ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ

1928 № 05

*

ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ

В ТИПОГРАФИИ «КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ»

МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16

□ ГЛАВЛИТ № А — 12614. ТИРАЖ 105.000

СОДЕРЖАНИЕ

На слом! Историко-краеведческая повесть М. Зуева-0рдынца. — Китовые истории: В песчаной бухте. Промысловый рассказ М. Петрова-Грумант. — Когда земля вскрикнула. Новый научно-фантастический рассказ А. Конан-Дойля. — Китивик. Рассказ Де-Вэр-Стэкпуд. — Обо всем и отовсюду. В долине зобатых таджиков. Очерк Вл. Ерофеева. — Красивая Меча. Юмористический рассказ В. Ветова. — Пенители морей. Истор. очерк (к рис. на обложке), — Из великой книги природы. — Шахматная доска Следопыта. — Галлерея Народов СССР: Буряты. Тувинцы. Очерк к таблицам на последней странице обложки.

Вниманию подписчиков!

1. Всем подписчикам «Следопыта» по II абонементу выписаны две экспедиционных карточки: одна — на книги Дж, Лондона, а вторая — на «Следопыт» с остальными приложениями. Эти карточки должны находиться в местком почтовом отделении.

2. При наличии карточки— все справки подписчику о доставке должно давать это почтовое отделение (в адрес которого Изд-во направляет журнал). Почтовое отделение обязано полностью удовлетворять подписчика по карточке, и уже само требует от Изд-ва досылки, в случае нехватки журнала или приложения.

Поэтому обращайтесь в Изд-во с жалобой лишь тогда, когда карточки вовсе нет, или когда почта отказывается выдать очередной экземпляр помеченного в карточке издания (журнала или приложения).

3. По техническим причинам, на карточках многих годовых подписчиков в рассрочку обозначен срок подписки условно 3 мес. Высылка очередного взноса влечет автоматически продление подписки. При неуплате в марте-апреле очередного взноса, высылка издания с апрельских, номеров приостанавливается.

4. Приложения к «Следопыту» рассылаются по мере их выхода из печати (отдельно от журнала). В силу ряда причин, редакция лишена возможности помещать в журнале (как это просят многие подписчики) сведения о сроках рассылки изданий «Следопыта». О выходе в свет и рассылке журнала и приложений объявляется в очередных воскресных номерах газеты «Известия ЦИК и ВЦНК СССР».

БЕРЕГИТЕ СВОЕ И ЧУЖОЕ ВРЕМЯ! Все письма в контору пишите возможно более кратно и ясно, избегая ненужных подробностей. Это значительно облегчит работу конторы и ускорит рассмотрение заявлений, жалоб и т. п.

При высылке очередного взноса подписной платы не забудьте обязательно указать на отрезном купоне перевода: «ДОПЛАТА на «Всемирный Следопыт». В случае отсутствия этого указания, Контора может принять ваш взнос, как новую подписку, и выслать Вам вторично первые номера журнала.

Не откладывайте на последние дни возобновления подписки. Высылайте очередной взнос подписной платы заблаговременно.

ОТ КОНТОРЫ «СЛЕДОПЫТА»

Для ускорения ответа на ваше письмо в Изд-во — каждый вопрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным вопросам) пишите на ОТДЕЛЬНОМ листке.

При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода. О перемене адреса извещайте Контору по возможности заблаговременно. В случае невозможности этого, перед отъездом сообщите о перемене местожительства в свое почтовое отделение и одновременно напишите в Контору Журнала, указав подробно свой прежний и новый адрес и приложив к письму на 20 коп. почтовых марок (за перемену адреса).

Адрес редакции и конторы «Следопыта»: Москва, центр, Ильинка, 15. Телефон редакции: 4-82-72. Телефон конторы: 3-82–20.

Прием в редакции: понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.

Рукописи размером менее ½ печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более ½ печатного листа возвращаются лишь при условии присылки марок на пересылку.

Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.

Вступать в переписку по поводу отклоненных рукописей редакция не имеет возможности.

НА СЛОМ!

Историко-революционная повесть М. Зуева-Ордынца

Рис. худ. И. Королева

ОТ РЕДАКЦИИ

Народное восстание 1773—75 годов, охватившее всю восточную Россию — Приуралье и Поволжье, было прозвано «Пугачевским бунтом». Это восстание, вызванное безвыходным положением народных масс, придавленных суровой военно-крепостнической системой управления, имело глубокие экономические и политические причины.

«Пугачевщина» не представляет собой «бунт бессмысленный и беспощадный», как выразился А. С. Пушкин. Это было ярко выраженное народно-революционное движение, имевшее признаки своеобразной по тому времени организованности. Благодаря находке (уже после революции 1917 г.) специального старого архива по «Пугачевскому бунту»[1]) теперь установлено, что в войсках Пугачева была своя дисциплина, одухотворенная революционным сознанием, был организован тыл восстания, проводилась заботливо система снабжения, оплачивалось взятое продовольствие, существовала почтовая связь, выдавались документы и паспорта, имела значение выборность в войсках, и т. д., — одним словом, не было бессистемности и бессмысленности «полчищ» Пугачева, которые, по уверению царского правительства, не имели, будто бы, других целей, как только «резать, грабить, жечь и бесчинствовать».

Так, например, указ Пугачева от 1773 г. говорит: «…если преступники законам какие причинят обиды и разорения, то таковых — тотчас поймав, и по поимке прислать за караулом в вышереченную государственную коллегию. То же подтверждает и другой приказ, от июня 1774 г.: «…а как та команда действительно соберется, то быть вам во всякой чистоте, никому обид и грабежа не делать. А если окажетесь в каких худых поступках, то будете достойны смертной казни…»

Отношение к помещичьим имениям может быть охарактеризовано, например, таким указом военной коллегии Пугачева от января 1774 г.: «…а боярскую пажить[2]) имени я, хотя тот барин и бежал, а сколько останется после ево пажить, отдав оную всю вернейшему человеку с вписыванием и сюда рапортовать. Если же из сего кто верноподданных истиным сынам отечества и чинит какие грабительства, а наипаче вящие и нетерпимые обиды, таковый яко прислужник без наказания оставлен не будет…»

Таких примеров заботливости Пугачева и его товарищей проводить порядок и организованность в народной армии можно найти в Пугачевском архиве немало.

Сам Емельян Пугачев (1726–1776), которого в царских приказах умышленно называли унизительным именем «Емелька», был истинный борец за свободу закрепощенных крестьян, притесняемых казаков и истребляемых малых национальностей, — раньше называвшихся «инородцами». Конечно, Пугачев — безграмотный казак, которому приходилось действовать среди поголовно-безграмотного народа, — вынужден был использовать все подходящие по тому времени средства для успеха в борьбе. Поэтому понятно, что он не отказался от создания сказки о каком-то справедливом «мужицком царе» Петре III. Однако народ стремительно стекался к нему не потому, что действительно верил в его царское происхождение: угнетение трудовых масс было настолько жестоко, что они не могли не стремиться к тому, кто призывал на завоевание желанной свободы.

Первыми присоединились к Пугачеву горнозаводские крепостные мастеровые и крестьяне, закабаленные за заводами, чтобы для них рубить лес, перевозить руду, рыть пруды. и т. д. Заводские рабочие снабжали Пугачева артиллерией, ядрами и порохом и выставили артиллеристов. К ним примкнули уральские казаки (тогда называвшиеся яицкими), у которых назревало глубокое недовольство вследствие незаконных поборов, притеснений в их основном промысле — рыболовстве, сдачи на откуп добычи соли и т. д.

Затем к Пугачеву широкой волной стали приливать поволжские крестьяне, в то время терпевшие самую жестокую барщину, доходившую до 6–7 дней в неделю. В этот период (конец XVIII века) стала развиваться русская хлебная торговля с заграницей, и помещики поволжских (самых хлебных) губерний, в погоне за прибылью, эксплоатировали своих крепостных с особой свирепостью. Наконец, Пугачева усилили конницей кочевые народы Приуралья, главным образом — башкиры, которых мучила и истребляла царская администрация (после одного восстания башкир было истреблено до 30 тысяч чел.).

Если бы Пугачев стремительно двинулся на Москву, возможно, что он имел бы полный успех и освободил бы крестьянские массы от крепостного рабства почти за целое столетие до «освободительной» реформы 1861 г. — и на полтора века раньше полного раскрепощения, данного Октябрем..

Что в то время делалось в Москве, можно судить по следующему письму современника: «… В Мосте холопы и фабричные и вся многочисленная чернь московская, шатаясь по улицам, почти явно сказывали буйственное свое расположение и приверженность к самозванцу, который, по их словам, несет им желанную свободу».

Сама же Екатерина II, перепуганная успехами Пугачева, помышляла о переезде в Ригу. Несмотря на крайнюю тревогу, правительство старалось выставить восстание маловажным бунтом, в действительности же отлично сознавало его грандиознейшее значение, почему бросило навстречу Пугачеву отборные регулярные войска с лучшими полководцами, во главе с Суворовым.

Между тем казаки медлили, занявшись длительной осадой Оренбурга, и когда Пугачев под Казанью встретился с значительными царскими войсками, он был отброшен, стал двигаться вниз по Волге и, разбитый под Царицыном, бежал в степь, где был предан казаками и выдан царским властям, которые его казнили в Москве…

Хотя это народное восстание и было подавлено с неслыханной жестокостью, — целые деревни были «сбриты» карательными отрядами! — однако, горевший в народе дух протеста и жажда свободы не могли быть задушены никакими казнями и суровыми мерами. Крестьянские восстания вспыхивали в разных местах страны, и каждый император, при вступлении на престол, вынужден был давать народу отдельные льготы, которые, все же, почти не меняли тяжелого положения крестьян. Были серьезные волнения и в Севастопольскую войну, и при объявлении воли Александром II, но окрепшая и недремлющая военно-полицейская организация империи принимала все более строгие меры для истребления «вольного духа».

Эти меры оказывались более или менее успешными, пока дело борьбы с самодержавием не взял на себя рабочий класс. Переключение «народных» восстаний на рельсы пролетарской революции привело к победному Октябрю, который не только завоевал власть трудящимся, но и разрешил ряд вековых вопросов: о фабриках, о земле, о братских национальностях, — о многом наболевшем…

--------------

От автора.

Во время скитаний автора этой повести (летом 1927 г.) по Уралу, его удивило обилие местных легенд, преданий и рассказов о Емельяне и «Пугачевщине» вообще. Тщательно записав их, проверив и подкрепив сведениями из ряда научных трудов о «Пугачевщине», автор написал историческую повесть, предлагаемую вниманию читателей «Всемирного Следопыта».

Время действия рассказа охватывает самый ранний цериод восстания, — так называемый «Оренбургский», то-есть сентябрь — ноябрь 1773 года, когда Пугачев, после взятия Илецкого городка и ряда крепостей (Татищевой, НижнеОзерной, Рассыпной и др.), осадил и самый Оренбург. Нуждаясь в артиллерии, Емельян предложил одному из своих энергичных сподвижников — «полковнику» Хлопуше — отправиться на Урал, захватить несколько горных заводов и, отлив на них пушки, доставить их под Оренбург.

Отчаянно смелый Хлопуша, жгуче ненавидевший царское правительство, с радостью соглашается на это опасное предложение и отправляется на Урал…

Мы имеем исторические справки о действиях Хлопуши на Уральских заводах. Так, например, на Авзяно-Петровском заводе (при реке Авзяне, близ ее впадения в Белую) Хлопуша встретил большое сочувствие среди местного трудового населения. Манифест Пугачева был принят рабочими с восторгом, охотников пополнить ряды восставших набралось до 500 человек. Взяв с собою 6 орудий, 120 лошадей, 7000 рублей денег, 300 баранов, 77 быков, два пуда пороху, Хлопуша отправился со своим ополчением на присоединение других заводов.

Место действия рассказа — Южный Урал, верховье и среднее течение реки Белой и устья ее притоков; Авзяна, Нуры и Кана[3]).

Из действующих в рассказе лиц историческое — только Хлопуша. Остальные — герои местных преданий и легенд.

--------------

«Народ туго ж не скоро восстает, он не играет, не шутят переменами, он так беден, что долго не рискует последним, — его восстание всегда глубоко выстраданное».

(Герцен)

I.

Шихтмейстер[4]) Агапыч, загораживая рукою рот, чтобы не слишком несло по комнате луком, глядел то в маленькое, заплетенное решоткой окошко, то на управителя Карла Карлыча. Но чаще — в окошко, так как в управителе его все раздражало, и розовое полное лицо, тщательно выбритое и припудреное, и аккуратно завитые букли[5]) парика, и добротность сукна управительского кафтана.

— Ишь, чортов немец, — думал Агапыч, — все еще московских привычек забыть не может: каждый день морду скоблит, да парики завивает. Погоди! Поживешь с нами в тайге еще годок-другой, обрастешь, что ведмедь, как и мы…

В комнате тихо, скрипит лишь перо в руках Карла Карлыча, да шуршит бумагой под шкафом мышь. Агапычу нудно. Сосет сердце что-то, не то похмелье со вчерашнего штофа[6]), не то тоска какая-то непонятная. И чтобы не ворошить ее еще более, решил глядеть только в окно, на оловяную рябь Белой и на заречные еловые леса.

Управитель вздохнул, засыпал написанное песком. Агапыч тоже зашевелился и, оттолкнувшись от стены, на которую опирался, встал прямее.

— Ну, што, сударь? — спросил управитель.

— Да ничего, батюшка Карл Карлыч! — ответил Агапыч, по привычке моргая при каждом слове.

Управитель взял со стола только-что написанную бумагу и, протянув ее Агапычу, сказал официально:

— Господин шихтмейстер, поглядите фее ли уф сей федомости ферно.

Агапыч поправил большие оловяные очки и забегал по строкам глазами:

Высокографскому Сиятельству, генералу-аншефу, обоих Российских орденов кавалеру и графу Ивану Захаровичу Черняеву.

ВЕДОМОСТЬ

учиненная, коликое число на Вашего Сиятельства Бельском заводе пушек и снарядов, за июль и август сего 1773 года, отлито. О том значится под сим.

Звание Число

Пушек

Осьми фунтовых……… 12

Трех фунтовых……… 9

Мартир[7]) двенадцать фунтовых……… 4

Шуфла[8]) большая………1

Ядер в мартиры………70

Гранат осьми фунтовых……… 100

Картечь дву фунтовых……… 670

Управитель завода коллежский асессор

Карл Шемберг.

— Все в точности, батюшка Карл Карлыч, — отдавая обратно управителю бумагу, сказал Агапыч. — Ну и почерк же у тебя, батюшка, отменный, любому протоколисту впору. И штиль тоже ничего, легкий!

Управитель запечатал бумагу в полотняный конверт, обвязал крест на крест бечевкой, пришлепнул сургучную печать и положил его на край стола:

— Зафтра с нарочным на почту.

А затем, шаря в карманах табакерку, спросил:

— Ну, все ли у нас уф порядке?

— Кажись, все, — слава богу! Будьте здоровы, батюшка Карл Карлыч! (Управитель чихнул от понюшки). Только вот давненько я замечаю, — недовольны наши людишки-то.

— Недофольны? — скосил управитель глаза на кружевное жабо[9]), замаравшееся в табаке. — А чем же они недофольны? Пример?

— Вот уж и не знаю, батюшка Карл Карлыч. Кажись, всем от твоей милости ублаготворены. А только вот седни утром приходят ко мне трое: Пашка Жженый — литейщик, да еще из завальщиков двое старичков, и говорят: передай, де, управителю нашу жалобу.

— Шалобу? Какую? Пример?

— Уж не знаю, как и сказать, батюшка. Переданы мы, де, говорят они, по именному указу, из казенного в партикулярное[10]) содержание, к его сиятельству графу. И велено, де, нас содержать на таком основании, как и в казенных заводах. А поверенный его сиятельства, то-есть ты, батюшка, все штатные оклады у всех отменил, а определил задельную, которая ниже окладной. И той, де, нам платы едва на самую убогую пищу достает, а в одежде и обуви завсегда, де, претерпеваем великую нужду и убожество. И от той малодаваемой платы задолжали подушной доимкой немало…

— Фу, грязни недофольны свинь!.. Фсе?

— Еще есть, батюшка.

— Пример?

— А еще жалуются, что прикащики из этой договорной суммы наглостью своей почти по половине удерживают, принуждая в книгах расписываться в полной мере. А еще жалуются, что, когда от воли божьей или от убития при работе занемогут, то платы вы никакой им не производите.

— О, каналь! Лентяи!

— А еще жалуются…

— Дофольно! — крикнул управитель. — Фот моя сентенция[11]): будет как я хочу! Моя фоля! А с шалобщиками поступать по закону. Пример; щалуется, — в колодки и в подфал. Понималь?

— Чего проще! Батогами еще спрыснуть не мешает» аль кнутами езжалыми. Кнут — он не мучит, добру учит. А битому псу, батюшка, только кнут покажи — испугается.

— Э, нет! — поморщился управитель, — это варварств. И потом от пребезмерного битья они болеют и не могут работать. Это на крайни слючай.

— Ну, ин ладно, — деловито ответил Агапыч, — и колодки хорошо… А только вот…

— Што, — только фот? Опять — только фот? — поморщился управитель. — Почему сразу не говоришь? Тянешь.

— Да я, батюшка Карл Карлыч, хотел сказать, как бы это вредных следствий не произвело. Всему заводскому действию приостановка макет быть.

— Почему? Пример?

— А как же. Ведь они мне сказали: передай управителю, коли к воскресенью по-нашему он не сделает, с партикулярного содержания нас не снимет, то мы после обеда в понедельник и работать бросим. Знают ведь, что мы до осеннего паводка, к первым Прасковеям[12]) должны с пушечным казенным литьем убраться; вот и пользуются случаем!

— Оно, пожалуй, точно бунт; Известно— волчьи души, сколь не корми, все в лес глядят…

Управитель поднял к небу кулак с зажатой в ней табакеркой.

— О-о, грязная дикая сволошь! Я ей дам бунт. Господиншихтмейстер, — наказать каждого по вины состоянию. Пример: этого… как его… Шшеного под караул взять…

— Да што ты, батюшка угорел? Откуда мы караул возьмем? Всего у нас на заводе три инвалида, да и те по очереди на вышке дежурят, от пожару…

— Молшать! Шшеного под караул, сей секунд. А вы, господин шихтмейстер, старый дурак. Да, именно, старый дурак! Пример: люди бунтуют, а он только знает фодку пить. Где это фидано?

— Да ты што, батюшка Карл Карлыч, уж больно-то! Дурак, да дурак! Мне и с шихтмейстерством своим дай бог время управиться — руду догляди, печи догляди. А еще и за народом гляди. Мужик, он знаешь какой: год проживет — рог наживет, два проживет — два наживет, а как три проживет — и хозяина сбоднет. То-то и оно! А я что, сыщик, что ли?

— Молшать! Должен быть сыщик. Шиво исполнять приказание!

Агапыч пошел неспеша, но у дверей остановился, почесал поясницу и снова повернулся к управителю:

— А я, батюшка Карл Карлыч, так полагаю. Оттого наши людишки мутят, что Пугача близко зачуяли.

— Што такое? Пугача? — шагнул к нему управитель. — А што такое Пугач?

— Да Емелька же, Пугачев! Ведь и в наших краях его посланцы объявились. Близ бродят. Слышал ты чай?

— Ш-штилер![13]) — зашипел управитель. Подбежал к двери, открыл, посмотрел, нет ли кого в сенях, закрыл ее плотнее и, подойдя к Агапычу, возмущенно всплеснул руками — О, поже мой! И он молшаль! Тянуль, тянуль всякую чепуку, а о самом главном — молшаль. О, думкопф!..[14])

— Да я, батюшка Карл Карлыч, думал, что ты об этом уже наслышан. Ведь все об этом знают, А мое дело известное — руда, печки, до остального не касаюсь. Это уж ваше дело, управительское.

— Откуда знаешь? — тряхнул управитель за плечо Агапыча.

Агапыч помялся.

— Да все говорят. Что люди, то и я.

— Неправда! — стиснул кулаки управитель. — Ты фсе знаешь! Говори!

— Человечек у меня верный есть, — нехотя начал шихтмейстер, — из рудокопцев, — Петька Толоконников. Он по приказу моему с лазутчиками[15]) пугачевскими водится, и все мне передает. Верный он, не выдаст.

— Ну?

— Ну и ну! Говорил он, что прибыл сюда пугачевский полковник, душегуб известный — Хлопуша. Воровские письма он подбрасывает, заводских людишек к названцу уйти совращает. Петька то сейчас Хлопушу и обхаживает, письма его не людишкам, а мне носит.

— Читаль его письма?

— Довелось.

— Ну?

— Штиль, батюшка, глупый и подлый, мужицкий.

— Не то! О чем пишет?

— Да о всяком. Вечную свободу и землю обещает, управление новое, — без лихих дворян и градских мздоимцев[16])…

Управитель запустил пальцы в завитые букли парика.

— О мейн готт, мейн готт[17]). Эмиссары[18]) этого авантюрьера появились около моего сафода, а я нишево не зналь! Как работать с такие люди?

Агапыч смущенно кашлял и смотрел в пол.

— Но ведь я имель известь, — обернулся к нему управитель, — што эти каналь к Оренбургу привязались и далее не пошли?

— Эх, батюшка! Пугач то он птицей летает. Вчера в степях ездил, а седни к нам в горы прилетел. Не сам — так птенцы его, стервятники.

«Эх, батюшка! Пугач-то — он птицей летает. Вчера в степях ездил, а седни к нам в горы прилетел», — говорил Агапыч Шембергу.

— Но што делать? — крикнул управитель. — Я совсем не знаком с фашей страна, с этой уральски пустынь. Господин шихтмейстер, вы здешни шеловек. Што делать? Пример?

Агапыч поднял на лоб очки и развел руками.

— Ума не приложу, батюшка Карл Карлыч, што тебе и делать! На заводе нам не отсидеться, потому — рвы песком затянуло, рогаток совсем нет, частокол обвалился. Антиллерия то, правда, у нас есть, сколь хошь, да пороху кот наплакал. А биться кто будет? Инвалиды наши трухлявые? От башкирцев-сыроядцев оборонились бы, а против этих шишей Пугачевых — не выдержать. На слом возьмут!.. Опять же, самое главное, наши то людишки неспокойны — вишь, с понедельника работу бросают. Не иначе, тоже Пугачева закваска в них бродит. Чуешь дела то какие, батюшка? Со всех сторон напасть. Вот гляди теперь, как поступать тебе…

— А ваш софет какой? Што делать? Пример? — теребил управитель Агапыча за рукав;

— Ты, батюшка Карл Карлыч, меня в это дело не путай, — решительно и строго сказал Агапыч. — Ведь ты управитель, а не я. Твое дело, и ответ твой будет. А я — сторона…

Управитель, стоявший выжидательно с вытянутой шеей, вобрал голову в плечи:

— Перед кем мой отфет будет? Ну? Перед кем? Пример? — крикнул он.

— Отвяжись, батюшка, — попятился назад Агапыч — чего пристал! Против, кого согрешишь, тому и ответ дашь. Понятно, чай?..

— Я понимай, — горько усмехнулся управитель, — господин шихтмейстер — исменник. Он уже перешел на сторону авантюрьер Пугашева. Хорошо! очень хорошо! Уходите. Я один буду делать дела и один буду итти в отфет. Перед кем угодно — Пугашев! Шорт! Дьявол! Карл Шемберг не был ренегат[19]) и не будет. Нейн! А вы уходите сей секунд! — глухо закончил он, закрыв лицо руками.

Но Агапыч не уходил. Вытащил красный фуляровый платок и долго сморкался в обе ноздри, долго вытирал нос и также долго, не спеша, сложив платок, прятал его обратно в карман. Затем вдруг решительно подошел к столу, за которым, зарыв лицо в ладонях, сидел Шемберг:

— Ты, батюшка, напрасно на меня клевещешь. Я государыне своей не изменник, Я ей крест в верности целовал. Так-то!

Управитель дернул плечом и, поглядев из-под ладони на Агапыча, ответил:

— Какой разница? Теперь Пугашеву крест поселуешь…

Агапыч вздохнул виновато, повертел в руках конверт, приготовленный к отправке, положил его на место и вдруг робко дотронулся до плеча управителя:

— А ты слушка-сь, батюшка, чего я скажу. Ты вот в лютеревой[20]) ереси пребываешь, я же к православной церкви принадлежу. А бог то у нас один. Так вот, поклянись спасителем, что ты никому, никогда, на дыбе даже не признаешься, что я тебе совет давал. А тогда уж и допытывайся у меня, чего хощь. Слышишь, ай нет?

Управитель излишне торопливо, выдавая скрытую радость, поднял руку. Пухлые и короткие, точно обрубленные пальцы его заметно дрожали:

— Клянусь, никому и никогда!

— Ну, ин и ладно, — удовлетворенно сказал Агапыч. И вдруг заторопился, сразу стал деловитым и серьезным. — Перва-наперва, батюшка, за своих людишек возьмись. Как говорится, — искру туши до пожару, беду отводи до удару. Как они в понедельник то зашеборшат, наперекор тебе пойдут, — ты их и осади!

— Што я буду делать против бунта? — покачал уныло головой управитель. Фот если сообщить господину капитан-исправнику…

— Ни-ни! — перебил его Агапыч. — Ты к полицейским не суйся, ярыги[21]) тебе все дело спортят. Ты выше меть! Не медля, шли срочный штафет[22]) в Верхне-Яицкую крепость и проси тамошнего коменданта, штоб он на завод деташамент[23]) выслал. Бунт де у меня начинается, и для спокойствия края надо де бунтовщикам острастку дать. Ну, подарочек ему посули. Много-то он тебе не пошлет, сам небось трухнул порядком, а команду какую ни на есть вышлет. Вот тогда ты с нашими смердами и рассчитывайся. Да построже, по-русскому. Небось, пойдут на отвал. Немазана телега скрипит, небитый мужик рычит. Кого батогами, кого в колодки, а кого в петлю да и на надолбы:[24]) ворон пугать. Пашку Жженого не забудь, он самый зловред и есть. Все ли понял?

— Фсе, фсе! Дальше?

— Еще и дальше? Чего же тебе, батюшка, еще-то? Команду ты на заводе задержи, для того командира всячески улещивай да. задаривай. А с командой кто нам страшен? Сам Пугач в Оренбургском дистрикте[25]) завяз, а от шаек его с командой отобьемся. Ништо! Да, чуть не забыл, писать будешь, так командиру накажи, штобы команду с оглядкой и всякой осторожностью вел, штоб ему в горах злодеи конфузци не учинили-б. Ну, пиши, пиши, поторапливайся!

У порога Агапыч опять остановился, и через плечо поглядел пытливо на управителя. Шемберг нервно и бестолково разбрасывал по столу бумаги.

«Эх, Олена-разморена! — подумал презрительно Агапыч. — Што понурая кобыла стал, бери за повод, да и веди куда хошь».

А Шемберг, когда захлопнулась дверь за Агапычем, рванул сильно кружевное жабо, словно оно его душило, и крикнул с плаксивой злостью:

— О, это такой… такой!

Не найдя подходящего слова ни на русском, ни даже на немецком языке, бессильно смолк и зашарил торопливо по столу руками, отыскивая перо…

II

Длинными, темными ночами, тихими и ясными, словно стеклянными, сентябрьскими днями кралась осень. Лето в тот год задержалось. Хотя ядреные утренники и сбивали желтеющий уже лист, но в лесу не было еще безлиственного осеннего простора. Каждое утро вставало солнце, холодное и чистое, скрадывая дали, отчего даже самые дальние сырты[26]), выделяясь каждой трещиной, каждым изломом скалы, обманывали кажущейся близостью.

Там, где Быштым-гора почти отвесной стеной оборвалась к Верхне-Яицкому тракту, на 161 версте от крепости, около глубокого оврага, поросшего орешником, стоял верстовой столб, в нижнем отрезе не менее шести вершков, а высотою сажени в полторы. Верхушка столба была тщательно обтесана, кончаясь острым и длинным колом. Сделано это было, повидимому, недавно; дерево еще не успело почернеть. На острие кола торчала человеческая голова, отрубленная почти под самым подбородком. По лицу, вздувшемуся и почерневшему, а к тому же еще и безбородому, нельзя было разобрать — старикова ли это голова или молодого. Один глаз был выклеван птицами, а другой — мутный и неподвижный, с закатившимся зрачком, — смотрел в небо. Ветер перебирал волосы льняного цвета, остриженные под скобку, топорщил их, откидывая со лба, и опять укладывал аккуратно прядь к пряди. Это еще более подчеркивало мертвую неподвижность самой головы…

Ниже головы аршина на полтора на столб крепко насажено было заднее тележное колесо, но без шины, отчего верстовой столб отдаленно напоминал громадный гриб, выросший близ самого тракта. На колесе ничком лежал обезглавленный человеческий труп, так же как и колесо насаженный на кол. Белую холщевую рубашку заголили на животе и в самый пупок загнали острие столба, проткнув труп насквозь. Столб вышел наружу, чуть выше поясницы трупа. Руки, неестественно вывернутые, с желтыми ладонями и потемневшими ногтями, свисли вниз меж спицами колеса. Ветер играл рукавами рубахи, то пузыря их, то облепляя вокруг рук. Но сами руки были тяжело-неподвижны. Ноги с перебитыми берцовыми костями, так что обнажились белые изломы костей, тоже свесились вниз, но прямо через обод колеса, не продетые между его спицами. Расцарапанные подошвы ног и сбитые пальцы доказывали, что незадолго перед смертью человек долго шел или бежал, не разбирая дороги. На холщевой рубахе и синих набойчатых штанах, в которые был одет труп, виднелись кровавые пятна, уже почерневшие и заскорузлые[27]).

Под колесом, на высоте человеческого роста, белела гладко обструганная дощечка, с надписью, сделанной черной краской. Подножие столба для устойчивости было обложено большими камнями, чего не заметно было около других верстовых столбов. Трава вокруг была сильно примята и невдалеке валялась небольшая пятиступенная лестница. Если бы приставить ее к столбу, она достала бы только до колеса. Живых людей поблизости не было видно. В кустах старательно высвистывала на флейте иволга, да ветер хлопал рукавами рубахи мертвеца…

Но вот, в непролазной гущине сосен, берез и мелкого кустарника что-то затрещало, захрустели ломаемые сучья, и на тракт вышел человек. Сермяжная бекеша[28]), рысья киргизская шапка, деревянная лядунка[29]), а главное — старинное, тяжелое персидское ружье, делали его похожим на охотника. Человек вытер рукавом пот со лба, сбросил с плеч ружье и растянулся здесь же, близ дороги, в кустах. Подперев голову рукой и покусывая травинку, он уставился задумчиво на синие вершины дальних кряжей.

О чем думал он? Наверное, обычные охотничьи думы, — о куропатках, которые начали летать на ночевку в деревню на гумна, о волчатах, которые теперь уже не меньше хорошей собаки, о зайцах, жирующих на озимых…

Человек в сермяжной бекеше приподнялся вдруг и глубоко втянул воздух. Ему показалось, что он услышал сладковатый запах разложения. Повернув лицо против ветра, долго, по-собачьи принюхивался. Ветерок опять принес удушливую волну, и человек понял, что, действительно, несет трупным и несет именно с тракта. Встал на колени и увидел верхушку верстового столба с отрубленной головой. Поднялся, подошел к столбу, обошел его кругом осторожно, опасливо оглядываясь по сторонам, словно боясь засады. И лишь только тогда занялся трупом. Окинул внимательным взглядом повисшие руки и ноги, запрокинув голову, снизу поглядел на проткнутый столбом живот, отошел на несколько шагов назад, опираясь на ружье, поднялся на носки и долго разглядывал обезображенное лицо мертвеца. Затем снял шапку, и закрестился, шепча молитву…

Перерубленную топором шею густо облепили мухи. Человек, сломав ветку, согнал их. Мухи поднялись нехотя, с раздраженным жужжанием. Одна большая, зловеще-зеленого цвета, села на щеку человека. Почувствовав ее липкое прикосновение, охотник испуганно замотал головой и даже отбежал от столба…

— Чего, Петра, с мухами воюешь? Вояка! — раздался вдруг рядом, глухой, пришепетывающий голос. Человек в бекеше быстро и испуганно обернулся. Почти над его головой, на каменистом взгорье, стоял человек в красном казацком чекмене[30]), высокой казацкой же шапке, с длинноствольной винтовкой подмышкой. Прислонившись к огромной в обхват сосне, за которой он до сих пор, повидимому, прятался, человек этот спокойно смотрел вниз.

— Ты, Хлопуша? Вот напугал-то, леший! А я думал уж нивесть кто.

Человек в бекеше быстро и испуганно обернулся. Почти над его головой, на каменистом взгорье, стоял Хлопуша…

Хлопуша был высок ростом, жилист и широк в костях. При первом же взгляде на лицо Хлопуши, бросался в глаза его изуродованный нос. Ноздри были вырваны до хрящей. Не будь этого страшного уродства, Хлопуша вполне походил бы на почтенного купца или разночинца. Густую рыжую бороду его еще не тронула седина, плоские чуть рябоватые щеки розовели здоровым, ровным румянцем, а черты лица выражали самоуверенность. Но, кроме изуродованного носа, надолго запоминался косой, волчий, без поворота головы, взгляд его глаз. В глазах этих, желто-зеленых, цвета опавшей листвы, горела яркая человеческая мысль, но где-то глубоко, на дне их, затаился темный ужас и злоба зверя, вечно гонимого, затравленного…

— Видишь, провора! — показал Хлопуша на обезглавленный труп. — Лазутчик мой. На Петровский завод я его послал, с государевыми письмами, к работным и мастеровым людям. А заводский командир его заарканил, да, не долго думая, — топором по шее. Ну, да ладно, провора! За все разочтемся скопом. Скоро уж! Ну, пойдем, што-ли. Время то уж не раннее. Мне ваши встречу назначили. У Карпухиной зимовки.

— Годи, Хлопуша. И чего ты с Жженым связался? Подведет он тебя под топор. Ненадежный. Говорю тебе — со мной знайся: Петька Толоконников не выдаст!

— Ладно, — хмуро сказал Хлопуша. — Толкуй, кто откуль! Шагай, знай!

Толоконников обиженно молча вскинул на плечо ружье и затянул туже пояс. Хлопуша пошел передовым. Не прошли и двух верст, как Петьке бросилось в глаза, с какой ловкостью Хлопуша отводил ветви, нависшие над узенькой тропкой, с какой легкостью, а вместе с тем и уверенной твердостью ставил он сбои ноги, обутые в коты[31]) из сыромятины, на корневища и обломки скал.

«Э, да ты лазун!» — подумал он. И, не вытерпев, спросил:

— А что, Хлопуша, вижу я, не впервой ты в наших горах? Ловко ходишь!

Хлопуша, не останавливаясь, кинул через плечо:

— Сметливый ты, провора! Верно! Три раза я через ваш «каменный пояс» лазил. Стежка знакомая.

— Пошто?

— С каторги бегал. Из белой арапии[32]), с сибирских рудников.

— Гляди ты! — вырвалось восхищенно у Петьки — Неужто три раза? Ну и голова!

— А Ренбурскую крепость не считаешь?

— Тоже убежал?

— Нет. Сами выпустили. Как батюшка наш, пресветлый царь, Ренбург осадил, — губернатор тамошний, немец длинноногий[33]), меня к нему сам послал с тем, чтоб батюшку-царя убить. А я, пришел к нему, во всем признался. И одарил он меня за это, слышь ты, провора, кафтаном красным, вот этим, — тряхнул Хлопуша на ходу полой своего красного чекменя, — а кроме того, в полковники пожаловал…

— Выходит, значит, околпачил ты немца? — угодливо засмеялся Петька. — Ну, а к нам то откеда пришел?

— По реке Сакмаре я ходил, на Бугульчанской, Стерлитамацкой пристанях был. А оттоле к вам на Камень забрел.

— Все по государеву делу?

По его! Сам знаешь. Везде народ подымал. Стой, провора! Никак пришли?

Невдалеке зачернело охотничье зимовье, небольшая избенка с одним окошком-бойницей.

— И то, — оглядевшись ответил Петька. — Давай-ка вот сюда, под дубок заляжем. Округ видно будет, место караулистое.

Когда улеглись удобно между корнями большого дуба, Хлопуша вытащил из-за пазухи штоф, поглядел на свет и улыбаясь, сказал:

— Без водки беседа, что свадьба без музыки. Выпьем, провора…

Он первый приложился к горлышку, отпил почти половину и передал штоф Толоконникову. Тот сделал несколько больших глотков, поперхнулся и, вытащив сухарь, начал торопливо закусывать. Хрустя чесноком, Хлопуша сказал строго:

— Плохо пьешь, провора! Что девка! Наш батюшка-царь таких слуг не любит.

Петька посмотрел на него виновато, отбросил в кусты недоеденный сухарь и подполз ближе:

— Слышь, Хлопуша, давно я у тебя что-то спросить хочу. Да боюсь…

— А ты не робь, провора, — улыбнулся важно в бороду Хлопуша. — Я ведь ничего, не сердитый, коли не пьян.

Поглаживая смущенно ствол ружья, и смотря воровато в сторону, в кусты, Петька сказал:

— Ответь ты мне, для ради бога, мучаюсь я очень: правда ль тот, от кого послан ты, — царь Петр Федорович, иль названец он только, казак донской Пугачев?..

Глаза Хлопуши сразу потемнели, словно глубже в глазницы ушли. На скулах, под тугой кожей, задергались желвачки.

— Торопыга ты, — глухо сказал Хлопуша, — больно скоро знать все хошь. Гляди, голову не сломи. — И уже совсем просто и спокойно спросил:

— Почему мнение такое имеешь, дурень?

— Да как же, — заторопился, будто покатился неудержимо под гору Петька, — ведь и до него были названцы: — Кремнев, да Чернышев, беглые солдаты, да армянин Асланбеков, да беглый пахотный Богомолов. Этот-то пятый уж, что Петром Федоровичем себя называет. Уж и веры более нету…

— Откуда знаешь про тех четверых? — спросил подозрительно Хлопуша. А помолчав, добавил, словно через силу: — И про Пугачева отколь слышал?

— Да хоть и на краю света живем, — вскинул обиженно голову Петька, — а проходят люди мимо, бродяжки, от господ утеклецы[34]), рассказывают…

— Про тех четырех говорили, правда. А про Пугачева не слышал, — с наивной хитростью сказал Хлопуша. И, словно почувствовав, что Петька ему не верит, расхохотался вдруг:

— Дурак ты, провора! Государь он, иль не государь, тебе печаль какая? Быть бы нам всем в добре. До, него, народ брел розно, а он в артель всех сбил. А артелью, сам знаешь, города берут. Да только што… Чучела ведь он! На безлюдье то и Фома за дворянина сойдет…

— Чучела? — испуганным шопотом выдохнул Петька. — Кто чучела?

— А мы о ком говорили-то? — злобно спросил Хлопуша. — Он начал, и за то спасибо. А кончать не ему. Без него свою стежку найдем, указчиком не ему быть. А ты, провора, — поднялся и встал растопырившись над Петькой Хлопуша, — вижу я человек неплохой, сметливый, да проворный. Вот только дотошен[35]) ты больно, не в меру. Все тебе знать надо, как и што, не плоше исправника. Аль тебе платят за это, чтоб ты вызнавал все? А? — Хлопуша махнул рукой, рассмеялся загадочно и отошел к дубу. Петька замер испуганно, высоко подняв ноги в коленях и опустив голову, так что шапка чуть не валилась на землю. Последние слова Хлопуши перепугали его. Мелькнула мысль: «Неужто догадался?»

Ах! Когда б нам, братцы, учинилась воля…

Запел вдруг тихо, мягким баском Хлопуша:

Мы б себе не взяли ни земли, ни поля.

Пошли б мы, братцы, в солдатскую службу…

Хлопуша открыл рот, чтоб набрать воздуху, да так и замер. Где-то близко, звонкий трескучий тенорок подхватил:

И сделали б мы между собой дружбу…

— Кто? — шопотом спросил Хлспуша, подавшись вперед, готовый бежать. Затравленный зверь заметался в его глазах.

— Свои, — безучастно ответил Петька. — С завода. Жженый твой!

А тенорок, приближаясь, пел:

Всякую неправду стали б выводить

И злых господ корень стали б переводить[36])…

Хлопуша, отвернувшись в сторону, обратную той, откуда доносилось пение, торопливо завязал нос платком…

III

Из кустов на полянку, к самому дубу, вышли двое, — молодой парень, светловолосый, кудрявый, с огромными синими глазами, и плюгавый человечек, хромой, косолапый и косой, — оба сразу.

Мир беседе! — крикнул кудрявый, и по его трескучему, сухому тенорочку можно было догадаться, что именно он то и пел в кустах.

— Здравствуй! — ответил Хлопуша.

Парень, прищурившись, уставился на него. Под взглядом этих синих, как небесные брызги, и дерзких глаз, Хлопуша почувствовал себя неловко, нехорошо, словно его вывернули наизнанку, заглянули на самое дно души.

— Ты чего ж, дядек, нос-то завязал? Аль потерять боишься? — сказал насмешливо кудрявый. Это было так неожиданно, что Хлопуша не нашелся что ответить. Да и не успел бы. Парень повернулся и пошел к Жженому.

Хлопуша разозлился, подошел к кудрявому и сказал грубо:

— Язык-то чесать нечего. О деле говорить надо!

— А ты кто ж таков, дядек, будешь? — посмотрел на него через плечо парень.

Хлопуша выдержал его взгляд. Они сцепились зрачками, меряясь силами. И звериным своим чутьем Хлопуша почуял в этом большеглазом, кудрявом, с красивым девичьим лицом парне силу крепкую, равную своей, силе царского каторжника, три раза бегавшего из Сибири, испытавшего пытку и дважды приговоренного к смерти. А когда они оба одновременно отвели в сторону глаза, Хлопуша сказал дружелюбно:

— Ох, и взгляд же у тебя, провора, горячий, звериный. А зовут меня Афонькой Соколовым, по прозвищу Хлопуша. Так и ты меня, провора, зови. Царский полковник я, первого яицкого полку.

— Ишь ты, — оживился кудрявый, — наслышаны мы про тебя кой от кого. Давно ждем. Ну, сказывай, с чем ты от царя-батюшки к нам послан?

— Аль не знаешь? — хитро прищурил глаз Хлопуша.

— Откуда же нам знать? — ответил кудрявый. — Степь от нас далече. Сорока на хвосте принесет, что ли?

Хлопуша повернулся на каблуках и удивленно посмотрел на Толоконникова. Петька, опустив глаза в землю, окованным прикладом ружья дробил кедровую шишку. Кудрявый перехватил недоумевающий взгляд Хлопуши:

— Чего на Петьку пялишься, узоры на ем расписаны?

Толоконников глубже втянул голову в плечи.

— Чудно мне што-то! — сказал Хлопуша.

— Чего тебе чудно? — вскинул на него глаза кудрявый.

— Ладно, ужо разберусь, — уклончиво ответил Хлопуша. — А лишнее говорить— до греха договориться.

Кудрявый заметно рассердился:

— За твоим, дядек, языком не поспеешь и босиком. Ты городи, городи, да и выгораживай. Об деле то когда ж? Сам же давеча торопил. Начинай…

Хлопуша разгладил бороду и заговорил неспеша, без запинок, видимо, уже заученное:

— Взысканы и вы его великой царской милостью… Взял он и вас, работных людишек, под свое защищенье. Ведомо поди, вам, сколь много годов ходил он по Рассее, высматривал как народ живет. Везде он побывал, все увидал…

— Везде побывал? — усмехнулся нехорошо Толоконников, — а мы об это время панихиды по ему пели. Чудно!..

— Не его же убили то, — сказал строго Хлопуша, — за его один караульный солдат смерть принял. Того и похоронили. Ты не перебивай меня, провора, — с нескрываемой угрозой посмотрел он на Петьку, — я ведь, когда рассержусь, дурной бываю. Не зашибить бы тебя ненароком! Ну вот, везде, говорю, побывал его царское пресветлое величество. И увидел он, какое везде утеснение простому народу учинено: казаков вольных насильно к регулярству приписывают, крепостных помещики, вместе с борзыми, в карты проигрывают, татар чиновники догола обирают, а вас управители заводские на работе нечеловечной морят. Понял он, что баба его[37]) противу народу идет, с боярами стакнулась, ну и объявился…

— Ох, господи твоя милость! — вздохнул восторженно косой. Петька угрюмо молчал. Кудрявый парень не сводил с лица Хлопуши восторженного взгляда.

— А послан я к вам с тем, чтобы пришли вы теперь под его высокую царскую руку и верность бы ему оказали. Нужда у царя большая в антиллерии, пушках и прочем воинском снаряде. Того и должны вы промыслить немедля…

— Это как же? — полюбопытствовал Кудрявый.

— Дело простое. Заводских командиров да управителей — на ворота, а заводы под царя отобрать.

— Прямо скажу: не дело затеваете, — решительно встал Толоконников. — Не наша каша, — и ложка не наша!

— Молчи, ревизская душа[38]), — с хрустом сжал зубы Хлопуша. — Молчи!

Но Петька, даже не посмотрев в его сторону, промолвил:

— Мы под богом все холопы, а супротив властей итти бог не велит. Ведь подали мы управителю жалобу. И коль по-нашему он не сделает, облегчение нам не даст, — работать бросим. Тогда власти узнают, тогда увидят, сколь велико наше утеснение…

— Что говоришь ты? Куда народ ведешь? — с горечью сказал Хлопуша. — Сам слепой, а в поводыри набиваешься. Ужель не знаешь, дитя малое, что боярам только вера — не нам. Не знаешь, что наш брат в законе мертв. Заставят работать батогами[39]).

— Не заставят, — ответил неуверенно Петька, — до матушки-царицы дойдем. Там у ней свою правду отыщем…

— Правду? Правду там отыщешь? — тихо, дрогнувшим голосом спросил Хлопуша. И вдруг, сорвав с лица платок, бросился к Толоконникову. — А это ты видал, видал? Вот, гляди! Вот тебе правда. Вот! — совался он к лицу Петьки.

— Господи! Кто же тебя так? — ахнул косой.

— Кто? Известно кто! Палач! Кнутом били, ноздри рвали. Вот их правда, гляди. Вот!

Петька отпихнул навалившегося на него Хлопушу.

— Уйди, уйди, сатана! Не совращай! Не пойду за тобой на богомерзкое дело. Присяге не изменю! — визжал он. — А твой царь — антихрист! Чучела он! Чучела, чучела. Сам ты говорил — чучела! Чуч…

Хлопуша обеими руками сдавил горло Петьки. Придавив его всей тяжестью своей, начал пригибать к земле, не спеша, спокойно, спрашивая с холодной злобой:

— Так чучела, говоришь? Не царь? Чучела, а?…

У Петьки выгнулись колена. Хрипя и цепляясь ослабевшими пальцами за душившие его руки, он медленно оседал на землю. Но губы его еще кривились, пытаясь что-то крикнуть. И дернувшись всем телом, выплюнул прямо в лицо Хлопуши полусдавленное:

— Чу-че-ла!..

Петька испуганно замер, пригнув голову к коленям.

— Пусти, задавишь ведь! — схватил кудрявый Хлопушу за рукав. И Хлопуша сразу обмяк, выпустил Петьку, кулем ляпнувшегося на землю.

— А ты, кликуша, — сказал строго кудрявый Толоконникову, — молчи луч-че! Видишь, он за царя готов горло грызть. Молчи ты, для ради бога!..

Хлопуша, тяжело и порывисто сопя, поправляя сползшую на лоб шапку, одергивал чекмень.

— Да уж задавлю! — вырвалось у него.

— А у тебя знак есть какой, — обратился к нему кудрявый, — что ты и вправду от царя к нам послан?

— Манихвест царский при мне! Чего еще надо? — с неостывшей злобой ответил Хлопуша.

— Кажи!

Хлопуша, откинув полы чекменя, полез в карман шаровар, вытащил грязную тряпку, развязал зубами тугие узлы и показал с ладони лист толстой синей бумаги, захватанный и порвавшийся на сгибах:

— Кто грамотный то?

Кудрявый посмотрел выжидательно на Петьку. А косой даже ткнул пальцем в сторону Толоконникова:

— Петруха, кто же еще.

Хлопуша опасливо потянул бумагу обратно.

— Давай уж, давай! Я малость мерекаю, — схватил поспешно манифест кудрявый. Развернул осторожно и поднес к глазам. — Эх, леший тебя задери, — поднял он с досадой лицо к небу, уже потемневшему, с редкими, проклюнувшимися звездами, — темно читать то! Гриша, дай-кось огоньку…

Косой метнулся в сторону, повозился невидимый в темноте и выволок на полянку сухую? желтую елку. Отломил макушку, высек огня, поджег. Пламя, лизнув хвою, загудело, рванулось кверху, словно порываясь улететь. Затем раздумало и, жадно урча, вгрызлось в смолистые сучья…

Подавшись ближе к огню, положив бумагу на левую ладонь и водя по строкам пальцами, кудрявый заспотыкался на каждом слове:

— Манихвест, самодержавного анператора Петра Федоровичи всероссийского и прочая, и прочая. Сей мой имянной указ в горные заводы железнодействующие и медиплавильные и всякие — мое имянное повеление. Как деды и отцы ваши служили предкам моим, так и вы послужите мне, великому государю, верно и неизменно до капли крови и исполните мое повеление. Исправьте вы мне, великому государю, мартиры, галубицы[40]) и единороги[41]) и с бонбами и с картечью и в скором поспешении ко мне представьте. А за то будете жалованы бородою, древним крестом и молитвою…

— Ну, это нам без надобности, — сказал косой, тряхнув факелом. По поляне замельтешились тени, а отгоревшие сучки, золотые и хрупкие, посыпались на траву…

— Молчи, пустобрех! — сурово оборвал его Хлопуша. — Брить бороду, образ христов портить. Без бороды и в рай не пустят. Режь наши головы, да не тронь нашей бороды! Так-то!..

— Была бы голова, будет и борода, — зло откликнулся Толоконников. — А борода уму не замена. — И уже про себя добавил: — Ты вот по бороде апостол, а по зубам — собака!

— …И вечной вольностью и свободой, — продолжал кудрявый — землею, травами и морями и денежным жалованьем. И повеление мое исполните со усердием, за оное приобрести можете к себе мою монаршескую милость. Великий государь всероссийский…

Кудрявый запнулся, смущенно повертел бумагу и поднял взгляд на Хлопушу:

— А вот дальше что-то непонятное, не разберу никак…

Хлопуша поспешно вырвал у него манифест:

— Здесь его царское величество свою руку приложил. И где тебе, смерду[42]), монарший подпис разобрать. То военной его коллегии, да енералам по плечу!..[43])

Елка догорала, свистя и постреливая. На лицах людей дрожали красноватые отсветы пламени, вырывая из темноты по отдельности — то нос, то завиток бороды, то глаз, остро поблескивавший. Все молчали. Хлопуша, скрывая тревогу, преувеличенно старательно завертывал манифест в тряпку.

— Ну что ж, — глубоко вздохнув, сказал кудрявый, — видимое дело, за царем нам надо итти. Так я и скажу ребятам. Коли выехали на большую дорогу, так уж кати во всю. На тройке!..

В той стороне, где сидел под дубом Петька, зашелестели сухие листья. Кудрявый посмотрел туда и еще громче, вызывающе крикнул:

— Потрудимся царю, отобьем для его завод. В понедельник после обеда, все, как один, бунтовать начнем. Старых крыс гарнизонных перевяжем, управителя— на осину, пушки — царю. Ладно ли?

Хлопуша обрадованно взмахнул руками. Тень его запрыгала по поляне:

— Ой, провора, вот ладно то! Как тебя кличут то?

— Крестили Павлом, а кличут Жженым.

— Эх, Павлуха, погоди, так ли мы еше Москвой тряхнем! Из бархату зипуны шить будем. Всю Рассею на слом возьмем!..

Косой сорвал с головы шапку, хлопнул ее об землю и взвизгнул по-бабьи:

— И-их, мать честна, люблю!.. Гуляй, душа!..

— Брось! — строго остановил его Жженый. — Не время. Ну, дядя Хлопуша, как говорили, так тому и быть. Давай по рукам бить, — протянул он ладонь.

Хлопуша снял шапку, перекрестился, снова надел ее и, размахнувшись, сильно ударил Жженого по руке:

— Тому и быть, провора!

— В понедельник в гости на завод жалуй.

— Коли управлюсь, буду. А коли задержусь где с царевым делом, без меня орудуй. Ты, я вижу, ловкач, без меня управишься. Ну, прощевай!..

— Ну, ин ладно… Пошли и мы.

— Куда же ты? — насторожился сразу Толоконников. — Ведь на завод тебе не след теперь являться. Агапыч передал вашу жалобу немцу. Стариков в колодки[44]) забили, и тебя ищут…

— Не бойся, — ответил Жженый. — Я к углежогам на хутор пойду, там пока что жить буду…

Когда смолки их шаги, когда даже настороженное ухо не различало уже потрескивания сучьев и шороха листьев под ногами ушедших, Хлопуша присел, нащупал в траве свою винтовку и пополз неслышно к кустам, что разрослись вокруг зимовья. Отсюда хорошо видна была вся полянка. Угли сгоревшей елки еще тлели, освещая ровным багровым светом нижнюю часть дуба и лежавшего у его корней Толоконникова. Придвинувшись к углям, Петька пристально, не мигая, смотрел на их тускнеющее золото, отчего голова его была видна особенно ясно. Хлопуша положил для твердости ствол винтовки на вилообразный сучок. Голодным волчьим зубом щелкнул взведенный курок. Мушка, оправдывая свое название, попозла тихо по щеке Петьки и замерла на его виске…

«Небойсь, у меня прострелу[45]) не бывает, — мысленно успокаивал кого-то Хлопуша. — Я тебя сразу, без муки…»

Напряженно-согнутый палец Хлопуши лег на курок… Петька почесался лениво, не сводя глаз с углей.

— Нет, Афонька, отоди! — откинулся вдруг решительно назад Хлопуша, словно неожиданная мысль оттолкнула его голову, прильнувшую к ложу винтовки. — А может, ошибаюсь я. Может, пустомеля он только, дурак скудоумный, а не доносчик. Дознаться надо, а тогда уж…

Мушка винтовки вздрогнула и сорвалась с виска Петьки. Про себя ругаясь, Хлопуша опустил винтовку и, уже без опаски, хрустя сучьями, вышел из кустов.

— Эй, небога![46]) — крикнул он. — Свету что ли ждать здесь будешь? Пойдем!

Петька поднялся:

— Пойдем.

Опять впереди, прыгая через ручьи, карабкаясь через обломки скал, шел Хлопуша. На ходу незлобно смеялся:

— Вот ты, провора, все твердил, — не пойду за тобой. Ан видишь, одной стежкой идем.

— Не пойду я с вами, — упрямо дернул головой. Петька.. — Убегу я от вас, от греха убегу подальше…

— Куда ж убежишь-то, святоша? Везде заставы да караулы.

— На Иргиз к раскольникам[47]) уйду, а то к турскому паше, аль в Польшу.

Деревья поредели. Впереди засерел неясно тракт.

— Значит, к басурманам иль папежникам[48]) душу спасать побежишь? — сказал остановившись Хлопуша. — Ну что ж, как знаешь.

Толоконников тоже остановился, нетерпеливо перебирая ногами. Хлопуша же словно забыл о его присутствий. Задрав кверху бороду, он внимательно смотрел на небо. Круглый полный месяц забрался уже высоко. Клочья рваных туч неслись по небу, то глотали месяц, то опять выплевывали его. И казалось, что тучи стоят на одном месте, а месяц летит куда-то, мелькая меж тучами, и нет конца его неудержимому полету…

— Ишь, гулена, — улыбнулся ему Хлопуша, — что ведмедь из берлоги вылез. Тоже дозор держит…

— Да, чудо божие, — ответил с напускным умилением Петька, тоже задрав голову кверху.

Неожиданно, без всякого предупреждения, Хлопуша широко размахнувшись, ударил Толоконникова по лицу. Петька, как подрубленное дерево, рухнул на камни тракта, выпустив из рук винтовку. Хлопуша наступил на нее ногой, выдернул из-за пазухи нож и нагнулся над Толоконниковым:

— Лежи, пес!

— А-а-а! — тонко и дребезжаще закричал Петька. Судорожно перебирая ногами, подполз к Хлопуше и уцепился за полу его чекменя. — Милый, хороший, не надо! За что ж, родной? — И заплакал тихо, по-детски всхлипывая.

— Где письма государевы, што я тебе давал? — спросил Хлопуша.

— В надежном месте захоронены. Никто не найдет, никто! — затряс головой Петька.

— А почему заводским людишкам их не передал, как уговор был?

— Боялся я. Шихтмейстер за мной следил очень. Что бес! Случая я ждал…

Хлопуша ударом ноги в грудь снова свалил его на землю:

— Врешь, холуй[49]) господский! Зарежу!..

Хлопуша ударом ноги снова свалил Петьку на землю: Врешь, холуй господский! Зарежу!..

Толоконников, не поднимая лица от земли и лишь загораживая голову руками, крикнул:

— Правда сущая! Убей бог, коли вру!

— И убьет! — серьезно сказал Хлопуша. — Гляди, провора, я дознаюсь. Узнала-б курица, узнает и вся улица. А начальству письма государевы не показывал? Не доносил откуда они? Про меня не говорил, а?

— Что мне, головы своей не жаль? — ответил быстро, уже осмелевший Петька. — С ними только свяжись, на дыбе дух выбьют.

Хлопуша свел в раздумье над переносьем тяжелые свои брови:

— Не знаю, верить ли тебе. Хитер ты, провора, как нечистый. И бес меня дернул с тобой связаться. А может, и правду говоришь, не знаю!

Петька молчал, лишь изредка всхлипывая.

— Ладно уж, — заговорил снова Хлопуша, — поверю на сей раз, последний. — Сунул нож опять за пазуху и с ленивой усмешкой добавил: — А за то, что я тебя кулаком огрел, прости, провора. Да это ничего, крестником моим теперь будешь. Прощай, покуда…

Нырнул в кусты и пропал. Петька встал, отряхнул с бекеши пыль. Поймал ушами затихающий шум шагов Хлопуши и, погрозив кулаком, прошептал с плаксивой злостью:

— Дай срок, каторжная душа, — я с тобой разделаюсь!..

Скуля тоненько от обиды и злобы, поднял винтовку и шапку, сбитую ударом Хлопуши. Огляделся.

Подножье туповерхого шихана[50]), на котором стоял Петька, застилал широкими холстами туман. Неторопливый, густой, как сметана, он наползал со стороны Белой, слизывая озерки, кусты, овраги. С Быштым-горы сорвался холодный ветер и, свистя, шарахнулся в туман, взъерошив его завитушками. Особенно остро запахло опавшими листьями и прелой хвоей. Откуда-то издалека шла запоздалая осенняя буря…

В темноте, недалеко от Петьки, забелело что-то трепещущееся, похожее на большую птицу. Подумал, что это ветер загнал туман на макушку шихана. Но все же подошел ближе, вгляделся и, крестясь, попятился назад…

Колесованный мертвец махал руками, прямыми, как палки, негнувшимися в локтях. Волосы на мертвой голове, приподнятые ветром, стояли дыбом…

— Да что же это? — крикнул Петька. — Господи, помоги!..

И, сорвавшись, побежал, спотыкаясь о камни. А ветер тоже рванулся испуганно вслед за ним, сердито толкая в спину…

Петька бежал вниз, туда, где разноцветным заревом доменных печей горел завод…

(Продолжение в след. №)

Повесть «На слом!» написана Михаилом Зуевым-Ордынцем на основании материалов, собранных автором во время поездки на Урал, совершенной им по заданию редакции «Всемирного Следопыта» в 1927 году. Кроме повести, М. Зуев написал об Урале ряд очерков, из коих «Карабаш Золотая Гора» был напечатан в «Следопыте» за 1927 г., а «Кунгурская ледяная пещера» будет помещен в ближайшем номере «Всемирного Туриста».

КИТОВЫЕ ИСТОРИИ

В песчаной бухте

Промысловый рассказ М. Петрова-Грумант

Улеглась штормовая тревога, и седину океанских волн приласкало летнее солнце. Космы зыбей, взвихренные буйным шалоником[51]), чешет резвый солнечный гребень. Частозубный, из рога, блестящего золотом, он без устали скачет над морем, находя умело и ловко пробор.

На горизонте, где край неба окунается в море, дымится гряда облаков, сверкая на солнце, как снежные горы.

А внизу распласталась земля. Дрожащая марь миража то завесой, сотканной из солнца и воздуха, развернется над морем, то сверкающей сталью, словно узким клинком исполинской сабли, отделяет верхушку земли от воды и держит ее на весу, играя с ней над волнами. Величавей глядит холмистый зазубренный контур поднятой земли. Темная полоса, словно готовая улететь, дрожит и кажется крылатой… Но лишь облако развернет под солнцем свой белый парус, — по морю побежит тень. Один за одним гаснут солнечные блики, живое стекло миража рухает вниз, а земля грузно влипает в море, распластавшись подстреленной птицей. Легкий ветер, скользя, бежит к берегам. С ним попутчики — странники воздуха — облака, не спеша уносят свое покрывало. Солнце снова рассыпает на море свой блеск. И как будто светлее и ярче блестит чешуя воды, смеются, звеня рассыпным серебром, серые волны…

* * *

На коргах[52]), отскочивших от берега, пенит белую кипень прибой. Волны разбиваются с шумом и, покрывая седые камни обрывками пены, выбегают на берег. За грядами корг — тихая заводь, куда не прорываются грозные зыби.

Напряженно вглядываясь в кипящее на скалах море, капитан кутера[53]) Железников с тревогой прикидывает на глазомер расстояние, отделяющее судно от берега, и вслух думает:

— Штилеет… не выберет, набежим на лудку[54]), — и как бы поймав себя на этой мысли, торопливо оборачивается лицом к корме и кричит:

— Ослабь шкоты[55]), руля лево, держи так…

Слабый ветер и без того лениво трепыхал паруса. Их пузатые слабины не надувались, полотнища морщились, выгибая волнами, шкаторини[56]) обвисали. А когда разом отданные шкоты отпустили на слабую бомы[57]), в полотнищах не осталось ни малейшего нажима ветра.

— И что он выдумал? Прямо на луду… Совсем с ума спятил, — ворчит рулевой, перекатывая штурвал по команде.

Судно, переброшенное волной, легло поперек зыбей и, зарываясь в белоснежную россыпь, плавно пошло. Перед носом, совсем близко, замелькала жуткая канва подбитых коргами волн. Подхлестнутое огромной зыбью в корму судно быстро пошло на камни и… вот-вот наткнется на их грозные остряки.

На лицах матросов застыла тревога. Они слушают грозный рокот прибоя и молча ждут команды. Рулевой, словно в первый раз встал к штурвалу, впившись глазами в обвод колеса, крутит его из стороны в сторону.

Вдруг на палубе кутера ожило… Матросы умело и быстро перебирают снасти. Цепкие руки рулевого забегали по остям колеса, в живых смышленых глазах загорелись искорки, и штурвал, сверкая медяшкой, бешено закрутился.

— Руль право! Кливера нажимай, нажимай кливера[58])! Подводи все шкоты, крепи, — грохочет голос капитана.

Судно, разогнанное волной, послушно повернулось. Кливера жадно схватили полосу ветра, надулись, подобранные паруса напружились пузырями, судно накренилось и взяло крутой бейдевинд[59]).

С бодрым говором затеребенила вода по борту. Штевень[60]) режет крутые волны, и кутер все дальше и дальше отходит от грозных клыков гранита.

— Хитер, как швед, — глядя на капитана, с улыбкой проговорил рулевой.

Он больше не был похож на штурвального ученика, руки уверенно перекладывали рулевой привод и сообщали судну стойкость и уверенность. А когда до его слуха долетело «Лево руль»— он, уже не колеблясь, перекатил штурвал и с улыбкой восхищения следил за поворотом судна.

Кутер снова приблизился к цепи подводных камней. На этот раз Железнйков не волновался. Прямо перед носом судна лежал проход между коргами.

Железникову этот проход был знаком не хуже, чем улица родной деревни. На гранитном обрыве, вздымающемся над отлогим берегом, ясно видна щель горного ручья. Летний сухостой иссушил холодную струю падунца, не сверкает на мшистом седом граните его серебряный ключ, но на песке, сбегая от подножья обрыва к морю, лежит глубокая борозда, рассекающая береговую кайму.

Выждав, когда нос судна ляжет прямо на ручей, Железников еще раз проверил глазом и, махнув рукой рулевому, крикнул:

— Держи так…

Судно плавно вкатилось в тихую воду залудья. Паруса, всплеснувшись на слабом ветру, упали. Хлюпнул двулапный якорь, проворчал по железной втулке клюза канат, и кутер заболтался на якорной стоянке…

* * *

Не один раз бывал Железников у этих берегов.

Сбирать ли пух на птичьих базарах, ловить ли гольца[61]) в глубоких губках, или нерпу стрелять по щелям, Едавшимся с океана в матеру[62]) острова, — заезжал он сюда.

Железников был одним из тех промышленников, 4то на хрупких суденышках целые месяцы болтаются по Ледовитому океану — от Шпицбергена до Карских ворот и от Канина Носа до полярных, вечно не тающих льдин — в поисках добычи.

Бухту, что приютила в своих тихих водах кутер «Смелый», Железников сильно любил. Были здесь удачные уловы гольца, неплохие птичьи базары с дорогим гагачьим пухом на скалистых изломинах берега.

Но больше всего он любил Песчанку— губу. Из дикой гранитной породы бежит чистый, как хрусталь, родник. После питья пресной речной воды, застоявшейся в посуде и пахнущей деревом, люди с жадностью припадают к слезам родника, как к целебному средству, и пьют.

После скитаний по океану, после отчаянных схваток со штормами, утомленные работой и грязью тесного кубрика[63]), люди здесь отдыхают. Постирают белье, обмоют грязь, толстым слоем прильнувшую к телу, на костре поджарят живность, что гнездится в поморских рубахах… и бодрее глядят обожженые ветром лица, становятся гибче корявые руки, ц в глазах ярче вспыхивает затемненная усталостью смелость.

— Никанорыч, и ты, Пашко, нут-ка яиц подтащите. Штой-то яичницы захотелось, — обратился Железников к старику помору и мальчику лет 10–12 — своему сыну, таскающим для костра плавник[64]).

— Это можно, — отозвался старик и, бросив охапку хвороста, направился к стоящей у берега шлюпке…

— За яйками, за яйками, — запрыгал, радуясь, Пашка и, не дожидаясь старика, стал карабкаться на обрывистый берег.

— Постой ты, дурень, дай ведро взять, — в подоле не принесешь яйки… — ворчал старик Никанорыч, доставая из лодки большое ведро, и легко подпрыгнул на гранитный выступ, опередив Пашку.

— Эх, Паш, Паш… когда-то и я умел лазить, — остановившись на карнизе скалы и переводя дух, проговорил старик.

— Да ты, дядя, и теперь неплохо лазишь, — отозвался Пашка.

Он тоже остановился, его озадачила крутая стена скалы, отвесно встающая над площадкой выступа. Ни трещинки, ни излучинки. Блестит на солнышке красноватый, с желтыми прожилками, гранит, и даже мох, любитель погреться на солнышке, не приклеился своей плесенью к гладкой гранитной скале.

— Нет, Паш, был конь, да изъездился… А попрыгал же я в былые годы! Немало погубил птичьих домиков… Эх… — с тоской не то о давно минувшей молодости, не то о разоренных гнездах, оборвал старик.

На морщинистом лице Никанорыча дрогнула какая-то тень, в глазах вспыхнули ясные капельки и по складкам подглазниц тихо скатились на щеки.

Пашка, заметив слезы, отвернулся. Внизу под обрывом лежал узкой каймой берег. Маленькие, совсем маленькие люди копошились на нем, усаживаясь вокруг костра. Голубой дымок, взлетая ввысь, дрожал в чистом солнечном воздухе, показывая сквозь прозрачную пелену тихий залив. На нем, как на ладони, лежало судно; дальше у корг шумело и морщилось море, а еще дальше огромная бескрайняя синь океана уходила в безвестную даль.

Над головой, учуяв приближающуюся опасность, с криком носятся птицы.

— Дядя, а здесь как? — не видя возможности двигаться дальше, спросил Пашка.

— А потихоньку, светик, не торопко, вот так, — успокоил нетерпение Пашки старик и, подойдя к краю обрыва, ухватился за острый угол.

Подтянувшись на руках, он раскачнулся, забросил ногу на чуть заметную неровность, уперся в нее и быстро, словно кошка, вскарабкался выше.

— Вот так… — крикнул он сверху изумленно глядящему на него Пашке.

Но у Пашки не выходило. Несколько раз, обрывая на руках ногти, он добирался до острого выступа, но не в силах удержаться и перевести дух, падал обратно на площадку. Лишь после того, как крючковатые пальцы Никанорыча крепко вцепились в Пашкины волосы, он выпрыгнул наверх и на брюхе отполз от обрыва.

Крючковатые пальцы Никанорыча крепко вцепились в Пашкины волосы…

— Эх ты, я — да — я! — шутливо упрекнул его Никанорыч и, кряхтя и держась рукой за поясницу, отправился дальше.

За ним, красный от смущения, Пашка засеменил босыми ногами.

Скоро они набрели на гагачьи гнез-дища. Пашка нетерпеливо бросался от одного гнезда к другому, спеша набирать яйца. Старик ворчал:

— И куда ты, глупыш, торопишься? Не улетят твои яйца, они без крыл… Ты не торопись… Сперва сбегай с ведром за водой, а потом уж…

Пашка недоумевал:

— К чему же вода, дядька, — спрашивал он старика.

— А я говорю, сходи, — видишь, вон родник, — ну, и почерпни, а потом и знать будешь, к чему вода.

Пашка положил на камни яйца и покорно направился к роднику.

— Ну вот, а теперь можешь таскать яйца, — усаживаясь на камень около ведра с водой, проговорил старик. — Птицу тоже желеть надо, не губить понапрасну. Вот ты и смотри: коли утонет яйцо в ведре, значит, наше, коли нет — не наше, — многозначительно говорил он, опуская яйцо в воду.

— А почему это? — добивался Пашка.

— Ты слушай, — ворчал старик. — Коли утонет, значит не засижено, а не утонет — засижено. Время-то, парень, пол-лета прошло, птице пора с засидки слетать, а мы грабим их гнезда. Из этих яиц скоро вылупятся гахуши, оперятся, полетят, а нам-то они на что нужны? Из засижня не ахти какая яишня будет, — все одно бросить.

— Не тонет, не тонет… — вдруг замахал руками Пашка.

— Ну, вот и не тонет, — значит, не бери, клади осторожно на пух, а потом разнесешь по гнездам, — учил старик Пашку. — Глуп ты, мал еще…

И так, опуская яйца в воду, они отобрали из всей груды половину. Старик освободил ведро, обложил дно пухом и принялся, не спеша, укладывать, а Пашка — разносить по гнездам засиженные яйца.

— Половина вышла, — вслух размышлял Никанорыч. — Запоздала в этот год весна, — была с знобью, севера[65]) дули.

Когда Пашка закончил разноску, старик поучительно сказал:

— Учись, дружок, всяку живность жалеть надо…

* * *

К стану возвращались в обход. Старик, жалуясь на боль в пояснице, отказался прыгать по кручам. Расселина, на дне которой звенел, падая с камня на камень, ручей, извилистой щелью спускалась к морю, в сторону от того места, где высадилась команда. Спустившись на дно ручья, Никанорыч и Пашка долго шли по влажному руслу. В глубине щели было сумрачно и холодно. Лучи солнца скупо проникали через горную скважину.

— Ты, Паша, беги, ноги зазнобишь, в камню холодно, — глядя на красные, как у гуся лапы, Пашкины ноги, проговорил старик.

— Ладно, дядя, я побегу, — отозвался Пашка и, быстро мелькая босыми пятками, спустился по дну.

— Пострел… — проворчал старик, когда пестрый ситец рубашки мальчугана скрылся за поворотом.

Старик шел не спеша. Размышляя вслух, он отдавался воспоминаниям пережитого:

— Лет, поди, сорок назад, а то и больше, летовал[66]) я в этом месте, а все помню. Камни, — они все те же. Я, вот, старик стал, а ручей и тогда был такой же… Только, как будто, ленной [67]) гусь здесь водился, лебедь тоже, а гахи[68]) — свету не было — богатейший гнездун! Лучше этих мест не сыскать было, а теперь… Грабили гнезда на засидках, ну вот нынче и птицы меньше…

По гулкой щели звонким бисером рассыпался голос Пашки и, перекликаясь с горным эхом, замер в узком лабиринте ручья.

— Иду-у… — откликнулся Никанорыч. — Заблудился, прыгун… Ничего, поскачи там один-то…

Скоро старик вышел к морю. После полутьмы ущелья глаза резало солнечным светом. Прикрываясь рукой, он окинул взглядом площадку и крикнул:

— Пашка… Эй… где ты?..

А Пашка, словно подстреленный кулик, носится по песчаной кайме берега и, размахивая руками, кричит:

— Зверь… Зверь…

Никанорыч встрепенулся, ведро выпало из руки, и на песок посыпались яйца…

На спокойной глади небольшой мелководной бухты лежал неподвижно кит. Темная, с синим отливом, спина лоснится и блестит на солнце своей крутизной.

— Мертвый, волной выбросило, — проговорил Никанорыч, подходя к воде.

Но вдруг животное зашевелилось. Глухой, похожий на стон, шум потряс воздух. Тупой конец головы подался немного вперед, а там, где спина опускалась отлого в воду, запенилось море, и широкий плес хвоста взмахнул вверх. Забурлила вода, заволновалась от могучего поворота плеса. Огромное тело кита, повернувшись головой к берегу, опрокинулось набок, и перед глазами Никанорыча сверкнула белым мрамором широкая полоса брюха.

— Молчи. Испугаешь… — прохрипел старик, дергая за руку восхищенного Пашку.

Лишь маленькая часть живота чудовища выглядывает из воды. Ярко белая, с синевой, словно только-что окрашенный борт вельбота, она сверкает на солнце — отчего и вода, мягко обнимающая своим зеленым объятием животное, кажется разведенным молоком.

На крутом боку, где мрамор живота сливается с синью спинной кожи, словно лопасть гребного винта от большого парохода, торчит могучий плавник. Чуть заметно он движется, под кожей видна мускульная складка, размеренно и ровно она вздрагивает и заставляет раструб плавника то слегка пригибаться, то круто вставать торчмя.

Вдруг Пашка, смотрящий широко раскрытыми глазами, вскрикнул. Никанорыч снова одернул его за руку, но и сам не мог удержаться от восторга, и тоже какой-то неопределенный крик изумленья сорвался с его дрожащих губ.

Из-за горы китова тела резво выплыл небольшой, но головастый и крутоспинный китенок. Лихо вспенив хвостом воду, он круто обогнул голову большого кита, проплыл вдоль всего огромного туловища, легко повернулся и прижался к мраморной полосе живота большого.

Под огромным телом, неподвижно лежащим на волках темно-синий головастик кажется лодкой, подплывшей к торчащей из моря скале.

Тупая, словно обрубленная, голова прошлась, как бы что-то отыскивая или ласкаясь, по животу большого кита и, остановившись немного дальше плавника, присосалась.

— Ой-ой, — изумленно прошептал Никанорыч, — век прожил, а не видывал такой картины!

— Он, дядя, кусает, — прошептал Пашка.

— Молчи, дурень. Не кусает, а молоко сосет. Это, свет ты мой, матуха с детенышем…

Вдруг в глазах старика вспыхнул хищный блеск, слиняла с лица детская кротость, и он сурово прохрипел Пашке в ухо:

— Беги за народом… Винтовки, топор, веревки и лодку… Живо… Нет… ты — дурной! Дай я сам, — спохватился он и, круто повернувшись, легко и быстро побежал по берегу.

— Не надо, дядька, — крикнул Пашка, но Никанорыч уже был далеко.

Пашке почему-то стало жаль не подогревавшее об опасности китовое семейство. То ли разговоры Никанорыча о разоренных гнездах, или еще что, но он почувствовал в поступке старика нехорошее, злое. Взглянув на присосавшегося китенка, Пашка окончательно раскис, опустился на камень и горько заплакал.

Маленький кит отплыл от большого. Большой задвигался, его могучий плес снова вспенил тишь бухты. Белая полоса живота и бок с лопастью плавника скрылись под волнами. Огромная пасть, словно широко распахнутые ворота, раскрылась на тупом конце.

Пашка испуганно отскочил от воды, стуча зубами от страха. Пасть же закрылась, и над спиной чудовища с шумом взвился высокий фонтан, сверкающий на солнце.

Приложившись к каменному обрыву, Пашка машет рукой на чудовище и кричит:

— Уходи!.. Уходи!.. Убьют!.. Уходи!.. — от страха крик делается громким, зубы щелкают, и он, чтобы заглушить страх, изо всей силы кричит и машет руками.

Но огромное чудовище не уходит. Разворачивая мощным плесом воду, оно плавает по губе, а вокруг него лихо носится головастый китенок.

Набравшись смелости, Пашка стал бросать в кита камни. Несколько плоских плитчатых галек долетело до чудовища, но и это не помогло. Только мощней вздымался широкий плес большого, сильней будоражились воды, киты быстрее стали делать круги, но все же не уходили.

— Ага!.. Они обмелились, — наконец, убедившись, почему не уплывают килы, воскликнул Пашка.

Отделяя открытое море от тихой воды губы, лежит каменистая мель. На ее зубчатом поясе, кой-где выступающем из под воды остряками рифов, пенится прибой. Волны, набегая на гранитные зубья, разбиваются в пену и, бессильные смыть преграду, откатываются обратно.

Пашка опустился на песок, не в силах оторвать глаз от резво плавающего китенка.

— Ну, малый-то не обмелится, уйдет, — он сидит в воде не глубоко, — утешил себя Пашка и почувствовал себя веселее.

* * *

Скоро лодка с людьми, быстро вывернувшись из-за песчаного мыса, вошла в бухту. На носу сам Железников, старик Никанорыч и еще один матрос приготовились к охоте. Железников, вскинув на руку длинноствольную норвежскую винтовку, зорким глазом окинул бухту.

— Ага!., не уйдешь!.. — процедил он сквозь зубы и бросил гребцам — Держите около луды, на прибой не выезжайте.

Лодка пошла вдоль мели. Задевая килем за верхушки рифов, она тихонько пробралась к середине бухты.

— Стой здесь, — скомандовал Железников.

Перед ними ясно обозначился глубокий проход в кольце мели, через который мог свободно проплыть кит и уйти в открытое море.

В узкий пролет забегает волна и, как бы: стыдясь, падает, расплываясь, в зеркальную гладь. На камне, со стороны бухты, лежат две нерпы[69]). Черные, блестящие, словно головни, выброшенные прибоем, они нежатся в теплых лучах солнца, лениво переваливаясь с боку на бок.

Лодка остановилась. Расплеснутая могучим поворотом хвоста чудовища вода бухты разбежалась волнами, ударилась в борта лодки, подкинув ее кверху. Крутолобая голова зверя придвинулась к ней.

На минуту раскрылись ворота чудовищной пасти, жутко сверкнули частые ряды уса, закипела курчавая водяная пена и, мощно откинутая, откатилась волной от громадных челюстей. Пасть закрылась, звук, похожий на вздох, тяжело ухнул, и чудовище двинулось в проход между камнями.

— В глаза… в глаза цель, — прохрипел Железников, наводя свою винтовку.

Залп трех ружей дружно рванул воздух, пламя короткими жалами лизнуло курево порохового дыма.

Животное буйно метнулось в сторону. Широкий, как парус, плес взвился над волнами. Каскад брызг и пены закрутился вихрем, обильным дождем обливая лодку и камни.

С удивительной ловкостью и проворством огромное животное закружилось по бухте. От отмели к берегу быстро двигается громада. Прозрачная зеленоватая вода окрасилась кровью, и за хвостом после каждого движения розовеет кровавый след. Набежит зверь на берег — и вода, словно выдавленная, заплещется разбегаясь по песку. Набежит на камни — и на их зубчатке мятежно забьется пена, словно пытаясь: прорвать гранитную цепь…

Не отставая от быстро бегущего великана, плавает малый китенок. В воде, разбитой мощными движениями, его почти не видно. Плотно прижавшись к боку большого, он лишь на крутых поворотах отбивается в сторону, но, быстро оправившись, подплывает, и вместе с большим они мечутся по бухте.

На песчаном берегу стоит Пашка, не отрывая глаз от кружащихся гигантов. Он застыл, ожидая с тревогой конца этой бешеной травли. Ему страшно. Жалость к маленькому киту зашевелилась в детском воображении. Ему то хотелось быть этим сильным мятущимся зверем, то — смелым охотником, — нападать, убивать. Глаза ширились, блестели, и в них отражалась зеленая, окрашенная кровью вода бухты.

А киты все мечутся…

Наконец большой кит устремился к проходу. Грузное тело могуче двинулось по глубокому руслу. Уже голова окунулась в набежавшую с моря зыбь.

— Уйдет… уйдет… — как стон сорвался придушенный голос Железникова.

Он схватил ружье и, вскинув на руку, крикнул:

— Стреляй в малого!..

Большой кит устремился к проходу… Железников схватил ружье и крикнул: «Стреляй в малого!..»

Снова залп грохнул с недружным раскатом. Почти в упор пущенные пули впились в тупую голову китенка. Только одна из них, скользнув по коже животного, клюнула в воду и, отброшенная рикошетом, с тоскливым звоном пошла к берегу.

Никто из охотников не заметил, как стоящий на берегу Пашка, взмахнув руками, слабо вскрикнул и покатился на песок. Увлеченные разгоревшейся страстью охоты, люди лихорадочно заряжали ружья, стреляли, а малый кит, отбившись от большого, закружился на месте, бестолково забился, подпрыгнул всем телом и грузно плюхнулся на отмель…

Большой кит был на воле. Его крутая спина раздвоила высокую зыбь, плес легко и свободно взлетал над волнами. Быстро удаляясь от страшного берега, зверь пошел в океан. Вдруг он круто описал круг и, распенив бегущие на рифы валы, помчался к мели. Легко, словно лодка под управлением опытного кормщика, проскользнуло огромное тело кита в узкий проход, и снова зеленая тишь бухты, взбаломученная могучим плесом, заволновалась.

Шлюпка с охотниками, окаченная брызгами, отброшена к выступавшим из волн камням. Люди, оцепенев от ужаса, ждут, когда разыгравшийся плес кита, размахнувшись, ударит по ним. Но животное, проплыв близ лодки, повернулось на месте и с чудовищной быстротой устремилось на берег. Огромная волна, поднятая китом, закатилась на песок, а с ней и громадное животное, забежав на отмель, легло рядом с убитым детенышем…

Крик радости вырвался у охотников. На их шум отозвалось животное стоном. Вопль сотни людских голосов не смог бы заглушить этот чудовищный звук. Потрясая воздух, он долго висел низкой, ухающей нотой, и казалось, что стонет не одно животное, а стонут море, песчаная отмель и гранит береговой кручи.

Напрасно сильный хвост поднимает свой раструб, падает и, прошибая до дна воду, поднимает каскадами муть. Животное от этого еще больше заползает на отмель. Скоро его голова уперлась в завал сухой гальки…

Охотники высадились на берег. Свинцовый град пуль хлестнул по боку животного, и над бугром его могучих ноздрей с шумом вздыбилась красная пена.

Еще несколько ударов, и зверь остался неподвижным…

— «Смелому» не взять всего. Тысячами считать надо сало, — захлебываясь радостью, говорит Железников.

— Придется часть бросить, а жалко, — отзываются матросы и, толпясь около богатой добычи, рассматривают убитого великана и его детеныша.

— Пострел-то, гляди, ребята, спит, — заметив лежащего на песке Пашку, шутливо проговорил один из матросов.

— Мы с ним нагулялись по горам, утомился миляга, — отозвался старик Никанорыч. — Дай-ка я его напугаю, — и, тихо ступая на песок, направился к лежащему.

Приблизившись к Пашке, старик, словно ужаленный, отпрянул назад и дико вскрикнул.

Тревожно загудели голоса людей, в испуге заметались и, не понимая в чем дело, охотники толпой подбежали к старику.

Пашка лежал на песке с устремленным вверх недвижным взглядом, словно что-то необычайное увидел он…

На лице как-будто еще теплится детская улыбка, но бледность смерти уже навела свой покров. На лбу, точно шмель, присосалась крохотная рана. Нежно-розовое колечко схватило в свою середину смертельный ожег, желтой звездочкой взбугрился выступивший мозг, и на бледную кожу лба скатилась алая слеза крови. Одна рука пальцами зарылась в песок, а другая, стиснутая в кулак, крепко держит раздавленное яйцо гахи…

— Дитка!.. Сын… последний… — простонал Железников и, качнувшись, рухнул на труп.

КОГДА ЗЕМЛЯ ВСКРИКНУЛА

Новый научно-фантастический рассказ А. Конан-Дойля

Д-р Артур Конан-Дойль.

--------------

Довольно смутно я вспоминаю, что мой друг Эдвард Мэлон, сотрудник «Газеты», когда-то говорил мне о профессоре Челленджере, с которым вместе он пережил несколько замечательных приключений. Однако, я настолько был занят делами моей профессии, и моя фирма была настолько перегружена заказами, что я очень мало знаю о том, что творится на свете, вне моих узко-специальных интересов. Единственно, что удержалось у меня в памяти, это— что Челленджер представлялся мне каким-то сумасбродом, обладавшим неистовым и нетерпимым характером.

Поэтому я был очень удивлен, получив от него деловое письмо следующего содержания:

14-бис, Энмор-Гарденс.

Кенсингтон.

Сэр:

У меня явилась надобность воспользоваться услугами специалиста по артезианскому бурению. Не буду скрывать от вас, что мое мнение о специалистах вообще невысокое, и обычно я убеждался, что человек с хорошо развитыми мозгами, как я, например, может шире и глубже вникать в дело, чем другой, избравший узкую специальность (что, увы, очень часто называется профессией) и потому имеющий весьма ограниченный кругозор. Тем не менее, я склонен попытаться иметь с вами дело. При просмотре списка авторитетных специалистов по артезианскому бурению, некоторая странность— я чуть не написал — «нелепость» — в вашем имени привлекла мое внимание и, по наведенным справкам, обнаружилось, что мой молодой друг, мистер Эдвард Мэлон, знаком с вами.

Поэтому я пишу вам и заявляю, что буду рад побеседовать с вами и, если вы удовлетворите моим требованиям, — а они не маленькие, — я буду склонен передать в ваши руки чрезвычайно важное дело. В настоящее время большего сказать не могу, потому что дело носит совершенно секретный характер, и сообщить о нем можно только в устной форме. Поэтому прошу вас немедленно оставить все дела, если у вас таковые имеются, и притти ко мне по вышеуказанному адресу в следующую пятницу в 10.30 утра. У дверей вы найдете скребок для очистки грязи с подметок и циновку, ибо миссисс Челленджер любит опрятность.

Остаюсь, сэр, известный Вам Джордж Эдуард Челленджер.

Это письмо я передал своему секретарю для ответа, и он уведомил профессора, что «мистер Пирлесс Джонс имеет удовольствие принять его предложение».

Это было обычное вежливое деловое письмо, начинавшееся с трафаретного выражения: «Ваше письмо от (без даты) получено».

На это последовал следующий ответ профессора, имевший вид загородки из колючей проволки:

Сэр:

Я замечаю, что вы негодуете на то, что мое письмо было без даты. Смею ли я обратить ваше внимание на тот факт, что в качестве некоторой награды за чудовищные налоги, наше правительство имеет обыкновение ставить маленький круглый значек или штамп на внешней стороне конверта, пока-называя тем как раз нужную вам дату отправления. В случае отсутствия или неразборчивости этого штампа вам надлежит обращаться к содействию авторитетных лиц почтового ведомства. Тем не менее, предлагаю вам направить свои замечания лучше на детали того дела, о котором я хочу с вами посоветоваться, и прекратить обсуждение формы и стиля моих писем.

Мне стало ясно, что я имел дело с сумасшедшим, и я почел за благо, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги, пойти к моему другу Мзлону, которого я знал еще с тех пор, когда мы оба сражались в спортивной команде.

Он был все тот же — неунывающий ирландец и очень потешался над моим первым столкновением с Челленджерэм.

— Ничего, ничего, сын мой, — заявил он. — После пятиминутного разговора с ним вам покажется, что с вас живого содрали кожу. Оскорбить человека ему ничего не стоит.

— Так с какой же стати с ним так няньчатся?

— Никто с ним не няньчится. Если-бы собрать всю ругань, скандалы и полицейские протоколы…

— Протоколы?..

— Да, чорт возьми, он ничуть не задумается спустить вас с лестницы, если вы ему не понравитесь. Это — первобытный пещерный человек в пиджаке. Так и представляю себе его с дубиной в одной руке и кремневым «топором в другой. Бывает, что люди родятся не в том столетии, в каком им бы следовало, а он опоздал родиться лет на тысячу. Это — тип раннего неолита[70]) или что-то в этом роде.

— И такой тип — профессор?

— В том то и дело. Это самый могучий ум Европы, невероятной силы, которая умеет все его фантазии обращать в реальность. Его близкие делают все от них зависящее, чтобы сдержать его, коллеги яростно ненавидят его, но с таким же успехом, с каким два жалких тралера[71]) смогли бы померяться силами с трансатлантическим гигантом. Он просто их не замечает и идет своей дорогой.

— Так, — сказал я, — но теперь одно для меня ясно, что я не желаю иметь с ним никакого дела. От его предложения я откажусь.

— Ничего подобного! Вы примете его целиком и без оговорок, — имейте в виду, — целиком, или потом вы очень пожалеете.

— Почему?

— Хорошо, я вам объясню. Раньше всего, не принимайте всерьез всего, что я вам наговорил о старике Челленджере. Всякий, кто с ним соприкоснется ближе, начинает любить его. Право же, этот старый медведь вовсе не так страшен. Я, например, вспоминаю, как он тащил на спине маленького индейца, заболевшего чумой, тащил сотни миль до реки Мадейра. Во всяком случае, он великодушен и никогда не причинит вам зла, если вы будете к нему честно относиться.

— У него вообще не будет случая так или иначе обращаться со мной.

— Ну, и сваляете дурака, если не пойдете к нему. Вы слышали когда-нибудь о «тайне Хенгист-Даун», о затопленных шахтах на Южном берегу?

— Да, какое-то таинственное исследование угольных шахт, насколько я понял…

Мэлон хитро подмигнул.

— Так поняли, ну и ладно. Видите ли, старик мне доверяет, и я не могу говорить много, пока не получу его разрешения. Но следующее я могу вам сообщить, потому что это уже было в газетах. Некий Беттертон, составивший себе состояние на каучуке, несколько лет назад оставил все свои средства Челленджеру, завещав расходовать их в интересах науки. Это была громадная сумма — несколько миллионов фунтов. Тогда Челленджер купил землю в Хенгист-Даун, в Суссексе.[72]) Это были никуда негодные земли на северной границе мелового района, и он, приобретя большой участок, окружил его колючей проволокой. В центре его владений была глубокая впадина. Здесь он затеял раскопки. Он объявил, — Мэлон подмигнул снова, — будто в Англии есть нефть, и он намерен это доказать. Он построил небольшой образцовый поселок с артелью хорошо оплачиваемых рабочих, которые поклялись держать язык за зубами. Сама впадина так же отгорожена, как и весь участок, и охраняется свирепыми собаками-овчарками. Много репортеров чуть не поплатились там своей жизнью, не говоря уже о задней части брюк, оставшейся в зубах овчарок. Словом, — дело серьезное и крупное, и ведет его фирма Томаса Мордена, но и она тоже связана словом и должна соблюдать тайну. Очевидно, теперь подошло время, когда потребовался специалист по артезианским колодцам. Неужели теперь вы будете так глупы, что откажетесь от подобной работы, обещающей такие интересные перспективы и чек на солидную сумму после их осуществления, — не говоря уже о сотрудничестве с самым поразительным человеком, какого вы когда-либо встречали и никогда больше не встретите…

* * *

Доводы Мэлона одержали верх, и в пятницу утром я направился в Энмор-Гарденс. Я так спешил, чтобы попасть к назначенному Бремени, что очутился у дверей на двадцать минут раньше. Я поджидал на улице, когда мне показалось, что я узнаю машину Роллс-Ройс с серебряной стрелкой на дверцах. Ну, конечно, это машина Джэка Девоншайра, младшего компаньона крупной фирмы Морден. Он мне был известен, как самый корректный человек, так что для меня было форменной неожиданностью увидеть, как он появился в дверях, поднял руки к небу и весьма экспрессивно воскликнул:

— Чорт его дери! Ах, чорт его дери!

— Что с вами, Джэк? На кого это вы так сердиты?

— Алло, Пирлесс! Вы также причастны к этой затее?

— Не совсем, но собираюсь.

— Ну, так вы увидите, что тут можно выйти из себя.

— И даже ваше самообладание, повидимому, лопается.

— Именно. Подумайте сами. Слуга мне говорит: «Профессор велел мне передать, сэр, что в настоящее время он весьма занят, — изволит кушать яйцо, и если вы зайдете в более удобное время в следующий раз, он охотно вас примет». Так он и велел слуге передать. Могу добавить, что я пришел получить сорок две тысячи фунтов[73]), которые он нам должен.

Я свистнул.

— Вы не можете получить денег?

— О, нет, в денежных делах он вполне корректен. Надо отдать справедливость старому горилле, он щедр и не мелочен. Но платит он, когда ему вздумается, и как ему нравится, и ни с кем не желает считаться. Однако, идите и попытайте счастья; посмотрим, как он вам понравится.

С этими словами он прыгнул в мотор и уехал.

Я ждал, продолжая поглядывать на часы и ожидая точно назначенного времени. Я человек довольно сильный, хладнокровный, выступаю в Бельсайзском клубе бокса в среднем весе, но никогда еще я не испытывал подобного волнения перед деловым визитом. Волнение было не физического свойства. Я знал, что с умею постоять за себя, если бы этот взбесившийся сумасшедший бросился на меня; это было смешанное чувство, где боролись страх перед публичным скандалом и боязнь потерять многообещающую работу. Я щелкнул крышкой часов и подошел к двери. Дверь открыл слуга с деревянными чертами лица и с таким выражением — вернее, отсутствием выражения — точно он так привык ко всему, что ничто на свете не может его удивить.

— По приглашению, сэр? — спросил он.

— Конечно.

Он заглянул в список.

— Ваша фамилия, сэр… Так… совершенно верно, мистер Пирлесс Джонс… десять тридцать. Все в порядке. Мы должны быть осторожны, мистер Джонс, поскольку нас одолевают журналисты. Профессор, — как вам, вероятно, известно, — не одобряет прессы. Сюда, сэр. Профессор Челленджер вас принимает.

В следующий момент я очутился перед хозяином дома. За столом красного дерева сидел очень плотный человек с черной бородой и серыми большими глазами, полуприкрытыми густыми ресницами. Огромная голова была откинута назад, а борода торчала вперед; у профессора было выражение нетерпимости, раздражения и вопроса: «Ну, какого чорта вам надо»?

Профессор Д. Э. Чедденджер.

Я положил на стол визитную карточку.

— Ага, — сказал он, взял ее и отстранил, точно она скверно пахла. — Так… Конечно… Вы — так называемый специалист, мистер Джонс, мистер Пирлесс Джонс… Можете поблагодарить своего крестного отца, мистер Джонс, потому что ваше диковинное имя[74]) и привлекло впервые мое внимание.

— Я пришел сюда, профессор Челленджер, для делового разговора, а не для обсуждения моего имени, — ответил я с достоинством.

— О мой дорогой, да вы очень обидчивый человек, мистер Джонс! Ваши нервы находятся в легко возбудимом состоянии. Мне следует весьма осторожно вести дела с вами, мисстер Джонс. Прошу вас, садитесь и успокойтесь. Я читал вашу брошюрку о мелиорации Синайского полуострова. Вы сами ее писали?

— Разумеется, сэр.

Она же подписана моим именем.

— Вот именно. Вот именно. Впрочем, это не всегда совпадает, не так ли? Однако, я готов принять ваше утверждение. Брошюрка обладает кое-какими достоинствами. Среди общей скудости и ограниченности суждений, иногда мелькает что-то, похожее на здравую мысль. Тут и там разбросаны крупицы мысли… Вы женаты?

— Нет, сэр, не женат.

— Тогда есть шансы, что вы сумеете сохранить тайну.

— Если я обещаю что-либо сохранить в тайне, то держу слово.

— Так. Мой юный друг Мэлон (он говорил так, точно Тэду десять лет) — хорошего мнения о вас. Он говорит, что вам можно верить. Доверие для меня весьма важно, потому что ныне я приступаю к одному из величайших опытов, — могу сказать, — к величайшему эксперименту в мировой истории. Я предлагаю вам участвовать в нем.

— Буду считать за честь.

— Да, это в самом деле большая честь. Должен прибавить, что я не поделился бы своей работой ни с кем, если бы она не имела такого гигантского размаха и не потребовала такого количества высоких технических сил. Теперь, мистер Джонс, заручившись вашим обещанием сохранить полную тайну, мы подходим к самому существенному моменту. Дело в том, что Земля, на поверхности которой мы обитаем, сама по себе представляет живой организм, обладающий, как я полагаю, кровеносной системой, дыхательными путями и собственной нервной системой.

«Ясно, — он сумасшедший!» — подумал я.

— Я замечаю, что ваш мозг, — продолжал он, — еще не приспособлен к охвату идеи. Но постепенно он переварит ее. Вы не замечали, как степь напоминает шерсть гигантского животного? Подобная аналогия существует во всей природе. Потом вы заметите периодическое опускание и подъем суши, напоминающие медленное дыхание животного. Наконец, вы заметите, как природа волнуется и почесывается, что для нашего лилипутского состояния выражается в землетрясениях и конвульсиях.

— А вулканы? — спросил я.

— Те-те-те! Они соответствуют тепловым точкам нашего тела.

У меня голова закружилась, и я лихорадочно искал возражения на эту чудовищную гипотезу.

— Температура? — воскликнул я. — Разве не установлено, что она повышается по мере углубления в Землю, и что центр Земли представляет собой расплавленную жидкую массу?

Он отвел мое возражение:

— Вам, быть может, небезызвестно, сэр, — поскольку начальные школы сейчас кое-чему учат, — что Земля сплющена у полюсов. Это значит, что полюса расположены к центру Земли ближе, чем всякий другой пункт поверхности и, казалось бы, должны быть больше подвержены действию тепла, о котором вы говорите. Разумеется, вы не будете отрицать, что температура полюсов несколько ниже тропической?..

— Ваша идея настолько нова и неожиданна…

— Конечно, нова. Привилегия глубокого мыслителя состоит в продвигании идей, которые, в силу своей новизны, часто принимаются консервативной массой враждебно. Ну, сэр, что это такое?

Он взял со стола маленький предмет и помахал им перед носом.

— Ну, сэр, что это такое? — Профессор взял со стола маленький предмет и помахал им…

— Я бы сказал, что это морской еж.

— Именно, — воскликнул он с удивлением, точно услышал умное замечание от ребенка. — Совершенно верно, это морской еж, обыкновенный «эхинус». Природа повторяет себя во многих формах, невзирая на размеры. Этот эхинус — модель, прототип Земли. Вы замечаете, что он имеет грубо круглую форму и сплюснут у полюсов. Представим себе Землю в виде огромного морского ежа. Что вы можете на это заметить?

Главное мое замечание состояло бы в том, что вся его идея слишком абсурдна, но я не посмел сказать этого вслух и поэтому стал искать более вежливых аргументов.

— Живое существо нуждается в пище, — сказал я — А как может утолить свой голод Земля?

— Прекрасное возражение, превосходное, — весьма покровительственно ответил профессор. — Вы хорошо схватываете то, что само собой очевидно, хотя гораздо медленнее ориентируетесь в тонких намеках. Откуда Земля получает пищу? Тут мы снова обратимся к нашему маленькому приятелю — эхинусу.

Окружающая его вода проходит по каналам его тела и обеспечивает его питание.

— Значит, вы думаете, что вода…

— Нет, сэр, нет! Не вода, — эфир!.. Земля, несясь по своей орбите, пасется на пастбищах безконечности, и эфир проникает сквозь нее, и, проходя через ее поры, обеспечивает питание. Целое стадо других планет-эхинусов делают тоже самое: Венера, Марс и остальные, и у каждого есть свои собственные пастбища…

Он — сумасшедший, это ясно, но спорить с ним не следует. Мое молчание он понял, как знак согласия, и улыбнулся мне с самым благожелательным видом.

— Мы подвигаемся вперед, подвигаемся, — сказал он. — Начинает уже мерцать свет. Сперва он немного ослепляет, но мы к нему скоро привыкнем. Прошу еще вашего внимания, пока я сделаю несколько замечаний по поводу этого существа на моей ладони. Допустим, что на поверхности его твердой оболочки имеются некоторые бесконечно-малые насекомые, ползающие по этой самой оболочке. Как вы полагаете, будет ли эхинус знать об их присутствии?

— Думаю, что нет.

— В таком случае, вы легко себе можете представить, что Земля-планета не имеет ни малейшего представления о том, что люди эксплоатируют ее. Она не имеет никакого понятия ни о произрастании растений, ни об эволюции животных, прилипших к ней во время бесконечных блужданий вокруг солнца, — так ракушки облепляют дно старого корабля. Таково положение вещей в настоящее время, и его-то я и хочу изменить.

Я оторопел:

— To-есть как: «изменить»?

— Я хочу дать знать Земле, что имеется хоть один человек, Эдвард Челленджер, который нуждается в ее внимании, который требует ее внимания, настаивает на этом… Разумеется, — это первая попытка такого рода.

— А как, сэр, вы достигнете этого?

— А вот тут-то мы и подходим к деловой части. Вы попали в самую точку. Я снова позволю себе обратить ваше внимание на это интересное маленькое существо, которое я держу в руке. Под защитной оболочкой — это сплошные нервы, невероятная чувствительность. Разве не ясно, что если паразитирующее на нем животное желает привлечь его внимание, оно должно проколоть его кожу? Тогда оно возбудит нервную систему, чувствительный аппарат.

— Разумеется…

— Или возьмем другой пример: домашнюю муху или комара, эксплоатирующих поверхность человеческого тела. Мы можем и не знать, не быть уверены в их присутствии. Но вдруг, когда насекомое запускает свое жало, свой хоботок сквозь кожу, — нашу защитную кору — мыс неудовольствием вспоминаем, что ведь мы не совсем одни. Теперь мои намерения становятся для вас понятнее? Во тьме забрезжил свет, не так ли?

— Чорт возьми! Вы ходите проткнуть свое жало сквозь земную кору?

Он закрыл глаза от удовольствия:

— Вы видите перед собою того, — сказал он, — кто первый проникнет сквозь эту твердую защитную броню. Я даже могу говорить об этом в настоящем времени и сказать: который проникает!

— Вы уже сумели это сделать?

— С благосклонной помощью Мордена и Компании. Думаю, могу теперь сказать: да, я это сделал. Несколько лет неустанной работы, производившейся днем и ночью всеми существующими видами сверл, буров, землечерпалок и взрывчатых веществ, наконец, привели нас к цели.

— Неужели вы хотите сказать, что вы пробили кору?

— Если ваше замечание выражает удивление, — это ничего, удивление пройдет. Если же оно обозначает недоверие?..

— Нет, сэр, ничего подобного!

— В таком случае примите мое утверждение, отбросив комментарии. Мы пробили кору. Толщина ее оказалась около 14422 ярдов[75]) или, в круглых цифрах, — восемь миль. Вам будет небезъинтересно узнать, что в периоде работы мы имели счастье натолкнуться на мощный пласт угля, который, вероятно, со временем сможет окупить все расходы нашего предприятия. Главным нашим затруднением были подземные источники в нижне-меловых слоях и пески Гастингса, но мы их преодолели. Теперь мы достигли нижнего этажа, а в нижнем этаже будет работать никто иной, как мистер Пирлесс Джонс. Вы, сэр, представляете собою комара, а ваш артезианский бур будет комариным жалом. Мозг сделал свое дело, мыслитель может отойти в сторону. Теперь очередь механика, «несравненного» механика с его металлическим жалом. Вам теперь ясно?

— Но вы упомянули цифру: восемь миль! — воскликнул я. — Известно ли вам, сэр, что пять тысяч футов[76]) считается пределом возможности артезианского бурения? Я лично знаком с одним колодцем в Верхней Силезии глубиной в 6200 футов, но это исключительная вещь, своего рода чудо техники.

— Вы меня не поняли, мистер Несравненный. Либо мои объяснения, либо ваш мозг — недостаточно ясны, и я не буду настаивать, что именно. Я прекрасно осведомлен о пределах артезианского бурения. Я не истратил бы миллионов фунтов стерлингов на колоссальный туннель, если бы мог обойтись грошовым буреньем в шесть тысяч футов. Все, что я от вас требую, — это приготовить бур, обладающий наивысшей остротой, но не более ста футов в длину и приводимый в действие электрическим мотором. Совершенно достаточно обыкновенного ударного бура, поднимающегося обратно силой собственного веса.

— Но почему с электромотором?

— Я здесь для того, чтобы давать приказы, а не разъяснения, м-р Джонс! Слушайте! Прежде чем вы окончите свою работу, может случиться, — повторяю: может случиться, — что ваша жизнь будет зависеть от того, что бур можно будет приводить в действие электричеством на расстоянии. Я надеюсь, это возможно будет сделать?

— Конечно, это можно сделать.

— Тогда приготовьтесь. Не все еще готово для вашего активного выступления, но вы теперь же приступите к его подготовке. Больше мне нечего вам сказать.

— Но мне необходимо, — возразил я, — знать, через какого рода почву будет проходить бурав: песок, или глину, или мел, — каждый вид почвы потребует особого обращения.

— Тогда, скажем, — слизь, желе, — ответил Челленджер. — Да, теперь мы будем предполагать, что вашему буру предстоит пробить слой слизи. А теперь, м-р Джонс, я должен сосредоточиться на довольно серьезных вопросах и поэтому пожелаю вам доброго утра. Формальный контракт, с упоминанием суммы ваших расходов и всего прочего, вы можете подписать с главным руководителем работ.

Я поклонился и повернулся, чтобы итти, но, не дойдя до двери, остановился. Любопытство одолело. Он яростно писал, тупым пером царапая бумагу, и сердито посмотрел на меня.

— Ну, сэр, чего еще? Я надеялся, что вы ушли?

— Я только хотел спросить вас, сэр, какова может быть цель этого невероятного эксперимента?

— Прочь, сэр, прочь! — сердито крикнул он. — Старайтесь возвыситься над меркантильными и утилитарными коммерческими соображениями. Пошлите к чертям ваши испытанные деловые стандарты. Наука ищет знания. Узнать раз навсегда, кто мы, почему и где мы находимся — разве это не величайшее дело? Идите, сэр, идите!

И опять его огромная косматая голова склонилась над бумагами, и борода разметалась по столу. Тупое перо заскрипело еще пронзительнее прежнего.

Я ушел от этого необыкновенного человека, а в голове моей вихрем кружились мысли о странном предприятии, участником которого я только что стал.

Придя в свою контору, я застал широко улыбавшегося Тэда Мэлона, который ждал результатов моего визита к Челленджеру.

— Ну? — воскликнул он. — Не стало хуже? Ни драки, ни покушения на вашу жизнь? Наверно, вы были с ним очень тактичны. Что вы думаете о старике?

— Самый тяжелый, наглый, нетерпимый, самовлюбленный человек из всех, кого я встречал, но…

— Вот, вот! — перебил Мэлон. — Все мы доходим до этого «но». Верно: он именно таков, как вы говорите, и даже много неприятнее, но чувствуешь, что такого большого человека нельзя измерять нашей обычной меркой, и от него можно вынести то, чего не позволишь никому на свете. Не так-ли?

— Ну, я не настолько близко его знаю пока, чтобы уверенно ответить, но должен признаться, что если он не просто буйно-помешанный, и если то, что он утверждает — правда, тогда он действительно выдающаяся личность. Но правда ли?

— Разумеется, правда, — Челленджер всегда прав. Ну, до чего же вы договорились? Говорил он вам о Хенгист-Даун?

— Да, мельком…

— Ну, так поверьте мне, что это предприятие колоссально, — колоссально по замыслу и по выполнению. Он ненавидит всех журналистов, но доверяет мне, зная, что я не сообщу больше того, на что он меня уполномочит. Поэтому мне известны его планы, по крайне мере, многие из них. Это такая хитрая старая птица, что никогда не знаешь, что у него творится там, на донышке. Как бы то ни было, я знаю достаточно, и могу уверить вас, что Хенгист-Даун — совершенно конкретное предложение, почти окончательное. Мой вам совет: пока просто ждите событий, но подготовляйтесь к ним, приводите в порядок свои материалы. Вы довольно скоро получите известия или от него, или от меня.

* * *

Известия пришли от самого Мэлона. Через несколько недель рано утром он явился ко мне в контору:

— Я к вам от Челленджера, — заявил он.

— Вы вроде рыбы-пилота при акуле.

— Я горжусь тем, что для него я что-то значу. Он в самом деле удивительный человек. Все готово, и все его рассчеты подтвердились. Теперь ваша очередь, а затем он даст сигнал к поднятию занавеса.

— Не поверю, пока не увижу собственными глазами, но у меня все уже готово, упаковано, и остается только уложить на грузовик. Я могу приступить в любой момент.

— Тогда приступайте теперь же. Я отрекомендовал вас, как на редкость энергичного и пунктуального человека; смотрите, не подведите меня. Итак, отправимся по железной дороге, и по пути я сообщу, что вам предстоит делать.

Было ясное весеннее утро (для точности — 22 мая), когда мы пустились в это фатальное путешествие, приведшее меня к событиям, отныне ставшим историческими. По дороге Мэлон передал мне письмо от Челленджера, являвшееся для меня инструкцией.

Сэр:

По приезде в Хэнгист-Даун благоволите явиться в распоряжение мистера Барфорт, главного инженера, посвященного в мои планы. Мой молодой друг Мэлон, податель сего, также имеет к этому отношение и может избавить меня от непосредственных переговоров. В настоящее время мы закончили обследование некоторых феноменов шахты на уровне 14000 футов и ниже, которое всецело подтвердило мои гипотезы о природе массы планеты. Но требуются еще более веские доказательства, прежде чем я смогу произвести должное впечатление на ограниченные взгляды современного научного мира. Эти доказательства надлежит добыть вам, а они будут свидетелями. Спускаясь в лифте, вы заметите, что проходите постепенно: залежи вторичного мела, угольные пласты, девонские и кембрийские отложения и, наконец, гранит, через слой которого проходит большая часть нашего туннеля. Дно его в настоящее время покрыто тарполином[77]), и я запрещаю вам снимать его слой, поскольку всякое грубое прикосновение к чувствительной внутренней пленке земного ядра может привести к чудовищным результатам. По моему распоряжению, поперек шахты укреплены две крепких балки, с настилом в двадцати футах над ее дном, и между ними оставлено небольшое пространство. Оно будет играть роль зажима для ваших приборов артезианского бурения, в частности, — для трубы. Бура в пятьдесят футов длиной вполне достаточно: на двадцать футов он будет опущен под настил, так что коснется непосредственно слоя тарполина. Если вы дорожите своей жизнью, не опускайте его ни на дюйм ниже. Тридцатифутовая часть бура будет высовываться над настилом и, когда вы установите его, мы определим, что в почву он войдет не меньше, чем на сорок футов. Поскольку субстанция почвы здесь чрезвычайно мягкая, я полагаю, что вам даже не понадобится двигательной силы, и труба собственной тяжестью проникнет в те слои которые мы еще не вскрыли. Этих инструкций совершенно достаточно для нормально-развитого человека, но я несколько опасаюсь, что вам потребуются дополнительные разъяснения, о которых сообщит мне наш юный друг Мэлон.

Джордж Эдвард Челленджер.

Легко представить себе, что к моменту прибытия на станцию Торрингтон, близ северной границы Саут-Даун, я был чрезвычайно взволнован. Поношенная каретка старенького Воксхолла ждала нас, и потащила за шесть-семь миль по проселкам и кочкам, глубоко взрытым колеями, доказывавшим, что здесь происходило оживленное движение. Сломанное колесо автомобиля лежало в стороне в траве, и, повидимому, не нам одним путь казался тяжелым. В одном месте, в стороне от дороги, лежал разбитый остов крупной машины, и мне показалось, что я различаю клапаны и пистоны гидравлического насоса.

— Это все работа Челленджера, — ухмыльнулся Мэлон. — Говорят, будто машина оказалось неточной на одну десятую дюйма, и он попросту вышвырнул ее вон.

— И, конечно, возникло судебное дело?

— Судебное дело? Дорогой мой, да, тут следует открыть постоянное отделение суда. У нас дел в суде хватит на целый год, да и правительству тоже. Старый чорт никого не боится. Это наше нормальное состояние — таскаться по судам. Ну, приехали. Дженкинс, вы можете нас пропустить.

Высокий человек с изуродованным ухом заглянул в автомобиль и подозрительно осмотрел нас. Узнав Мэлона, он приветствовал его:

— Ладно, мистер Мэлон. А я думал, что это от американского «Ассосиейшед Пресс»[78]).

— Они тоже пытались попасть сюда?

— Сегодня они, а вчера молодцы из «Таймса[79]). О, они тут рыщут, как охотничьи собаки. Вот посмотрите-ка. — Он указал на далекую темную точку на горизонте. — Не угодно ли: это телескоп чикагской газеты «Дэйли Ньюс». Да, они здорово охотятся за нами. Я видел, как они там, у маяка, галдели, как стая ворон.

— Бедная газетная братия, — сказал Мэлон, ведя меня через калитку чудовищно спутанной колючей проволокой изгороди. — Я сам из их сословия, и знаю, каково им приходится.

В эту минуту мы услышали позади жалобный стон:

— Мэлон, Тед Мэлон!

Стонал маленький толстенький человечек, только что подкативший на мотоциклетке и теперь барахтавшийся в объятиях геркулеса-сторожа.

— Эй, пустите меня! — кричал он. — Уберите лапы! Мэлон, отзовите вашу гориллу!

— Пустите меня — кричал журналист, барахтаясь в объятиях геркулеса-сторожа.

— Отпустите его, Дженкинс. Это мой приятель, — крикнул Мэлон. — Ну, старый боб, в чем дело? Чего вам надо в этих краях? Ваше место на Флит-Стрит[80]), а не в диких оврагах Суссекса.

— Вы прекрасно знаете, что мне нужно, — ответил посетитель. — Я получил приказ написать статью насчет Хенгист-Даун, и не могу явиться обратно без матерьяла.

Очень жаль, Рой, но здесь вы ничего не получите. Вам придется остаться по эту сторону проволочной изгороди. Если это вам не улыбается, придется вам пойти к профессору Челленджеру и взять у него пропуск.

— Был уже, — мрачно сказал журналист. — Сегодня утром.

— Ну, что же он сказал?

— Он пообещал выкинуть меня в окно.

Мэлон засмеялся.

— А вы что?

— Я сказал: «а почему не через дверь?» и вышел через нее, чтобы доказать, что и это не плохой путь. Спорить было некогда, и я просто ушел.

— Ничем не могу помочь вам, Рой. Возвращайтесь в свою редакцию и, если подождете несколько дней, я, как только старик позволит, дам вам информацию.

— И никак нельзя туда проникнуть?

— Никак.

— Деньги?

— Вы сами знаете, что нет.

— Говорят, что здесь прокладывают прямой путь в Новую Зеландию?

— Для вас это будет прямой путь в больницу, Рой, если вы здесь будете мешаться. Пока прощайте. Нам надо заняться своими делами.

— Это Рой Перкинс, военный корреспондент, — говорил мне Мэлон, пока мы шли через огороженный участок. — Мы ему натянули нос; а он считался непобедимым и вездесущим репортером. Ему помогает проникать всюду его толстая невинная рожа. Ну, мы подходим к главному штабу. Вот, — он указал на группу бараков с красными крышами, — это рабочие бараки. Тут живет множество рабочих, оплачиваемых значительно выше обычного. Но они обязаны быть холостяками или вдовцами и дают клятву хранить служебную тайну. Не думаю, чтобы кто-нибудь из них пожелал уйти с работ. Вот их футбольная площадка, а этот дом — библиотекам клуб. Смею вас уверить, — старик не плохой организатор. А вот м-р Барфорт, главный инженер и производитель работ.

К нам приближался высокий, худой, меланхоличный человек; его морщинистое лицо было озабочено.

— Очевидно, вы инженер-артезианец? — мрачно сказал он. — Мне передали, что вы должны приехать. Чрезвычайно рад вашему приезду, потому что, скажу откровенно, эта ответственность начинает мне действовать на нервы. Мы работаем на ура, и я не знаю, что нам попадется дальше: источник-ли меловой воды, пласт-ли угля, фонтан нефти или, может быть, язык адского пламени. Мы вытащили оттуда все, что можно, но насколько мне известно, последняя часть работы за вами.

— Там очень жарко, внизу?

— Н-да, жарковато, этого отрицать не приходится. И все же, пожалуй, там не жарче, чем полагается при таком громадном атмосферном давлении на столь ограниченную площадь. Разумеется, вентиляция отвратительна. Мы накачиваем воздух вниз, но все равно больше двух часов человеку выдержать трудно, а они все работают с большой охотой. Вчера профессор спускался вниз сам, и остался очень доволен всем. Пойдемте-ка позавтракать вместе с нами, а потом вы все увидите сами.

* * *

После скромной и быстрой закуски главный инженер любезно и основательно ознакомил нас со своим управлением и повел через ряд свалок использованных машин и орудий, сквозь которые уже пробивалась трава. В одном месте мы увидели огромную гидравлическую землечерпалку Арроля, освобожденную от чехла, которая одна из первых начала раскопки в этом месте. Около нее находилась крупная машина, выпускавшая бесконечный стальной канат, к которому был прикреплен ряд черпаков; эти черпаки непрерывно поднимали на поверхность земли обломки камня и мусор из шахты, по мере ее углубления. В здании силовой станции работало несколько большой мощности турбин Эшер-Висса, делая до сто сорока оборотов в минуту. Они приводили в действие гидравлические аккумуляторы[81]), нагнетавшие воздух под давлением до 1400 фунтов[82]) на квадратный дюйм, передававшийся в шахту по трехдюймовым трубам и приводивший в движение четыре сверла алмазной стали с полными наконечниками типа Брандта.

К турбинному зданию прилегала электрическая станция, дававшая ток для огромных осветительных установок. Тут же находилась дополнительная турбина в 200 лошадиных сил, приводившая в движение десятифутовый вентилятор, нагнетавший воздух по двенадцатидюймовым трубам на самое дно шахты.

Демонстрирование всех этих чудес сопровождалось техническими пояснениями гордых своими результатами инженеров, донимавших меня техническими терминами, что я, в свою очередь, делаю по отношению к читателю, К счастью, вскоре объяснения были прерваны. Я услышал шум колес и увидел, что мой трехтонный Лейланд, подпрыгивая и покачиваясь, катит по траве, нагруженный сверлами и разборными частями труб. На грузовике восседал десятник Питерс и, рядом с шофером, рабочий мрачного вида. Оба тотчас же соскочили и принялись разгружать машину, а мы с главным инженером и Мэлоном направились к шахте.

Это было гораздо более удивительное место, чем я себе представлял. Массы земли — тысячи тонн, вынутые из шахты, — были нагромождены в форме гигантской подковы и образовали весьма солидный холм. Внутри этой подковы, состоявшей из мела, глины, угля и гранита, поднимался остов из крепких железных балок и колес, откуда исходило управление насосами и лифтами. Они были соединены с кирпичным зданием силовой станции, замыкавшей концы подковы. Под железным остовом чернела открытая пасть шахты — огромный зияющий колодец футов 30–40 в диаметре, выложенный внутри кирпичом и цементом.

Нагнувшись над краем колодца, я заглянул в ужасающую бездну, которая, как мне говорили, имела около восьми миль в глубину, и у меня закружилась голова при одной мысли о том, что она в себе таит. Солнечный свет по диагонали проникал в отверстие, и я мог различить всего какую-нибудь сотню ярдов стены из грязного мела, тут и там, в слабых местах, подкрепленного кирпичной кладкой и цементом.

Нагнувшись над краем колодца, я заглянул в ужасающую бездну…

И вот, смотря вниз, я увидел далеко-далеко, в беспросветной глубине, легкий лучик света, мельчайшую световую точку, но не мигающую и ясную в этой черной бездне.

— Что это за свет? — спросил я.

Мэлон склонился над парапетом рядом со мной.

— Это поднимается один из лифтов. Не правда ли, чудесное зрелище? Он от нас на расстоянии мили или того больше, а этот слабый свет — мощный дуговой фонарь. Лифт поднимается быстро, и будет здесь через несколько минут.

И верно, световая точка все росла и росла, пока не заполнила колодец серебристым сиянием, и я должен был отвернуться от невыносимо сильного ослепительного блеска. А через мгновение клетка лифта остановилась наверху среди железных переплетов, четверо людей вышли из нее и направились к выходу.

— Почти все сейчас находятся внизу, — сказал Мэлон. — Это не шутка — проработать два часа на такой глубине. Ну, кое-что из ваших инструментов готово к работе. Самое лучшее, по-моему, что нам следовало бы предпринять, — это спуститься вниз. Там вы будете иметь возможность сами определить положение.

(Окончание следует)

Весенний медвежий выводок. Заснят охотником-фотографом в долине реки Даубихе (Уссурийский край).

КИТИВИК

Рассказ Де-Вэр-Стэкпуд

I. «Белая королева».

В Сиднее[83]) ресторан «Парадинес» имеет подвальный этаж. Там, сидя за столиком против Мэклина, Слэйн обдумывал свою новую идею, только что пришедшую в голову.

Высокий, загорелый, светловолосый, бодрый и совсем еще юноша по виду, Слэйн был полной противоположностью Мэклина — приземистого, широкого в кости, черноволосого, с загорелым обветренным лицом, и с грубыми манерами, человека.

Глядя на Мэклина всякий скажет: это моряк, но только, какое у него отношение к морю, сказать сразу нелегко. Капитан, матрос, торговец, лоцман — в нем ото всего понемногу. Не будь пиратство профессией, канувшей в прошлое, его можно было бы назвать пиратом.

— Так вот, о вашей шхуне… — начал Слэйн.

— Двести пятьдесят, если купить ее, как она сейчас, без вспомогательного двигателя, — ответил Мэклин.

— А у вас есть и вспомогательный двигатель?

— Да еще какой!

— Прекрасно… но даже не считая его, вы, по-моему, просите за шхуну слишком дешево.

— В каком смысле?

— Двести пятьдесят… а она самому вам стоила тысячу двести фунтов стерлингов, или, по крайней мере, должна была стоить.

— Я рад, что слышу это от вас, — сказал Мэклин.

— Да я же не шучу, — возразил ему Слэйн. — Ну, теперь к делу. Слыхали вы когда-нибудь о судне «Белая королева»? Двенадцать с лишним лет назад она вышла из Сиднея на Батавию[84]). Она везла сто тысяч фунтов стерлингов — деньги одной голландской компании. С этими деньгами «Белая королева» вышла в море, да только ее и видели… Судно потерпело крушение у берегов Северной территории. Уцелели лишь двое — матрос да ребенок капитана судна. Взяли их дикари к себе в плен. Нельзя сказать, чтобы они с пленниками дурно обращались, но только матрос решил удрать от них, и это ему в конце концов удалось. Целый год он был в бегах, претерпевая всевозможные лишения. Наконец, он добрался до порта Дарвина[85]). Ему было только двадцать восемь лет, когда он отправился в путь, и хотя его скитания длились только год, но в порт Дарвина он явился с видом шестидесятилетнего старика. Весь разбитый, без гроша в кармане, он владел только одной ценностью: знанием места крушения «Белой королевы».

— Да это целая сказка! — засмеялся Мэклин. — Ну, и что же было потом с этим матросом?

— Он мечтал об экспедиции, снаряженной прямо из порта Дарвина для спасения ценностей. Мысль о золоте не выходила у него из головы. Он не стал никому рассказывать о крушении, боясь потерять надежду самому найти это золото. Он таил секрет, плавая на судне «Ява», нанявшись туда смазчиком. Двенадцать лет плавал он таким образом. А потом, изголодавшись по берегу, сошел в Луизадах и умер там от черной морской лихорадки. Перед смертью он рассказал мне всю эту историю. Он поведал мне тайну потому, что я хорошо отнесся к нему…

— Что же выдумаете теперь делать?

— Почему бы нам не взять вашу шхуну? Вам и мне.

— Двенадцать лет… — проговорил Мэклин. — За эти двенадцать лет пески могли так занести «Белую королеву», что теперь уже, пожалуй, не осталось ничего, кроме надежды когда-нибудь отыскать ее…

— Нет, матрос говорил со мной насчет этого. Судно лежало высоко, и там нет намывных песков. Это такое место, куда совсем никто не заходит… знаете вы, где находится гольф[86]) Капентария.

— Ах, гольф!.. Это — очень может быть.

— Конечно, — продолжал Слэйн, — вполне определенного здесь ничего нет, но есть громадный шанс…

— И дьявольское путешествие…

— Но попытка стоющая! Этот матрос никогда, может, и не открыл бы мне этого. Я снабжал его деньгами и помогал ему. Я, был при нем, когда он умирал… Да, как бы то ни было, но я уже вбил это себе в голову, и оно крепко залегло там, и выбить это можно, только предприняв поездку.

— А у вас в кармане только семь соверенов?[87]) — спросил Мэклин.

— И того меньше, — сказал Слэйн. — Могли бы вы на свои средства снарядить шхуну и нанять людей?

— Это я мог бы, — сказал он, — если уж я буду таким дураком, что решусь поехать! Людей? Да вот вам — я, вот — вы, да еще Джим Деннисон, да Сэма я могу захватить, одного туземца-островитянина. Четверых достаточно, чтобы повести шхуну. Правда, это нельзя сказать, чтобы много, но все-таки хватит.

Он зажег папиросу. Слэйн расплатился по счету.

— Пойдемте, — сказал Мэклин.

II. В даль.

На борту «Акулы», — так называлась шхуна Мэклина, — Слэйн, обладавший быстрой деловой сметкой, восхищался видом и состоянием судна. Ни одной прогнившей выбоинки, ни одной червоточинки в бревнах, ни одного блока, внушающего хоть каплю сомнения!..

— Я купил ее у одного толстосума, который сам заплатил за нее тысячу сто пятьдесят, — сказал Мэклин. — Мне же досталась она частью за наличные, а частью за другое судно, на котором было больше заплат, чем цельных мест, да и обшивка на нем была набита такая, какой не подобало бы быть. А тот субъект взял ее, точно дурак, да и повел за «Голову». Назад он так и не вернулся.

— А разве вы ему не сказали, что судно было гнилым? — спросил Слэйн.

— Что ж, по вашему, я должен был разыгрывать из себя контору для советов круглым дуракам, которые воображают себя дельными покупателями яхт? — ответил Мэклин.

Был момент, когда инстинкт подсказывал Слэйну не связываться с Мэклином, с этим продавцом гнилых яхт, но момент этот прошел. В его кругозоре не было ничего другого. Чтобы иметь дело с яхтами, требуются особые знания и навыки. Мэклин здесь был на своем месте, и, вне всякого сомнения, знал свое дело… Слэйн решил говорить на-чистоту.

— Вы принимаете мое предложение? — спросил он.

— Идея ваша мне кажется очень занятной. Мне надо будет приняться за поиски денег для снабжения. За это и доля моя должна быть больше. Я бы желал, разумеется, получить две трети прибыли.

— Тогда наше дело не сладится, — сказал Слэйн. — Половина на половину — это мое последнее слово.

— Хорошо, — согласился Мэклин, — будь по вашему. Пускай будет половина на половину, если только окажется, что делить. А если не окажется, то уж надо будет убираться как можно подальше от Сиднея. Я вовсе не намерен за свои долги платить жизнью…

* * *

Через неделю были доставлены все нужные запасы. Получены ли они были за наличные или в кредит, Слэйну не удалось определить, но они были привезены накануне дня, намеченного для отъезда.

Шхуна Мэклина снялась с якоря, но никто и не подумал оглянуться назад. Мэклин стоял у руля, не произнося ни слова, глаза его блуждали по наветренной стороне судна. Слэйн, стоявший рядом с ним, сначала смотрел на залив, по направлению к городу, а затем обратил взоры к морю. Берег исчезал из виду, шхуна вышла за рейд.

Кроме них, на шхуне находились Джим и Сэм. Джим одноглазый вечно молчал, жуя свою жвачку табаку, постоянно с чем-либо возился и на все обращаемые к нему вопросы давал односложные ответы. Слэйн встречал и раньше такого типа людей, а потому Джим ему был понятен, но Сэм был для него явлением еще не разгаданным.

По виду он смахивал на обезьяну, возрастом был стар, но насколько стар — определить это было невозможно. Отличаясь невероятной говорливостью, он неумолчно трещал; голос у него был пискливый. Разговоры свои он вел на каком-то неведомом языке, но Мэклин все же кое-как понимал его. Мог он говорить и по-английски..

Слэйн был совершенно уверен в том, что он или никогда не вернется сюда, или вернется с карманами, набитыми золотом…

У наружных краев горы «Головы» и дальше за нею подул все более крепнувший, свежий ветер. Он натянул паруса «Акулы», и она, накренившись, легко рассекала голубую даль Тихого океана…

III. Самый пустынный берег в мире.

После восхода солнца жаркий ветер, дувший всю ночь под большими звездами юга, затих и сменился легким ветерком.

Поднимавшееся солнце наполнило воздух туманом. Образовалось широкое, словно газовое, кольцо мглы, в центре которого совершала свое продвижение «Акула», забирая на юго-запад под попутным ветром, скоростью в три узла.

Они приближались к месту, помеченному ими у себя на карте крошечным значком. Далеко-далеко позади остался Сидней, откуда они начали свое плаванье…

Цель уже была близка, от нее их отделяло лишь несколько миль.

Мэклин был у руля, Джим на передней части судна закидывал лот, а Слэйн стоял у перил штирборта, недалеко от Мэклина и смотрел на море, вглубь его чистой воды. Там колыхались морские травы, шевеля зелеными лопастями, порою так ярко окрашенными, и тянулись их длинные толстые стебли, мелькали медузы, кружась и сверкая при подъеме и, точно растворяясь, исчезали в глубине…

— Слушайте, — раздался голос Мэклина.

Издалека послышался поющий звук, доносившийся против ветра. Он то замирал, то снова раздавался…

— Чайки… мы идем прямо на берег. Смотрите — дым!

— Он поднимается, — кричал Джим с передней части судна. — Ветер переменил направление… Чайки взлетели с своих мест.

Да, они взлетели. Далеко впереди Слэйну было видно, как они летели к светлому небу. Солнце заблистало ярче и вот, точно открылась завеса, вдали показалась бледная линия — берег: песчаная отмель и странного вида маленькие нарядные холмики, точно горки какой-то страны эльфов[88]).

Когда они приблизились к берегу, Мэклин переменил положение руля и «Акула», преодолевая бриз[89]), скоростью в шесть узлов, взяла направление на юг.

Чайки перегонялись с судном, но часто ветер относил их назад, голос морской волны у берега слал свой привет плывущим, а карликовые холмики, как бы обмениваясь местами друг с другом, отходили к северу, отступая перед другими такими же горками.

На берегу не было признаков жизни, не было никаких следов человеческого существования…

Слэйн прошел вперед с биноклем, но, пробыв там около часа, быстро вернулся назад, взял, рулевое колесо от Мэклина и передал ему бинокль.

Мэклин приставил его к глазам.

Там, вдали, в направлении к югу, у самого края песчаного берега, где светлой полосой пенилось море, стояла скала, похожая по форме на высокий шпиц.

Это и был тот признак, о котором говорил матрос с «Белой Королевы» Слэйну, когда старался определить ему широту и долготу места их цели. Не более чем на милю южнее должны были лежать останки корабля, если только землетрясение или какой-нибудь невероятный шторм не смели их, а с ними вместе и то золото, которое они искали…

Мэклин некоторое время молчал, держа бинокль у глаз, а потом начал самым безумным образом хохотать, и так дергаться на месте, точно не мог устойчиво держаться на ногах, и, все еще не сводя глаз с открывшегося перед ним места, крикнул назад Слэйну:

— Это он! Это он! Клянусь чем хотите. Это он! Чорт побери вас всех, проклятые ветры. Дуйте же сильнее! Несите нас скорей вперед. Золото! Кучи золота! И все это можно будет забрать с собой!

— Золото! Кучи золота!.. — кричал Мэклин, хохоча как безумный.

Он остановился, вытер лицо, и несколько мгновений стоял неподвижно с биноклем в руке…

— Возьмите себя в руки, — сказал Слэйн.

Берег был уже совсем близко.

IV. Девушка с духовым ружьем.

Они остановились на очень удобном месте, против скалы, и бросили якорь на расстоянии метров двухсот от берега.

Оставив Джима на «Акуле» и взяв с собой Сэма, Слэйн и Мэклин спустились в лодку и причалили к берегу.

Далеко в южном направлении убегала песчаная полоса, и не было заметно никаких признаков ни корабля, ни крушения. Какая-то птица, похожая на ястреба, пролетела мимо них. Прошумев крыльями в воздухе, она исчезла, и снова наступила тишина, нарушавшаяся только однообразным грохотанием моря…

— Посмотрите-ка, — сказал Слэйн, указывая на маленькие холмики.

Там, приблизительно в четверти мили от них, появилась темная, неподвижная человеческая фигура. Видимо, человек этот тоже смотрел на них. Потом от расщелины отделилась еще другая фигура, а потом образовалась целая группа людей, неподвижно остановившихся…

— Это туземцы, — сказал Слэйн.

— Похоже, что так, — согласился Мэклин.

Холмы были теперь усеяны людьми. Они начали двигаться к берегу.

Мэклин обратился к Сэму, и тот стал отвечать ему на своем языке.

— Он говорит, что они дружественно к нам настроены, — объяснил Мэклин Слэйну. — Все эти северные племена очень близки между собой, и племя Сэма родом тоже из этих мест. Он поведет разговор с ними, но тем не менее, держите все-таки револьвер наготове…

Это были малорослые, широконосые люди с множеством шрамов на лицах. Ничего устрашающего в них не было. Дикари наиболее опасных племен часто обладают выдающимся физическим сложением, — в этих же не было ровно ничего, что бы говорило об их отваге и силе. Среди них были женщины, все похожие одна на другую, — все, кроме одной девушки…

Эта девушка одета была так же, как и все: на теле у нее красовался кусок материи, похожей на ситец, метра в два величиной. Она была совсем еще юной, прямая, как стрела, и решительно ни в чем не похожая на других. Волосы ее совсем не напоминали шерсти, как у других женщин, держалась она несколько откидываясь корпусом назад и напоминала вьющиеся ростки виноградной лозы. Кожа у нее была цвета меди и не имела ничего общего с густой окраской темных тел других из этих людей. Нос у нее был с высоким переносьем, тогда как носы других были такой формы, точно их расплюснули ударом кулака.

Большинство женщин, стоя с прижатыми к груди руками, или ведя детей за руки, смотрели на Мэклина, вступившего в разговор с туземцами при помощи Сэма. Дикие же глаза девушки все время блуждали, останавливаясь то на лодке, то на береговой полосе, то на Слэйне, то на Мэклине, то на их судне. Слэйн зорко наблюдал за нею и пришел к заключению, что наружность ее не является капризом судьбы, а что она, должно быть, европеянка по происхождению. В руках она держала длинную полированную палку, что-то вроде высокого жезла темно коричневого цвета; у других тоже были такие же жезлы, — но только у мужчин.

— Эти штучки не что иное, как духовые ружья, — сказал Мэклин. — Сэм говорит, что враждебности они не обнаруживают. Он теперь старается выпытать от них, что можно, относительно корабля…

Пока Сэм вел беседу с туземцами, Слэйн снова стал приглядываться к девушке.

— Сэм говорит, — сказал Мэклин, — что белые люди были. Всех их убило ветром, а огромнейшая лодка их была на берегу, на песке. И долго она лежала там, а потом вдруг взлетела к небу, а куски ее и до сих пор еще валяются на берегу. Чорт знает, какой смысл во всем этом.

— Я думаю, самое лучшее будет нам самим обойти весь берег и посмотреть. Судну нашему здесь довольно хорошо стоять.

Мэклин был, видимо, очень встревожен и выведен из равновесия. Слэйн обратился к Сэму:

— Вот эта девушка… вот та, высокая, — откуда она родом? Как ее имя?

Сэм перекатил выпученные глаза, посыпались вопросы, ответы, и воздух наполнился трескотней непонятного языка.

— Китивик! Китивик дует малый, дует большой, дует очень большой. Китивик девушка называть. Корабль приходить — девушка приходить…

«Китивик», — они называли ее по имени ветра, пригнавшего корабль.

Слэйну стало совершенно ясно, что эта девушка не кто иная, как тот самый ребенок, о котором упоминал матрос, — ребенок капитана давно погибшей «Белой Королевы». Девушка coвершенно одичала, срослась с туземцами, и ничего не знала о своих родителях…

Мэклин повернулся в направлении южной стороны и пошел по берегу. Сэм и Слэйн пошли за ним, а на некотором расстоянии от них пошла и вся толпа…

На всем протяжении длинная полоса песчаной отмели, по которой шли они, носит название — по крайней мере по картам, да еще таким старым, как карта экспедиции Грегори в 1856 году, — Бухты Мертвого Человека. На самом деле бухты здесь нет никакой, так как берега дают дугу, пожалуй, не большей кривизны, чем загиб рогов полумесяца. Пляж тянется миль на пятьдесят, и на всем расстоянии вы не встретите ни одной помехи на пути, исключая того острого шпица, у которого бросила свой якорь «Акула». Только местами темные полосы, пробегающие всегда в одном и том же направлении под прямым углом к краю берега, указывают на то, что вблизи находятся сыпучие пески.

Но между скалой и тем местом, куда они направлялись, сыпучих песков не было. Здесь песок — как хорошо убитая дорога. Они прошли сравнительно еще небольшое расстояние, как впереди стало виднеться что-то похожее на песчаный пригорок.

Они приблизились совсем вплотную к кургану. Сомнений быть не могло, они стояли перед могильной насыпью над погребенным кораблем. Огромная деревянная балка с торчащим на ней ржавым болтом, концом уходила в песок у того края кургана, что был ближе к морю, и выглядывавшие тут же ребра корпуса судна походили на кости колоссального животного

Огромная деревянная балка с торчавшим на ней ржавым болтом уходила в песок…

— Вот где он зарыт, чорт его побери, — воскликнул Мэклин, становясь ногой на подножье холма и стараясь охватить взором громадный курган. — Нет мачт… нет снастей…

Он что-то заметил впереди, подошел туда, потом опять вернулся.

— Похоже на обрубок мачты, — продолжал он. — Но, кажется, чтобы уложить таким образом корабль, здесь работал не только ветер, а кое-что и другое. Здесь, вероятно, был взрыв. Эти молодчики говорили что-то такое, будто корабль полетел к небу. Это так, верно, и было. А что же с золотом? Неужели и оно разметено взрывом?

— Надо рыть, — сказал Слэйн. — Когда вы предполагаете начать работу?

— Да я думаю, особенно торопиться нам некуда. Завтра утром, как рассветет, пораньше, если только погода позволит…

Они повернули назад и прошли до скалы-шпица. Девушка вместе со всеми другими шла следом за ними.

Эта девушка возбуждала в Слэйне еще больший интерес, чем золото. Пока они стояли у могильного кургана корабля и пока он слушал Мэклина, его взгляд случайно остановился на ней. Она попрежнему держала в руке духовое ружье и попрежнему ее соседкой была та же самая женщина, рядом с которой он видел ее в первый раз. Слэйну даже показалось, что глаза ее чаще останавливались на нем, чем на Мэклине…

V. Китивик.

Никто никогда не находит кладов, которые зарыты в землю кем-либо другим, по той простой причине, что никто не зарывает своих сокровищ с тем, чтоб их нашли другие люди. Если кому-нибудь и доводится прятать свои сокровища, то он уж, конечно, облекает это большой тайной.

Но совершенно другое дело клад с «Белой Королевы». Предположения о нем были вполне реальны, иначе Мэклина не было бы здесь.

Все, что осталось после кораблекрушения, находилось здесь под песком. Нужно было браться за лопаты. Однако, работа по раскопкам дала почувствовать свои громадные размеры, всю запутанность и неопределенность.

Нужно было прежде всего докопаться до кормы. Потом углубиться в песок еще дальше, отыскать каюту и исследовать ее содержимое. А. между тем составить себе предварительно хоть сколько-нибудь определенное предположение о том, как раньше расположены были части корабля под песком, было решительно невозможно. Судно могло лежать к морю и кормой, и носом. Следов его положения не было никаких. Оставалось работать наудачу.

Вместе с лопатами они приволокли на береги палатку и, провизию, и воду, потребную на один день.

Оставив на «Акуле» Сэма, все сошли на сушу. Первый всадил лопату в землю Мэклин, за ним Слэйн, и так было положено начало их работе.

Подувший с моря небольшой ветер умерил солнечную жару. Над головами копавших с криком летали чайки, точно толкуя между собою о том, что это за странное дело творится на их спокойном берегу…

Вскоре из невидимых за холмами деревень стали по двое, и по трое приходить люди.

Слэйн, оставив на минуту лопату, следил за их движением. Ему хотелось посмотреть на девушку, но ее не было…

— Послушайте, — обратился к нему Мэклин, бросая работу и оставляя лопату. — Вот какая мысль пришла мне в голову. Взгляните-ка на этих молодчиков, не плохо бы было получить от них некоторую помощь.

— Ну, а чем же вы будете платить им, если они возьмутся? — спросил Слэйн.

Спекулянт по части яхт не даром провел двадцать лет в Сиднее, обращая в звонкую монету для себя труд человека.

— Там есть ящик с бусами, цена ему — доллар, — сказал он. — Я взял его особой, подумав, не пригодится ли он для женщин, если нас когда-нибудь занесет на берег. Вы продолжайте работать и предоставьте мне оборудовать это дело. Они расположены к нам. Ни у одного из них нет с собой духового ружья.

Он был прав. Эти люди из-за маленьких холмов вышли просто ради удовольствия. У них не было никакой враждебности к белым людям просто потому, что белые люди сами не проявляли враждебности к ним. В большинстве случаев дикие племена становятся опасными лишь вследствие жестокости, проявленной к ним со стороны белых…

Дикари выстроились кругом и стояли, наблюдая за тем, что тут делают белые люди. Когда Мэклин, смеясь, подал одному из них лопату и показал, как надо действовать ею, то этот человек сейчас же с увлечением принялся за работу. Очевидно, он лопаты никогда и не видывал до тех пор.

— Посмотрите-ка на него! — воскликнул Мэклин, обращаясь к Слэйну. — Посмотрите, как он весь сияет от удовольствия. Я думаю, что копаться с лопатой в земле взрослым людям так же свойственно по натуре, как и малышам. Но все-таки сбегайте-ка вы за этой коробкой с бусами, там она на штирборте, перед ящиком с сигарами. Только поскорее возвращайтесь.

Слэйн отправился. Когда он возвращался обратно, с холмов спускались люди из своих деревень. Среди них шла и девушка. У нее одной было в руках духовое ружье, а все другие шли невооруженными.

Подходя ближе к Слэйну, они постепенно отступали за спину девушки, так что она заняла в конце концов положение как бы предводителя: так дикие утки строятся на полете, делая летящую впереди утку своим вожаком…

Слэйн кивнул головой девушке и она, в ответ, смешным движением подняла руку, в которой держала ружье, как бы отдавая ему честь. Те, кто поровнялся с ним, повернули по направлению к месту крушения корабля, остальные пошли позади, вслед за ними.

Смешное это было шествие дикарей по берегу под предводительством девушки, да еще, по всей вероятности, англичанки, не знающей ни слова из своего языка, не имеющей ни малейшего представления об Европе и никогда ничего в мире не видевшей, кроме этих вод залива Карпентария, да туземцев бухты Мертвого Человека!..

По дороге Слэйн попытался вступить в разговор с ней. У него была жилка юмора и он удачно пользовался ею в подобных случаях. Ему не в первый раз приходилось объясняться и шутить с людьми, совершенно не способными ни слова понять из того, что он говорил. Вначале она только отзывалась на его заговаривания, но потом и сама стала вступать в беседу.

Своеобразный разговор во время их пути ничего ровно не дал для разрешения живо заинтересовавшей Слэйна загадки.

Голос ее казался грубоватым — в нем недоставало разнообразия оттенков и гибкости тона. Раза два весь разговор казался ненужной бессмыслицей, и в его голосе прозвучали нотки смеха, но в ней они никакого отклика не нашли.

Было вполне очевидно, что в уме девушки, — если не считать тех воспоминаний о далеком былом, следы которых должны были сохраниться в ней, — теперь не было никаких иных представлений, кроме моря, гор, погоды, ветра, разных маленьких делишек того племени, среди которого она жила, да еще периодов дождей, отмежевывавших один год от другого…

Для Слэйна ясно было, что они могли бы помочь ее возврату в среду, из которой она была когда-то вырвана, но Мэклин не думал об этом. Он был не из таких людей…

Слэйн вспомнил ее имя.

— Кит-вик, — произнес он, с усмешкой поглядывая на нее в ожидании, что она скажет на это.

— Кити-вик, — поправила она, указывая на себя. Потом она показала на него.

— Джэк, — сказал он.

— Джэк, — повторила она, очень мягко и очень хорошо справившись с произношением.

На Слэйна это произвело удивительное впечатление. Он услыхал из ее уст свое имя, то имя, которым звали его только родные, да самые близкие из друзей.

Назвав его этим именем, она сразу стала для него какой-то близкой, точно исчезли те. бесчисленные мили, которые разделяли их жизнь. Без сомнения и она почувствовала то же самое, только, быть может, не так отчетливо.

Когда подошли совсем близко к кургану, Слэйну открылась картина, наглядно показавшая, что идея Мэклина уже принесла плоды.

Дикари с залива Мертвого Человека, очевидно, никогда раньше и не видывали ни лопатки, ни скребка. Для пропитания ни им, ни их предкам не приходилось Иметь дело с обработкой земли. Рыба, наловленная у скалы-шпица, фрукты, пернатая дичь, да некрупный лесной зверь— вот была их пища. Раскапывание песка было для них совершенной новостью, и они с интересом работали лопатами под руководством Мэклина.

По всей вероятности, они считали целью работы — добычу из-под песка бревен старого судна, потому что, когда обнаружились признаки большой балки, то они оставили работу и стали показывать на нее.

Новое бревно лежало приблизительно под прямым углом к первому. Мэклина это привело в настоящую ярость и он стал ругаться.

— Только взрыв и мог разбросать бревна таким образом, — решил он.

Когда, через несколько минут, дорылись до обломка рулевого колеса, у него не могло уж быть сомнений, что корабль взорван.

— Ясно, что золото при взрыве разлетелось во все стороны, чорт знает, куда, — со злостью промычал Мэклин.

Ему было горько думать об этом, потому что это означало конец всем их работам и всем их надеждам…

Он не замедлил поделиться со Слэйном своими грустными заключениями. Но Слэйн был человек совсем иного порядка: на него это сообщение не произвело особенного впечатления. Неудача, так неудача. Как бы то ни было, а все их дело было игрой на риск и проигрыш.

Ему совсем не приходило в голову, что в случае провала их дела здесь, вопрос с девушкой очень осложнится. Что можно будет сделать для нее в Сиднее, куда ее придется прежде всего довезти, — без денег? Сдать на попечение правительства?

Он стоял рядом с Мэклином и, задумавшись, следил за тем, как лопаты новоиспеченных землекопов подбрасывали песок. Он взглянул на девушку: она стояла напротив, совсем близко от него… Нет! Он не хотел бы ни передавать ее на руки государству, ни отдавать ее под чье бы то ни было попечение…

VI. Подстреленная птица.

В этот вечер, когда они вернулись к себе на «Акулу» после целого дня тяжелой работы, большая часть которой, правда, была сделана не ими, а добровольцами с залива Мертвого Человека, Слэйн завел разговор на тему о девушке.

— Не пойму никак, — начал он, почему эта девушка до сих пор не вышла замуж за кого-нибудь из дикарей? Ведь Сэм говорил вам, что все эти женщины, обряженные в разные жалкие браслеты-замужние, а на ней ни одного нет, да она и не выглядит замужней, и никакого мужчины около нее нет. В чем тут секрет?

Мэклин позвал Сэма и спросил его.

Когда трескотня Сэма прекратилась, он перевел:

— Сэм говорит, что ни один туземец до нее ни за что не дотронется. Во-первых, потому, что ее принес к ним ветер, а во-вторых, потому что она ужасно безобразна.

— Безобразна! — воскликнул Слэйн. — Да ведь она же настоящая красавица!..

— Она не в их вкусе, — заметил Мэклин. — Ведь посмотрите — их женщины не такие высокие, как она. Да не забудьте, что они боятся несчастья, если кто-либо будет иметь с нею дело. Этим, по их мнению, будет нанесена обида ветру…

В последующее дни Слэйн позабыл совсем, что они приехали за золотом. Внезапно появившаяся на его горизонте девушка точно открывала завесу перед чем-то, совсем для него невиданным.

Особым очарованием веяло на него вся история ее, и очарование это окружало и самую девушку.

На берегу, у кургана ли над погибшим кораблем, или у того места, где они сходили со своей лодки, он всегда искал ее глазами, и всегда она оказывалась тут. Все эти дни она постоянно бродила по берегу. Она ходила вместе со всеми другими, но в то же время держась несколько в стороне от них. Стоило Слэйну поднять глаза, как он сейчас же встречался с ее взором, обращенным на него.

Они оба были людьми, как бы нашедшими, наконец, друг друга. Без единого слова установилось между ними взаимное, еще смутное понимание.

Однажды, когда Слэйн один возвращался от места кораблекрушения к причалу своей лодки, она подошла к нему. В первый раз они были теперь совершенно одни.

Она смело подошла к нему и сказала (но, конечно, не словами):

— Я хочу поехать с вами. — Таким образом она сама делала, первый шаг, и Слэйн был несколько озадачен этим.

Он начал разговор с ней.

— Зачем вы всегда носите с собой эту вещь? — спросил он, дотрагиваясь до ее духового ружья.

Он говорил полусмеясь, полусерьезно, задавая вопрос, который она, по всей вероятности, не в состоянии была понять.

Она стала отвечать ему, произнесла какие-то три или четыре слова, сливая их в одно, потом остановилась и поглядела на небо, По направлению к ним летела птица. Девушка подождала, пока та не оказалась над их головами, и потом, подняв длинную трубку, приложила ее к губам.

Китивик приложила духовое ружье к губам…

Птица, как камень, упала на песок. Слэйн подошел к ней. Она шевельнула крыльями и потом застыла — все было кончено.

Китивик наклонилась и, отстранив перья с ее тела, показала ему крохотную стрелу, вонзенную в нижнюю часть шейки птицы. Ужасный яд, которым была пропитана стрела, сделал свое дело с молниеносной быстротой.

Очевидно, что вопрос Слэйна она поняла таким образом: «как стреляют; из этого ружья?» Вот она и показала ему, как это делается…

Слэйн посмотрел на мертвую птицу, а потом на девушку, так безжалостно убившую ее: ясно, что для этой девушки жизнь была ничто…

Мысль об этом нисколько не уменьшила ее странной чарующей силы над ним, но только еще больше увеличила то расстояние, которое разделяло ее от него…

Но для Китивик были неведомы, его раздумья. Полагая, что ей удалось счастливо разрешить задачу, заданную его вопросами, она была уже занята обдумыванием, как бы ей попонятней для него выразить свой вопрос. Она указала рукой на Слэйна, потом на корабль, потом на копавших курган, и произнесла несколько совершенно загадочных слов. По всей вероятности, она спрашивала: «зачем они приехали сюда? Что нужно им здесь?»

Слэйн, угадывая смысл ее вопросов, вынул из кармана соверен и показал ей.

— Вот зачем мы приехали. За золотом.

Китивик посмотрела на монету. Губы ее полуоткрылись. Она взглянула на Слэйна, затем опять на монету, и на лице ее появилось совершенно новое выражение: она была изумлена, она дивилась диковинке!..

Взяв монету от Слейна, Китивик повертела ее в руках, потом указала на вычеканенную на ней голову и засмеялась. Затем она показала пальцем на монету, на него, на себя, как бы желая этим выразить, что между всем этим есть какая-то связь. Потом она повернулась и подтолкнула его, чтобы он шел за нею к маленьким холмам, к деревушке, скрытой между ними.

Монеты она ему не отдала, она держала ее зажатой в левой руке, свое духовое ружье она несла в правой. Один раз она остановилась, посмотрела на работавших в отдалении людей, оглянулась назад, на корабль, и налево, вдоль безлюдного песчаного берега. Видимо, она хотела удостовериться, что за ними никто не идет и не наблюдает.

VII. Золото.

Холмы представляли собой довольно странный каприз природы. Каждый возглас здесь получал самые неожиданные отклики. Тут находили себе защиту от жары всякие пресмыкающиеся и насекомые, здесь водились ящерицы, похожие на игуанов[90]) и скорпионы, похожие на крабов. Здесь ползали отвратительные, точно посыпанные пеплом, змеи.

Китивик шла осторожно. Эти места были той химической лабораторией, где добывался яд для отравы стрел духового ружья, а химические препараты не всегда бывает безопасно попирать ногами.

У подножья одного из холмов, там, где из-под песчаника выглядывала гладкая поверхность скалы, она поднялась шагов на десять вверх и остановилась.

Песчаник в этом месте залегал складкой, наискось которой по песку шел какой-то рубец. Китивик встала на колени и начала пальцем отгребать песок. Вскоре из под него показался край углубления в камне, и потом открылся крохотный погребок — хранилище ее сокровищ.

Он догадался, в чем дело, чуть ли еще не до того, как она начала рыть, и когда ее коричневая рука вынырнула оттуда с полной пригоршнью австралийских, медно-желтого цвета, соверенов, он не был поражен. Он встал на колени рядом с ней, и она все вышвыривала ему на песок монеты и тыкала пальцем в вычеканенные на них человеческие головы…

Нашла ли она их где-нибудь и сама спрятала здесь, утаив это ото всех, или же она открыла здесь чей-нибудь чужой секрет, — кто это мог узнать?..

Что выкинутый на берег корабль был взорван, — сомнений в этом теперь уж не могло быть. Но кто произвел этот взрыв? Быть может, какие-нибудь люди, которые приезжали сюда нарочно для того, чтобы достать клад? Может быть, они спрятали его здесь, а сами передрались между собою и перебили друг друга, или их кто-нибудь убил? Но кто мог это сказать?

Слэйн засунул руку в отверстие и нащупал монеты. Они были там сложены плотными высокими рядами, изредка разделенными друг от друга маленькими перегородками. Он отковырял кусочек одной из таких перегородок и посмотрел на него — оказалось дерево, рыхлое дерево. Очевидно, что золото было поставлено так, как было уложено, но упаковка не сохранилась в целости.

Что-то подсказывало ему, что из той большой суммы, которую везли на «Белой Королеве», здесь была только часть— большая или малая, пока еще определить было невозможно.

Он поднялся на ноги, а девушка показала пальцем на клад, потом на него, потом на его монету, которую она все еще держала в руке. Ясно, что для нее это были сокровища такого же рода, как для детей их игрушки. Можно было легко представить себе, как она любовно берегла эти желтые монеты столовками, как она приходила сюда, как потом забывала о них, как вновь вспоминала, и как она была удивлена, когда Слэйн, — это существо, неведомо откуда явившееся, — вдруг вынул одну такую монету у себя из кармана…

Мэклин видел их еще стоящими на берегу, когда она подняла свое ружье, целясь в чайку; он видел, как упала птица, видел он, как они вместе повернули к холмам. Кого намерена она была подстрелить еще, и что за дичь могла укрываться там, в этих безжизненных холмах? Он видел, как они исчезли, и, от нечего делать, побрел за ними…

Но в лабиринте маленьких холмиков он сбился с пути и никак не мог отыскать их. Повернул на север, потом на юг и, наконец, стал звать Слэйна.

Прошло десять или пятнадцать секунд, прежде чем он услышал отклик. Он отправился по направлению голоса и нашел только Слэйна.

— А девушка где же? — воскликнул Мэклин. Тут он заметил углубление в земле. — Что это?

— Золото, — сказал Слэйн. — По крайней мере, часть его. Она привела меня сюда и показала. Посмотрите.

Мэклин не заставил себя приглашать дважды.

Он уже на коленях, из его громадных грубых рук сыпятся соверены, и он ни слова не может выговорить. Тогда, завидев впервые скалу в форме шпица, он вскрикнул, — а теперь, на том самом месте, где лежал клад, теперь, когда его руки уже лежали на золоте, — теперь он был скуп, как ростовщик, на слова…

Мэклин стоял на коленях перед золотом, пересыпая руками соверены…

Отгребая на стороны песок от отверстия, он зондировал глубину, всячески размерял; он работал точно какой-нибудь водопроводчик или чистильщик дренажных труб. Потом он встал и потер лоб рукою.

— Ничего себе… это мне нравится, — сказал он. — Мы рыли там, а оно вот где. — Он помолчал. — Только ведь оно не все здесь… посмотрите, какой величины эта ямка! Она не показала вам, куда спрятали остальное?

— Нет, — сказал Слэйн. — Вероятно больше нет, — иначе она показала бы мне…

Мэклин на минуту задумался. Мрачный, недобрый был вид у него. Он шарил там и сям глазами по песку, будто ловил взглядом что-то, убегавшее от него и кружившееся взад и вперед по этому месту…

— А в песчаном кургане ровно ничего нет, — промолвил он, наконец. — Мы уже достаточно глубоко разрыли. Здесь были какие-то люди…

— И я тоже думаю, — сказал Слэйн.

— Они достали клад и спрятали его сюда, — продолжал Мэклин. — Они захватили с собой сколько могли унести, а за остальным решили приехать еще раз.

Заложив руки за спину, он шагал взад и вперед. О Слэйне он, казалось, совсем забыл.

Он был зол, так озадачен, что, очевидно, у него все вылетело из головы, кроме золота, кроме того, что золота этого мало, и что за ним могут явиться другие…

Потом он опять стал на колени и начал укладывать песок, чтобы закрыть им вход в углубление.

Сегодня ночью надо притти сюда и взять золото, — сказал он. — Мы затемно успеем все оборудовать, пока еще эти деревни не начнут копошиться. До восхода солнца погрузимся и снимемся с якоря.

— Ну, а с девушкой как же? — спросил Слэйн.

— С какой девушкой? Ах, с этой! А что же с ней?

— Я не намерен оставлять ее здесь.

— А почему бы ее и не оставить здесь?

— Она, по всей вероятности, дочь капитана с того корабля. Так или иначе, но я намерен взять ее с собой…

Мэклин поднялся на ноги, некоторое время поразмыслил и потом сказал:

— Ну, так что же, и берите ее. Я препятствовать не буду.

Он отвернулся от места находки и длинной чертой отметил на песчанике место. Заметив все подробности местоположения, он направился к разбитому кораблю.

На месте раскопок ни Мэклин, ни Слэйн не приняли участия в работе. Они сели оба и закурили. Руководивший землекопами Джим подошел и сел около них.

— Здесь нет ничего, — сказал он. — Да насколько я полагаю, и быть ничего не может.

— Да мы уж нашли, — поведал ему Мэклин.

— Нашли! — воскликнул Джим. — Но как же это, чорт возми, удалось вам?

— Да, ну не все ли равно, как. Нынешней ночью надо будет забрать все оттуда, а к утру — в путь.

— Ничего не могу иметь против этого, — сказал Джим. — Можете тащить ночью, если вам угодно.

VIII. Лунный свет.

После ужина Сэм и Джим закурили свои трубки, а Мэклин пошел за мешками, которые они захватили с собой из Сиднея. Сидеть и курить или разговаривать он был не в состоянии. Теперь он весь был поглощен делом.

Принеся мешки, он закурил трубку и сделал себе стакан грогу[91]).

— Вы принесли три мешка, — сказал Слэйн, — но что же вы будете тащить в них? Ведь для того клада, что спрятан Там, больше одного мешка не понадобится.

— А песок, — сказал Мэклин.

— Какой песок? — с удивлением спросил Слэйн.

— Да поймите же вы, что клад-то мы будем забирать лопатами и потом, когда кончим, так ведь весь песок кругом этой дыры надо будет взять с собой, чтобы посмотреть потом, не осталось ли в нем монет.

— Ага!

— А затем, эта девушка, — продолжал Мэклин. — Как же быть, если вы не договорились с ней, или если она не явится случайно сама перед рассветом на берег. Вам бы надо взять с собой Сэма, да и пойти поговорить с ними в деревне. Насколько я могу понять, они, по словам Сэма, едва ли станут особенно возражать против того, чтобы растаться с ней, но пойдет ли она сама, вот в чем вопрос…

— Она охотно пойдет, — сказал Слэйн. — Ну, что ж, может быть, я просто не в свое дело суюсь… Ну, а в Сиднее, что вы там будете делать с нею?

— О, да раньше ее еще сюда, привести надо, — сказал Слэйн. — Если мы довезем деньги до дома, то я полагаю, у меня будет денег достаточно, чтобы что-нибудь сделать для нее.

— Пускай будет по-вашему, — сказал Мэклин, — может быть, вы и правы. А теперь давайте приниматься за работу, луна уже высоко. Я думаю, что прежде всего вам и мне надо одним сойти на берег и сделать там на случай маленькую разведку. Мы можем взять с собой мешок, чтобы кое-что понабрать там, если все спокойно, а потом уж мы захватим и Джима с Сэмом для главной работы.

Они вышли на палубу.

Высоко над холмами плыла луна, заливая своим сиянием и скалу, и песчаный берег, и море, чуть волнуемое ночным ветерком. На песках, — ни признака жизни, разве, что промелькнет и скроется тень от ночной птицы-рыболова, перелетающей от воды к холмам…

Они высадились на берег и пошли, один впереди, другой сзади. Слэйн держал под мышкой скатанный мешок, а Мэклин в руке лопату.

— Я думаю, мы уж слишком увлеклись с вами в этом деле, — начал Мэклин. — Вы говорили — сто тысяч. А там всего тысяч пять будет. Да и Джиму надо тоже помазать по губам. Ну, пятьдесят уйдет на его долю, этого с него будет довольно, он до денег не жаден. Значит, по две тысячи пятьсот на брата…

— Для разумного человека и это хорошая выручка, — сказал Слэйн. — Только бы вернуться благополучно.

— Ну, подождите, вы еще далеко не вернулись, — сказал Мэклин. — До этого нам еще ой-ой как много ждать!..

Они пришли к тому месту, где было зарыто золото. Все было в порядке.

Чтобы окончательно проверить, Слэйн кинул мешок на землю, а сам встал на колени и нагнулся, чтобы отгрести немного песок сверху. Но едва наклонился он, как какая-то легкая тень, точно от летевшей птицы, промелькнула по песку. Он оглянулся, за его спиной стоял Мэклин с занесенной над головой лопатой.

Лопата мгновенно опустилась, но Слэйн успел увернуться от удара и вскочить на ноги. Убийца не растерялся после промаха. Отдернув лопату, он взял ее наперевес и бросился с ней на товарища.

Слэйн отпрянул. Меньше чем на вершок прошел от него острый, стальной край лопаты. Не дав Мэклину опомниться, он схватил его за левую ногу над щиколодкой.

Мэклин упал, лопата выскользнула у него из рук. Но лишь какой-нибудь момент пролежал он на земле. Весь горя от злости, он подогнул правую ногу и потом изо всех сил, словно лошадь, лягнул ею Слэйна. Удар каблука пришелся о кость левой щеки Слэйна и чуть не оглушил его. Пальцы его ослабели и он выпустил из рук ногу Мэклина. В один миг тот был уже на нем и, придавив коленями обе его руки повыше локтя, давил ему горло.

В таком положении человек совершенно беспомощен. Он мог, сколько ему угодно, биться ногами, но ни повернуться, ни поднять плеча из-под колен противника он не мог.

А руки Мэклина все больше сдавливали горло Слэйну. Под этой хваткой Слэйну удалось один раз с громадным усилием слегка двинуться, так что он уже чуть-чуть приподнял было одно плечо, но тут же оно опять упало. Точно железом сдавило ему горло, какие-то сверкающие колеса быстро завертелись перед глазами… но вдруг ослабела железная хватка на его шее. Он приподнялся на локте, Мэклина не было над его головой. Он лежал рядом с ним вниз лицом и скреб ногами песок, залитый лунным светом. И тоже залитая лунным светом, прислонясь спиной к отвесной стене песчаника, стояла какая-то другая фигура… Это была Китивик.

Руки Мэклина все больше сдавливали горло Слэйну…

Слэйн приподнялся на колени, она подошла к нему и указала рукой на шею Мэклина у затылка. Там, точно насекомое, вонзившее свое жало, торчала стрела духового ружья…

Неподвижной была Китивик. Она стояла рядом, не сводя глаз с Слэйна, а тот, все еще на коленях, склонился к телу убитого и пристально рассматривал стрелу, торчавшую в окоченелом мускуле его шеи.

Слэйн был не в силах овладеть собой. В эти первые секунды еще не упал тот подъем, которым он был охвачен в борьбе против Мэклина, он все еще как бы боролся с ним, пораженный тем, что тот, кого он считал человеком, оказался просто бандитом!..

Мало-по-малу рассудок вернулся к нему. Теперь все для него стало ясным. Мэклин хотел убить его ради денег, ради его доли золота. Китивик, очевидно, следила за ними. Она спасла его…

Он поднял глаза на девушку. Она стояла попрежнему, все еще не двигаясь с места:, видимо, что она не особенно была занята тем, что произошло. Она не умела, как он, сказать про себя: не. приди я, вы были бы убиты. Она была первобытным существом. Не дрогнув перед опасностью, она приняла факт так, как он был, ничего не приписывая себе. Она увидела человека, которого любила, в борьбе с другим, она видела, как этот другой поверг его наземь. И она убила этого другого. Вот и все…

Слэйн поднялся на ноги и, стоя рядом с ней, положил руку на ее плечо. Он нуждался в опоре.

Какую-нибудь минуту длилась борьба, но за эту минуту он потерял энергии столько, сколько хватило бы на несколько дней. Китивик обняла его, охватив рукой его спину и положив кисть руки ему сзади на плечо. Это не было жестом влюбленной. Это было оказание поддержки. Она спасла ему жизнь, и теперь она помогла ему вернуть свои силы.

Они вместе пошли к берегу моря.

— Китивик, — сказал Слэйн дорогой. — Вы спасли мне жизнь. Но она теперь немыслима без вас…

Китивик поняла его, поняла не из слов, а из тона его речи. Поняла она его и тогда, когда, придя к лодке, он объяснил ей знаками, что сейчас он поедет на судно, но потом вернется, и что он просит ее подождать его.

Он отчалил, а она, присев на песке, именно на том месте, где он указал ей, стала ждать его возвращения…

IX. Заключение.

Такова была история Китивик. Я записал ее, воспользовавшись самым лучшим для нее источником — рассказом самого Слэйна.

Теперь — это коренастый человек, с проседью в волосах, занимает видное общественное положение…

Как он по дороге в Сидней учил Китивик азам английского языка; как он пустил в резиновый промысел те четыре тысячи, что достались ему из клада; как остальные две тысячи соверенов получил Джим, занявшийся на эти деньги судостроением; как Сэм, когда ему дали пятифунтовую кредитку, сейчас же вдрызг напился, попал в кутузку и был оттуда выпущен под их поручительство, — все это совершенно излишне для завершения рассказа, имеющего свой действительный, реальный конец: Китивик Слэйн…

КАК ЭТО БЫЛО

В долине зобатых таджиков

Краеведческий очерк Вл. Ерофеева

Автору этого очерка удалось побывать в долине Ванча осенью 1927 г. Экспедиция посетила кишлак Рахарв на обратном пути с Памира, где она снимала кинокартину «Крыша мира». Долина расположена в пограничной с Афганистаном полосе и со всех сторон окружена высочайшими горными хребтами.

--------------

В первый раз мы сталкиваемся с зобатыми за перевалом Гушхон.

На «летовке»[92]), расположенной у самых снегов, живут совершенно одичавшие зобатые женщины. Издали завидев экспедицию, женщины скрываются в своих каменных пещерах и не впускают туда никого из европейцев. Наш проводник Исмаиль берет на себя роль дипломатического и торгового представителя экспедиции и целый час таскает из летовки на бивуак молоко и сыр.

Увидеть вблизи строптивых женщин нам так и не удается, несмотря на все просьбы, посулы и хитрости.

С рассветом мы продолжаем спуск и скоро скатываемся в долину Ванча.

Через реку Ванч перекинут большой мост обычной таджицкой системы; выступающие с обоих берегов бревна соединены брусьями, держащимися на честном слове. Непригодность такого моста выясняется лишь тогда, когда кто-нибудь на нем проваливается. Невидимому, такое «испытание» недавно произошло, так как на мосту копошится десяток таджиков, заботливо перекладывающих брусья и укрепляющих их камнями.

На мосту копошится с десяток таджиков, заботливо перекладывающих брусья и укреплявших их камнями… (Фотография автора).

Таджики оборачиваются в нашу сторону — и мы ахаем от удивления. Все рабочие наделены зобами, безобразно свисающими на грудь…

Уродливые мешки разной формы и величины, выросшие у них на шее, болтаются при каждом движении, а когда голова наклоняется — отвисают перпендикулярно к земле.

Зобатые, прервав работу, помогают нам провести лошадей по мосту. Наши любопытные пристальные взгляды их нисколько не смущают, они даже не пытаются скрыть свое уродство.

Кишлак Рохарв, или, как он значится на карте — Кала-и-Ванч — самое крупное поселение зобатых таджиков. Широкая долина, в которой он расположен, вся покрыта колышущимися полями пшеницы и душистого клевера. Земли у ванчских таджиков больше, чем на Памире, и их дома выглядят гораздо богаче.

Экономическое благосостояние зобатых создало условия для их сравнительно быстрого культурного развития. Среди них довольно много, грамотных (по-персидски), ходят они в опрятных одеждах и владеют рядом инструментов, которые еще не употребляются памирскими таджиками.

В кишлаках[93]), находящихся выше по течению, зобатые уже с давних пор добывают железную руду и выплавляют в земляных домнах чугун. Разнообразные железные изделия расходятся из Ванча по всему Памиру, Дарвазу, проникают даже в Афганистан.

Но благосостояние ванчцев дается дорогой ценой. Их болезнь не только неизлечима, но и неотвратима. Ее причина — вода местных рек, насыщенная какими-то неизвестными веществами, вызывающими чудовищное разрастание щитовидной железы.

Речка Рохарв, орошающая поля в Кала-и-Ванче, разливает по всему кишлаку свои мутно-белые воды. Зобатые знают, что, эта именно вода вызывает у них уродливую опухоль, но бессильны что-нибудь сделать. Единственное средство избавиться от болезни — это уйти из долины. Но куда? Всюду кругом земли еще меньше, чем у них, всюду она уже занята и обрабатывается…

Зобатый таджик из кишлака Кала-и-Ванча.

И вот с детства они пьют ядовитую воду, и уже годам к пяти появляется маленькая опухоль на шее. Она растет из года в год и многих преждевременно притягивает к земле. Некоторые ванчцы с особенно большими зобами не могут ходить без посторонней помощи — зоб не позволяет им смотреть на землю. У других (и очень многих!) на почве чрезмерной зобатости развивается слабоумие.

Таджики рассказывают нам, что года два назад вода в Рохарве стала как-будто прозрачнее, и это сразу сказалось на всех: зобы перестали расти. Но вот недавно в горах произошел обвал, который запрудил реку. Она снова стала мутной, и все чувствуют увеличение желез.

С момента нашего появления в Рохарве нас неизменно окружает толпа зобатых — взрослых и мальчишек. Они внимательно наблюдают за нами и охотно выполняют все наши просьбы. Когда мы привыкаем друг к другу, появляются больные, которые верят в медицинские знания русских, В Язгулеме мы «лечили» вереницы больных, постоянно дежуривших у нашего лагеря.

Ванчцы прежде всего, конечно, просят излечить их от зобатости. Хотя все они привыкли к своему уродству, но зоб затрудняет им передвижение, мешает работать.

— Вы пробовали лечиться сами? — спрашивает кино-оператор, выполняющий у нас роль главного врача.

— Да, некоторые из нас протыкали зобы ножом — думали: из него вода выйдет. Но только хуже делается, и рана долго не заживает.

Мы совершенно теряемся, и не знаем, что делать с больными.

— Ваша болезнь неизлечима — говорит «доктор», — у нас нет против нее лекарств.

Но зобатые не расходятся и продолжают просить какое-нибудь средство. В конце концов, мы вынуждены поить их содовой водой. Таджики с жадностью глотают шипучий напиток — и остаются очень довольны.

* * *

Человек ко всему привыкает. В течение короткой остановки в Ванче мы так привыкаем к зобатым, что не замечаем всей необычности этих людей, v Когда мы выходим из лагеря с киноаппаратом— кажется, что и снимать-то нечего. Выплавка железа начинается только поздней осенью, а сейчас зобатые убирают поля, сушат урюк[94]), пашут озимь. Все это мы уже снимали раньше. С трудом находим новые сюжеты, на которые имеет смысл тратить оставшуюся пленку.

Снопы на Ванче не носят на спине, а возят на_ санях-волокушах. В сани, похожие на русские розвальни, впрягается пара черных быков. Быки какой-то особой, тоже зобатой породы — тяжелые мешки свисают у них с шеи почти-что до земли.

Со скрипом и визгом ползут сани по бугристой дороге. Даже сильные волы не могут иногда сдвинуть их с ухаба. Другое дело, когда возят пшеницу с гор. Тогда сани сами катятся вниз, а быки служат лишь тормозом, останавливающим их падение.

Зерно молотится вязанкой колючего хвороста, которую таскают по кругу те же послушные, терпеливые животные. До головокружения вертится эта примитивная «машина» и вместе с ней уцепившийся за хворост таджик — пока из измельченных снопов не высыпятся все спелые зерна.

Вытянувшиеся рядком вверх по реке Рохарву водяные мельницы целый день скрежещут жерновами, перемалывая новый урожай.

Вот почти все, что удается подметить «кино-глазу» на Ванче.

Бродя по таджицким дворам и урюковым садам, мы схватываем еще несколько бытовых сценок. Зобатая девочка, сидя на корточках, моет у арыка посуду. Она с большим усилием вытягивает вперед руки, так как зоб мешает ей зачерпнуть воду.

В тени деревьев, на разостланном по земле ковре, спит совершенно голый пятимесячный мальчик. Около него сидит мать и, глядя с любовью на сына, отгоняет от него веткой назойливых мух. У женщины правильные, красивые черты лица, но шея обезображена кривым, выросшим в одну сторону зобом.

Мы подходим ближе. Ребенок переворачивается во сне, и мы видим, что он еще совершенно здоров. Мать улавливает наши взгляды, скользнувшие с ее зоба на шею мальчика — и улыбается. Она уверена, что ее сыну удастся избежать общей участи…

* * *

В Вамаре нам досаждали мухи, тысячами набивавшиеся в палатки. Они лезли в нее, как в мухоловку, пока полотнища внутри не становились черными. Мы пытались бороться с мухами, выгоняли их из палатки, устраивали чудовищные побоища, в результате которых вся земля покрывалась трупами «неприятеля». Но видя бесплодность борьбы, спасовали: сложили палатки и расположились на открытом воздухе.

В Ванче нас подстерегал враг более опасный и, главное — невидимый. Здесь мы впервые познакомились с москитами.

После первой же ночевки в Рохарве наши лица и руки покрылись волдырями, происхождение которых было неясно — после перехода мы спали, как убитые.

На следующую ночь все становится понятным. Как только гаснет свечка, в лицо, руки и все открытые части тела впиваются острые булавки. Мы зажигаем свет и, почесываясь, присматриваемся к белью, окружающим вещам, наконец, к воздуху. Никаких — ни крылатых, ни ползающих — врагов не видно и мы снова, укрывшись с головой, ложимся спать. Только-только находит сон, как снова что-то впивается в незакрытый кончик носа. Опять вскакиваем и начинаем не только смотреть, но и прислушиваться. Кто-то возится в соседней палатке, заглушая еле уловимый ухом комариный писк.

Лишь при помощи хитрости удается обнаружить врага. Не задувая свечки, я замираю неподвижно и, когда чувствую зудящий укол на лбу, с яростью хлопаю по укушенному месту. Тут только удается поймать маленькую мушку, величиной вдвое меньше булавочной головки, с широкими прозрачными крылышками.

Мы слышали, что москиты не любят гвоздичное масло и, достав из походной аптечки пузырек этой невыносимо пахнущей жидкости, поливаем ею пол палатки. Люди задыхаются, но москиты продолжают весело танцовать над нами. Лишь с рассветом, как черти с первым выкриком петуха — они исчезают, и мы засыпаем с тяжелой головой.

Мстиславский — автор фантастического романа «Крыша Мира» — описывает зобатых, как страшных и злых карликов, которые ничуть не лучше австралийских людоедов. У нас впечатление от Ванча остается совершенно обратное: живущие в долине таджики, пожалуй, самые культурные из всех населяющих Памир и прилежащие области. Это очень мягкие, отзывчивые, но несчастные люди.

И если мы покинули Ванч на сутки раньше намеченного срока, то одной из главных причин поспешного отъезда служили москиты…

Что это такое?

Читатель, посмотревший на это необычайное фото, долго будет ломать себе голову: что оно может собой представлять? Вероятно, многие так и не разрешат смысла загадочного снимка… Не будем злоупотреблять нетерпением читателя: фото изображает спину северного помора, облепленную тучей комаров… Ясно после этого, как мучителен бывает труд поморов вообще северных охотников в летнюю пору!

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

БОЧЕНКИНА И ХВОЩА

СЕРИЯ ЮМОРИСТИЧЕСКИХ РАССКАЗОВ

В. ВЕТОВА

Красивая Меча

— Владим Сергев, старые места надоели. Хорошо бы нам толконуться с охотой куда-нибудь подальше…

— Правильно, Семен Семеныч: скучно! Здесь каждый кустик нами изучен. Я хочу вам предложить податься на Красивую Мечу. Мы с вами там еще ни разу не были, а говорят, там недурные утиные места. Что вы на это скажете?

— Ну что ж, попробуем, толконемся!

Река Красивая Меча (или, как некоторые ее называют, Красивый Меч), берет свое начало в Огаревской волости нашего уезда и протекает в 40 верстах от нашего городка. Я давно уже собирался посмотреть эту реку, про которую упоминается еще в тургеневских «Записках охотника».

В первый же праздничный день мы с Семеном Семенычем отыскали на базаре подводу из тех краев и подрядили ее бородатого хозяина, чтобы он нас доставил прямо к Красивой Мече, в деревню Бучан.

Этот бородатый крестьянин был мрачный и молчаливый человек. В пути он до того неохотно отвечал на наши вопросы, словно это стоило ему величайших усилий.

— Много ли уток на Красивой Мече? — спрашивали мы его.

— Не… мало…

— Ну а зайцев у вас много?

— Не… мало…

— А как насчет лис?

— Мало…

— Видно у вас всего мало… Чего же у вас много?

— Самогонки. У нас самогонный завод.

— Завод… Эна!.. Кто же это у вас так старается?

— Мельник Касьян…

Я так и подпрыгнул:

— Что?! Касьян?! Не может быть! Тот самый «тургеневский» Касьян с Красивой Мечи? Так вот какими делами он теперь занимается!..

Бородач моргал глазами.

— Владим Сергев, али Бучановский мельник вам знакомый?

— Еще бы, по «Запискам охотника» Тургенева. Да этого Касьяна вся СССР знает… Пожалуй, он и за границей известен.

Семен Семеныч и бородач недоверчиво смотрели на меня. Наконец, бородач сплюнул и с усилием проговорил:

— У нас вся деревня — Касьян да Микита…

Тут я сообразил, что бучановский мельник Касьян и тургеневский Касьян— простое совпадение. Я припомнил, что тургеневский Касьян был поэтической натурой и ловил соловьев. Вряд ли занялся бы он таким прозаичным делом, как фабрикация самогона для наживных целей. К тому же он уже в тургеневские времена был стариком, а сам Тургенев умер чуть не полстолетия назад. Мало ли Касьянов жило с тех пор на свете вообще, и на Красивой Мече — в частности. Я снова обратился к бородачу:

— Стало быть, ваш мельник фабрику самогонки открыл… Как же ваш волисполком терпит такое возмутительное безобразие?

— Он сам пьет.

— Ну и ну! Глухой же у вас уголок. Видно, что ваша деревня совсем в стороне от всяких центров… Что же, у вас, должно быть, все время пьянка идет?

Глубокомысленное молчание.

— Небось ваш мельник Касьян здорово наживается на этом деле?

Глубокий вздох и плевок в сторону вместо ответа…

— Однако, дядя, ты, я вижу, разговорчивый парень. С тобой не соскучишься.

Удар кнутом по тощей спине серого мерина…

Мы с Семен Семенычем разлеглись в тряской телеге и тоже примолкли. Мои мысли унеслись в далекие тургеневские времена. Я думал о том, о сем… Ну, не странно ли это: много десятков лет назад писатель Тургенев возвращался с охоты в тряской телеге. По дороге он вел беседу с кучером и встретил Касьяна с Красивой Мечи… Сегодня я еду на охоту в такой же тряской телеге, беседую со своим возницей, и быть может, тоже встречу Касьяна, с Красивой Мечи… А между тем так далеко шагнули мы с тургеневских времен! Касьян с Красивой Мечи — тогда. Касьян с Красивой Мечи — теперь, — какая пропасть!..

Мои мысли уносились в далекие тургеневские времена… Много десятков лет назад Тургенев возвращался с охоты в тряской телеге…

Что, если бы Тургенев жил в наши дни, — написал бы он рассказ «Касьян с Красивой Мечи», в котором дал бы яркий художественный образ отживающего кулака-мельника, спаивающего самогонкой трудовой народ?..

Жалобно скрипело подо мной немазанное колесо, и сороковерстная дорога, извивавшаяся по бесконечным черноземным полям, показалась нам чертовски скучной волынкой.

— Эй, вылазьте… — растолкал нас угрюмый бородач. Мы протерли глаза и увидали, что находимся в небольшой деревушке. Высокие старые ивы росли перед избами с соломенными крышами. Под деревней расстилался широкий зеленый луг. Вдали — голубая запруженная река.

Итти на охоту было поздно, и мы приняли приглашение бородача переночевать у него в сарае на сене, а пока что — откушать чаю.

Деревушка Бучан, повидимому, была преглухим уголком. Недаром она находилась в стороне от больших дорог. Наш приезд вызвал целую сенсацию. Покуда мы вылезали из телеги и вытаскивали ружья, — чуть ли не все население узнало о нашем приезде. Мы мгновенно оказались окруженными толпой местных жителей. На нас тыкали пальцами, а ребятишки громко делились между собой своими впечатлениями.

— У, длинный какой. Во-о дяденька то… — говорит один, указывая на меня.

— А у этого дяденьки, гляди, стеклышки какие на глазах… А ружье-то у него какое, ууу! Во, небось, громко стреляет…

— Вы чьи будете? — спрашивали нас взрослые. — Зачем сюда приехали? — Комиссары будете?

— Мы охотники… из города. Приехали сюда диких уток стрелять.

— Охотники? Во-от чего!.. Охотники приехали… Эй, Касьяшка, Никитка, Пашка: сюда, охотники приехали!..

Толпа наростала. Каждый вновь приходивший обязательно спрашивал нас, кто мы, откуда и что нам здесь собственно нужно. Мы каждому отвечали, что приехали из города, чтобы охотиться. Наши ответы вызывали недоумение и даже недоверие… Местным жителям дико было слушать, что к ним могут заявиться охотники из самого уездного города…

Покуда мы пили чай в избе бородача, туда набилось пропасть народу. Все желали посмотреть на нас и на наши ружья. В этот вечер мы заснули лишь после того, как в двадцатый раз ответили на вопрос: чьи мы будем и зачем приехали в деревню Бучан.

* * *

Мы встали рано и, наскоро закусив, отправились к реке. Нас провожал молодой парень. Накануне, вечером он присутствовал при нашем чаепитии. У его отца была единственная во всей деревне лодка. Парень любезно разрешил нам воспользоваться ею и рассказал нам, что в двух верстах ниже плотины находится длинный заливчик, заросший осокой. Там всегда водились дикие утки. По словам парня, кроме как в этом месте, больше нигде уток не было.

Выбирать не приходилось и, усевшись в маленькую лодку, мы поплыли в ней вниз по реке. Эта лодка скорее походила на гроб, нежели на судно. Она с трудом вмещала двух человек, и была до того стара и дырява, что вода фонтанчиками врывалась внутрь, через прогнившее дно. Покуда один из нас греб, другой беспрестанно откачивал воду, и трудно было сказать, кто из нас больше работал…

Хваленый Бучанский заливчик не оправдал наших надежд и оказался сильно раздутой величиной. Мы изъездили его вдоль и поперек, неистово хлопая веслами по осоке, чтобы спугнуть диких уток. После часа бесплодных усилий, нам, наконец, удалось спугнуть одну старую утку с тремя утятами, которые еще почти не летали. Семен Семеныч убил одного из них. Вид у этого птенца был общипанный и преотвратительный…

— Владим Сергев, такую птицу стрелять — срамота! Выводок, похоже, поздний, а других выводков здесь больше нет. Опять наши с вами жены бузу затрут — ведь с пустыми руками вернемся…

— Что ж мы с вами теперь делать будем? — спросил я своего друга. — Ну не дураки ли мы были, что приперли сюда, за сорок верст от дома, чтобы убить этого паршивого утенка!..

— Владим Сергев, как хотите, а это уже ваша затея была. Ну чего ради захотелось вам посмотреть на эту, простите за откровенность, Красивую Мечу… Интереса в ней нет ни малейшего, а наоборот, только одна серость.

Семен Семеныч брезгливо взял за кончик крылышка отвратительного утенка и зашвырнул его в осоку.

— Лучше уж пустым домой вернуться, нежели такое паскудство за собою сорок верст таскать, чтобы над Боченкиным весь город смеялся!..

Мы были не в духе. Мой друг ужасно ворчал, а это бывало с ним редко. Чуть не поссорившись, мы выбрались из заливчика на середку реки. На том берегу сидел седой старик-рыболов в полинялой рубашке неопределенного цвета. Подобно истукану, он неподвижно застыл над длинными удочками в ожидании клева…

На берегу сидел старик-рыболов, застывший над длинными удочками…

Я чувствовал себя до некоторой степени виноватым перед своим другом за то, что увлек его охотиться на Красивую Мечу. Мне захотелось загладить вину и отыскать какую-нибудь дичь. Быть может, этот старик-рыболов смог бы мне в этом помочь? Я повернул к берегу и пристал рядом со стариком. У него была удивительно патриархальная и благообразная наружность…

— Что за народ?.. Откуда?.. Зачем приехали?.. — посыпались на нас все те же вечные и надоедливые вопросы. Не ответить нельзя было.

Я пояснил старику, что мы городские охотники за дикими утками. Старый дед явно не поверил мне. Он вспомнил, что лет тридцать назад к ним в Бучан, действительно, приехал из города настоящий охотник. Того охотника звали как-то очень чудно (дед даже запамятовал). Но у того охотника была мохнатая собака, и он убил много уток… а у нас нет собаки — какие же мы после этого охотники? Нехорошо с нашей стороны обманывать старых людей.

— Да вы чьи сами-то будете? — снова спросил меня словоохотливый старик.

Этот вопрос до такой степени уже успел мне наскучить, так глупо было отвечать все одно и то же, что я, наконец, не выдержал и с некоторым раздражением ответил:

— Мы?.. Мы агитаторы по борьбе с самогоном. Приехали сюда пощупать вашего мельника Касьяна и его самогонный завод.

— Ишь, какие вы прыткие!.. — протянул старик и, помолчав немного, добавил — Что ж, это дело хорошее. Трезвость в мужике надо поддерживать, но только Касьян-то наш, пожалуй, не дурак, чтобы такими делами заниматься…

— Ой ли?

— То-то, что «ой ли» — передразнил меня дед. — Что же, с вами, небось, отряд разъезжает, или вы так, без отрядов работаете?

— С отрядом, — уверенно ответил я старику. — К нам нынче из города наши молодцы подоспеют. Живо пронюхаем, кто самогоном промышляет… Ну, а пока что, скажи нам, дедушка, есть ли у вас дикие утки и где они водятся?

— Дикие утки?.. Этого добра у нас сколько хошь… Ступайте на болото… Утки там табунами плавают…

— А где это болото? Далеко? — обрадовались мы.

— Пожалуй, что версты две отсюда будет. Вон за теми лозинами тропиночка есть. Ступайте по ней, она вас акурат к болоту приведет. Видишь, лес на горе стоит?.. Эн, чернеется. Ну, так болото будет, не доходя леса примерно с полверсты. Уток там много…

Мы тотчас же вышли на берег и привязали лодку к кусту. Старик, не спеша, принялся сматывать свои удочки.

— Что, дедушка, видно, кто рыбу удит, у того ничего не будет? — сострил Семен Семеныч.

— Эх, молодые, посмотрим, чего у вас будет? — ответил благообразный старец и, забрав свои длинные удочки, не спеша, важно зашагал по направлению к деревне.

— Владим Сергев, ловко это вы дедушке насчет самогонки набрехали. Теперь в деревне сколько разговоров пойдет — страсть!

Мы посмеялись. Старый дед подзадорил нас, и мы бодро двинулись разыскивать утиное болото.

Пройдя указанной тропинкой по лугу версты две, мы действительно увидали крохотное озерко. Мы обошли его в какие-нибудь десять минут и убедились, что никакой дичи на нем не было.

— Что за репетиция! — проговорил Семен Семеныч. — Неужели это самое болото и есть?.. Где же утки?.. Может быть, дедушка про другое болото нам говорил?

— Не должно быть… Вот и лес недалече, а кругом больше нигде ни одной лужи не видно…

— Чортов старик, что б ему пусто было!.. Да здесь и уткам-то негде водиться. Глядите-ка: вся трава начисто скошена… и набрехал же нам старый дед… Вы ему насчет борьбы с самогоном наврали, а он еще хлеще загнул. Сообразил, небось, старый хрыч, что вы над ним смеетесь…

Солнце жарило невыносимо. Я опустился было на траву, чтобы передохнуть, но Семен Семеныч решительно заявил:

— Нечего нам тут больше околачиваться. Ну ее ко всем чертям, вашу Красивую Мечу! Идем в деревню и давайте соображать, как нам домой скорей добраться…

Я нехотя поднялся, и мы поплелись обратно к реке, молчаливые, расстроенные и крайне недовольные.

Наша дырявая лодка поджидала нас на том самом месте, где мы ее оставили… Мы откачали из нее воду и в глубоком молчании поплыли обратно к плотине. Скверно у нас было на душе: 40 верст до Бучана… Столько же обратно. И все это ради чего?!. Как встретят нас наши жены?..

Мы плыли долго. До плотины оставалось проплыть еще с версту. Ближе к плотине река постепенно сужалась.

— Владим Сергее, гляньте-ка направо — никак дохлая рыба, — неожиданно прервал молчание мой друг. — Так и есть, да какая крупная!

Возле лодки вверх брюхом плыл крупный голавль.

— Семен Семеныч, да он живой! Глядите: дышит… эн и хвостом чуть пошевельнул. Тащите его в лодку!..

Мой друг перегнулся через борт и Еытащил из воды еле живого красивого голавля.

— С чего это он подыхать собрался? Со старости, что ли?.. Владим Сергев, гляньте-ка: сколько мелочи дохлой плавает!..

Действительно, повсюду, кругом нас белели рыбьи. животы. Тут были и плотички, и окунечки и голавлики, и еще всякая дрянь…

— Странная репетиция… Да ведь они все живые! Дышат, окаянные! Дышат самым официальным образом!..

Мы проплыли еще с десяток саженей.

— А вот и крупная пошла. Глядите, какой окунь официальнейший, фунтика на четыре смело… Фу, чорт, — еще!..

— И еще… А там… там, смртрите, что делается!..

Мы вошли в азарт и то и дело доставали из воды еле живых рыб. Мы брали только крупных, не обращая внимания на мелкоту.

— Семен Семеныч, ну, думали вы когда-нибудь, что, мы с вами рыболовами сделаемся, С такой добычей не совестно и в город вернуться, женам показаться. Ручаюсь, что старик-рыболов, который нас нынче насчет уток надул, и тот, за всю свою жизнь, на удочку столько не перетаскал!

— Очень просто… ловко, Владим Сергев. Ну и Красивая Меча, интересная речка! Одно странно, когда мы с вами нынче утром тут проплывали — ничего подобного не было. Неужели здесь кто-нибудь рыбу травит каким-нибудь снадобьем. Я слыхал про такие штуки…

— Возможно. Но кто же занимается здесь этим делом? На берегах не видно ни одной человеческой души… К тому же, единственная во всей деревне лодка занята нами…..

— Странные вещи… Нуте-ка подцепите еще энту рыбину. Ох, здорова— фунтов на семь потянет!..

Крупная рыба лениво ворочала хвостом, изредка ныряла и снова выплывала на поверхность, поворачиваясь на бок. Вскоре мы стали замечать, что плавающая вверх брюхом рыба стала, как будто, живее, точно ее дурман стал проходить.

— Эй, Владим Сергев, рыбы соображать начинают. Тащите скорее, покуда не очухались.

Мы энергично принялись за работу. И сколько же мы набрали рыб — полную лодку крупных, красивых рыб.

— Семен Семеныч, придется подводу до города нанимать.

— Полный расчет. Городским торговкам на базаре продадим: и подводу оправдаем, и деньжатами разживемся, и рыбки покушаем…

Мы работали до тех пор, покуда уже некуда было девать добычу. Кстати и рыба вскоре очухалась окончательно и перестала показывать наружу свое белое брюхо…

Мы работали до тех пор, покуда уже некуда было девать добычу… Кстати и рыба вскоре очухалась окончательно…

* * *

Мы пристали к берегу, недалеко от плотины, и поднялись к мельнице. На плотине мы увидали старого рыболова, который давеча направил нас стрелять несуществующих уток. Он пытливо вглядывался в наши лица и как будто даже поджидал нас.

Благодаря неожиданной удаче, у нас прошло всякое озлобление против надувшего нас старика. Я весело обратился к нему:

— Ну, как, дедушка, много ли рыбок то нонче наловил своими удочками?

— Да штучек пяток поймал… А вы, много ли штук настреляли?

— С утками дело не вышло, а все-таки полную лодку добычи привезли.

— Ой ли!.. Какая же такая у вас нынче добыча?

— Тоже рыба… Полная лодка. Коль не веришь, так сам посмотри. Нынче у вас с рыбой что-то чудное приключилось: вся, как есть, вверх пузом всплыла. Бери голыми руками и складывай в лодку. Вот какие дела!..

— Неужели рыба вверх брюхом всплыла? — как-то неловко переспросил старик. Лицо его приняло странное выражение, и он низко опустил голову.

В это время к нам подошел молодой крестьянин. Не обращая на нас внимания, он прямо обратился к старику:

— Здравствуй, Касьян Никитыч. Я к тебе… Как у тебя насчет этой штуки? Парочкой бутылочек не разживусь?

Старик быстро оглянулся и заморгал глазами:

— Што ты, што ты мелешь! Какой еще тебе штуки нужно… нет, брат, чего другого, а этой штукой, спасибо, не занимаемся!

Пришедший крестьянин удивленно взглянул на старика. Тот еле заметно покосился на нас, и оба мужика вдруг замолкли.

— Скажи, дедушка — обратился я к старику, — не знаешь ли ты, у кого здесь можно подводу до города нанять?

— А вы когда ехать хотите?

— Сейчас и поедем. Нам тут делать больше нечего.

Старик с недоумением посмотрел на меня.

— Да чьи вы будете. — спросил он меня.

Я весело расхохотался:

— Ну вот, опять «чьи мы будем»!.. Сказал я тебе, что мы по борьбе с самогоном приехали. Теперь мы свое дело сделали, и нам пора возвращаться…

Старик внезапно изменился в лице. Все его благообразие разом куда-то исчезло. Он вдруг побагровел и с бешенством прокричал:

— Жулики вы и больше ничего!.. Дармоеды! Вон отсюда! Убирайтесь туда, откуда пришли! Кто вас здесь ждал, чертей окаянных?

— Жулики вы, и больше ничего!.. Дармоеды… Вон отсюда!..

— Папаша, нельзя ли потише? Чего разорался, — небось не глухие!.

Старик не унимался. В одну минуту он изрыгнул по нашему адресу столько самых невероятных ругательств, что мы еле успевали отвечать ему в том же духе. Семен Семеныч, наконец, махнул рукой. В последний раз, бросив старику: «от такого же слышу», — он пошел прочь от плотины, увлекая за собой и меня.

— Ну и старец! Видали вы что-нибудь подобное?

— Да, редкий экземплярчик… Словно оса его за язык укусила. А как раскраснелся-то, ну и чудно!

Мы тихонько шли, рассуждая о старике. Через минуту нас нагнал молодой парень, который при нас беседовал со стариком. Парень был очень весел.

— Ловко, ребятки, — обратился он к нам. — Правильно вы нашего мельника обкрутили. Так ему, старому хрычу, и надо. Попил он нашей кровушки!..

— Да что случилось, про какого мельника ты говоришь? Не видали мы его…

Парень хохотал во все горло:

— Как это, не видали! Вы с ним только что разговаривали. Он теперь со злости того и гляди в омут бросится. Сколько он из-за вас убытков нынче потерпел!..

— Что такое, рассказывай толком…

— Ну, как же… Час назад он весь свой самогонный завод в реке утопил… хо, хо, хо, и напугали же вы, знать, старика Касьяна!..

Парень надрывался от смеха. Хохотали и мы…

— Да неужто у него, на самом деле, завод был?

— Целая фабрика!.. Все оборудование. Он в губернию самогон подводами поставлял, по несколько бочек зараз… Ох, не могу!.. А нынче наш Касьян сам свое добро в реке утопил; одного самогону ведер сто с лишком выпустил, да барды ведерков полтораста спустил под плотину… А главное — всего своего оборудования старый чорт нынче лишился. Все утопил… Ох-хо-хо-хо!.. Вам подводу надо до города? Я вас доставлю. Вы парни хорошие.

Покуда парень запрягал лошадь, мы с Семен Семенычем вернулись к своей лодке.

— Семен Семеныч, поняли вы теперь, отчего рыба нонче вверх брюхом плавала?..

— Понял… Нынче у рыб праздничек был. Рыбкам и тем, небось, погулять хочется и задаром Касьяновой самогонки попробовать. И окуни, и голавлики — все-то вдрызг пьяные. Ну и репетиция!..

— Да, Семен Семеныч, не таким я себе раньше представлял — «Касьяна с Красивой Мечи». Видно с тургеневских времен много воды утекло из Красивой Мечи.

— Что и говорить: река совсем мелкая стала… Впрочем, это неважно. Важно то, что мы нынче без всяких кляуз и скандалов доброе дело совершили: насчет трезвости сообразили…

— Да, Семен Семеныч, самогон — великое зло…

— Что и говорить: вещь ядовитая!.. А между прочим, рыбка на него очень даже специально ловится…

ПЕНИТЕЛИ МОРЕЙ

Очерк о корсарах, буканьерах и маронерах

(К рисунку на обложке)

Когда потомков сэра Генри Моргана спрашивали об их славном предке, они неизменно подчеркивали дружбу сэра Генри с королем Карлом II. Сэр Генри — доблестный рыцарь, блистательный кавалер, обаятельный человек, на редкость талантливый администратор, — не зря король назначил его губернатором Ямайки!..

Если заглянуть в документы XVII века, можно узнать больше: Морган был величайшим негодяем своего времени, вождем вест-индских корсаров (флибустьеров, иначе — буканьеров).

Теперь пиратство осуществляется иначе, чем в XVII веке, более «прилично» и организованно: за это дело взялись могущественные империалистические державы, и лишь кой-где на больших дорогах морей робкие кустари-одиночки под-шумок грабят суда, потерпевшие крушение. «Веселый Рожер» — черный флаг с черепом и песочными часами, когда-то наводивший ужас на купцов всего мира, теперь не страшен никому: куда страшнее для китайцев английский «королевский» флаг!

Геркулес был пиратом.

История морского разбоя начинается с времен седой древности: аргонавты, отправившиеся (по древне-греческим мифам) на завоевание чудесного «золотого руна» в далекую Колхиду (Кавказское побережье Черного моря — Имеретия и Мингрелия), были уже настоящими пиратами.

В этой первой (из известных) пиратской организации участвовали самые уважаемые граждане античного мира. Здесь были: Apr (строитель пятидесятивесельного корабля «Арго»), близнецы Кастор и Полидевк (Поллукс) — обращенные потом Зевсом в звезды, знаменитый певец и музыкант Орфей, Лаэрт (отец Одиссея), знаменитейший герой и полубог Геракл (Геркулес) и многие другие. Аргонавты, по преданиям, завоевали золотое руно и вернулись домой со славою и богатейшей добычей.

Менелай, муж прекрасной Елены, и Одиссей также занимались корсарством, при чем грабеж торговых судов и побережий считался тогда своего рода рыцарством, военным подвигом, поскольку нападавшим приходилось иногда встречать сопротивление.

Афинские законы даже утверждали пиратские общества на договорных началах: во время войны пираты должны были помогать республике, пополняя флот Афин, и получали за это вознаграждение.

Отсюда берет начало «каперство», сохранявшееся в международных обычаях до прошлого века; «капер» — это частное лицо, на собственном судне (но под флагом воюющей державы) нападающее на частные же суда враждебной или даже нейтральной страны.

Вначале деятельность пиратов была направлена на ограбление торговых судов и береговых поселений. Каждый моряк-купец, отправляясь в плавание, готовился к встрече с пиратами и вооружал свой корабль. Так как в море не сразу разберешь, кто пират, а кто просто встречный купец, то часто два купца при встрече вступали в бой… Поэтому в VI веке до нашей эры пиратство стало естественным занятием каждого морехода.

Корсары времен Рима.

Рим долго не выступал на море, у него не было сперва флота, и морская торговля с Римом находилась в руках греков и карфагенян. Поэтому и отношение к пиратам в Риме сложилось иное, чем в Греции: пойманных пиратов римляне развешивали на крестах. Однако тиренцы (этруски, соседи римлян), сицилийцы и карфагенцы, чувствуя себя на море в безопасности, не очень-то боялись крестов и опустошали берега Италии.

По мере роста римского могущества слабый вначале флот Рима усиливался, появилась даже специальная морская полиция; наконец, римляне перешли в наступление, и в 228 году до нашей эры уничтожили с корнем пиратов на востоке Средиземного моря.

Но сицилийские и африканские разбойники продолжали орудовать. Ожесточение покоренных Римом народов все возрастало, и множество беглых рабов, изгнанных из родной страны и нежелавших терпеть римского гнета — постоянно пополняли ряды корсаров. Ненависть к римлянам была так велика, что корсары предавали взятых в плен римлян жестоким пыткам, а потом поголовно истребляли.

«За борт!» — это восклицание насчитывает две тысячи лет, и римляне хорошо знали его: пленные должны были сами бросаться в море, если не хотели испытать худшего…

Сицилийские пираты стали грозою Рима. Морская полиция и даже сам Марк Антоний, посланный в 102 году до нашей эры против них, не могли унять их, и только в 67 г. Помпей (один из величайших полководцев Рима) удачными и решительными мерами добился уничтожения пиратских гнезд в Средиземном море. Пиратство перебросилось в Чермное море и Индийский океан — на торговые пути в Индию.

Вандалы и норманны.

Если в древнейшие времена пиратов увлекала легкая добыча золота и товаров, то позднее к этому прибавился еще один лакомый источник доходов: торговля рабами. Во времена Рима невольничьи рынки Европы, Малой Азии и Африки пополнялись рабами, доставлявшимися регулярно карфагенскими, тунисскими и сицилийскими купцами-корсарами.

С III–IV веков нашей эры появляется еще новый вид пиратов: это — завоеватели земель для расселения. Еще в римский период многие пираты, заселяя пустынные берега Испании, Сицилии и Северной Африки, бросали морской разбой и брались за труд земледельца. Это была «мирная» колонизация, отличавшаяся от империалистского проникновения (для эксплоатации уже заселенных стран) греков, финикийцев и римлян. Но оседавшие на земле пираты образовывали лишь редкие, небольшие колонии. С III же века, в эпоху «великого переселения народов», заселение новых земель становится стихийным явлением. Оно идет и по суше, и морем. Полчища вандалов и готов заливают Галлию, Италию, Испанию.

Следующая волна искателей земель — выходцы с севера, норманны. Скандинавия в течение ряда веков выбрасывала отряды суровых отважных воинов, которые под предводительством викингов (богатырей, обычно — принцев) на легких судах совершали далекие плавания с целью грабежа и завоевания. Их небольшие корабли — «морские кони» или «морские волки», снабженные на носу устрашающими изображениями чудовищных животных, проникали во все порты Западной Европы, забирались и в Средиземное море, а в Черное море — до Константинополя— норманны («варяги») добрались через славянские земли, которые тоже подверглись норманской колонизации (хотя и не надолго).

С VIII века начались набеги норманнов на южную Германию и Францию; трижды они брали и грабили Париж, образовали самостоятельное государство на северо-западе Франции — Нормандию, отсюда завоевали Англию (Вильгельм Завоеватель, 1066 г.). В IX веке норманны добрались до Исландии, основали и здесь колонию, а в X веке открыли Гренландию. До берегов Северной Америки они добрались уже в конце X века, но обосноваться там не смогли…

Корсары и каперы средневековья.

Крестовые походы способствовали развитию мореплавания, оживили торговые сношения средневековой Европы с Востоком, и в этот период пиратство в Средиземном море опять пошло в гору. Теснимые с Пиринейского полуострова арабы (сарацины, мавры, мориски) не прекращали своей борьбы с нарождавшимся испанским государством и, обосновавшись в Марокко, завладели западными водами Средиземного моря; восточная же часть кипела в непрерывной войне крестоносцев с египетскими и палестинскими сарацинами, потом — с турками (османами).

А торговля с Востоком все развивалась, и европейские Государства непрерывно усиливали свои военные флоты, чтобы освободиться от контроля пиратов.

С другой стороны возраставшее могущество Испании вызывало вооружение Англии и Франции, соперничество между ними вышло за пределы Средиземного моря, и в XV–XVI веках вылилось в ряд войн, в которых Англия и Испания нередко привлекали на свою сторону марокканских корсаров, ненавидевших одинаково и ту и другую.

Огромные богатства Нового Света непрерывно притекали в Испанию, которая нуждалась в больших средствах для поддержания своего владычества в Европе. Колоссальный торговый флот обслуживал связь Испании с колониями, и для охраны его нехватало военных судов, занятых к тому же в постоянных войнах в Европе. Торговые пути в Новый Свет были слабым местом Испании, и Англия прекрасно учла это, поддерживая каперство.

Капер сражался под флагом страны, выдавшей ему патент; пират — под собственным черным флагом. В этом только и была разница. Поэтому морские разбойники любой нации старались брать патенты у всех воюющих держав. При встрече с «испанцем» — капер подымал английский флаг, давал залп всем бортом по купцу, гнался за ним, хватал его борта дреками (железными лапами); пираты прыгали с рей и мачт на палубу чужого корабля и рукопашным боем — топорами, пистолетами и ножами — кончали дело. Это называлось — «абордаж». Затем слышалось тысячелетнее:

— За борт!..

А потом — дележ добычи, пьянство и разгул до утра, и буксирование «приза» в английскую гавань, где каперский суд утверждал правильность захвата, и судно продавалось английскому купцу за сходную цену.

Бывало, что буксируя «испанца», корсары встречали английское торговое судно. Тогда разбойники подымали испанский флаг и абордировали «англичанина». И опять, бывало, озверелая банда всех цветов кожи на десяти языках ревела:

— За борт!..

Это называлось «двусторонним каперством», и, если в этом попадались, — вся команда корсара повисала на реях своего судна…

Победители «Непобедимой».

Испания тоже учла свое положение: каперство разрушало ее могущество, но бороться с этим злом она могла лишь одним способом: уничтожив военную мощь Англии. С этой целью испанский король Филипп II решил предпринять поход в самое осиное гнездо.

Для покорения Англии было собрано 130 больших боевых судов и 30 вооруженных транспортов. Эта эскадра, названная несколько поспешно «Непобедимой Армадой», имела на бортах около 8 500 матросов, 2 000 добровольцев из испанских дворян, 20 000 солдат и 2 000 рабов, 2 630 пушек, запас пороха, снарядов и провианта на 6 месяцев. Летом 1588 года Армада направилась к берегам Англии.

Непрерывные бури и партизанские действия легких английских судов сильно потрепали эскадру, и результаты этого похода были плачевны: когда в сентябре остатки эскадры, наконец, собрались вновь в Испании, нехватало 74 больших и многих малых судов и свыше 10 000 человек!..

Английский флот, сражавшийся с Армадой, насчитывал всего 80 судов, более слабых, чем испанские. В рядах англичан были знаменитейшие пираты XVI века — Дрэк (который нанес испанцам самые чувствительные потери), Фробишер и другие.

Фрэнсис Дрэк (1540–1596) — замечательная личность. В молодости он был свидетелем жестокого обращения испанцев с пленниками и возненавидел Испанию на всю жизнь.

В 1572 г., имея два вооруженных судна, Дрэк ограбил порт в Испанской Колумбии и захватил несколько испанских судов с огромной добычей. Вслед за тем он с тремя фрегатами участвует в набеге на Ирландию. С 1577 по 1580 г. совершает (первый, после Магеллана) кругосветное плавание, грабя, несмотря на «мир», испанские и португальские колонии и делая ряд географических открытий (мыс Горн и другие). В 1577 году, имея 30 кораблей, сжигает 22 испанских судна в Кадиксе, а в следующем году участвует в уничтожении «Непобедимой Армады».

Но ему же принадлежит и много научных открытий, усовершенствований в мореходном деле, ему же приписывают распространение в Европе картофеля…

Его сподвижник по ряду экспедиций, сэр Мартин Фробишер, совершил три экспедиции к северным берегам Америки, пытаясь найти северо-западный путь в Китай и Индию. Вновь (после норманнов) открыл Гренландию и исследовал берега Баффиновой Земли. Это был суровый воин, неутомимый исследователь и жадный авантюрист (в Гренландии он искал золота).

Из других пиратов того времени стоит упомянуть Генри Кавендиша, совершившего в 1586–1588 гг. третье по счету кругосветное плавание (имея три корабля, он ухитрился захватить 20 испанских судов с серебром!).

В этот же период в восточной Европе бесчинствовали казаки. Имея сухопутные базы, укрытые просторами южной степной равнины, они совершали свои набеги на небольших судах вдоль рек, спускались по ним в Каспийское, Азовское и Черное море и опустошали побережья Персии, Кавказа, Крыма, Бессарабии, Малой Азии. Флотилиями в несколько десятков или сотен лодок они добирались и до Константинополя, грабя, поджигая, уводя пленных и собирая дань.

Социально-экономическая основа движения казацкой «вольницы» и ее внутренняя республиканская организация с суровыми законами очень близки тому, что выявилось в XVII веке в Вест-Индии в виде «буканьерства»[95]). В казачество шли люди энергичные и свободолюбивые, недовольные московским крепостническим режимом и панским гнетом на Украине и в Белоруссии, а буканьеры пополнялись изгнанными из католических стран протестантами, неудачливыми колонистами, беглыми солдатами и матросами…

Флибустьеры.

Буканьеры, или как их называли позже «флибустьеры» (fleebooters — «свободные мореплаватели»; flyboat — легкие суда буканьеров) сперва в большинстве были французами, поселенцами о. Гиспаньолы (Сан-Доминго), главным занятием которых являлось снабжение мясом проходивших мимо острова торговых и военных судов. Многие из них занимались и земледелием.

В 1625 году группа буканьеров захватила о. Христофора и начала грабить проходившие корабли, большею частью испанские. Эта группа образовала своеобразную разбойничью республику, под протекторатом Англии и Франции. В 1630 году и на Гаити (Сан-Доминго и соседний островок Тортуга) французские поселенцы восстали против испанцев.

Мясник Петр Большущий решил, что вяленое мясо дает мало прибыли, и на небольшой шлюпке, во главе 28 человек, напал на испанский корабль. Взобравшись ночью на палубу, часть буканьеров бросилась в крюйт-камеру (каюту с боевыми припасами), а остальные с Петром — в капитанскую каюту, где захватили капитана за игрой в карты. Огромная добыча Петра Большущего соблазнила других буканьеров, и вскоре консервирование мяса почти прекратилось.

Группы в 50-100 человек бывших мясников захватывали испанские корабли, затем, когда торговые суда стали обходить опасные воды, англичанину Луи Скоту пришла «блестящая» идея — грабить укрепленные города.

Флибустьеры множились в числе, образовывали между собой союзы, получали должности губернаторов и судей во французских колониях и титулы от английских королей.

Популярнейшими из их вождей были: француз Монбарс, англичане Девис и Морган, фламандец Ван-Горн.

С 1670 года по 1685 — расцвет пиратства в Вест-Индии. «Веселый Рожер» развевается уже и вдоль западных берегов Америки, от калифорнии до Чили, пираты рискуют вступать в бой с военными судами испанцев и даже англичан.

Особенно отличался Генри Морган. Захватив в Пуэрто-дель-Принсип 300 000 золотых монет, он ухитрился разделить между сообщниками только 5 000, остальные присвоил…

В 1671 году Морган превзошел самого себя: с 2 000 человек, обученных, хорошо вооруженных и организованных, он предпринял завоевание г. Панамы, Сперва он захватил о. Бдения (западнее Гиспаньолы), затем сильно укрепленный о. Старый Провиданс, наконец крепость Шагр, запиравшую путь к Панаме. Отсюда, идя 10 дней по пустынной, гористой местности перешейка, борясь с голодом и преследуя отступавших испанцев, буканьеры добрались до города Панамы. Их добрело 800 человек, а встретило испанское войско в 3 000 человек. Испанцы направили на буканьеров, чтобы смять их, 2 000 голов крупного скота, но буканьеры были природными охотниками, и через два часа испанцы бежали, оставив 600 человек убитыми! Морган знал, на что будут способны изголодавшиеся бандиты, завидя башни города. Еще через три часа началась резня на улицах… Уходя, Морган сжег до тла величайший город испанцев в Новом Свете. Добычу несли 175 вьючных лошадей и мулов. Морган опять выкинул любимую штучку: при дележе на каждого из оставшихся в живых пиратов пришлось по 200 золотых монет, остальное исчезло. Банда была так возмущена, что даже Морган испугался: он бежал в Англию, но успел прихватить и все свое богатство: четверть миллиона фунтов стерлингов (покупная способность этой суммы в те времена превышала двадцать миллионов рублей на наши деньги).

С 1685 года для флибустьеров наступили плохие времена: Англия и Франция начали чувствовать неудобные стороны дружбы с обнаглевшими разбойниками, грабившими уже всех, кого могли. С другой стороны, война между Англией и Францией внесла раздор в среду самих буканьеров. В 1697 году банда в 1 200 человек флибустьеров, разграбившая город Картагену (в Колумбии), была настигнута англо-голландским флотом и разбита. Вслед за тем были уничтожены главные базы флибустьеров на Антильских островах, и буканьеры, как организация, перестали существовать…

Маронеры.

Из остатков рассеянных флибустьеров в XVIII веке возникли новые банды пиратов, которых называли «маронеры»[96]) за их обычай высаживать пленных или провинившихся против товарищеской дисциплины на необитаемый остров, оставляя им лишь ружье, немного припасов и бутылку воды.

Первым из известных маронеров был англичанин Авари, плававший в Вест-Индии, потом в Ост-Индии, у Мадагаскара. Начал он свою карьеру борьбой с буканьерами, а кончил тем, что удрал с добычей от двух «союзных» пиратов, но попался в свою очередь на удочку «честного» компаньона, бристольского купца, ж умер нищим.

Самыми знаменитыми маронерами были Ро берт Кидд, о котором сохранились лишь легенды, Эдуард Тич (Блэкбирд — «Черная Борода») и Вилльям Демпир (1652–1715).

Тич наводил ужас у берегов Америки, воздействуя столько же на кошельки, сколько на воображение. Густо обраставшую его лицо бороду он заплетал косичками с лентами, а под шляпу прятал светящиеся спички…

Вилльям Демпир, бывший в молодости флибустьером (грабил в 1678 г. Перу), совершил три кругосветных плавания и считается одним из лучших английских мореплавателей. Он издал описание своих путешествий и несколько трудов по метеорологии (которая была еще в зачаточном состоянии) и гидрографии. Его карты до сих пор поражают своей точностью. В 1686 г. он овладел кораблем при помощи отчаянной смелости, но в 1691 году вернулся в Англию уже нищим. В 1701 году он потерпел крушение и спасся лишь случайно. В 1703 году маронировал на о. Хуан-Фернандеца моряка Александра Селькирка, и это доставило ему в Англии немало хлопот.

Одним из последних маронеров был Джэк Скарфильд. В течение долгих лет он был неуловим, как «Черная Борода», и тайна его внезапных появлений и исчезновений открылась лишь с его смертью. Оказалось что Скарфильд «переодевал» свой корабль в торговую шхуну «Элиза Купер», а сам был весьма уважаемым в Филадельфии купцом Элиазаром Купером. Интересно, что схватить и убить «Скарфильда» удалось лейтенанту Мэйнуорингу, который был давнишним другом «Купера» и узнал о тождественности этих двух лиц, только очутившись под прицелом пистолета маронера. Со смертью Скарфильда (1820) пиратство в Вест-Индии сошло на-нет…

* * *

В 1826 году Эксмут уничтожил флот средиземноморских корсаров, а завоевание французами Алжира лишило корсаров их баз на побережье Африки. С тех пор пираты-«кустари» потеряли значение. Малайские разбойники— мелкого масштаба, а китайские — скорее контрабандисты, чем пираты… «Гибель «морского рыцарства» вполне понятна в условиях современной техники, исключающей возможность «кустарного» ее применения в обширных размерах. Зато «механизированное пиратство» — система захватов, практикуемая империалистическими державами в колониях и отсталых странах, расцвела теперь пышно, и нет сомнения, что по приемам и «идеологии» эта система — наследие тех, кого вешали на реях.

Пираты оставили свой след в истории: их отвага и стремление к новым землям содействовали развитию мореплавания, они совершенствовали морскую технику, открывали дорогу колонизации новых мест, они находили новые рынки. Они по праву могут быть названы пионерами империализма, поскольку они проникали первыми там, где за ними шли купец, монах и солдат…

А. С.

Если 100 тысяч подписчиков «Следопыта» пришлют по гривеннику, — фонд нашего самолета увеличится на 10 тысяч рублей!

Редакция журнала «Всемирный Следопыт»

объявляет

ВСЕСОЮЗНЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС 1928 г.

на оригинальные рассказы (на русском языке).

I. ЗАДАЧИ КОНКУРСА.

Литературный конкурс преследует следующие задачи:

1) выявить новые молодые литературные дарования;

2) облегчить начинающим писателям их первые шаги;

3) еще более укрепить тесную связь журнала с читательской массой.

II. ЛИТЕРАТУРНЫЕ УСЛОВИЯ КОНКУРСА.

Требования к рассказам, представляемым на конкурс, в отношении их содержания определяются: 1) характером журнала (краеведение, народоведение, природоведение, научная фантастика) и 2) направлением журнала, который ставит своей целью не только давать читателю занимательное чтение, но и расширять его познания.

Краеведческие рассказы. В области народоведения и природоведения на первом месте должно быть поставлено изучение СССР. Окраины нашего Союза так велики, так богаты и еще настолько не изучены, что мы всегда стоим перед фактами неожиданных открытий: примером может служить открытие экспедицией Всесоюзной Академии Наук в 1923 году на Обско-Газовском водоразделе новой народности — Нура. Впервые в печати эти сведения были получены в конце 1925 года, и дальнейших данных — нет.

Мы почти ничего не знаем о быте, укладе жизни и приобщении к советской действительности различных и многочисленных племен наших автономных республик. Мы мало знаем и природу наших окраин. Те отрывочные сведения, которые попадают в печать, не могут заполнить эти пробелы.

Поэтому ставка нашего конкурса — главным образом, на авторов, изучающих окраины СССР на местах. Они смогут дать наиболее интересный, достоверный, свежий и оригинальный материал.

Рассказы эти должны иметь внешне-занимательное сюжетное построение, быть динамичны (носить приключенческий характер) — и вместе с тем знакомить с природой края, с животным миром и, в первую очередь, с населением, его бытом, жизнью и нравами. Фабула этих рассказов может развертываться и на фоне работы научных и изыскательских экспедиций, охоты, рыбной ловли, звериных промыслов, горных разработок и т. п..

Научно-фантастические рассказы особенно желательны на тему о химико-технической рационализации промышленности и сельского хозяйства. Эта основная тема избрана редакцией с той целью, чтобы привлечь внимание читателей к важнейшему вопросу, поставленному на очереди дня — о значении химии в хозяйственном и культурном развитии СССР. В докладной записке, представленной делегацией советских ученых 14 марта с. г. Председателю СНК СССР А. И. Рыкову, между прочим, говорится:

…По глубокому убеждению ученых, человечество в настоящее время подходит к эпохе переходного периода: от века пара и электричества к химии… Колоссальный переворот, происшедший за последнее время в воззрениях на элементарную природу вещества, составляет эпоху в истории науки. В области химии за последнее десятилетие делаются попытки проникнуть вглубь строения материи, открывающие безграничные возможности будущего ее технического использования (катализ, радиоактивность, внутриатомная энергия и т. п.)… Новая химия создала большое числа еще недавно неведомых материалов, как напр.: искусственные волокна, нефть, каучук» кожу и т. п… Газофикация может открыть новые дополнительные, а в иных случаях и более выгодные, источники тепловой, световой и двигательной энергии…

(Полностью докладная записка ученых напечатана в № 66 (3898) газ. «Правда» от 16 марта 1928 г. С этой докладной запиской каждому необходимо ознакомиться).

Предъявляя к научно-фантастическому рассказу те же общие требования, что и к краеведческому (занимательность, динамичность), редакция ставит условием, чтобы научно-фантастический рассказ исходил из действительно-научной основы, знакомя в популярной форме с теми или иными химическими явлениями (что, само собой, предполагает серьезное знакомство автора, по крайней мере, с сущностью данного явления), — и строя уже на этой основе фантастику рассказа (картины будущего и т. п.).

Список научно-популярных книг по химии и вопросам химизации будет помещен в следующем номере «Всемирного Следопыта».

Однако основная (указанная) тема не является единственной: вполне приемлемы фантастические рассказы и на другие темы научного характера (биология, строительное дело, механика и т. п).

III. ПРОЧИЕ УСЛОВИЯ КОНКУРСА.

1) В конкурсе могут принимать участие все читатели нашего журнала, как его подписчики, так и не состоящие подписчиками;

2) размер рассказов, как на краеведческие, так и научно-фантастические темы, установлен от 3/4 до 1^1/2 печатных листа (примерно, от 15 до 30 страниц писчего листа, переписанных на машинке);

3) рассказ должен быть напечатан на пишущей машинке, или четко, чисто и разборчиво написан от руки, на одной стороне каждого листа;

4) рассказ должен быть представлен не позже 1 сентября 1928 г.;

5) представляемые на конкурс рассказы должны быть присланы в адрес: Редакция журнала «Всемирный Следопыт», издательство «Земля и Фабрика», Москва, центр, Ильинка, 15. На литературный конкурс;

6) фамилия и адрес автора присылаются в отдельном запечатанном конверте, одновременно с рукописью. На рукописи должен стоять тот же девиз (или псевдоним) автора, который обозначается на запечатанном конверте с фамилией и адресом автора.

IV. ПРЕМИРОВАНИЕ РАССКАЗОВ.

При определении размеров премиального вознаграждения, Редакция руководствовалась тем соображением, что слишком высокие премии придают конкурсу нездоровый характер погони за «кушем», увеличивая количество соревнователей за счет их литературного качества.

Поэтому Редакция установила 8 следующих премий за лучшие рассказы (вне зависимости от размеров их, в пределах указанного выше объема):

1-я премия—500 рублей (что является более чем удвоенной, по сравнению с обычной, для первоклассных авторов оплатой), 2-я премия— 400 рублей, 3 премия—300 рублей, 4, 5, 6, 7 и 8—по 150 рублей.

Редакция оставляет за собой право вносить в рассказы исправления и изменения, если это окажется нужным.

Непринятые рукописи возврату не подлежат и будут уничтожены по окончании конкурса.

V. ЖЮРИ КОНКУРСА.

Для рассмотрения присланных на конкурс рассказов и присуждения премий учреждается жюри в составе лиц, имена которых будут опубликованы в следующем номере (№ 6) «Всемирного Следопыта».

Результаты конкурса будут объявлены в № 11 (ноябрьскому «Всемирного Следопыта» за текущий год.

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

КИТЫ — HE РЫБЫ

Несмотря на свою «рыбообразную» форму, киты отнюдь не рыбы, а млекопитающие животные, обитающие в морях. В настоящее время киты, которых человек в течение ряда веков безжалостно истребляет, живут только в полярных водах, при чем за последнюю четверть века они почти вывелись в северной части Атлантики, и норвежцы-китобои уходят на охоту за ними к Шотландским и Оркнейским о-вам, а американцы охотятся у берегов Аляски, на севере Тихого океана.

Но по природе кит не является исключительно полярным животным, ибо еще в средние века он водился в Средиземном море, и только жадность человека угнала его далеко на север.

Кит представляет собой одну из самых таинственных загадок природы в области развития живого существа. Биологи утверждают, что некогда киты были четвероногими животными и могли жить на суше. Действительно, плавники кита не что иное, как видоизменившиеся передние конечности, превратившиеся в своего рода «весла». Они сохранили гибкость только в плечевом сочленении, но имеют все кости и большую часть мускулов человеческой руки. Задние конечности почти совсем атрофировались, а хвост, которым кит продвигается в воде, расположен во время плавания не вертикально, как у рыб, а горизонтально и бьет по воде вверх и вниз.

Этот гигант морей, достигающий 24 метров в длину и имеющий до 150.000 кг весу, в сущности — та же земная корова; китоловы так и называют их, обозначая самцов термином— бык. Огромная голова составляет почти одну треть туловища, и гигантская пасть может нагнать трепет. Но кит не имеет зубов, которые заменены у него свободно свешивающимися в виде «занавески» тремя сотнями роговых пластинок длиной до 5 метров. Это так называемый «китовый ус». Он играет роль сита, пропуская в глотку кита лишь мелкие ракушки и рыбешку. Органы внешних чувств сведены у кита к минимуму: ушные раковины у него заменены крошечными слуховыми щелями, глаза — маленькие и помещаются у углов рта, носовое отверстие перемещено на темя и утратило значение обонятельного органа, а служит исключительно для дыхания. Кожа у кита совершенно гладкая, серовато-синего цвета и, вместо шерсти, снабжена толстым слоем — до 40 см толщины — подкожного жира. Подобно всем млекопитающим, кит имеет легкие, и в силу этого принужден для дыхания выплывать на поверхность. Обыкновенно он дышит каждые четверть часа, но, убегая от охотников, остается под водой иногда до часа.

Стадо китов представляет очень живописное зрелище. Они кувыркаются и резвятся в воде и от времени до времени выпускают через ноздри мощный — до 6 метров высоты— фонтан. Долгое время полагали, что этот фонтан — вода, но на деле это сгущенный водяной пар — продукт «отработанного» дыхания. Вдохнув огромную «порцию» воздуха, кит ныряет под воду и плавает в поисках пищи; в это время воздух в легких согревается от тепла его тела и пропитывается водяными парами от влажных легких.

Выплыв на поверхность, кит через носовое отверстие — «дыхало» — выбрасывает значительную часть этого влажного воздуха наружу.

Холодная атмосфера немедленно сгущает пары в мельчайшие капли, что и производит иллюзию водяного фонтана.

Толстый подкожный слой жира служит киту хорошей шубой, сохраняет тепло и дает возможность киту в ледяных водах полярного океана чувствовать себя так же уютно, как и в теплой ванне.

Самки китов мечут одного детеныша, редко двух. Это и не удивительно, принимая во внимание вес и размеры этих новорожденных «малюток», а именно: 5 метров длины при весе до девяти тонн. Кормят они их в течение года, иногда больше, молоком из груди, помещающейся в кожистой складке на боку.

* * *

Охота на китов до последнего времени являлась одной из самых опасных профессий. Лишь с начала этого столетия ее механизировали, а до того парусные шхуны уходили в далекие полярные моря, навстречу всем опасностям штормов и непогод, на долгие месяцы.

Обычно охота на кита затягивалась. Кит нырял под воду и исчезал из поля зрения охотников…

Выследив стадо китов, партия охотников приближалась к ним в утлой лодке, и гарпунщик забрасывал гарпун с разрывным снарядом. Снаряд при удачном ударе разрывался в теле кита и убивал его. Но обычно охота затягивалась, ибо кит нырял под воду и исчезал из поля зрения раньше, чем лодка приближалась к нему. Затем, в момент его появления на поверхности, могла быть катастрофа: иногда он внезапно появлялся под лодкой и своей мощной спиной подкидывал ее в воздух, разбрасывая людей во все стороны в ледяную воду, или же сильным ударом хвоста обрушивался на лодку и топил ее.

Выследив стадо китов, партия охотников приближалась к ним в лодке, и гарпунщик забрасывал гарпун　с разрывным снарядом…

Современное китобойное дело менее опасно, ибо вместо парусных судов употребляют паровые шхуны, гарпун же бросают из небольшой пушки на палубе шхуны. Гарпун устроен так, что взрыв следует через 3 минуты после выстрела из пушки. Этот снаряд уносит в своем полете тонкий и прочный канат, другой конец которого закреплен на шхуне.

Нередки случаи, когда раненый и разъяренный кит бросается на врагов, расщепляя борты судна хвостом, или пытается убежать, увлекая за собой на буксире шхуну со скоростью до 12 миль в час, несмотря на то, что машина судна дает задний ход.

Большинство китобоев нашего времени не тратит времени на разделку каждой туши по мере поимки китов. Основавшись на базе в какой-либо бухте ближайшего побережья, шхуна уходит на охоту, убивает несколько китов и каждого убитого кита наполняет сжатым воздухом, вследствие чего гигантская туша, отмеченная, флажком, плавает на волнах, пока китоловы не окончат своего дела. Тогда они подбирают всю добычу и на буксире увозят разбухшие туши, плывущие гуськом за кормой, в свою базу и здесь уже производят разделку туш.

Семейство китообразных очень многочисленно: насчитывают до 28 видов китообразных, в том числе хищного кашалота, нарвала, с длинным острым рогом, дельфина и т. д.

* * *

Почему же человек так настойчиво охотится за китами, пренебрегая явной опасностью и уходя в долгое и тяжелое плавание? Кит является самой выгодной статьей дохода — в этом разгадка. Во-первых, кит дает до 30 000 кг жира. Этот жир идет на производство мыла и применяется в качестве смягчающего вещества при дублении кож. Обработанный особым способом, китовый жир употребляется и в пищу.

Мясо кита очень ценится во многих восточных странах и на севере, особенно в Японии, Норвегии и Лапландии. На вкус оно не уступает говядине. На фабриках это мясо сушат, перемалывают и продают в виде мясного порошка, выдавая его за говяжье. Кости сушатся, перемалываются и дают костяную муку для удобрения. О китовом усе и говорить не приходится — ценность его всем известна. Кашалот дает, кроме того, серую амбру — чрезвычайно ароматичное вещество, которое ценится на вес золота и находит широкое применение в парфюмерии. Амбра представляет собою род желчных камней, которые кашалот временами выбрасывает; обладая большой пловучестью, эти «камни» плавают в воде, главным образом в тропиках, и вес их иногда достигает 50 кг. Бывают куски, которые оцениваются до 50 000 долларов (т. е. 100.000 рублей!).

С уверенностью можно сказать, что ни одно из животных не может сравняться в доходности с китом. Но киты становятся все более и более редки, и поэтому все чаще и чаще поднимается вопрос об установлении международных законов для охраны китов.

Г.-М.

ЗЕМЛЯ ВРАЩАЕТСЯ НЕРАВНОМЕРНО

Уже давно астрономы обратили внимание на то, что самые точные часы, при проверке по движению небосвода, время от времени показывали значительные неправильности, которые не могли быть объяснены неисправностью механизма. Американский астроном проф. Босс показал, что эти мнимые неправильности происходят от неравномерности вращения земли… Оказывается, бывают периоды, когда вращение земли начинает замедляться, после чего земля начинает вращаться быстрее, как бы наверстывая потерянное время. Астрономическое время представляет собою среднюю из таких периодических замедлений и ускорений, движения земли.

ПОЧЕМУ МЕНЬШЕ ВЫПАДАЕТ ДОЖДЕЙ?

Метеорологические наблюдения показали, что количество выпадающих дождей уменьшилось за последние 50 лет приблизительно на один процент. Это уменьшение приписывалось влиянию таких факторов, как количество солнечных пятен и т. д. Недавно видный американский метеоролог Рамдас выступил со смелой теорией, объясняющей причины уменьшения осадков увеличением пароходных, сообщений, в особенности — распространением нефти в качестве топлива на пароходах. Автор новой теории указывает, что основным источником влаги в атмосфере является испарение с поверхности океана. Суда же, жгущие в качестве топлива нефть, неизбежно загрязняют поверхность океана нефтью, несгоревшие частицы которой в виде дыма осаждаются на воде. По мнению Рамдаса, нефтяная пленка толщиной всего только в 0,00001 миллиметра может уже значительно повлиять на количество воды, испаряемой поверхностью земли.

С. Н.

ПЛЕСЕНЬ — ИСТОЧНИК БОЛЕЗНЕЙ

Домашняя плесень, помимо того, что она зачастую отравляет воздух, может иногда быть причиной крайне тяжелых болезней. Уже давно описывались случаи заболевания легких, вызванные плесенью, весьма походившие по своему течению на обыкновенное воспаление, а иногда и на туберкулез. За последнее время появился ряд сообщений о серьезных воспалениях почек и т. д., причиненных плесенью. Плесень способна рассеяться по всем сосудам нашего тела и вызвать настоящее заражение крови, протекающее крайне не. благоприятно.

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ВОКРУГ СВЕТА В ПРОТИВОПОЛОЖНЫХ НАПРАВЛЕНИЯХ

Очерк Б. Рустам-Бек Тагеева

Экспедиция по розыскам исследователя Центральной и Южной Африки Ливингстона была финансирована американской газетой «Нью-Йорк Геральд». Газете не пришлось раскаиваться в трате огромной суммы денег на эту экспедицию. Общественный интерес к письмам руководившего экспедицией Стэнли и к участи обоих путешественников был настолько велик, что тираж газеты рос с невероятной быстротой.

Словом, на экспедиции Стэнли издатель «Нью-Йорк Геральда» нажил огромные деньги, а человечеству сделались известны недоступные до тех пор дебри загадочной Африки.

После удачного опыта с Стэнли, как американские, так и другие капиталистические газеты континентов обоих полушарий не пропускали удобного случая финансировать ту или другую ученую экспедицию, или смелые выступления спортсменов и даже просто авантюристов. Газеты преследовали, главным образом, цель, чтобы подобные выступления были сенсационны и привлекали к себе внимание масс.

Когда, после мировой войны, японская пресса заняла одно из виднейших мест в мире, а японские редакции не знали, куда вкладывать избыток накапливавшегося капитала, японские газеты также потянулись за английскими и американскими. Большие токийские и осакские газеты устремились в лихорадочную погоню за сенсацией. Были организованы регулярные полеты туристов на аэропланах вокруг японских островов. Японской газетой был финансирован полет Токио — Москва — Париж. И вот теперь, в начале апреля, состоялось еще небывалое до сих пор грандиозное состязание вокруг света, организованное большой Токийской газетой «Жижи Симпо».

В день «Праздника цветения вишневых деревьев», в начале апреля, два ученых инженера отправились из парка Уэно (в Токио) по двум противоположным направлениям вокруг света: один на восток, другой на запад. Главными пунктами их маршрута намечены: Москва, Берлин, Париж, Лондон, Нью-Йорк, Токио.

Состязующиеся должны пользоваться исключительно средствами и линиями транспортного сообщения. Наем специальных поездов, пароходов, автомобилей и аэропланов там, где не существует автомобильного или воздушного сообщения, — не допускается. Состязающиеся должны лично явиться в городское управление каждого намеченного пункта и получить там от властей соответствующее удостоверение. Они обязаны также зарегистрироваться в телеграфных агентствах: в Москве в «ТАСС», в Берлине у «Вольфа», в Париже у «Гаваса», в Лондоне у «Рейтера» и в Нью-Йорке в «Ассосиэтэд Пресс». Состязающиеся должны быть одеты в костюм из синего жерсэ и в такого же цвета фетровую шляпу. Они должны выполнить свое путешествие в срок, установленный редакцией «Жижи Симпо».

В восточном направлении отправился инженер Тойчиро Араки. Ему 33 года. Это ученый техник, получивший высшее специальное образование в своей стране и окончивший курс Акронского университета в Огайо (Соед. Штаты Сев. Америки). С 1923 г. он был лектором в высшем Техническом училище в г. Иокагаме (Япония).

В западном направлении выехал инженер Риукичи Матсуи. Ему 36 лет. По окончании высшей технической школы в Токио, он долго служил в известной промышленной компании «Митсуи и К°», которой и был послан в г. Сидней (Австралия). Там он состоял лектором в Сиднейском университете.

Таким образом, оба состязующиеся являются не простыми спортсменами, а учеными людьми, почему и само состязание принимает весьма интересный характер, несмотря на то, что организовано с далеко не бескорыстной целью.

Прежде всего, конкуренты, несомненно, должны подойти к своему состязанию как эксперты-техники. Например, при избрании того или другого способа передвижения, со свойственной ученым техникам точностью, им придется подсчитывать каждую секунду, имеющуюся в их распоряжении.

Они лишены возможности, как, например, знаменитый Фелиас Фогг Жюля Верна[97]) заказывать поезд, зафрахтовывать пароход, а когда на нем нехватало топлива, рубить на дрова мачты и прочие деревянные части корабля. Правда, японским конкурентам не предстоит сражаться с индейцами, но зато они могут встретить совершено неожиданные препятствия другого характера, которых не имел на своем пути мистер Фогг. Состязующимся японцам предстоит разрешить трудную задачу. Вот где вполне уместно применить слова Наполеона, что «расчет решает игру». Но все же не исключены и всякие случайности…

Так или иначе, это состязание даст нам возможность собрать не мало материала для того, чтобы сделать более или менее близкий к истине вывод: какой способ передвижения даст возможность путешественнику в кратчайший срок объехать вокруг нашей Земли, пользуясь существующими путями сообщения.

В настоящее время оба путешественника (с разных сторон) уже проехали Москву.

Читатель! Сережа Одинцов из Сокольнического санатория прислал на самолет *Земля и Фабрика» 20 к. Пришли и ты свой гривенник — маленький или большой.

ШАХМАТНАЯ ДОСКА СЛЕДОПЫТА

Отдел ведется Н. Д. Григорьевым

Задача Т. Б. Горгиева (Кизляр)

Посвящается В. Н. Платову[98])

Белые дают мат в 3 (три) хода

Этюд Л. Гугеля (Москва)

Печатается впервые

Белые, начиная, выигрывают

О РАСПРЕДЕЛЕНИИ ПРИЗОВ ПО ШАХМАТНЫМ КОНКУРСАМ 1927 г.

В условиях, сопровождавших объявление конкурсов в № 7 за пр. год, была предусмотрена выдача 12 призов по конкурсу решения задач и 6 призов по конкурсу решения этюдов. Между тем, как видно из результатов, опубликованных в предыдущем номере «Следопыта», читателей, набравших наибольшее возможное количество очков, оказалось: по заданному конкурсу 17, а по этюдному — 61 чел., всего же по обоим конкурсам 78 призеров (!). Таким образом, количество призеров значительно превышает назначенное ранее число призов. Видя в этом прямой; показатель успешности конкурсов в массе читателей, редакция изъявляет готовность удовлетворить призами всех призеров первых шахматных конкурсов? «Следопыта».

В соответствии с этим, приведенный в № 1 список шахм. книг, служащих призами на конкурсах, расширяется следующим образом:

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫМ СПИСОК ПРИЗОВЫХ КНИГ ПО ШАХМАТАМ:

Ненароков. «Шахматная азбука»…. 5 экз.

Ласкер Эм. «Здравый смысл в шахматах»…. 2 экз.

Маршалль и Мэкбет. «Шахматы шаг за шагом»…. 1 экз.

Капабланка. «Основы шахм. игры»…. 1 экз.

Ласкер Эм. «Учебник шахм. игры»…. 1 экз.

Бахман. «Историч. развитие шахмат»…. 1 экз.

«Шахм. Листок»[99]). Подписка на 3 мес…. 2 экз.

«64»[99]). Подписка на 3 мес…. 2 экз.

Подписка на 1 мес…. 6 экз.

«Шахматы»[99]). Подписка на 3 мес…. 2 экз.

Редакция приглашает всех призеров, поименованных в предыдущем номере «Следопыта» (т.-е. 17 чел. по заданному конкурсу и 61 чел. по этюдному), срочно сообщить, какие из «перечисленных книг они хотели бы получить. Эти пожелания при распределении призов будут приниматься во внимание. В случае невозможности согласовать пожелания нескольких призеров, претендующих на одну и ту же книгу, вопрос будет решаться жребием. Редакция находит, однако, справедливым право преимущественного выбора предоставить тем читателям, кто оказался призером одновременно в обоих конкурсах… Такими призерами вышли, как известно, следующие 10 чел.: Александров Б. С. (Лозовенька), Варман П. (Омск), Винокуров П. (Оренбург), Вяжлинская О. С… (Сеславино), Жижин А. И. (Кизел), Куценко А. Е. (Конотопск. окр.), Лейтес С. (Саратов), Розенберг Д. (Омск), Хомизури П. (Баку), Чигринский Я. (Кременчуг).

Редакция просит призеров указывать на конвертах своих писем; «К Шахматному Конкурсу 1927 г.» — и сообщать точные адреса для рассылки книг-призов..

РЕШЕНИЯ ДЛЯ № 2.

(Окончание[100]).

Задача Луценко. Положение: бел. Кре8 Фf2 Kf8 пe5, d2, е4, f3, h4 (8) — черн. Кре5 Cf1, h8 пc6, е7, f4 (6). Мат в 2 хода: 1. Фf2 — gl1. Этот ход (типичный «подготовительно-выжидательный») ставит черных в положение т. наз. «zugzwang’a»: всякий их ход для них же невыгоден.

Задача Боборицкой. Бел. Крb4 Фf8 Ле1 Сh5 (4) — черн. Крd2 Cg2 пf2 (3). Мат в 2 хода: 1. Фf8 — с5! (но не 1. Фс8 из-за 1… Сс6!).

Этюд Горгиева. Бел. Кpb2 Кb4 пе7 (3) — черн. Крс4 пf2 (2). Белые выигр: 1. Кс2 Kpd3 (нельзя, конечно, проводить пешку в ферзи в виду шаха бел. конем на е3) 2. е8 С! (в этой маленькой тонкости вся «соль» этюда: простое превращение пешки в ферзя позволяет противнику спастись патом, который получается после 2… f1 Ф 3. Фb5+ Kpd2! 4. Ф:f1 Крс4 (или Кре2 3. Cb5+) 3. Ке3+ Kpd3 4. Kf1 Кре2 5. Cb5+, затем 6. Крс3 и т. д. Не ведет к цели не только 1. е8 Ф f1 Ф и белые не могут выиграть с лишним конем благодаря отсутствию пешек, но и (1. Кс2 Kpd3) 2. Ке3 Кр: е3 3. е8 Ф+, т. к. «слоновая» пешка черных согласно теории дает им ничью: 3…Kpf3 4. Фb5 Kpg2 5. Фе2 Kpg1 6. Фg4+ Kph2 7 Фf3 Kpg1 8. Фg3+ Kph1! (плохо Kpf1 9. Крс3 и т. д.) 9. Ф: f2—черным пат.

НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ

«Следопыт» читают 500 тысяч человек!

Читатели! Сложитесь только по ТРИ КОПЕЙКИ — и вы соберете в фонд самолета «Земля и Фабрика» 15 тысяч рублей.

ЧИТАТЕЛИ!

Не всякую работу можно осуществить в порядке «ударной кампании бывают цели и задачи, которые требуют длительного неусыпного напряжения воли и энергии. Важнейшей из этих задан является УКРЕПЛЕНИЕ ОБОРОНОСПОСОБНОСТИ НАШЕЙ СТРАНЫ.

СССР протянул свои границы на многие десятки тысяч километров: от снежного простора тундры, стынущей в ледяных объятиях полярной ночи от фантастически-прозрачной игры северного сияния — до насыщенного светом и красками, звенящего солнечной радостью Крыма. Полярный Север— и субтропический Юг; сосны, березовые перелески и болота Запада — и отделенный от Москвы шестью тысячами километров железнодорожного пути Дальний Восток… Таков гигантский размах границ СССР, переживающего сейчас творческую горячку социалистической стройки, реконструкции народного хозяйства, перевода его на рельсы индустриализации…

Но было время — и не так давно, — когда по снежным тундрам Севера продвигались колонны империалистических захватчиков, а ущелья солнечных крымских гор сотрясал гул орудий барона Врангеля. Было время, когда границы наши сжимало стальное кольцо враждебных армий, когда Республика рабочих и крестьян, задыхаясь от голода, терпя невероятные мучения, звено за звеном разрывала это кольцо. Было время, когда у СССР не было географических границ — их заменяли живые границы, которые голыми руками рвали проволочные заграждения, делали самодельные пушки из водопроводных труб и посылали отлитые партизаном-кузнецом бомбы в белогвардейские танки…

Это было, поистине, героическое время. Но и теперь, когда мы перешли на рельсы мирного строительства, угроза повторения нападения на нас наших классовых врагов еще не изжита. Капиталистический мир представляет сейчас пороховой погреб, и достаточно спички, чтобы взорвалась новая война. Разумеется, СССР не бросит эту спичку, но грядущую опасность мы должны встретить во всеоружии…

Побеждает лишь та сторона, где В ОБОРОНЕ УЧАСТВУЮТ ВСЕ. Война перестала быть достоянием специальных войск, и недаром фашистские правительства военизируют свои страны. В будущей войне не будет так называемого «мирного населения», не будет фронта и тыла. Театром военных действий станет весь земной шар: суша, моря, океаны — и воздух.

Вот почему один за другим вылетают из ангаров и взвиваются к небу построенные на трудовые сбережения самолеты эскадрилий: «Наш ответ Чемберлену». И вот почему наше Издательское Общество организовало сбор на самолет «Земля и Фабрика» среди своих читателей и писателей.

На призыв Издательства ОТКЛИКНУЛИСЬ ТЫСЯЧИ И ТЫСЯЧИ ПОДПИСЧИКОВ-ЧИТАТЕЛЕЙ. Они пришли отовсюду— эти ГРИВЕННИКИ. Не было, кажется, ни одного почтово-телеграфного отделения, которое не оставило бы оттиск своего штампа на коллекции тех конвертов, в которые любовно вкладывался условный «читательский ГРИВЕННИК». Условным мы называем его потому, что размер взноса не ограничивался: были трехрублевые взносы, но нередко попадались и трехкопеечные марки!.

Свыше 3300 рублей собрано до настоящего времени, и каждый день — с почтовыми переводами, с письмами, при личных обращениях в Издательство — рекой льются ГРИВЕННИКИ в фонд самолета. Количественно собрано немного, но качественное значение этой кампании — ОГРОМНО. Огромно потому, что те моменты, которые стимулируют приток средств на лотереях или при системе вызовов (азарт, самолюбие и т. д.) — в нашей кампании не имеют места…

САМОЛЕТ «ЗЕМЛЯ И ФАБРИКА» (ЗИФ) ДОЛЖЕН БЫТЬ ВЫСТРОЕН В КРАТЧАЙШИЙ СРОК.

Может быть, мы назовем его иначе. Издательство, которое незаметно превратилось в своеобразный штаб, куда читатели обращаются с самыми разнообразными запросами и предложениями относительно их самолета — это Издательство, возможно, организует КОНКУРС НАЗВАНИЙ. Издательство, если это понадобится, отчислит на достройку известную СУММУ ИЗ ПРИБЫЛИ. Но едва ли это понадобится. ПРИТОК ВЗНОСОВ НЕ ОСЛАБЕВАЕТ. Одиннадцатой годовщине Октября миллионная армия подписчиков и читателей пошлет свой пролетарский подарок — построенный на МЕДНЫЕ ГРОШИ грозный стальной САМОЛЕТ!

Мы знаем, в Стране Советов — осуществима такая химически-невозможная реакция — превращение меди в разящую сталь!..

Помещаем восьмой список тов. читателей, откликнувшихся на призыв редакции:

Сережа Одинцов — 20 коп. (Москва, Сокольники, санаторий), Гурвич Соломон (Ростов-Дон), Лебединский Ю. К. (ст. Жолнино), Куприянов П. М. (п/о Камешково), Шикирави А С. (п/о Ладышин), Трутенко А. П. (Мариуполь), Найштут С. Н. (Черкассы), Богданович Б. В. (Смела), Журкина В. И. (Пенза), Гавриленков (Горловка), Шевченко Л. М. (Луганск), Филипповский Т. Ф. (Луганск), Скляров И. А. Луганск), Корняков В. М. (ст. Курганная), Касаткин (п/о Оленино), Медсантруд (Украина), Сутулое А. Н. (п/о Клетское), Гендлин Н. Б. (с. Мглин), Ефимов Л. (Донбасс), Местком (ст. Кириловка), Грон А. Г. (Н. Новгород), Языков А. В. (Н. Казанка), Ефимов Н. С. (Канавино), Гридасов A. С. (Луганск), Рожков М. В. (ст. Ладожская), Драгунова П. В. и Назарова А. И. (ст. Ладожская), Фуров М. И. (Кольчугино), Лапшин Н. С. (Ив.-Вознесенск), Забасен Ф. Ф (Бахмач), Иванова М. М. (Карачев), Юневич И. М. (Березнеговатое), Никоненко, Кучер А. Е. и Смусь Ф. Е. (ст. Кожанка), Богач А. К. (с. Лысянка), Виноградов Л. И. (Ив.-Вознесенск), Кавалев В. А. (Нерль), Орлов А. А. (с. Аничково), Кручинин П. Д. (с. Аньково), Шохалевич Ю. М. (Курск), Аушев А. Е. (п/о Пены), Сухов Н И. (Кузнецово), Лыканов П. М (Очерский зав.), Бессарабов Н. (Киев), Сельменская А. А. (Троицк), Ильин В. Ф. и Пушкарев А. (Мерв), Табало И. Ф. (п/о Абатское), Судаков Б. М. (п/о Павлодар), Саутов М. Н. (Сталинград), Головамтиков В. А. (Богородск), Захарова О. Н. (ст. Россошь), Афанасьев Л. И. (п/о Квинтовское), Экономия (Антополь), Калинин В. А. (Тюмень), Ульянов И. Г. (Жигалово), Кестер Г. Н. (Владивосток), Марычев Н. А. (п/о Панино- Шереметьево), Погорелов А. И. (М. Нахичеванский поселок), Матеров Е. А. (ст. Юргалыш), Шитанов А. И. (ст. Мурино), Андросов В. А. (Чита), Медсантруд (Кушва), Останин И. Д. (с. Кырчаны), Апарцев Л. (п/о Щучье), Михайловская Е. (Бийск), Прасолов Е. А. (Кунгур), Школьный кооператив (п/о Козельщина), Старчевский М. А. (Ишим), Козловский В. К. (Каркаралы), Медведенко У. П. (Златополь), Тува Л. Я. (Гуляй-Поле), Балашов М. И. (Алатырь), Азаров В. М. (ст. Горшечное), Иванов А. (ст. Чупа), Гудилин И. П. (ст. Каневская), Жалнин С. И. (п/о Зыряповское), Никитин А. С. (Бобруйск), Гордиенко С. Г. (п/о Шерагул), Брух К. К. (с. Меркола), Тарасов А. Е. (Николаев), Михайлов М. А. (Курск), Гоноболев Ф. И (с. Елохово), Келарев В. И. (с. Турчасово), Блинников И. И. (Бочкарево), Николайчик В. и Москвин П. Ф. (Гавардово), Чистяков Н. В. (Урень), Колесников Е. Г. (Белгород), Костюк А. К. (ст. Кривин), Кваников (Чугуев), Елисеев Е. Я. (Новочеркасск), Вильцинг П. (Грозный), Константинов А. С. (Москва), Слоницкий (ст. Могилев), Имшенецкий С. И. (п/о Убинское), Пром. тов. охотников (ст. Урджар), Пелипей П. Д. (с. Ситники), Ушаков И. И. (д. Белоярово), Сторожилов А. А. (ст. Абдулино), Воронцов Е. (с. Средний Егорлык), Рачков А. Г. (Владивосток), Раевский Е. И, (Омск), Булах С. П. (Семипалатинск), Кочнев М. Н. (п/о Угловое), Шумский И. В. (Сонгалич), Сосунова Т. И. (с. Карачай), Игнатов Е, Е. (Усть-Сысольск), Пастухов А. Н. (Бийск), Кашин А. В. (ст. Вологда), Сибгитуллин X. Г. (Каркаралы), Полупарнев И. Д. (Моршанск), Торгашев (с. Мокшан), Максимов М. И. (Верхне-Удинец), Михайленко С. Я. (Кривой Рог), Дубровский И. И. и Осыпа А. Е. (ст. Долгинцево), Музыка Ф. П. (Кривой Рог), Шкуратовский В. М. (ст. Кожанка), Каулик Л. Ф. (Каменское), Житлевский В. (Москва), Лещев И. Е. (с. Лапатино), Книжников М. В. (Слобода Калач), Дабахова М. А. (ст. Некрасовская), Мунтян А. П. (п/о Золимая), Трусевич Т. Г. (Николаев), Шевцов И. А. (ст. Шмаково), Грязев Г. П. (ст. Чад), Жемелев Н. А. (с. Попово), Мельниченко Г. Ф. (Первомайск), Леонович (Алатырь), Сальников А. А. (Кизель), Добровольский Н. В. (зав. Карабаш), Мюхалов Ф. Г. (Мисинск), Тихомиров Л. А. (Ульяновск), Гаврилин В. М. (с. Вороново), Падучева Е. И. (Ирбит), Елькин Д. Ф. (Лысьев), Лузин И. М. (Мчевва), Мальцева Н. А. (Томск), Банников И. Е. (ст. Бада), Харланов М. В. (Семипалатинск), Капустина А. С. (с. Корцово), Чурганов А. (Струнино), Зубков И. А. (с. Б. Елань), Сизилов Г. (Брянский рудник), Горялков Ф. И. (Рязань), Чемодуров Е. (Кострома), Иванов М. Г. (Луганск), Митропольский А. А. (сл. Сергеевка), Куликов Н. А. (Н. Новгород), Кукарин М. Игорь (Чистополь), Бархатов М. М. (Фряново), Ерохин В. А. (п/о Бахмачезвэ), Котова А. (п/о Семеновское), Куканов В. А. (ст. Сухиничи), Гусарова В. (Новосибирск), Трухин А. Г. (Вятка), Кильдыш (Красноярск), Стругалов И. Т. (с. Барневское), Сылка А. Я. (с. Орловец), Беневоленский Н. П. (п/о Алексино), Леонтович Е. И. (Глухов), Вавер А. Л. и Кожевников Д. Н. (Зайсан), Переденин И. (с. Алексеевское), Комченков И. В. (Никитинское), Розумов М. И. (Владивосток), Махровский И. А. (Буй), Андреев А. И. (ст. Ликино), Шестаков К. В. (д. Заливано), Иванов Д. А. (Камень), Привалов Н. А. (Кириллов), Абраменко П. Т. (Ростов), Синицына А. Г. (Воронеж). Кречетов П. И. (Ново-Бордо), Чернорошов С. И. (Тальменка), Зяблицын Г. А. (Новоузенск), Бакланов Г. В. и Ларичев В. А. (Москва), Постников В. А. (Н. Тагил), Федбров П. В. (Минск), Дерибин Л. (п/о Отбалово), Зеленевский Л. А. (Ив. — Вознесенск), Мукосеев А. (Льгов), Лапин П. А. (Ленинград), Новиков М. В. и Егоров А. М. (Ив.-Вознесенск), Фаддеев Г. М. (Орел), Марков Шура (Вознесенская пристань), Малахов Е. Д. (п/о Доробино), Будкина А. Ф. (Курск), Онищенко М. Т. (ст. Рыково), Рябинин А. (Мурманск), Власов Д. Г. (Гжев), Найденов А. А. (Муром), Гринвальд А. К. (Оренбург), Вознесенский А. Д. (ст. Удомля), Лоренц Е. А. (Сочи), Скворнова А. И. (Ив.-Вознесенск), Прейсс Н. А. (Ленинград), Торокин С. В. (Челябинск), Лукянюк И. Н. (п/о Токсово), Резников X. З. (Синельниково), Кольцов А. (ст. Морино), Линецкий Ш. А. (Одесса), Чернагиев П. Я. (Ковров), Петичинский В. Б. (ст. Сентяновка), Лукьянов И. М. (Ленинград), Гузик А. Ф. (п/о Качкаровское), Сегал М. (Новгород), Добровенская А. И. (Новороссийск), Вуглинский С. С. (Владикавказ), Женевский П. П. (Баку), Драгомиров Н. И. и Потоцкий В. В. (Баку), Корнер М. Н. (Симферополь).

Всего на 19/IV от читателей, авторов и сотрудников изд-ва «Земля и Фабрика» поступило

3322 руб. 77 коп.

Подписчики! Вы получаете ежемесячно 4 номера «Следопыта» и его приложений. Пять человек (в среднем) читают эти номера. Берите с них по копейке за прочет номера. В месяц вы соберете 20 копеек, в полгода —1 р. 20 к., в год—2 р. 40 к.

Стотысячная армия наших подписчиков, установив этот копеечный налог с читателей их экземпляров журнала, может собрать за год

240000 рублей!!!

240000 рублей дали бы Республике много самолетов. Собирайте — и раз в месяц посылайте.

Тогда за первым самолетом последует второй!..

Работу на оборону СССР сделаем длительной, упорной и напряженной.

Деньги переводите по адресу: Москва, центр, Ильинка, 15, контора журнала «Всемирный Следопыт», обязательно указывая «на самолет».

Взносы до 1 рубля можно присылать почтовыми марками, вкладывая их в конверт. Наклеивать марки на сопроводительное письмо ни в коем случае нельзя.

Московские читатели (подписчики) могут вносить деньги в Московской конторе Госбанка, на текущий счет № 2262.

Высылая подписную плату (или взносы В РАССРОЧКУ) — прибавляйте, кто сколько может, на самолет!

ГАЛЛЕРЕЯ НАРОДОВ СССР

(По материалам Центрального Музея Народоведения)

БУРЯТЫ. В восточной Сибири, между двумя горными хребтами, лежит озеро Байкал. В длину оно тянется на 600 км., вода его всегда холодна, необыкновенно чиста и прозрачна. По самому берегу Байкала проложена железная дорога, которая пробила себе путь целым рядом туннелей через горные хребты.

Вокруг этого пресноводного моря живут буряты. В пределах Союза их около 288 тысяч человек. Это самая многочисленная из туземных народностей Сибири. Родной язык бурят представляет одно из важнейших наречий монгольского языка. По наружности своей, буряты отличаются широким лицом с желтой кожей, развитыми скулами, черными жесткими волосами, черными глазами с монгольской складкой и плоским носом. Однако, среди них встречается также тип, который мы, о нашей европейской точки зрения, считаем красивым: высокого роста, о энергичным лицом, с узким прямым или с горбинкой носом, с тонкими губами. Он встречается ближе к монгольской границе.

Почти вся площадь бурятской республики покрыта горами. Местами — это суровые горы-отроги Саянского хребта, покрытые альпийскими лугами, прорезанные глубокими долинами; здесь буряты занимаются охотой и скотоводством. Местами — это девственная тайга с ценнейшей пушниной. Местами степь, пересеченная невысокими грядами холмов, — здесь занимаются земледелием.

На юго-востоке степь пригодна лишь для скотоводства. Тут мы увидим войлочные юрты кочевников, которые изображены на рисунке, большие стада коров, лошадей, овец, коз и верблюдов. Несколько таких юрт устанавливаются где-нибудь в долине вблизи воды, и такой поселок называется «хотон». Многие буряты пользуются войлочной юртой и летом и зимой. В зависимости от количества скота, хозяин перекочевывает от 4 до 10–12 раз в год.

У каждого бурята есть летние и зимние пастбища. Некоторые, не имея возможности прокормить скот сделанным запасом сена, на зиму уходят в Монголию. Лошади пасутся табунами под надзором жеребца; в случав надобности, их ловят арканом.

Рогатый скот пасется также без особого надзора, и на ночь к юртам пригоняются только дойные коровы. Верблюды пасутся на солончаках, где растет их любимая трава «дерисун», или в лесной части выгона, где они любят обгладывать кору тальника и молодые побеги. Отгулявшиеся за лето верблюды зимой едят мало. Зимой их кормят только в те дни, когда они работают, при чем такому громадному животному дается не больше двух кг сена в день. На верблюдах перевозится разобранная юрта кочевников и прочая кладь.

Скот — основное богатство бурят. Хлеба кочевники едят очень мало. Основу питания составляет молоко, простокваша, творог и всевозможные сыры. Сухим навозом «аргалом» топится юрта, он же идет на подстилку скоту на зиму. Буряты хорошо выделывают кожи, овчины, сами шьют свою национальную обувь без каблука — унты, а также шубы и упряжь; из козьего пуха делают чулки и рукавицы; из шерсти и конского волоса — веревки и разные части сбруи. На выручку от продажи скота покупаются: материя для халатов, табак, чай и другие нужные вещи.

При входе в юрту стоит против двери у стены статуя Будды. Перед ней — чашечки, наполненные водой и зерном пшеницы. Около статуи, на стене— изображения прославившихся учеников Будды, иногда замечательной красоты и яркости красок. Монотонная жизнь кочевников летом прерывается праздниками, о театральными представлениями в масках, и музыкой, которые устраиваются дацанами (буддийскими монастырями). На праздники собираются десятки тысяч бурят в лучших костюмах в серебре, в раковинах и в бусах, в шелковых китайских хасарах. Здесь происходят встречи, делаются нужные закупки. Много народа привлекают также праздники «обо», сопровождающиеся конскими скачками, состязаниями в стрельбе из лука и борьбой.

Бурятский народ владеет богатой монгольской и тибетской литературой, но и сам обладает богатыми песнями и былинами. Он выдвинул также ряд своих ученых, первым из которых является Банзаров.

ТУВИНЦЫ. К югу от Саянского хребта, там, где берет начало мощный Енисей (слагающийся в своих верховьях из двух рек: Тгей-Кема и Ха-Кема), живет народ, известный под названием «сойоты» или «урянхайцы». Сторона их называлась раньше «Урянхайский край». Теперь — это дружественная нашему Союзу Танутувинская народная республика.

«Тува» — так зовут себя сами сойоты. По приблизительному подсчету, всего тувинцев около 50.000. На северо-востоке Тану-Тува, в горно-озерной части страны — кочует немногочисленная группа тувинцев-оленеводов.

Тувинцы вместе со своими северными соседями— небольшим племенем карагас, живущим уже в пределах СССР — являются самыми южными в мире народами, занимающимися разведением северного оленя. Трудно путешественнику пробраться к стойбищу оленевода в горах. Весной, с наступлением тепла, уходят они высоко в гольцы (так называются в Сибири горы, не покрытые лесом), спасая свои оленьи стада от «гнуса» (мошки), который одолевает оленей внизу, в тайге. Здесь, в гольцах, где оленю прохладно и где растет необходимый для него корм— «ягель» — олений мох, в удобной котловине, у горного бурного ручейка, ставит оленевод свой чум, покрытый сшитыми из бересты «полотнищами». Три, четыре, не больше, таких же чума стоят по соседству. Здесь же, невдалеке от чумов, раскидываются дымокуры, около которых окуривается оленье стадо от мошкары. Олени — очень смирные, хорошо прирученные животные, и тувинцы их даже доят.

Оленье молоко — важный продукт питания. Для оленевода летом, когда охоты нет и в мясе недостаток (оленей на мясо бьют редко, так как оленьи стада небольшие). Жирное, густое оленье молоко идет в чай, который круглый день варится в большом котле, подвешенном над очагом в чуме. На молоке варится также и похлебка из клубней дико-растущих растений, которые заготовляются и на зиму в сушеном виде.

Скотоводу долго засиживаться на одном месте нельзя. Олени выели кругом весь корм, и стойбище снимается с места и на оленях перекочевывает дальше. Недолги сборы в путь. Снимаются с чумов покрышки, укладывается во вьючные сумы несложный скарб: берестяная и деревянная утварь, котел, мешки из шкур с продуктами, запасная одежда; вьючат и седлают оленей — и караван готов в путь. Мужчины и женщины верхом на оленях; к верховым оленям за длинный повод привязаны вьючные олени и другие, на которых сидят ребятишки на специальных седлах с ручками, за которые они держатся, чтобы не упасть. На старом стойбище остаются лишь остовы старых чумов и долго еще тлеющие дымокуры…

Лето оставляет оленеводу больше всего свободного времени. Только с осени начинается охота на белку, на соболя и др. зверя. От успеха этой охоты зависит благополучие всей семьи в течение целого года, так как за дорогие соболиные шкурки, за белку, тувинец покупает все ему необходимое: порох, кирпичный чай, соль, металлическую посуду и ткани, которые в последнее время все больше и больше прививаются у оленеводов, заменяя основной материал для одежды — шкуры.

В настоящее время все тувинцы употребляют ружья, преимущественно кремневые, но ставят также и самострелы на лося и на косулю. Железные наконечники стрел изготовляют местные кузнецы, так же как и наконечники для остроги, которой тувинцы в реках бьют рыбу, охотничьи ножи и другие несложные железные изделия.

Тувинцы — хорошие охотники и великолепные наездники. Красочно и оживленно проходит у них ежегодный праздник стрельбы. Тувинцы стреляют из самодельных луков с такими же стрелами, и очень гордятся своими лучшими стрелками.

Женщины-тувинки — большие мастерицы вышивать; свободное от домашнего хозяйства время они целиком отдают выделке ковров с прихотливыми восточными рисунками. На особом треножнике рядом о вышивальщицей обычно помещается тазик с кумысом или водой для освежения пальцев, очень устающих от этой тяжелой работы.

Л.

Примечания

1

«Пугачевщина». Из архива Пугачева, манифесты, указы и переписка. Издание Центроархива, Москва, 1926 г.

2

Пажить— пожитки, имущество.

3

Теперешние — Троицкий округ, Уральской обл., и Башкирская АССР.

4

Шихтмейстер — первый чин «табели о рангах» для чиновников горного ведомства того времени.

5

Букли — длинные завитые локоны парика.

6

Штоф — старинная мера емкости (около 1 1/3 литра).

7

Мортира — короткое, в старину заряжавшееся с дула орудие для навесной стрельбы бомбами и ядрами. Огонь поражал укрытые цели, недоступнее «настильному» огню пушек.

8

Шуфла — медный совок, которым всыпали в орудие порох.

9

Жабо — выпускная манишка со сборами и кружевами на груди рубахи.

10

Частное.

11

Решение; также краткое остроумное изречение.

12

14 октября (ст. стиля).

13

Тише!

14

Глупая голова.

15

Разведчик.

16

Мздоимец — берущий подарки, взятки.

17

О, мой бог!

18

Эмиссар — агент с секретным поручением,

19

Ренегат — отступивший от убеждений, перебежчик.

20

Здесь подразумевается протестантство — государственная религия Германии, основателем которой явился порвавший с католичеством монах Мартин Лютер.

21

Ярыга — низший полицейский служитель для поручений, ставившийся от общин.

22

Почта с нарочным…..

23

Отдельно действующий отряд.

24

Надолба — столб, на котором «надалбливалась» перекладина.

25

Дистрикт — уезд.

26

Кряжеобразные вершины.

27

«Просвещенная императрица Екатерина II, друг Вольтера, не уничтожила зверскую казнь— колесование. Наоборот, в период пугачевщины право колесовать «бунтовщиков» было дано даже всем местным уральским властям, вплоть до заводских контор». (Дмитриев-Мамонов— «Пугачевщина в Зауралье»).

28

Бекеша — кафтан в форме сюртука на меху.

29

Патронташ-пороховница, носившийся на перевязи через плечо.

30

Чекмень — крестьянский короткий кафтан с перехватом.

31

Высокие выворотные сапоги.

32

В переносном смысле, — где живут дикие; белая — т.-е. под белыми снегами.

33

Оренбургский губернатор, генерал Рейнсдорп.

34

Утеклец — беглец, бродяга.

35

Дотошный — искусный, мастер своего дела.

36

Подлинная народная песня XVIII века (так называемый «Плач холопов»).

37

Подразумевается императрица Екатерина.

38

Ирония: «ревизские души» — оседлые «холопы», занесенные в т. н. «ревизские сказки» (ведомости о жителях).

39

Батог — длинная палка, орудие пытки.

40

От гаубицы — огнестрельное тяжелое орудие, используется и для навесного и для настильного огня.

41

Единорог — тяжелая пушка с коническим казенником.

42

Смердами в древней Руси бояре называли все население, кроме себя и духовенства.

43

По историческим данным Пугачев подписывал свои манифесты каракулями.

44

Колодки — деревянные кандалы для ног и иногда — для головы и рук.

45

Промаху.

46

Небога — бедняк, калека.

47

Раскольник — отколовшийся от государственной православной церкви. Раскольники　подвергались жестоким преследованиям царской власти и, спасаясь от нее, переселялись в самые отдаленные глухие места.

48

Католикам — от слова «папа» (римский).

49

Холуй (бранное) — слуга, неуч, подхалим.

50

Шихан — холм.

51

Шалоник — юго-западный ветер.

52

Корга — камень, торчащий из воды

53

Кутер — маломерное парусное судно.

54

Лудка — каменистая мель.

55

Шкоты — снасти.

56

Шкаторинь — веревка, окаймляющая поднятые паруса.

57

Бомы — реи.

58

Кливер — косой парус.

59

Бейдевинд — движение судна под углом к ветру.

60

Штевень — нос корабля.

61

Голец — мелкая рыба из семейства карповых.

62

Матера — глубь острова.

63

Кубрик — судовое помещение для команды.

64

Плавник — дерево, выброшенное волнами на берег.

65

Севера — северные ветры.

66

Летовал — провел лето (как «зимовал»)…

67

Ленной — способный линять, то-есть сменять перья.

68

Гага — у поморов произносится «гаха».

69

Тюлени.

70

Неолитический век — более поздняя эпоха каменного века в Европе, в которую человек, кроме грубо вытесанных каменных орудий, уже пользовался каменными орудиями шлифованными и просверленными, но не был еще знаком с металлами.

71

Тралер — небольшой пароход с сетью и. другими приспособлениями для ловли рыбы.

72

Провинция в Англии.

73

Фунт стерлингов — около 10 р. на наши деньги.

74

Пирлесс — по-английски — несравнимый, несравненный.

75

Ярд — 0,91 метра.

76

Английский фут — третья часть ярда, 0,304 метра.

77

Тарполин — плотная, не пропускающая тепла и влаги мастика, употребляемая в строительной технике (для покрытия полов и др.).

Составной частью являются смолистые вещества.

78

Крупнейшее буржуазное телеграфное газетное агентство в С.-А. С. Штатах.

79

Влиятельнейшая консервативная газета.

80

Улица, на которой расположены редакции главнейших Лондонских газет.

81

Гидравлическим аккумулятором называется та часть гидравлической (т.-е. действующей с помощью воды) нагнетательной машины, в которой сосредоточивается вода под высоким давлением.

82

Английский фунт — 0,45 килограмма.

83

Сидней — один из крупнейших городов в ю-в. части Австралии.

84

Батавия — большой город, расположенный на западном конце северного берега острова Явы.

85

На северном берегу Австралии.

86

Гольф — залив.

87

Соверен — английская золотая монета в　1 ф. ст. = 20 шиллингов.

88

Эльфы — маленькие крылатые существа в германских и английских народных сказках.

89

Бриз — приморский ветер, дующий днем с моря, а ночью с берега.

90

Ящерицы из группы толстоязычных, живущие, главным образом, в Южной и Центральной Америке.

91

Грог — напиток из рома и воды с сахаром.

92

В виду отсутствия пастбищ в узких долинах рек, таджики пасут летом скот высоко в горах, почти на линии вечных снегов. Там они устраивают временные поселения — «летовки», — в которых женщины заготовляют на зиму молочные продукты, шерсть и топливо (кизяк).

93

Поселение, деревня.

94

Сушеный абрикос.

95

От караибского слова «буккан» (французское boucan) — решотка, на которой раскладывают для просушки на солнце мясо (индейский способ консервирования). Буканьеры — значит «сушильщики мяса».

96

«Марунинг», «маронировать» — значило «поступить, как с беглым негром». Маронами назывались негры-невольники Вест-Индии и Гвианы, которые после ряда восстаний были отправлены обратно в Африку и поселены в Сиерра-Лионе (Гвинея).

97

См. «Вокруг света в 80 дней». Роман вышел в издании «ЗИФ» (Стр. 320. Ц. 2 руб., в тисн. золотом переплете 2 р. 55 к.)

Книга содержит также роман Жюля Верна «Робур-завоеватель».

98

Василий Николаевич Платов — выдающийся этюдист, имеющий мировую известность.

99

Годовая подписка на этот журнал, указанная в № 1 «Следопыта», заменяется подпиской на 2-е полугодие тек. г.

100

См. «Решения» в предыдущем номере.

Content

ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ
1928 № 05

СОДЕРЖАНИЕ

Вниманию подписчиков!

НА СЛОМ!

КИТОВЫЕ ИСТОРИИ В песчаной бухте

КОГДА ЗЕМЛЯ ВСКРИКНУЛА

КИТИВИК

КАК ЭТО БЫЛО В долине зобатых таджиков

Что это такое?

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БОЧЕНКИНА И ХВОЩА СЕРИЯ ЮМОРИСТИЧЕСКИХ РАССКАЗОВ В. ВЕТОВА Красивая Меча

ПЕНИТЕЛИ МОРЕЙ

Редакция журнала «Всемирный Следопыт» объявляет

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

КИТЫ — HE РЫБЫ

ЗЕМЛЯ ВРАЩАЕТСЯ НЕРАВНОМЕРНО

ПОЧЕМУ МЕНЬШЕ ВЫПАДАЕТ ДОЖДЕЙ?

ПЛЕСЕНЬ — ИСТОЧНИК БОЛЕЗНЕЙ

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ШАХМАТНАЯ ДОСКА СЛЕДОПЫТА

НАШ ОТВЕТ ЧЕМБЕРЛЕНУ

ГАЛЛЕРЕЯ НАРОДОВ СССР (По материалам Центрального Музея Народоведения)

Примечания