Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Короткая поездка домой[1]

I

Я оказался рядом только потому, что должен был проводить ее из гостиной до парадной двери. Я плелся сзади. И это была неслыханная милость, ибо она была красавицей, в один миг однажды расцвела, а я оставался все тем же нескладным ровесником (всего на год старше) и едва осмеливался к ней подойти, когда мы на неделю приезжали домой. Вышагивая эти жалкие десять футов, я не смел ничего сказать или просто прикоснуться к ней, но втайне надеялся, что она сама что-нибудь предпримет, шутки ради, из чистого кокетства, просто потому что мы вдвоем и совсем одни.

До чего же она была обворожительна! С этими коротко постриженными мерцающими волосами, с этой нескрываемой уверенностью в себе, которую к восемнадцати годам обретают красивые американки, такой дерзкой, такой ликующей уверенностью... Свет лампы льнул к золотистым прядкам, зарываясь в них, вспыхивая бликами.

Она уже мыслями перенеслась в другой мир – туда, где ее ждали в машине Джо Джелк и Джим Каткарт. Еще год – и все, я окончательно потеряю Эллен, это я знал точно.

В общем, я плелся следом, каждым нервом чувствуя нетерпение ждущих в машине парней, опьяненный будоражащей рождественской кутерьмой и близостью Эллен, непостижимой ее красотой, заряжавшей сам воздух «сексапильностью», – все эти убогие слова, разумеется, весьма относительно передают тогдашние мои ощущения... И тут вдруг из столовой вышла горничная и, что-то шепнув, протянула ей листок. Когда Эллен прочла записку, глаза ее сразу померкли, будто упало напряжение в сети, – такое иногда случается в сельской местности, – померкли и вперились в неведомое пространство. Потом она как-то странно глянула на меня – я, вероятно, притворился, что не заметил этого, – и, ни слова не сказав, прошла следом за горничной в столовую и куда-то дальше, в глубь дома. Ну, а я торчал в холле, листая иллюстрированный журнальчик, минут пятнадцать.

А после в парадное ворвался Джо Джелк, раскрасневшийся от мороза, из-под ворота шубы матово белел шелковый шарф. Джо учился на последнем курсе Нью-Хейвенского университета, а сам я – только на втором. Джо был у нас известной личностью, как-никак член баскетбольной команды, и я считал его очень даже неглупым и видным парнем.

– Где Эллен, передумала, что ли?

– Не знаю, – уклончиво ответил я. – Вообще-то она уже собралась.

– Эллен! – крикнул он. – Эллен!

Дверь он не закрыл, и внутрь ворвался ледяной воздух. Джо взбежал на середину лестницы, ведущей наверх – он был своим человеком в этом доме, – и снова позвал Эллен. К перильцам второго этажа подошла миссис Бейкер, сказала, что Эллен внизу. И в этот момент в дверях столовой снова появилась горничная, явно чем-то взволнованная.

– Мистер Джелк, – окликнула она вполголоса.

Джо, разом помрачнев, обернулся, почуяв, что ему сейчас сообщат нечто малоприятное.

– Мисс Эллен велела передать, чтоб вы ехали без нее. Она приедет попозже.

– Что-нибудь случилось?

– Она не может пока ехать. Она приедет позже.

Джо медлил, не зная, как быть. Сегодняшняя танцевальная вечеринка была последней на этих каникулах, и он был без ума от Эллен. На Рождество Джо пытался подарить ей кольцо, но она – ни в какую, тогда он умолил принять хотя бы плетеную золотую сумочку, долларов за двести, не меньше. Не он один безумствовал, еще трое или четверо парней пребывали в таком же состоянии – все десять дней, пока Эллен гостила у родителей. И все-таки у Джо шансы были выше, он был богат, элегантен и в данный момент считался у нас в Сент-Поле[2] самой завидной партией. Я был уверен, что Эллен выберет именно его, однако она вроде бы всем жаловалась, что он «жутко положительный». Видимо, Джо недоставало роковой загадочности, что ж, когда мужчина увивается за молоденькой девушкой, которую пока мало волнует практическая сторона замужества, то... ну, в общем, ясно.

– Нет ее, – немного испуганно, но с вызовом произнесла горничная.

– Неправда.

– Она вышла через черный ход, мистер Джелк.

– Пойду посмотрю.

Он двинулся в сторону кухни, я пошел вместе с ним. Шведки-посудомойки косились в нашу сторону, маскируя свое любопытство сразу усилившимся скрежетом мочалок о сковороды. Вторая дверь, которую навешивали на черный ход зимой, была распахнута, и ветер грохал ею о косяк. Выйдя на заснеженный двор, мы увидели задние огни машины, только что свернувшей за угол в конце подъездной аллеи.

– Нич-ч-чего не понимаю, – медленно протянул Джо. – Поеду следом.

Я не стал возражать, я был слишком напуган грянувшей катастрофой. Мы помчались к его машине и потом на скорости начали метаться по всему кварталу, делая отчаянные, бессмысленные зигзаги, заглядывая в каждую машину. Через полчаса Джо сообразил, что это дохлый номер, – в Сент-Поле почти триста тысяч жителей. К тому же Джим Каткарт напомнил ему, что мы должны заехать еще за одной девушкой. Укутавшись в свою словно ощетинившуюся шубу, Джо забился в угол, точно раненый зверь, но поминутно подскакивал и наклонялся вперед, демонстративно всматриваясь в дорогу, страшно раздосадованный.

Девушка Джима совсем нас заждалась и тоже ужасно нервничала, но после того, что устроила Эллен, все это казалось сущей ерундой! Тем не менее мы не преминули про себя отметить, что подружка Джима смотрится великолепно. Да-а, есть в рождественских каникулах эта чудесная особенность: ты, не веря собственным глазам, вдруг замечаешь, как повзрослели твои друзья, как их изменила бурная жизнь вдалеке от дома, а ведь вроде бы знал их лучше некуда, с самого детства...

Джо Джелк изобразил галантное изумление, но вместо многословных комплиментов ограничился зычным и хриплым «хо!», и мы покатили в гостиницу.

Наш шофер подъехал не с той стороны, как оказалось, там все места для парковки были уже заняты, но благодаря этой нечаянной заминке мы увидели ее, Эллен, – она как раз вылезала из coupé[3] маленького авто. Джон прямо на ходу выпрыгнул наружу, не дожидаясь, когда машина остановится.

Эллен обернулась, но взгляд у нее был слегка отрешенный. Или изумленный? Во всяком случае, в нем не было ни тени тревоги; вероятно, ей сейчас было совершенно не до нас. Джо подбежал к ней, всем своим видом выражая оскорбленное достоинство и негодование и безмолвный укор. Я шел сзади Джо и говорил себе, что в принципе он совершенно прав. С таким настроем я к ним и подошел.

Тот тип сидел в машине – даже не соизволил вылезти, подать Эллен руку. На вид – лет тридцать пять. Лицо жесткое, сухощавое и вроде бы со шрамами. Губы его кривила легкая улыбка, довольно злобная. В глазах – насмешливый вызов всему человечеству, глаза затаившегося зверя, затаившегося при появлении особей иной породы. Взгляд беспомощный, но свирепый, в нем была обреченность и одновременно самонадеянность. В нем отражалось бессилие из-за невозможности действовать, но при этом – готовность воспользоваться малейшим проявлением слабости со стороны противника.

Я машинально отметил, что он из тех парней, которых во времена моего детства называли «пройдохами». Они торчали в табачных лавках, где, опершись одним локтем о прилавок, глазели на заскочивших за сигаретами покупателей, и одному Господу было известно, что у этих типов на уме. Они толклись в гаражах, где тайком чем-то приторговывали, они околачивались в парикмахерских и в фойе театров. Вот к какой категории я мысленно приписал этого типа, если он действительно был из тех самых типичных «пройдох». Такие же свирепые физиономии попадаются иногда среди карикатур Тэда[4].

Еще подростком я поглядывал в сторону таких парней с опаской, сами же эти окутанные флером порока темные личности смотрели на меня с нескрываемым презрением. Однажды мне приснилось, как один такой тип подходит ко мне и тихонечко говорит: «Ну что, малыш...» – успокаивающим, по его понятиям, голосом. И тогда я в панике бросаюсь к двери и колочу в нее изо всех сил... Вот что это был за субъект.

Джо и Эллен молча смотрели друг на друга; но ее лицо, как я уже упомянул, было несколько отрешенным. На улице мороз, холодина, а она даже не замечала, что у нее расстегнута шуба; Джо протянул руку, запахнул полы, Эллен машинально стиснула рукой ворот.

И тут этот малый, молча наблюдавший за ними из машины, начал хохотать. Причем ни единого слова, просто запрокинул голову и стал хохотать, до изнеможения, но и сам по себе этот смех был оскорбителен; такого не прощают. И я не удивился, когда Джо, вспыльчивый до чертиков, тут же резко обернулся и бросил:

– А ты тут при чем?

Малый отвел глаза, но не сразу, и ясно было, что он все равно ни на миг не выпускает Джо и Эллен из поля зрения. Он снова расхохотался, так же вызывающе. Эллен нервно повела плечиками.

– И кто же этот... этот... – голос Джо дрожал от возмущения.

– Ну, ты-ы... полегче, а-а? – врастяжечку произнес «этот».

Джо посмотрел на меня.

– Эдди, проводи девушек, ладно? – скороговоркой попросил он. – Эллен, ступай с Эдди.

– Эй, ты-ы, полегче, – повторил «этот».

Эллен с яростью втянула воздух сквозь стиснутые зубы, но руку у меня не вырвала, когда я повел ее и вторую свою спутницу к боковому входу. Я был крайне обескуражен тем, что она ничего не попыталась сделать и будто даже провоцировала их своим молчанием.

– Джо! Не заводись! – крикнул я, обернувшись. – Пошли!

А Эллен между тем сама тащила меня за руку, чтобы я шел быстрее. Когда мы уже нырнули в вертящиеся двери, мне показалось, что тот наглец вылезает из машины.

Спустя десять минут я стоял у дамской гардеробной и ждал девушек, вдруг вижу: из лифта выходят Джо и Джим. Причем Джо – ужасно бледный, глаза остекленевшие, по лбу течет кровь, белый шарф тоже в крови. А обе их шляпы, и его и Джима, – у Джима в руке.

– Он заехал Джо медным кастетом, – вполголоса объяснил Джим. – Джо даже отключился, на целую минуту. Скорее отправь коридорного за примочкой и лейкопластырем.

Мы припозднились, и в холле никого уже не было; снизу периодически доносились всплески джазовых мелодий, будто бы вихрь танца на миг отдувал в сторону тяжелые шторы, а потом они снова смыкались. Как только Эллен вышла из гардеробной, я сразу повел ее вниз. Проскользнув за спиной хозяев бала, встречавших гостей, мы вошли в полуосвещенную комнату с чахлыми пальмами, куда пары удалялись передохнуть. Мы сели, и я рассказал ей про Джо.

– Он сам виноват, – неожиданно заявила она. – Я же сказала ему, чтобы не вмешивался.

Ничего подобного! Ничего она ему не говорила, только тихонько цокнула языком – от нетерпения.

Я не выдержал и возмутился:

– Ты удираешь через черный ход, исчезаешь куда-то почти на целый час! А потом появляешься с каким-то неотесанным бандитом, который высмеивает Джо прямо в лицо.

– Неотесанным бандитом, – повторила она, словно пробуя на вкус, смакуя эти слова.

– А что, разве не так? Интересно, где ты ухитрилась его подцепить?

– В поезде, – ответила она и, похоже, сразу пожалела о своей откровенности. – Знаешь, Эдди, не лез бы ты не в свое дело. Видел же, что случилось с Джо?

У меня даже перехватило дыхание. Эллен, совсем рядышком, во всем блеске юной чистоты и свежести, такая беззащитная, хрупкая, прелестная, – и такое говорит...

– Это же разбойник, самый натуральный! – крикнул я. – Он может сделать с девушкой все что угодно. Он ударил Джо кастетом. Представляешь? Кастетом!

– А здорово ударил?

И так она это спросила, будто уже сто лет ждала от меня ответа, а я все чего-то мямлил. Зато теперь она смотрела прямо на меня, ей действительно было важно услышать, что я скажу; на один-единственный миг она пересилила свою отрешенность, но потом она снова отгородилась. Я говорю «отгородилась», потому что вскоре заметил, что как только заходила речь о ее дружке, веки Эллен слегка опускались, словно загораживая что-то – все загораживая, от моих глаз.

Наверное, я должен был что-то сказать, но так и не решился ее отчитать. Слишком неодолимо было очарование ее красоты и неотразимости этой красоты. Я даже начал изобретать для Эллен оправдания: возможно, тот человек совсем не такой, каким себя выставляет; возможно – что гораздо романтичнее – она с ним ради того, чтобы кого-то спасти. Когда я об этом подумал, в комнату отдыха начали забредать знакомые, пошли всякие расспросы, разговоры. Продолжать эту беседу мы больше не могли и поэтому вышли в зал и раскланялись с местными дуэньями. А потом мне пришлось отпустить ее в безбрежное и яркое море танцующих, и она самозабвенно закружилась среди столов, заваленных нарядными хлопушками и сувенирами, охваченная южной негой, со стоном исторгаемой медными глотками труб и саксофонов. Чуть погодя я увидел Джо, уже с полоской пластыря на лбу. Он сидел в уголке и так смотрел на Эллен, будто это она ударила его кастетом. Я не стал к нему подходить. И вообще мне было как-то муторно – что-то подобное я ощущал иногда после дневного сна, вдруг казалось, будто все стало совсем другим, и я проспал что-то очень-очень важное.

Вечеринка шла своим чередом: свистульки из картона, «живые картины», вспышки фотоаппаратов – для светской хроники в утренних газетах. Потом торжественное шествие парами на ужин, около двух часов организаторы вечеринки стали одеваться, всюду начали рыскать ищейки из полиции, вынюхивая, нет ли тут недозволенной выпивки[5], а остряки из газеты – высматривать скандальные сценки. Я же украдкой все время отыскивал глазами сияющую орхидею, приколотую к плечу Эллен: она мелькала то в одном конце зала, то в другом, похожая на плюмаж, венчавший головные уборы Стюартов[6]. Эта орхидея будила в моей душе нехорошие предчувствия, но вот наконец последние стайки сонных уже гостей потянулись к лифтам, а потом они, укутавшись до бровей в огромные шубы, стали потихоньку выбираться на улицу, ныряя в ясную и морозную миннесотскую ночь.

II

Средняя часть нашего города расположена на пологом склоне – на верху холма находятся дома жителей, а всякие учреждения, магазины и прочее – на уровне берега реки. Надо сказать, что эта, деловая, часть города выглядит довольно таки причудливо, сплошные подъемы и спуски, треугольные закутки, неопределенной формы площадки, о чем свидетельствуют даже названия, например, площадь «Семь углов». Едва ли найдется хотя бы дюжина горожан, способных нарисовать более или менее точную карту этого района, хотя каждый дважды в день пересекает его: кто на трамвае, кто на машине, кто пешком. Какими делами занимались в этой деловой части, лично я, если честно, никогда толком не знал. Точно помню, что там всегда стояли длинные цепочки трамваев, куда-то они, конечно, везли; что имелся один большой кинотеатр и много маленьких, увешанных плакатами «Долой Гибсона»[7], «Чудо-лошадь» или «Чудо-пес»; всякие магазинчики с забавными изображениями сыщика по имени Старый Король Брэди и прочих персонажей из дешевой библиотечки детективов, с сигаретами, стеклянными шариками и конфетами на прилавках. И еще было там такое место (вот его я мог бы найти запросто), где можно взять напрокат модный костюм и куда мы наведывались, по крайней мере, раз в год. Когда я был мальчишкой, то в один знаменательный день обнаружил, что на одной неприметной улочке есть и непристойные заведения, а еще там поблизости были ломбарды, дешевые ювелирные лавки, небольшие спортивные клубы и спортивные залы и нечто вроде салунов – слишком уж захудалых и низкопробных.

Наутро после вечеринки я проснулся поздно и долго нежился в постели, радуясь, что еще целых два дня не будет утренних молитв и классных занятий, что можно ничего не делать, разве что готовиться к очередной вечеринке. День был погожим и свежим – в такую погоду даже не замечаешь мороза, пока не начинает пощипывать щеки, – и вчерашние события теперь казались мне совсем далекими и почти нереальными. После позднего завтрака я решил побродить по улицам, шел приятный мелкий снежок, видимо, собравшийся сыпаться с неба весь день, но как только я дошел до середины средней части (никакого конкретного названия у нашего склона, по-моему, просто не было), все мое спокойствие сдуло, как ветром шляпу. Я больше не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме Эллен Бейкер. Я ужасно за нее переживал, я еще никогда ни о ком так не волновался. Я все медленнее и медленнее переставлял ноги, чувствуя неодолимое желание вернуться назад, отыскать ее, поговорить... но вспомнил, что сегодня она приглашена на чай, и ускорил шаг, однако мысли о ней не отступали, были даже более неотступными, чем обычно. А потом последовало неожиданное продолжение всей этой истории.

Так вот, значит, сыпал снежок, было четыре часа, в декабре в это время уже темнеет и зажигают фонари. Я прошел мимо ресторанчика с бильярдом: в витрине – гриль с сосисками, рядом с дверью несколько кресел. Свет внутри этой забегаловки горел, но скудный, несколько тусклых желтоватых кругов под потолком и больше ничего – светившиеся окна еле-еле разгоняли морозную мглу, не вызывая ни малейшего желания в них заглянуть. Короче, проходя мимо этого заведения и продолжая думать исключительно об Эллен – каждую секунду только о ней, – я заметил краем глаза четырех бродяг. И когда я уже отошел метра на три, один из них меня окликнул, не по имени, естественно, однако я понял, что он обращается ко мне. Я подумал, что это выпад в адрес моей енотовой шубы, и решил отмолчаться, но через пару секунд тот же голос снова меня окликнул, причем с наглой настойчивостью. Я с досадой развернулся. Примерно в десяти футах от меня он стоял со своими дружками и глумливо усмехался, точно так же, как тогда, глядя на Джо. Точно, это был вчерашний тип со шрамами на худой физиономии.

На нем было щегольское пальтецо, воротник наглухо застегнут, словно этому франту было холодно. Руки он засунул в карманы, на голове котелок, на ногах – высокие ботинки на застежках. Я испугался и пару секунд стоял не двигаясь, но страх пересилила злость, к тому же дрался я гораздо лучше Джо Джелка и поэтому решительно шагнул вперед. Приятели его на меня не смотрели, может, вообще не обратили внимания, но он точно меня узнал, это было видно по глазам.

«Ну вот он я. И что дальше?» – говорил его взгляд.

Я сделал еще один шаг, в ответ он беззвучно, но крайне презрительно рассмеялся и попятился назад, к своим. Я продолжал приближаться. Я хотел с ним поговорить, хотя и не представлял, о чем именно. Однако когда я подошел, он, видимо, раздумал со мной общаться и резко отступил назад, возможно, рассчитывал заманить в ресторан, поэтому резво проскользнул между своими дружками, причем эта троица смотрела на меня без малейшего удивления. Дружки были из той же породы – дешевые щеголи, – но в отличие от него даже довольно симпатичные; в их глазах не было этой животной злобы.

– Он зашел внутрь? – спросил я.

Дружки украдкой переглянулись, и я заметил, как они перемигиваются, после долгой паузы один спросил:

– Кто это он?

– Я не знаю, как его зовут.

В ответ – снова подмигиванье. Еще больше разозлившись, я храбро их обогнул и вошел в забегаловку. Несколько человек сидели сбоку, за стойкой, еще несколько гоняли бильярдные шары, но его не было ни там, ни там.

И снова мне стало не по себе. Если он вздумал завести меня в какой-нибудь закуток – а в глубине я заметил несколько приоткрытых дверей, – то лучше подстраховаться. Я подошел к кассиру.

– А где тот человек, который только что вошел?

Кассир тут же насторожился – или мне показалось?

– Какой человек?

– Ну этот... с худым лицом, в котелке.

– А когда он вошел?

– Минуту назад.

– Никого не видал, – он опять помотал головой.

Я выжидал. Те трое тоже вошли и тоже расположились у стойки – рядом со мной. Я чувствовал, как они исподтишка меня изучают, будто примериваются. Положение становилось все более опасным, в какой-то момент я развернулся и вышел на улицу. Пройдя несколько шагов, я снова развернулся и внимательно осмотрел ресторанчик, чтобы хорошенько его запомнить и, если что, потом найти. Дойдя до угла, я вдруг припустился бегом, нашел у гостиницы такси и поехал на вершину холма – домой.

* * *

Эллен дома не было. Миссис Бейкер спустилась в гостиную – поболтать со мной. Она была в прекрасном настроении и явно упивалась тем, что у нее такая красивая дочь, совершенно не подозревая ни о вчерашнем происшествии, ни о том, что вообще творится. Она радовалась, что каникулы заканчиваются – это так утомительно, а Эллен такая хрупкая... Потом она сообщила нечто чрезвычайно меня утешившее. Сказала: очень хорошо, что я заглянул, Эллен непременно захочет со мной повидаться, а времени у нее в обрез. Она ведь сегодня уезжает, поезд в восемь тридцать.

– Как сегодня?! – я оторопел. – А я был уверен, что послезавтра.

– Она хочет навестить Брокоу, в Чикаго, – объяснила миссис Бейкер. – Они все заманивали ее на какую-то вечеринку. Мы только сегодня решили, что все же стоит поехать. Она едет вместе с сестрами Ингерсол.

Я до того обрадовался, что чуть не начал благодарно трясти ее руку, еле удержался. Эллен вне опасности! И значит, это было лишь короткое приключение, ничего не значившее. Я чувствовал себя абсолютным болваном, но зато в полной мере осознал, как дорога мне Эллен и как бы я мучился, если бы с ней что-нибудь случилось.

– А когда она вернется?

– С минуты на минуту. Только что звонила мне из Университетского клуба.

Я сказал, что зайду попозже, поскольку жил совсем рядышком, к тому же мне хотелось побыть одному. Уже на улице я вспомнил, что у меня нет ключа, и поэтому я направился на подъездную аллею Бейкеров, чтобы пройти двором, в детстве мы так часто делали. Снег все еще падал, только теперь, в темноте, хлопья казались более крупными. Пытаясь рассмотреть под снегом тропинку, я вдруг мельком увидел, что дверь кухни, выходящая во двор, распахнута...

Я направился к ней – почему я это сделал, не знаю. Когда-то я, наверное, знал служанок Бейкеров по именам. Сейчас все было иначе, но меня-то они знали, и когда я вошел внутрь, то сразу почувствовал, как все разом насторожились – не только по оборвавшемуся разговору, но и по легкой нервозности: они явно чего-то ждали. И сразу начали суетливо изображать трудовое рвение, громко что-то обсуждать – все трое. Горничная посмотрела на меня с испугом, и я догадался... она ждет очередное послание – для передачи. Я кивком велел ей выйти в буфетную.

– Я все знаю, – сказал я. – Дело очень серьезное. Ты сейчас же закроешь дверь и запрешь ее, или я немедленно отправлюсь к миссис Бейкер.

– Мистер Стинсон, только не говорите хозяйке!

– Я не хочу, чтобы у мисс Эллен возникли неприятности – ну а если они возникнут, я тут же об этом узнаю, и тогда...

Я пригрозил ей самым страшным: я, дескать, обойду все агентства по найму и прослежу за тем, чтобы она больше ни к кому не смогла устроиться. Хорошенько ее припугнув, я удалился; через несколько секунд за спиной моей хлопнула дверь и раздался щелчок засова.

Буквально в ту же секунду я услышал, как перед парадной дверью притормозил огромный автомобиль, глухо звякнули зарывшиеся в рыхлый снег колесные цепи; это доставили домой Эллен, и я отправился назад, чтобы попрощаться.

Они опять прикатили все вместе, Джо Джелк и оба его приятеля, и ни тот, ни другой, ни третий не могли отвести от нее глаз, даже не соблаговолили со мной поздороваться. У Эллен была изумительная, подернутая нежным румянцем кожа, которой отличаются уроженки американского Севера, правда, годам к сорока эту красоту начинают портить маленькие жилки; в данный же момент еще сильнее раскрасневшиеся от мороза щеки Эллен пылали: изысканные оттенки роз явно взбунтовались и обрели дерзкую яркость гвоздик. Эллен и Джо, можно сказать, помирились, бедняга Джо был слишком сильно влюблен, чтобы вспоминать о вчерашнем; ну а Эллен, та поминутно заливалась беспечным смехом, но я-то видел, что в действительности ей нет дела ни до Джо, ни до его приятелей. Ей хотелось, чтобы они ушли, чтобы поскорее забрать в кухне записку, но я-то знал, что никакой записки Эллен не получит, что она в полной безопасности. Некоторое время обсуждали вечеринку в Нью-Хейвене и бал в Принстонском университете, потом мы, теперь уже вчетвером, вышли на улицу и тут же распрощались, каждый – при своих мыслях и настроении. Я был здорово расстроен и, как пришел домой, на час залег в горячую ванну, горюя о том, что для меня каникулы уже закончились – Эллен уезжает; сегодня я еще острее чувствовал, что она ушла из моей жизни.

Я никак не мог вспомнить какое-то дело, которое должен был сделать, но отложил, что же это такое? Вроде бы что-то связанное с миссис Бейкер, с тем, что она упомянула в разговоре. Я до того обрадовался, что ее дочь цела и невредима, что забыл спросить о чем-то весьма существенном.

Это касалось семейства Брокоу, – точно! – к которым Эллен отправляется в гости. Я хорошо знал Билла Брокоу; мы учились с ним в одной группе, в Йельском университете. И тут я вспомнил – и, резко поднявшись из воды, сел. Никого из Брокоу сейчас нет в Чикаго, они решили провести рождественские праздники на Палм-Бич!

Забрызгав весь пол, я вылез из ванны, накинул на плечи старый школьный пиджак и рысцой помчался к себе в комнату звонить. Соединили меня быстро, но выяснилось, что мисс Эллен уже отбыла на вокзал.

К счастью, автомобиль наш был на месте, и пока я, наспех вытершись, втискивался в одежду, шофер успел подъехать к самой двери. Было ветрено и морозно, к станции пришлось добираться сквозь метель, сквозь колючие снежные клубы. Я чувствовал, что творю что-то не то и вообще зря все это затеял, но когда в холодной черной мгле возникла, словно далекий мираж, новенькая ярко освещенная станция, я немного успокоился. Дело в том, что построена она была на земле, которой уже полвека владеет наша семья, и это каким-то образом оправдывало мою дикую выходку – так мне казалось. В любой момент я рисковал вторгнуться туда, куда небесные ангелы точно бы не посмели, но будучи отпрыском семейства со старинными крепкими устоями, упорно продолжал вести себя как последний дурак. Вся эта таинственная история выглядела уже далеко не безобидной, она была чудовищной! И теперь только я один мог спасти Эллен от неведомой, но кошмарной катастрофы, а еще – от скандала и вмешательства полиции. Я не ханжа, отнюдь, но тут было нечто иное, опасная темная стихия, я не мог допустить, чтобы Эллен одна пробиралась сквозь этот мрак.

Из Сент-Пола в Чикаго примерно в половине восьмого, с разницей всего в несколько минут, отправлялись три поезда. Ее был тот, который едет через Берлингтон: пока я бежал по вокзалу, ворота у этой платформы уже сомкнулись и лампа над ними погасла. Это было не страшно, я знал, что Эллен точно там, в одном купе с сестрами Ингерсол, миссис Бейкер сказала, что билет уже куплен, то есть этой ночью ее дочка была надежно спрятана.

Поезд, идущий через Милуоки, был в противоположном конце вокзала, тем не менее я успел в него заскочить. Однако я упустил из виду одно важное обстоятельство, из-за которого полночи не мог заснуть. Мой поезд прибывал в Чикаго на десять минут позже, чем ее. За это время Эллен могла уже исчезнуть в недрах города, как-никак одного из самых крупных в мире.

Я передал проводнику телеграмму для родителей, наказав отослать ее из Милуоки, а сам уже в восемь утра нахально протискивался между сгрудившимися в проходе пассажирами, перепрыгнув через тюки и сумки, сложенные в тамбуре. Я выскочил на платформу, едва не сбив с ног проводника. В первый момент я оробел и растерялся, оглушенный какофонией разных звуков, перекличкой звонков и гудков, пыхтением паровозов, самими масштабами огромного чикагского вокзала. Но потом понесся к входу в зал ожидания, точнее к единственной точке, где я еще мог ее найти.

Я угадал. Эллен, стоя у почтового закутка, сочиняла для матери телеграмму – одному Господу было известно, что она собиралась там наплести; увидев меня, она растерялась: на румяном лице отразился ужас, смешанный с изумлением. А еще оно стало хитрым, это личико. Эллен лихорадочно обдумывала ситуацию – ей хотелось притвориться, что она меня не заметила, и уйти по своим делишкам, но она не могла себе этого позволить. Я был слишком «своим человеком» в ее жизни. Поэтому мы молча глазели друг на друга, пытаясь найти подходящие слова.

– В общем, Брокоу сейчас во Флориде, – сказал я наконец.

– И ты проделал такой долгий путь, чтобы сообщить мне об этом. Я страшно тронута.

– Теперь ты это знаешь. Так что, может, тебе лучше сразу поехать в школу?

– Пожалуйста, оставь меня в покое, Эдди.

– А я бы доехал с тобой до Нью-Йорка. Я и сам решил пораньше вернуться в университет.

– Очень тебя прошу, оставь меня в покое. – Ее прелестные глаза слегка прищурились, и на лице отразилась какая-то звериная строптивость. Она с видимым усилием взяла себя в руки, во взгляде снова промелькнула хитринка, секунда – и вот уже ни следа от строптивости и хитрости, одна лишь задорная обезоруживающая улыбка, которая меня нисколько не успокоила.

– Эдди, глупенький ты мой, я уже достаточно взрослая и в состоянии сама о себе позаботиться, правда? – Я промолчал. – Я должна встретиться с одним человеком, понимаешь? Сегодня. Просто с ним повидаться. У меня билет на пять часов. Не веришь, могу показать.

– Я тебе верю.

– Ты этого человека совсем не знаешь... и вообще... какой ты все-таки еще наивный...

– Я знаю, кто это.

И снова она потеряла над собой контроль, и снова на лице ее появилось то жуткое неодолимое упрямство, и она почти прорычала:

– Оставь, наконец, меня в покое!

Я забрал у нее почтовый бланк и сам написал объяснение для миссис Бейкер. Потом посмотрел на Эллен и сказал – уже более жестко:

– Я поеду с тобой. А до пяти вместе где-нибудь поболтаемся.

Мой собственный голос, непривычно властный и уверенный, придал мне храбрости, на Эллен он, вероятно, тоже произвел впечатление; она покорилась – по крайней мере, в данную минуту – и без всяких протестов позволила мне купить билет.

Когда я пытаюсь восстановить тот день во всех подробностях, мне постоянно что-то мешает, словно память не желает что-то выпускать, или это моя совесть норовит что-то оставить незамеченным. То утро было пронзительно ярким, мы взяли такси и отправились в центральный универмаг, Эллен сказала, ей нужно кое-что купить, а там попыталась сбежать от меня через другой вход. Когда мы ехали вдоль озера по шоссе, целый час мне казалось, что за нами гонятся, я то резко оборачивался, то заглядывал в зеркало заднего обзора, однако ничего подозрительного так и не обнаружил, но после этих моих выходок на лице Эллен всякий раз появлялась вымученная усмешка.

Все утро с озера дул промозглый ветер, но когда мы отправились на ланч в ресторан «Черная скала», за окнами машины замельтешили легкие белые хлопья, и, наконец-то почти преодолев нервозную скованность, мы стали болтать о друзьях, о всякой ерунде. Но в какой-то момент Эллен вдруг посерьезнела и пристально на меня посмотрела, и глаза у нее были до того честные, до того искренние...

– Эдди, ты ведь мой самый старый друг, – сказала она, – уж ты-то должен знать, что мне можно верить. Если я дам тебе честное-пречестное слово, что точно приду к поезду, ты отпустишь меня на пару часов?

– Куда?

– Ну... – она медлила, чуть опустив голову, – думаю, каждый имеет право... попрощаться.

– Значит, ты хочешь попрощаться с этим...

– Да-да, – торопливо перебила она меня. – Только на два часика, Эдди, я обещаю, я честно обещаю, что подойду прямо к поезду.

– Ну что ж, за два часа вряд ли может случиться что-то нехорошее. Если ты действительно хочешь попрощаться...

Но тут я посмотрел ей в лицо и был награжден таким лицемерным взглядом, что даже вздрогнул: поджатые губы, глаза снова прищурены; ни намека на искренность и благие намерения.

Разгорелся спор. Ее доводы были беспомощными и расплывчатыми, мои – твердыми и краткими. Я приказал себе больше не поддаваться уговорам, не уступать бациллам слабости – а в воздухе между тем всюду носились бациллы зла. Эллен упорно старалась мне внушить, без малейших на то оснований, что за нее не стоит опасаться. Но она настолько была поглощена своей проблемой (не будем вдаваться в подробности), что ей никак не удавалось придумать что-то стоящее, она цеплялась за любые варианты, которые, как ей казалось, могли бы сбить меня с толку, и выжимала из этих вариантов все до последней капли. После каждого якобы вполне невинного предложения она сверлила меня взглядом, словно надеялась спровоцировать на заезженную лекцию о морали, которая, как полагается, будет завершена сладеньким утешением, – и это тут же развяжет ей руки. Я чувствовал, что она начинает нервничать. Дважды, прояви я чуть больше настойчивости, все кончилось бы слезами, – чего мне, конечно, очень хотелось – но, похоже, это было выше моих сил. Иногда я почти одерживал верх, почти добивался настоящего, а не притворного внимания и доверия, но она тут же от меня ускользала.

Около четырех я не дрогнув усадил Эллен в такси, и мы поехали на вокзал. Ветер снова стал резким и промозглым и швырял в лицо обжигающий снег, на улицах озябшие люди с несчастным видом ждали автобусов и трамваев, которые не могли вместить всех топтавшихся на остановке. Глядя на них, я пытался радоваться тому, что нам так повезло, никаких житейских забот и тягот, но на самом деле теплый и уютный мир представителей элиты, частью которого я был еще вчера, вдруг исчез. И в ней, и во мне появилось что-то – что-то враждебное, абсолютно не свойственное нашему привычному мирку; оно ощущалось и в громыхающих рядом трамваях, и в улицах, по которым мы проезжали. Я почти с ужасом пытался представить, что было бы, если бы я, скажем так, не вторгся коварно в замыслы Эллен. Люди, цепочкой растянувшиеся вдоль перрона в ожидании поезда, казались мне такими же далекими, как те, из моего благополучного мирка, только от вокзальной толпы постепенно относило меня самого, все дальше и дальше.

Билет я купил в тот же вагон, но на более дешевое место. Вагон был старого образца, с тусклым светом, с ковриками и обивкой, которые копили пыль вот уже лет двадцать. На ближайших местах было человек шесть, я их едва замечал, разве что как антураж той фантастической реальности, существование которой я, наконец, начал осознавать. Мы с Эллен вошли в ее купе, заперли дверь, сели.

И тут я вдруг обнял ее и нежно прижал к себе, но это была особая нежность, как будто Эллен была маленькой девочкой, но ведь она и была ею. Она вяло попыталась высвободиться, а потом затихла, покорно терпела мои объятья, вся напрягшаяся, сплошной комок нервов.

– Эллен, – потерянно пробормотал я, – ты просила, чтобы я верил тебе. Но мне-то ты точно можешь довериться, ведь правда? Может, тебе станет легче, если ты мне что-нибудь расскажешь?

– Я не могу, – еле слышно отозвалась она. – То есть... мне нечего рассказывать.

– Ты познакомилась с ним в поезде, когда ехала домой, и влюбилась, да?

– Не знаю.

– Скажи мне. Ты его любишь?

– Не знаю. Не спрашивай меня ни о чем, ну, пожалуйста.

Но я продолжал допрос.

– Называй это как хочешь, но он сумел тебя увлечь. И теперь хочет тебя использовать; пытается кое-чего от тебя добиться. Но он не любит тебя.

– Это так важно? – почти шепотом спросила она.

– А ты как думала? И вместо того чтобы постараться побороть это... эту слабость, ты сражаешься со мной. А ведь я люблю тебя. Слышишь? Я только сейчас решился сказать, но это уже давно. Я люблю тебя.

На ее нежном лице мелькнула глумливая усмешка, примерно такую же я видел у перебравших виски мужчин, которых жены пытаются увести домой. Но это, по крайней мере, было уже что-то осмысленное, человеческое. Я сумел добиться контакта, пусть совсем слабенького, все равно он был гораздо более надежным, чем раньше.

– Эллен, ответь мне на один вопрос. Он тоже собирался ехать этим поездом?

Она растерялась, спохватившись, помотала головой, но на секунду позже, чем следовало бы.

– Послушай, Эллен. Я хочу задать еще один вопрос, ты уж постарайся на него ответить. Если взять Западную ветку, то когда именно он должен был сесть на наш поезд?

– Не знаю, – произнесла она явно через силу.

И в этот момент я уже точно знал, что он здесь, в нашем вагоне, мне даже не нужно было ничего спрашивать. И она знала, что он где-то там, за дверью; кровь отлила от ее щек, а в глазах снова появилось звериное упрямство. Я спрятал лицо в ладони, пытаясь сосредоточиться и что-нибудь придумать.

Примерно час с лишним мы так и сидели, почти не разговаривая. За окном промелькнули огни Чикаго, потом Иглвуда, потом потянулись бесконечные пригороды, потом огни исчезли вообще – мы выехали на окутанные тьмой равнины Иллинойса. Казалось, даже поезд сразу немного съежился, ему стало неуютно и одиноко. К нам постучался проводник, предложил застелить постель, но я сказал, что не нужно, и он ушел.

Спустя какое-то время я убедил себя в том, что это вынужденное противоборство с Эллен нисколько не противоречит остаткам моего здравого смысла и веры в изначальную справедливость людей и мирового устройства. То, что цели этого типа были, как у нас принято говорить, «преступными», сомнений не вызывало, однако же не стоило приписывать ему изощренный, изворотливый ум, присущий только незаурядным личностям, равно как и считать его чудовищным злодеем. Он оставался тем, кем он был, – пройдохой, и действовал так, как диктовали ему его натура и корысть, заменявшие ему душу и сердце. И все же я почти наверняка знал, что мне предстоит увидеть, как только я открою дверь.

По-моему, Эллен даже не заметила, как я встал с диванчика. Она прикорнула в уголке, взгляд у нее был слегка затуманившийся, будто даже ее мысли, как и все тело, оцепенели. Чуть-чуть ее приподняв, я сунул ей под голову пару подушек и накрыл своей шубой ноги. Преклонив колено, поцеловал ее руки, потом вскочил, рванул дверь и вышел из купе.

Закрыв за собой дверь, я какое-то время постоял, привалившись к ней спиной. В коридоре горел только ночной свет – по одному светильнику в каждом конце. Постанывали вагонные сцепления, постукивали стыки рельсов, в соседнем купе кто-то громко сопел во сне. Спустя несколько секунд я разглядел у радиатора, прямо у двери курительной, знакомую фигуру... котелок, воротник пальто поднят, как будто этот тип замерз, руки в карманах. Как только я его увидел, он развернулся и вошел в курительную комнату, я тоже двинулся по коридору туда. Он сидел дальнем углу – на кожаной кушетке. Я плюхнулся в стоявшее у самой двери единственное кресло.

Войдя, я сразу же ему кивнул, а он в ответ разразился своим мерзким беззвучным смехом. На этот раз он корчился очень долго, казалось, он никогда не успокоится, и тогда я спросил, лишь бы как-то его заткнуть:

– Откуда вы? – я постарался произнести это как можно естественней.

Он прекратил смеяться и пристально на меня посмотрел, пытаясь понять, к чему я клоню. Когда он все же рискнул ответить, голос его был каким-то приглушенным, будто он говорил сквозь шелковый шарф, и каким-то очень далеким.

– Из Сент-Пола я, приятель.

– Ездили домой?

Он кивнул. Потом сделал глубокий вдох и жестким, угрожающим тоном произнес:

– В Форт-Вейне тебе бы лучше сойти, приятель.

Он был мертвецом. Он умирал. Да-да. Все это время. Но какая сила бурлила в нем, как кровь в жилах, это она гоняла его то в Сент-Пол, то обратно... лишь теперь она медленно иссякала. Теперь совсем иная сила, подталкивающая к смерти, наполняла того человека, который ударил Джо Джелка по голове кастетом.

Он снова заговорил, неровным голосом, превозмогая себя:

– Лучше бы тебе убраться отсюда в Форт-Вейне, приятель, а не то укокошу. – Он пошевелил рукой, спрятанной в карман, и я увидел дуло револьвера, обтянутое материей.

– Ничего у тебя не выйдет, – я помотал головой. – Учти: я все знаю. – Он зыркнул на меня своими бешеными глазами, пытаясь определить, вру я или нет. Потом зарычал и резко качнулся, будто хотел вскочить на ноги.

– А не убраться ли тебе отсюда, приятель, пока кости целы! – хрипло выкрикнул он. Поезд как раз сбрасывал скорость перед станцией Форт-Вейн, и крик этот прозвучал довольно громко из-за притихшего стука колес, но подняться на ноги мой противник так и не смог – видимо, слишком уже ослабел; мы так и сидели, испепеляя друг друга взглядом, а снаружи тем временем рабочие простукивали колеса и тормоза, а впереди громко и обиженно пыхтел паровоз. В наш вагон никто не зашел. Вскоре проводник закрыл дверь тамбура и прошел по коридору, поезд покинул затопленную тускло-желтым светом станцию и надолго нырнул в темноту.

То, что происходило после, растянулось, наверное, часов на шесть, но ощущение времени в памяти моей вообще не сохранилось: то ли эти часы промелькнули, как пять минут, то ли показались целым годом, не знаю. Он начал меня избивать, методично и деловито, выверяя каждый удар, не говоря ни слова, беспощадно. Постепенно мной овладевало ощущение странной... как бы это сказать... оторванности от всего и вся – нечто похожее я испытывал днем, только теперь это чувство было более глубоким и мучительным. Будто я куда-то уплываю, вот, пожалуй, самое подходящее сравнение. Я отчаянно цеплялся за ручки кресла, будто за единственный уцелевший осколок земного мира. Иногда, после очередного шквала ударов, я почти терял сознание. И почти радовался этому, подчиняясь полной апатии, но потом невероятным усилием воли все же возвращался назад, в этот мир, в этот вагон.

В какой-то момент я внезапно осознал, что больше не испытываю ненависти, больше не воспринимаю его как заклятого врага, и как только я это обнаружил, меня стал бить озноб, а лоб покрылся испариной. Он сумел сломать мою ненависть, так же, как сумел сломать душу Эллен, которая сейчас там, в купе; он охотится на людей, и силу, толкнувшую его тогда на драку в Сент-Поле, черпает в своей власти над ними, но эта сила, даже угасающая, вспыхивающая лишь редкими всполохами, все еще неодолима.

Видимо, он почувствовал перемену в моем отношении, потому что вдруг тихо, почти жалостливо произнес:

– Лучше бы тебе уйти.

– И не подумаю, – выдавил из себя я.

– Дело твое, приятель.

Он по-дружески меня предупредил. Он понимает, что я уже на грани, потому и предупредил. Жалко ему меня. Шел бы я куда подальше, пока не поздно. Ритм его очередной атаки был утешительно плавным, в такт ударам в голове прозвучало: «Лучше бы мне уйти – и тогда он зацапает Эллен». Тихонько вскрикнув, я выпрямился в кресле.

– Что тебе нужно от этой девочки? – спросил я. Голос мой дрожал. – Хочешь сделать из нее гулящую шлюху?

Во взгляде его забрезжило тупое удивление, казалось, я разговаривал с животным, которое не понимает, за что его наказали, в чем оно провинилось. После секундного колебания я решил пойти ва-банк:

– Тебе ее больше не видать; она мне поверила.

Он сразу почернел от злобы и завопил:

– Все ты врешь! – От его голоса мне стало холодно, как от прикосновения ледяных пальцев.

– Она поверила мне, – повторил я. – Тебе до нее не добраться. Ты ей уже не страшен!

Он сумел обуздать свою ярость. Его взгляд сделался вкрадчиво-ласковым, а на меня вдруг снова накатила знакомая странная слабость и апатия. К чему все это? К чему?

– У тебя слишком мало времени, – через силу произнес я, и тут меня осенило, я внезапно понял, что произошло. – Ты умираешь, тебя подстрелили где-то по дороге! – И только в этот момент я увидел то, чего до сих пор не замечал: на лбу его темнело круглое отверстие, будто от гвоздя на стене, где прежде висела картина. – Ты умираешь. Тебе осталось несколько часов. Все. Домой тебе уж не съездить!

Лицо его исказила гримаса, оно больше не было человеческим, ни живым, ни мертвым. Помещение наполнилось холодным воздухом и одновременно – ужасающими звуками: это было нечто среднее между кашлем и хохотом, он продолжал стоять, от него несло смрадом бесстыдства и святотатства.

– Это мы еще посмотрим! – прорычал он. – Я покажу тебе...

Он сделал шаг в мою сторону, потом второй, и было такое ощущение, что за его спиной – распахнутая дверь, дверь в зияющую бездну небывалого мрака и подлости. А после раздался предсмертный протяжный стон, то ли его самого, то ли этот стон несся из бездны... И в этот момент та гибельная клокочущая сила окончательно исторглась – вместе с долгим свистящим вздохом, он опустился на пол.

Не знаю, сколько времени просидел я там, оглушенный страхом и дикой усталостью. Следующее, что зафиксировала память, это начищенные до блеска ботинки сонного проводника, пересекающего курительную, а за окном – стальные фонари Питтсбурга, свет которых вспарывал плоскую ночную черноту. А еще на кушетке в углу темнело что-то длинное – чересчур эфемерное, если это человек, а для призрака, напротив, чересчур плотное. Но чем бы оно мне ни казалось, это было нечто безжизненное, окончательно умершее.

Через несколько минут я подошел к купе и открыл дверь. Эллен лежала на том же месте и спала. Свежий румянец сменился болезненной бледностью, но тело ее больше не было сковано напряжением, а дыхание было ровным и чистым. Проклятое наваждение отступило, истерзав и опустошив душу, но теперь она снова стала собой, моей обожаемой Эллен.

Я поправил подушку, накрыл Эллен одеялом, выключил свет и вышел в коридор.

III

Приехав домой на пасхальные каникулы, я чуть ли не на следующий день отправился в тот ресторанчик с бильярдом, в двух шагах от площади «Семь углов». Кассир, разумеется, никак не мог меня вспомнить, ведь несколько месяцев прошло, да и пробыл я у них тогда совсем ничего.

– Я ищу одного человека, который, по-моему, к вам часто заходил.

Описал я его довольно подробно, кассир тут же обернулся к замухрышистому типу, который сидел с таким видом, будто у него срочное важное дело, но он никак не вспомнит, какое именно.

– Эй, Коротышка, поговори лучше ты с этим парнем. Наверняка ему нужен Джо Варленд.

Замухрышка осмотрел меня с обычной для этой братии подозрительностью. Я подошел и сел рядом с ним.

– Джо Варленд помер, парень, – процедил он сквозь зубы. – Зимой.

Я снова описал его – его пальто, его котелок, его беззвучный смех и привычно настороженный хищный взгляд.

– Ну точно он, Джо Варленд. Только можешь его не искать, помер он.

– Я хочу кое-что о нем узнать.

– А что узнать-то?

– Ну, например, чем он занимался.

– А я почем знаю?

– Послушай! Я не из полиции. Просто хочу узнать, какой у него был характер, привычки. Он сам давно в могиле, так что ты его уже никак не подведешь. А я никому ни слова, железно.

– Ну-у... – он медлил, сверля меня взглядом, – очень он любил на поездах кататься. А в Питтсбурге устроил какую-то драку, и его повязал легавый.

Я кивнул. Теперь кое-что начинало проясняться.

– А на что ему дались эти поезда?

– Кто ж его знает, парень?

– Но ты наверняка что-то слышал, а? И тебе наверняка пригодятся лишние десять долларов?

– Пригодятся, – нехотя подтвердил Коротышка, – но слыхал я только одно, что будто бы он в поездах работал.

– Работал?

– Об этом своем бизнесе он никогда не рассказывал. Обрабатывал дурех всяких, которые одни разъезжали в поездах, без присмотру. Про эти его шашни мало кто знал, парень он был хитрый, умел зубы заговаривать, но иногда приезжал сюда с набитым кошельком и намекал, что у него щедрые подружки.

Поблагодарив Коротышку, я протянул ему десятку и вышел на улицу, переваривая услышанное; сам я ни слова не сказал о последней поездке домой неотразимого Джо Варленда.

Эллен на Пасху не приехала, а если бы даже и при-ехала, я бы все равно ничего ей не рассказал... зато летом мы виделись почти каждый день и подолгу болтали – обо всем, кроме этой истории. Иногда она неожиданно замолкала и придвигалась поближе – и я знал, о чем она в этот момент думает.

Конечно, этой осенью она уедет, а мне еще два года учиться в Нью-Хейвенском университете; но теперь мне не кажется, что все так уж безнадежно, как казалось тогда, зимой. Она стала моей – в каком-то смысле. Даже если я ее потеряю, она останется моей. И потом... а вдруг? Но как бы ни сложилось, я всегда буду ей принадлежать.

Примечания

1

Однажды я сгоряча изъял из этого рассказа целый абзац описания, на самом деле абсолютно здесь уместного, и перенес это описание в роман, только оно характеризовало теперь уже совершенно иной персонаж. Однако снова возвращать этот текст на место, в данный рассказ, было бы не менее рискованно, это уже походило бы на цитирование самого себя. – Ф. Скотт Фицджеральд.

2

Сент-Пол – административный центр штата Миннесота.

3

Зд.: салон (фр.).

4

Имеется в виду Томас Дорган (1877 – 1929) – известный американский художник и режиссер мультфильмов, автор многих популярных карикатур.

5

Описываемые события происходят в ту эпоху, когда в США действовал «сухой закон».

6

Плюмажи королевских особ из династии Стюартов были сделаны из трех пышных перьев.

7

Имеется в виду художник Чарльз Гибсон (1867—1944), создавший образ идеальной американки 90-х годов XIX века – полногрудой красавицы с тонкой талией и высокой прической, в 20-е годы в моду вошли короткие прямые платья и стрижка «под мальчика».

Content

Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Короткая поездка домой

I

II

III

Примечания