (Лосиноостровская)

Белые: Кре3 Фа1 п h2……… (3)

Черные: Kpg5 Фh4 п g6, h3, h5……(5)

Белые, начиная, выигрывают.

По поводу нижнего этюда (Карлина). Как выиграть-белым, имеющим всего одну пешку против трех? Очевидно, лишь при помощи какой-то комбинации, которая должна совершить маленькое шахматное «чудо». Но в чем же может состоять такая комбинация? Мата черным не видно, на выигрыш черного ферзя надежды также нет никакой. Да, не только выиграть, но даже разменять ферзей белым не так уж просто. Но в то же время выбор всяких возможностей перед белыми в данном положении, настолько ограничен, что нельзя пренебрегать ничем, обо всем стоит подумать, если только можно, например (чего бы это ни стоило!), зажать в тиски короля противника. А что это именно так, показывает внимательное рассмотрение позиции в этюде.

Фамилии читателей, присылающих верные решения для помещаемых этюдов и задач, печатаются при опубликовании самих решений.

ПАРТИЯ ИЗ МЕЖДУНАРОДНОГО ТУРНИРА В БЕРЛИНЕ

Берлин II с.г. (см. хронику ниже).

ДЕБЮТ ФЕРЗЕВЫХ ПЕШЕК

Белые: Боголюбов Черные: Бринкман

1. Kg1 — f3 d7 — d5

2. С2—С4 с7—с6

Если черные берут пешку (d: с), то белые ходом 3. Ка3 легко ее отыгрывают с хорошим положением.

3. е2—ез. Kb8—d7

4. d2—d4…

После этого на доске получается положение, в котором легко признать так наз. ферзевый дебют (1. а2—d4, d7—d5). Только образовался этот ферз. дебют в данном случае путем некоторой перестановки ходов (поскольку белые не сразу сделали двойной шаг своей ферзевой пешкой).

4. е7—е6

5. Cf1—d3 Kg8 — f6

6. Kb1—сз Cf8—d6

7. ез — e4.

Угрожая «вилкой» (е4—е5) с выигрышем черного слона или коня.

7…d5: е4

8. Кс3: е4 Kf6: е4

9. Cd3: е4 Kd7: f6

10. Се4—с2 h7—h6

Чтобы не допустить на g5 белого слона, который «связал» бы коня черных. Однако черные поступили бы благоразумнее, если бы воздержались от продвижения пешки на корол. фланге (такие движения редко бывают хороши) и вместо этого сыграли 10… Фа5+ (ответ 11. Cd2 был бы не страшен для них из-за 11… Сb4). Тогда, после 10… Фа5+, черные облегчили бы себе защиту.

11. 0–0 0—0

12. Фd1—d3! …

Теперь черный конь прикован к месту, т. к. должен защищать поле h7. Вообще положение у черных получилось не из завидных (и развитие у них не закончено), белые же стоят свободно и хорошо.

12… b7—b6

Подготовляя вывод ферзевого слона (с8) на главную белую диагональ и надеясь открыть впоследствии эту диагональ ходом с6—с5. Увы, надеждам этим не суждено осуществиться. Впрочем, не помогало черным и немедленное с6—с5 в виду 13. d4—d5 (если 13… е: d, то 14. с: d и черные не могут брать конем на d5 не из-за 15. Ф: d5?? С: h2+! а из-за 15. Фh7Х!.

13. b2—b3 Сс8—b7

14. Cc1—b2 Лf8 — e8

Рассчитывая освободиться из стесненного положения посредством с6—с5 (и если тогда d4—d5, то е6—е5). Но белые, конечно, начеку.

15. Лf1 — e1 с6—с5

Стремясь скорее прорвать глухой фронт, черные-лишь ускоряют свою гибель. Правда, их легко понять и оправдать, т. к. положение их и без того уже достаточно плохо.

16. d4.—d5! ….

Ставит противника в критическое положение. В самом деле, брать пешки черные не могут из-за C: f6 с последующим шахом на h7 и матом на h8, между тем белые грозят 17. d: е, Л:е6 18. Л: е6 f: е 19. С: f6 g: f 20. Фh7+ с разгромом всей позиции черных. Сносной защиты у черных нет.

16… Сb7—с8

17. Лa1—d1…

Противник так беспомощен, что белые могут играть с ним, как «кошка с мышкой». Разумеется, сделанным ходом белые направляют новый (хотя и скрытый в данный момент) удар на слона с6. Черным впору сдаваться. Но они предпочитают отсрочить это удовольствие еще на 1–2 хода.

17… Cd6—С7

18. d5—d6, Сс7—b8

19. Cb2: f6 Сдался.

ЧТО СЛЫШНО НОВОГО?

Париж. После гастролей[39]) по южной Америке, последовавших за матчем на мировое первенство в Буэнос-Айресе, чемпион мира Алехин вернулся в Европу. Б беседе, данной журналистам, Алехин выразил уверенность что одолеет Капабланку и в матче-реванше весной буд. года. Однако имеются сведения, что экс-чемпион мира (Капабланка) также не сомневается в успешном для себя исходе матча-реванша.

Распространившиеся за последнее время слухи о намерении Алехина вернуться в СССР пока не находят подтверждения. Сейчас чемпион мира занят шахматно-литературными трудами, главным образом по подготовке книги, посвященной недавнему матчу его с Капабланкой.

Берлин. Здесь состоялся международный турнир, давший такие результаты: I — Нимцович (Дания) +10, II — Боголюбов (ныне выступающий от Германии) 9½,III — Тартаковер (Париж) 8, далее Попер (Швейцария) 7½, Геллинг (Германия) 7, Бринкман (Герм.), Пети (Чехо-Словакия) и Штейнер (Венгрия) по 6½, Ауэс и Зэмиш (оба — Германия) по 6, Леонгардт (Германия), Шлаге (тоже) и Штольц (Швеция) по 4½, Кох (Германия)+4.

Ленинград. 16 II начался турнир-чемпионат северной столицы при участии 16 лучших ленинградских шахматистов. В турнире играют почти все мастера, проживающее в Ленинграде (кроме юного мастера Ж. М. Ботвинника): П. А. Романовский, С. Б. Готгильф, А. Ф. Ильин-Женевский, А. И. Куббель, Г. Я. Левенфиш, А. Я. Модель и И. Л. Рабинович.

Москва. Очередной чемпионат Москвы начался при 19 участниках. Из мастеров играют Н. М. Зубарев (чемпион Москвы пр. г.), Б. М. Берлинский, H. Д. Григорьев, В. И. Ненароков и А. С. Сергеев (не смогли принять участия Б. М. Блюменфельд, Ф. И. Дуз-Хотимирский и А. И. Рабинович). Кроме мастеров, в состав турнира входят также X. И. Холодкевич, С. М. Слоним, А. С. Бернштейн и др.

Большая половина борьбы в обоих чемпионатах (московском и ленинградском) уже прошла. По последним полученным редакцией данным в Ленинграде идет впереди мастер И. Л. Рабинович, а в Москве — мастер Б. М. Берлинский и молодой участник турнира Рюмин. Разумеется, последние туры могут принести много неожиданностей.

РЕШЕНИЯ ДЛЯ ДИАГРАММ № 2.

Этюд Григорьева. Несмотря на то, что белая пешка явно обречена, а черная может беспрепятственно стремиться к цели (в ферзи), белые все же делают ничью, хотя и довольно замысловатым образом:

I. Крh6! (Но не Kpg6 в виду b7—b5 и т. д., после чего скоро у черных появляется ферзь, в то время как белые остаются с пешкой) Kpf3 (Если b7—b5, то 2. g4 и белые получают ферзя не хуже черных. Сделанным же ходом черные «ликвидируют» неприятельскую пешку и как-будто выигр. легко…) 2. Kph5! (В этом вся суть! Белые прежде всего заставляют противника взять пешку, отдалить своего короля от поля е4 и тем самым расчистить нужный путь их королю. Сразу же играть 2. Kpg5 для белых было плохо из-за 2… b5 3. Крh5 b4 и т. д.) Кр: g3 (Ничего не дает 2… b5 3. g4 b4 4. g5 b3 5. g6 b2 6. g7 b1Ф 7. g8Ф Фh1+ 8. Kpg6! и белые спасены). 3. Kpg5 Крf3 (Теперь b7—b5 бесполезно, т. к. белые отвечают на это 4. Kpf5 и после 4… h4 играют 5. Кре4) 4. Kpf5 Кре3 5. Кре5 Kpd3 6. Kpd5 Крe3 7. Крс5, затем 8. Крb6 и ничья.

Не решением, а только «ложным следом» (правда, заманчивым) является такая игра: 1. g4 Kpf4(!) 2. Kpg6 Кр: g4! (иначе белые успеют провести в ферзи свою пешку) 3. Kpf6 Kpf4(!) 4. Кре6 Кре4 5. Kpd6 Kpd4 и белые проигр., т. к. не могут удержать черной пешки (находись последняя не на b7, а на b6, белые сделали бы ничью, играя сейчас 6. Крсб).

В заключение предлагаем вниманию читателей следующих два положения, имеющих тесную связь с приведенным «ложным следом»:

I. б. Kph7 п g4 (2) — ч. Kpf4 п а6 (2);

II. б. Kph7 п g4 (2) — ч. Kpf4 п а7 (2).

При всем сходстве обеих позиций (а разница у Них состоит лишь в некотором смещении черной пешки, не имеющем, казалось бы, никакого значения) исход борьбы в них далеко не одинаков: в I положении белые, начиная, делают ничью, а во II положении белые, также начиная, проигрывают. В чем тут секрет?

РЕЗУЛЬТАТЫ ШАХМАТНЫХ КОНКУРСОВ «СЛЕДОПЫТА»

Шахматные конкурсы «Следопыта», объявленные в июльской книжке «журнала за пр. г., привлекли к себе небывалое (и, пожалуй, рекордное для подобных конкурсов) число участников в 367 человек, приславших в общей сложности до полуторы тысяч писем с решениями. Именно это обилие писем и задержало опубликование приводимых ниже результатов.

Согласно объявленным условиям, конкурсы проводились отдельно по решению задач и отдельно по решению этюдов. Однако, интерес читателей к этим конкурсам оказался настолько велик, что подавляющее большинство участников присылали решения как этюдов, так и задач, участвуя т. о. в обоих конкурсах одновременно.

КОНКУРС РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ обнимал пять задач, помещенных в 7, 8, 9 и 10 журнала за пр. г., при чем из этих пяти было три двухходовки (Новогрудского, Голубева и Исаева) и две трехходовки (Овсянникова и Мохова). Т. к. в двухходовке Голубева нашлись Два побочных решения (считаемых в конкурсе за одно в виду их сходства), а трехходовка Мохова оказалась нерешающейся, максимальное возможное в конкурсе число очков явилось равным пятнадцати: по 2 очка за решение задач Новогрудского и Исаева, 3—за задачу Овсянникова, 2—за нахождение авторского решения задачи Голубева, 1—за указание побочного решения в ней, 3 — за раскрытие авторского замысла в задаче Мохова и 2—за доказательство ее нерешаемости.

Это максимальное число очков (15) набрали следующие 17 чел.: Александров Б. С. (Лозовенька), Варман П. (Омск), Винокуров П. (Оренбург), Вежлинская О. С. (ст. Сеславино), Жижин А. И. (Кизел), Заикин Л. (Невьянск), Зайд Ф. (Одесса), Зимкин (Ульяновск), Куценко А. Е. (Конотопск. окр.), Лазарев Б. А., ЛейтеС С. (Саратов), Луценко Л. (Рязань), Овсянников Е. (Рязань), Розенберг Д. (Омск), Хомизури П. (Баку)» Чигринский Я. (Кременчуг), Шустер-Шерешевский И. И.

14 очков получили Вишневский К. И. и Плаксин (Астрахань), не заметившие побочного решения в задаче Голубева.

13 очков (нет указания на нерешаемость задачи Мохова): Боровой А., Воловщиков В. М., Кузьмин Н. А. (Минусинск), Фишман В. (Саратов) и Хвостов В. М. (Астрахань).

13 очков получили также Иванюшин В. П. (Брянск. г.), МЛликов М. П. и Сараев В. И., не нашедшие авторского решения в задаче Голубева.

Наконец, 12 очков получил Блинов В. Н. (Дмитров), приславший для всех задач только авторские решения.

КОНКУРС РЕШЕНИЯ ЭТЮДОВ обнимал пять этюдов, помещенных в №№ 7, 9 и 10 журнала за пр. г. (Гугеля, Золотарева, Рабиновича Д., Умнова и Горгиева). Правильное и полное решение каждого этюда оценивалось тремя очками, и т. о. максимальное возможное число очков но конкурсу этюдов равнялось пятнадцати.

Это максимальное число очков набрали следующие 61 чел.:

Аврамов С. Н. (Усть-Медведицкая), Александров Б. С. (Лозовенька), Александров Р. Н. (Ленинград), Андреева 3. В. (Вятка), Бабков В. Ф. (Одинцово), Бикжанов А. В. (Вятка), Боровой А., Буржинский А. Н. (Опочка), Буриков К. И. (Чусовая), Варман П. (Омск), Веревкин Н., Винокуров И. (Оренбург), Вишневский К. И., Водосланов В. (Сердобск), Воловщиков В. М., Вольфсон С. Г. (Сураж), Вятлинская О. С. (ст. Сеславино), Гайдишар В. В (Оренбург), Ганшин П. (Ворон. г.), Грецов С. В. (Валуйки), Гугель Л., Жижин А. И. (Кизел), Илинич А. (Одесса), Калашников В. Б. (Сухум), Калинин Н. (ст. Пролетарская), Колюка М. Ф. (Прилукск. окр.), Кривигин Тр. (Никольск Усс.), Кругляков С. (Тамбов), Кузьмин Н. А. (Минусинск), Куценко А. Е. (Конотопск. окр.), Лабеев Н. Ф. (Бежица), Лейтес С. (Саратов), Логинова Е., Лысенков М. П. (Грозный), Люик Ю. А. (ст. Слюдянка, Зап. ж. д.), Маликов М. П., Михайловский М. А. (Херсонск. окр.), Модель М., Модестов Г. П. (Староминская), Непенин Л. (Чернигов), Никольский Л., Пинчук А. С. (Чита), Приходьков А., Розенберг Д. (Омск), Сергеев Н. С., Славнипкии К. (п. о. Володарьт), Соков С. (М.-Каз. ж. д.), Соколов А. А. (Алекснн), Станкевич В. Л. (Умань), Толочко И. И. (Аомав. окр.), Тучнин А. Н. (Можайск), Умнов Е. (Ростов/Д), Хвостов В. М. (Астрахань), Хейн А. А. (Кролевец), Хомизури Г. T. (Баку), Цедербаум Ю. С. (Минусинск), Чарсков Л. (Тифлис), Чигринский Я. (Кременчуг), Шевченко Д. (Рыжов), Шушканов Д. Г. (ст. Слюдянка, Зап. ж. д.), Ястребцов К. И. (п. о. Залиман).

Не поименованные в списках остальные 294 участника конкурсов набрали меньшее и недостаточное для успешной конкуренции количество очков.

Распределение призов (количество коих превысит обещанные 18) будет объявлено в следующем отделе — в № 5 «Следопыта».

НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ

Товарищи читатели! Свыше 3000 рублей уже собрано!

Продолжайте свои взносы! Вы часто пишете в редакцию или контору нашего журнала. Каждый из вас может вложить в конверт чарку, которая ускорит взлет вашего самолета.

Приток ваших денег продолжается: каждую тысячу рублей составляют десять тысяч читательских гривенников. А вас — сто тысяч, да тремстам тысяч — вы даете ваш журнал на прочтение. Каждый из вас, кому дорога наша Советская страна, кому дороги ее благополучие и мощь, — каждый пусть откликнется на наш зов.

Мы знаем, что основной наш читатель — трудящиеся, у которых нет лишних денег. Но этот гривенник или полтинник — и не должен быть из «лишних»: мы призываем к делу, которое близко каждому нашему читателю: к защите СССР!

Помещаем седьмой список товарищей-читателей, откликнувшихся на призыв редакции:

Тарасов А. Д. (Арысь), Баев И. А. (Владимир), Крашенников В. И. (Рузы), Ахдыер А. (Баку), Луковский Ю. А. (Новочеркасск), Мухин Н. А. (Ярославль), Любимов А. Н. (Баку), Родзевич П. Н. (Егорьевск), Каплун А. И. (Зарайск), Соколов Ф. А. (Садовая), Иллюминарский К. (Егорьевск), Рыжикова А. Я. (Владимир), Билесов Г. Т. и Макрушин П. К. (ст. Юсьва). Себряков И. Н. (Урюпино), Новиков Н. С. (Москва), Орлов Я. И. (Саратов), Назаров Д. А. (с. Федоровка), Хижняков Г. Д. (Илийск), Красюков С. К. (Илийск), Румянцев П. Т. (Меленки), Дюгаев А. Н. (ст. Сырт), Ковалев Н. И. (Фокинский нос.), Голованов М. В. (Орехово). Сахновская А. Д. и Солодовников В. А. (Краснодар), Лопаткин В. Н. (Донбасс), Грищенко П. А. (Сталин), Шпуренко Н. Н. (Гришино), Тимонов А. Н. (Хотмыск), Надеин Н. (Москва), Розенфельд С. М. (Николаев), Правдин Д. Ф. (с. Левокумское), Лобачев С. Н. (Тейково), Чернобровцев (Ив. — Вознесенск), Тлитский И. (с. Горки-Павлово), Мещеряков С. П. (Парамонов), Базилев А. (с. Соломенна), Путжин А. В. (д. Курган), Мятелица Н. И. (Донбасс), Егоров В. С. (п/о Виры), Журавлев А. Я. (Мелитополь), Кашев В. Д. (с. Ковда), Шапошников В. К. (Ростов н/Д), Михалев (с. Александровское), Дорофеев Г. З. (Новороссийск), Варакин П. П. (Средняя Ахтуба), Исаев В. И. (Макеевка), Носенко И. М. (ст. Общая), Томчати В. (пос. Высокий), Егорова А. С. (Трубчевск), Карманов В. И. (Адлер), Медведева Н. Л. (Константиновна), Зеньковский Д. Л. (ст. Сохновщино), Хилинский П. М. (Самарканд), Шошкина М. А. (Харьков), Чижевский А. (с. Лагери № 1), Кучук Л. И. (Городня), Любушкин В. А. (Нахичевань), Лихайлов Н. (Баку), Мишурин А. А. (Мариуполь), Ульянов Е. (Вышний Волочек), Терещенко О. И. (Краснодар), Фомин А. И. (Тара), Павленко Н. Ф. (Александровна), Мугко Н. И. (Зарайск), Жуков Б. Г. (Нахичевань), Кругляк З. М. (Краснодар), Кириллов В. П. (Хоста), Литвин П. Ф. (Голубовск и рудник), Надежницкий П. А. (Гусь-Хрустальный), Демченко А. М. (Порт-Мариуполь), Шевко В. А. (Конотоп), Скуфин Н. Т. (Елец), Шулькивич Н. И. (Васильевка), Шапинский М. М. (с. Глинка), Конкин И. В. (Рошаль), Нечаев П. Д. и Мальпин (п/о Койда). Пупшин И. П (Кадников), Попов Г. А (Тарасовка), Дании Б. (Ростов н/Д), Яковенко Т. Д. (Сартана), Климов Л М. (Сормово), Башкиров В. (Н.-Новгород), Гинзбург (Москва), Томилло Е. А. (Донбас), Цегельник А. И. (п/о Вечерний Kут), Соколов И. Н. (Днепропетровск), Прохватыло П. П. (Кириловка), Пивовар Л. А. (Рославль), Жан С. А. (Крым), Попова (Харьков), Шматкевич Ю. (пл. Руднево), Двитяжинов Г. Е. (с. Наседка), Зитин П. Н. (Свердловск), Дорохин Н. С. (п/о Претокаменское), Кужелев В. Г, (Ленинск), Котуба Н. Л. (Орел), Иванцов О. М. (Дмитровск), Ползиков (Курск), Полий М. Л. (с. Андреевка), Казанцева А. М. и Ковалев А. Д. (Сталинград), Алексеева Н. П. (Смоленск), Объед. ФЗК Союза металлистов (Смоленск), Акименко Я. А. (Ростов), Погорелов К. И. (Нахичевань), Мумпанов С. С. (Грозный), Аникеев С. Д. и Крживицкий П. В. (Махач-Кала), Ростик Сапронов и Карнючин В. М. (Богородск), Соболевский П. А. (ст. Савино), Дудкин и Пальцев (ст. Мучжап), Козюков В. П. (Сольцы), Дудыкин М. М. (п/о Петровско-Румянцевское), Пирогов И. Ф. (Богучац), Каре А. А. (Тверь), Рыбаков С. А. (п/о Р. Кандарать), Елисеев Н. И. (ст. Лаптево), Малинин В. М. (п/о Троица-Нерль) Горичев Н. А. (Ашхабад), Коротков (ст. Каудоманская), Ослюк А. С. (Витебск), Кузнецов Л. И. (Тамбов), Иванченко М. (Пятигорск), Сорокин Г. Н. (Ленинград), Кири ченко П. (Зайсан), Антохин А, Т. (Иркаштам), Попов М. М. (ст. Шахтная), Писанный С. Т. (Шахты), Матюхин В. Т. (Владивосток), Борецевский А. (с. Екатерино Никол.), Шипанов Я. И. (ст. Бада), Гантимуров М. И (п/о Бырки), Смирнов Н. П. (Ив. — Вознесенск), Чулков Б. И (Казалинск), Бедняков Г. В. (Юрьев), Давидов Н. Г. (Семеновка), Шипков Н. В. (п/о Семеновское), Семенов И. М (ст. Осеченка), Федосихин К. А. (ст. Шонгуй), Страшинин Ю. И, (Вышний), Шнапер Г. М. (Александровна) Медвецкая (с. Подвысокое), Домогацкий Д. Н. (Сухиничи), Знаменский И. И. (Рязань), Аулов В. Д. (п/о Староверовка), Евтеев А. Т. (Козлов), Гаврильчук Ю. Г (ст. Полошц), Колчанов Г. М. (Луганск), Давидов П. Г (Донбас), Соколовский В. И. (Изюм), Гришин Г. (Шахта 9), Соколов М. И. (Москва), Пономарев И. М. (Краматорская), Абрамович Э. К. и Абрамович Э. М. (Мариуполь), Горбенко К. Ф. (Рутченково), Матрохин С. Г (п/о Алексеево-Моново), Ханко Н. П. (Миргород), Куприянова А. П. (Грайворон), Зайченко Г. К. (Таганрог), Ку мысников Я. (Москва), Щекин С. А. (ст. Чертково), Казанский С. И. (Бежица), Тихий К. С. (Ровное), Попов Г. Д. (п/о Богородское Фони), Журавлев В. И. (Уржум) Стогова К. М. (Зиновьевка), Камнев П. П. (Казалинск), Степанова Е. Н. (с. Отрадное), Грушкин Г. Ф. (Ташкент) Федьковский Л. Н. (Эривань), Баженов И. Н. (Воронеж) Карплюк П. (ст. Холмская), Спасский К. А. (ст Иловайская), Елканов В. (с. Кадгарон), Сосова В. Д. (Харьков) Преображенский М. Н. (Выкса), Лукьянов В. Н. (Козлов) Куксин А. И. (с. Воздвиженское), Карпов Ф. В. (ст. Джаныбек), Фридрих Н. Е. (Ташкент), Смирнов Д. С. (ст. Чишмы), Тимошенко И. М. (ст. Каневская), Затылкин В. Н (Пятигорск), Фридэ К. А. (Фрунзе), Аксильин М. Н. (Самарканд), Ефимов А. (Полтава), Парзмзин М. Н. (п/о Боковское), Колодин В. Г. (Украина), Илтин Я. Н. (ст. Рубежная), Бондарев А. А. (Сватово-Личка), Насырова К. М (Краснодар), Гусев Я. М. (Донбасс), Чехоева Е. (Махач-Кала), Абрамов Г. С. (Харьков). Перелопин А. И. (с. В. Николаевское), Попов А. И. (Киев), Шлынев Е. М. (Куровская), Шмыров А. И. (с. Б. Мурашкино), Моисеев А. Г. (Ново-Борисов), Бассов А. Г. (Новочеркасск) Бекенева И. М. (Кострома), Злодеев А. И. и Аксютин А. К. (Краснодар), Голубев Г. И. (п/о Богураевское), Громадский О И. (с. Гузель), Бодровников М. Ф. (Азов) Моисеев (Ростов н/Д). Матизен Я. Т. (Владикавказ), Горбунов Л. М. (п/о В. Мяза), Ряшенцев В. А. (Козлов), Новиков С Г. (Шахты), Гусев С. К. (п/о Е. Колено), Дудников И. Ф. (Сталинград), Худов П. Ф. (Днепропетровск) Бреславский М. И. (Бердичев), Соломенцзв Е. Д. (Шахты) Коптелов К. И. (ст. Таловая), Шевченко М. И. (п/о Be шенское), Глоцер Г. Л. (Днепропетровск), Муратов Л. Ф (ст. Бурзула), Ярошик А. И. (Н.-Днедропетровск), Кузьменко Е. К. (Геническ), Ткаченко Н. И. (с. Журавлево) Липенцев Л. А. (Астрахань) Яшенко И. Л. (п/о Жеребец) Николаев (Каоачев), Троицкий Ю. А. (В. Тимофеевка) Сапожников И. Ф (Уфа), Челноков И. И. (Махач-Кала) Глазунова Н. И. (Беднодемьяновск), Строк И. И. (ст. Райгород), Марголин М. З. (Харьков), Забелин В. Н. (п/о Нижн. Сыроватка), Артемьев С. И. (Софиевка), Дегтярев Н. Л. (Пески), Аникин Н. Н. (ст. Кротовка), Гросс И. Ч. (Ташкент), Сосновский П. А. (Табарск), Наркевич А. А. (Проскуров), Разенко В. А. (Донбас), Качай С. Т. (Софиевка), Сторожко В. (Каменское), Бродский М. М. (Щербиновка), Неточаев Володя (Тывров), Виноградов В. И. (Новороссийск), Тархов В. А. (Краснодар), Крячко И. С. (Бутурлиновка), Исполатов Н. (Новороссийск), Чирков В. В. (Красные Баки), Левин П. В. (Семенов), Буков И. И. (Ив. — Вознесенск), Ефимов И. А. (Анапа), Русакевич А. (п/о Успенско-Козловск), Рекордатов М. А. (ст. Тихорецкая), Бегучев П. П. (Аткарск), Лобанов А. В. (Златоуст), Энгельталер М. К. (Краснодар), Шумов А. И. (с. Васильево), Шаров Н. В. (п/о Каменка), Дрижитина О. Ф. (Нахичевань), Пащенко А. Д. (Новороссийск), Луковкин Д. И. (Мальчевская), Журкина В. И. (Пенза), Солдатов С. В. (Серпухов), Нарышкин В. И. (Киев), Мыславский Н. В. (Черников), Савенков С. А. (п/о Камешково), Алтуева О. М. (Ейск), Боголюбов А. (п/о Россоша), Фоефилова А. С. (Богородско-Артийское), Тимофеев П. Д. (Тамбов), Беляков Н. И. (Лысые Горы), Саксаганский М. (Днепропетровск), Продалько К. В. (Ростов), Григорьев С. Н. (Владимир), Силомтьев В. С. (Владимир), Богданович П. А. (Меленки). Пожидаев Е. А. (Курск), Ревенко Г. Ф. (Тарасова), Лисютин А. С. (Донбас), Виноградов В. М. (Краснодар), Рейсберг А. Ф. (Харьков), Петров В. А. (пос. Рошаль), Ильшева А. А. (Тейково), Лысенко Г. А. (п/о Шебекино), Витушкин С. П. (Псков), Грамм М. Н. (Мариуполь), Генис К. К. (Михайлов), Белокосов П. В. (Бугучар), Эткинин Н. (п о Звенигородский), Малеии Н. П. (п/о Ильинское-Корчевское), Водолазский Ф. Т. (ст. Попасная), Федоров Б. (Калуга), Корон Д. Р. (Ставрополь), Мазуров И. Т. (Донбасс), Драгун С. (п/о Знаменовка), Писанко (ст, Пищанкино), Любимов (Гусь-Хрустальный), Зуева Л. Л. (Катта), Порбин П. Н. (Сталинград), Сениченко Ф. И. (ст. Урсатьевская), Кузьмин К. И. (Троцк), Комиссаров (Казань). КисманВ. А. (Москва), Косоуров В. К. (Москва), Торопова (Новочеркасск), Дмитриев И. (ст. Кр. Лиман), Цейтлин X. Я. (Смоленск), Кохуро М. (Речица), Фриденберг Ф. (Орша), Киселев П. Г. (ст. Урсатьевская), Калашников (Сталинград), Сололисо Нестор (Каменец), Франко Л. З. (Николаев), Сербинов Ю. (Плес), Марков Н. (ст. Красненка), Ломоносов Д. П. (Моздок), Тихонов Н. Я. (Гусь Хрустальный), Полуэктов Е. А. (Нижний-Новгород), Поливаный Н. И. (п/о Мальцеве), Цымотин А. У. (Ростов), Рябчиков И. Е. (Сталинград), Максимов М. К. (Алчевск), Амохна И. И. (Мал. Вишера), Молотков И. Т. (Николаев), Зинченко X. В. (Гороловка), Якушина Е. Ф. (Аулиэ-Ата), Зуев М. С. (ст. Жолнино), Рабочком союза связи (Жлобин), Хилинский П. Ж. (Ташкент), Балдин П. И. (ст. Низа), Карнеев (Нахичевань), Гродзский (с. Печары), Давыдов А. В. (Смоленск), Земскова А. (Астрахань), Лисицин И. А. (Николаев), Тутлер П. (Лукоянов), Дубинин Н. (Станица), Пересыпкина В. И. (п/о Н. Камышеватское), Клуб имени Ленина (Ташин. завод), Радзивимок Н. (п. Аннополь), Тризно С. И. (Скрыгалово), Павлов П. М. (п/о Карманово), Франжевский И. Д. (п/о Сытьково), Чесноков Г. (Н.-Новгород), Петрова Лиза (Пенза), Чинaрицов В. А. (Рыбинск), Сизов П. П. (с. Каменка), Тихомиров М. Г. (Владимир), Козлов А. В. (ст. Голутвин), Бреус В. М. (ст. Мальчевская), Язвинский Б. (Ярмолинцы), Корниенко Н. (Винница), Васильев Г. В. (Шостка), Малыхин С. (Ленинград), Фукс Н. В. (Одесса).

Всего на 22/III от читателей, авторов и сотрудников изд-ва «Земля и Фабрика» поступило

3094 руб. 92 коп.

ДАЛЬНЕЙШИЙ ПРИЕМ ВЗНОСОВ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!

Деньги переводите по адресу: Москва, центр, Ильинка, 15, контора журнала «Всемирный Следопыт», обязательно указывая «на самолет».

Взносы до 1 рубля можно присылать почтовыми марками, вкладывая их в конверт. Наклеивать марки на сопроводительное письмо ни в коем случае нельзя.

Московские читатели (подписчики) могут вносить деньги в Московской конторе Госбанка на текущий счет № 2262.

Высылая подписную плату (или взносы в рассрочку) — прибавляйте, кто сколько может, на самолет!

ГАЛЛЕРЕЯ НАРОДОВ СССР

(По материалам Центрального Музея Народоведения)

ОРОЧИ. В Сибири, на нашем Дальнем Востоке, на берегу Татарского пролива, отделяющего остров Сахалин от восточного берега Азии, живет маленькое племя, которое само себя называет «ороче». Этих людей вместе с детьми всего 400 человек.

Живут они по берегам тех речек, которые со стремительной быстротой сбегают с высокого хребта Сихота-Алин, проходящего невдалеке от океана.

Речки в этом краю служат единственным путем сообщения. Они протекают по глухой непролазной тайге, которая тянется на неисчислимое количество квадратных километров во все стороны.

Вот в этой-то тайге зимой, когда мороз и снег уравняют почву, на лыжах, подбитых шкурой лося, в обуви, сшитой из рыбьих шкур, в двух легеньких халатиках из материи или из рыбьей шкуры, иногда в безрукавке-жилете из шкур сохатого (лося), с головой, покрытой башлыком и маленькой шапочкой с беличьим хвостиком на макушке, с лыжной палкой в одной руке, с луком — в другой, с колчаном, наполненным стрелами, охотятся на зверя орочи.

Мужчина на лыжах по мягкому снегу гонится за лосем, и, когда животное обессилит от долгого бега по рыхлому снегу, тогда ороч убивает его стрелой с птичьим оперением на одном конце и с железным наконечником на другом. Тут же в тайге они ставят самострелы и всевозможные капканы на соболя, кабаргу, выдру и другого пушного зверя.

Окончив охоту, охотник ороч возвращается все той же дорогой, одинаковой для зимы и лета — по замерзшей реке. Он пробирается к своему зимнему стойбищу, заваленному снегом, которое состоит из поселения нескольких родственных семей. Несколько домишек, бревенчатых, но без печей, иногда из еловой коры, укрываются где-нибудь в котловине под защитой окружающих холмов у речного затона.

В лютый 40° мороз семья ороча греется, сидя на подстилках из бересты или на шкурах прямо на земляном полу у костра. Женщины или курят, или кормят детей, или кривыми ножами делают выкройки из рыбьей шкуры для халатов или для обуви, скручивают нитки из сухожилий лося на голом колене, шьют для детей и для мужа одежду…

Я познакомился с орочами в летнее время, в июле прошлого года. Я приехал из Владивостока (1000 километров морем прямо к северу) и высадился в хорошо закрытой бухте, называемой Советская Гавань. Оттуда я на катере поехал искать в соседней бухте в низовьях реки Тумнин орочей, которые в это время обычно ловят здесь рыбу. Катер сбросил меня на берег в тайге, и я остался ночевать в шалаше у рабочих — сплавщиков леса.

На другой день утром мы увидели впервые орочей, которые плыли к нам в долбленом бревне, отталкиваясь длинными шестами, которыми они упирались в каменистое дно реки. Их было двое, небольшого роста, худых, с тонкими ногами и черной шапкой волос на голове. Черты лица монголоидные, скуластые, со скошенными глазами, кожа на лицах сильно смуглая. Кое-как объяснившись со мной, на русско-китайском жаргоне, они согласились взять меня к себе на летнюю рыбалку.

Летом орочи занимаются, главным образом, ловлей рыбы. Лососевая рыба буквально кишит в реках, когда она из моря идет метать икру. Эту рыбу и красную кетовую икру орочи вялят на солнце и таким образом заготовляют себе еду на зиму. Ни хлеба, ни соли они почти совсем не едят. Из кетовой кожи они шьют себе одежду.

Через несколько часов пути мы подъехали к хижине из коры, и я увидел ту картину, которая изображена на нашем рисунке.

На берегу реки сушились на вешалах сети и висела красная, как кумач, рыба, нарезанная тонкими ломтями. Нестерпимая вонь от гниющей рыбы, которая валялась кругом, не позволяла дышать. Сын хозяина стоял в другом бревне на реке и острогой колол рыбу. Без промаху доставал он ее из воды, как повар из миски. Когда я вышел на берег, на нас набросились с оглушительным лаем собаки, которые, однако, оказались добрее, чем я думал. Они были сыты рыбой. Перед домом сидела женщина, которая тупым топором била в щель бревна, в которую заложены были кожи, снятые с пойманной рыбы. Орочи таким способом размягчают свои шкуры. Ребенок в люльке сидел около нее. Другой ребенок, постарше, лакомился только что пойманной кетой: у сырой, полуживой рыбы он о аппетитом отгрызал голову…

Б. А. Васильев

-------

КОРЯКИ. Коряки живут на северо-востоке Сибири, по берегу Охотского моря и Великого океана и на севере Камчатского полуострова. На берегу моря и его заливов находятся поселения коряков, занимающихся рыболовством и охотой на морских животных, в глубине же страны кочуют с обширными стадами оленей коряки-оленеводы. Число коряков достигает приблизительно 6000. Коряки относятся к коряцко-чукотско-камчадальской группе народов и считаются палеазиатами, то-есть древними обитателями Азии. Язык их своеобразен и не имеет общих черт ни с тюркскими, ни с монгольскими языками. Характерными чертами древней приполярной культуры являются: меховая одежда, надевающаяся через голову, собаководство, подземное жилище и охота за морскими животными.

Приморские коряки занимаются, главным образом, охотой на тюленей и моржей и рыбною ловлей, как у берегов моря, так и по рекам. Морские животные дают коряку шкуру и кости для разных поделок, жир для еды и освещения, мясо — для употребления в пищу круглый год. Рыба, которая с июля идет из океана в реки для метания икры, в огромном количестве ловится коряками. На речках устраиваются особого рода заграждения — заколы, которые задерживают ход рыбьих стай и дают возможность корякам выбрасывать на берег значительное количество рыбы.

Эту рыбу тут же на берегу женщины и дети чистят к развешивают сушить на деревянных перекладинах, изображенных на заднем плане нашего рисунка. Отрезанные головы рыбы и их внутренности идут на корм собакам. Сушеная и вяленая рыба — важный и необходимый предмет потребления в коряцком хозяйстве. Мясо тюленя и тюлений жир очень любимы коряками, и являются наиболее питательной пищей. Жиром тюленя и кита пользуются и для освещения жилищ.

Жилище это представляет собою четырехугольное помещение, вырытое в земле на значительной глубине. Стены укрепляются бревнами и досками, по стенам расположены нары, в середине жилища — очаг, над которым подвешивается котел для приготовления пищи. Рядом с очагом врывается в земляной пол столб, идущий до отверстия в крыше; на столбе зарубки, по которым, как по лестнице, спускаются в жилище и выходят из него. Отверстие в крыше предохраняется от снежных заносов четырехугольной воронкой из деревянных жердей, прикрытой досками. Это подземное жилище, совсем занесенное снегом, видно в правом углу рисунка.

В то время, как коряки-мужчины занимаются охотой на морского зверя, женщины-корячки, сидя дома, приготовляют одежду, готовят еду, ухаживают за детьми, приносят воду и выполняют все домашние работы. Изготовляя одежду, корячки старательно украшают ее различными узорами, составленными из кусочков, иногда необыкновенно мелких, темного и светлого оленьего меха, вышивками из полосок белой замши, бахромой из окрашенного меха и изредка бусами, купленными у русских. Материал для одежды — олений мех — приобретается у оленных коряков, которые постоянно поддерживают сношения с приморскими.

Приморские коряки, кроме охоты на морских животных, охотятся и за пушным зверем. Отправляются они на эту охоту на лыжах с ружьем. Бьют они, главным образом, пушного зверя и иногда птиц. Охотятся они, преимущественно, в одиночку. Для передвижения по воде коряки имеют лодки, обтянутые тюленьей кожей, а для сухопутных поездок — легкие, узкие и длинные сани. Такие сани имеют верх из меха и меховую полость, пристегивающуюся к верху. Собаки, употребляющиеся для езды приморскими коряками, привязываются парами (6–7) к длинному толстому ремню-вальку ременными постромками, прикрепленными к ремням на спине собаки. Хорошо накормленные собаки могут бежать 20 дней с двухдневным только отдыхом. Лапы собак очень чувствительны к неровностям пути и часто покрываются ссадинами, что мешает им бежать; на больную ногу надевают меховые сапожки. Чтобы не отмораживались ребра, на собак надевают меховые покрышки. При остановках собак не распрягают, так в упряжке они и ложатся.

Приморские коряки вступают в торговые сношения с русскими; они охотно покупают различную утварь и материи, а сами продают мех, меховые одежды, ковры, разукрашенные меховым орнаментом и художественно вырезанные из кости вещи.

О ленные коряки, живя в глубине тундры, имеют меньше возможности сообщаться с другими народами, между тем как приморские могут легче завязать и сохранить сношения с соседями.

Е.

Примечания

1

Война между Мексикой и С.-А. С. Ш., возникшая вследствие присоединения Техаса к этим последним, кончилась разгромом Мексики, — главным образом, вследствие неорганизованности ее армии и внутренних неурядиц.

2

Каньонами в Америке называют горные ущелья.

3

Крупнейший научный институт в Америке, основанный в 1846 г. «для распространения знаний среди людей». В ведении института находится богатейший музей этнологии, геологии и минералогии.

4

«Дядя Сам» — так обыкновенно в шутку называют американцев; под этой же кличкой олицетворяются Сев. — Амер. Соед. Штаты.

5

Дорогое дессертное вино.

6

Песец.

7

Много.

8

Солнышко далеко ушло.

9

Мелкий служащий.

10

Подземная железная дорога.

11

Бриг — двухмачтовое парусное судно.

12

Мэрия— муниципальный совет в буржуазных странах.

13

Склянки — условная сигнализация, определяющая смену дежурств (вахты) команды.

14

Каботаж — плавание (торговое) между морскими гаванями одного и того же государства, лежащими на берегу одного и того же моря или соседних морей.

15

Клиппер — быстроходное, очень узкое парусное судно.

16

Фолиант — книга, напечатанная «in folio», т.-е. форматом в ½ печатного листа.

17

Док — постройка, обслуживающая суда во время ремонта, нагрузки и разгрузки и т. д.

18

Капитана называют «стариком» независимо от его возраста.

19

Знак траура.

20

Заведующий хозяйством корабля.

21

Айсберг — плавучая ледяная гора.

22

Секстант — астрономический инструмент, применяемый мореплавателями и путешественниками для определения широты и долготы.

23

Пассаты — постоянные ветры тропиков; дуют в северном полушарии в сев. — вост., в южном, в юго-вост. направлении.

24

Косой парус, расположенный впереди фок-мачты.

25

Корабельный повар.

26

Ют — передняя палуба.

27

Тали — механизм для подъема и спуска вручную сравнительно незначительных грузов.

28

Камбуз — корабельная кухня.

29

Фок-мачта— передняя мачта.

30

Такелаж — совокупность всех снастей судна: разделяется на неподвижный (стоячий) и подвижный (бегучий).

31

Ванты — снасти, удерживающие мачту с боков и сзади.

32

Маневр, уменьшающий или увеличивающий, смотря по ветру и надобности, сопротивление парусности.

33

Форштевень — брус, продолжающий в носовой части судна киль.

34

«Тысяча и одна ночь» — знаменитое собрание восточных сказок (по основе своей индийского происхождения), в арабских странах переработанное и расширенное.

35

Корвет — трехмачтовое военное судно.

36

См. «Приключения Мюнхгаузена» (изд. «ЗИФ», «Библиотека Сатиры и Юмора» 32 стр., ц. 13 к.).

37

Пижмы — меховые сапоги, с мягкой подошвой без каблуков.

38

Кополун — по-сибирски — глухарь.

39

Состоявших в даче сеансов одновременной игры.

Content

ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ
1928 № 04

СОДЕРЖАНИЕ:

Вниманию подписчиков!

ПАСТУХИ-АРХЕОЛОГИ

Пещерный город

«БОГ» КАНИНА НОСА

КАПИТАН САРГАССО

СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!

ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ

КАК ЭТО БЫЛО

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА «ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА»

ОХОТНИЧЬИ РАССКАЗЫ Таежный сыночек

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ШАХМАТНАЯ ДОСКА СЛЕДОПЫТА

НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ

ГАЛЛЕРЕЯ НАРОДОВ СССР

Примечания