Элисон Уэйр

Екатерина Арагонская. Истинная королева

Alison Weir

KATHERINE OF ARAGON, THE TRUE QUEEN

Copyright © 2016 by Alison Weir

All rights reserved

© Е. Бутенко, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Самой лучшей, драгоценнейшей из матерей с любовью.

Колесо совершает полный оборот: вот с чего все началось.

Тысяча благодарностей за твою веру в меня, за безусловную любовь и поддержку.

Да благословит тебя Бог!

Я назвала свою дочь в честь Екатерины Арагонской, которая была женщиной честной и принципиальной, как ты.

…с той, кто вот уж двадцать лет

С ним рядом, как немеркнущий алмаз,

С той, кто горит к нему святой любовью,

Как к праведникам ангелы. Да, с той,

Кто даже под ударом грозным рока

Благословенье слала б королю.

Ну разве это все не благочестье?

У. Шекспир. Король Генрих VIII.

Акт 2, сцена 2 (перевод В. Томашевского)

Как остролист зеленеет

И никогда не желтеет,

Так и я во все времена

Был верен любви сполна.

Король Генрих VIII

Часть первая

Принцесса из Испании

Глава 1

1501 год

Английский берег приближался. Стоя у балюстрады на высоком юте, Каталина сквозь мечущиеся перед лицом золотисто-рыжие локоны различала зеленые и бурые холмы, шпили церквей, а рядом – жмущиеся друг к другу дома. Далеко внизу между землей и катящимся к ней судном пенилось сизое море; при взгляде на него кружилась голова. Из Ла-Коруньи, где над теплыми синими водами высится башня Геркулеса[1], или из залива Ларедо это виделось иначе! Отныне и впредь все пойдет по-другому.

Рядом с принцессой стояла Мария де Салинас, ее фрейлина и лучшая подруга.

– Скоро войдем в порт, – сказала ей Каталина. – Как подумаю, сколько лет я грезила об Англии, не могу поверить, что почти до нее добралась. Благодарю Господа, Мария, что ты со мной. Не хотела бы я оказаться здесь одна.

Никому другому инфанта не могла бы сделать такое признание.

– И я очень рада, что с вами, ваше высочество.

Мария была на два года старше Каталины, дружили они всю жизнь. Повинуясь порыву, Мария сняла головной убор и позволила ветру растрепать ее длинные волосы, волнистые и черные как ночь. Она едва не приплясывала от нетерпения, устремив взгляд сияющих глаз на землю впереди. Марию ведь тоже ждет неизвестность, вспомнила Каталина. Как и другие юные дамы из свиты инфанты, та должна была найти себе в Англии родовитого супруга. Однако если Каталина смотрела в будущее с определенной долей беспокойства, то Мария с трудом сдерживала восторг.

– Скоро я увижусь с принцем Артуром, – сказала инфанта.

Тысячу раз ей говорили, что ее суженый – чистое золото, красив, грациозен, наделен исключительными достоинствами, так что англичане восхваляют его и видят в нем надежду на славное будущее.

– Молю Бога, чтобы я ему понравилась.

«И чтобы все было хорошо», – добавила она про себя.

– Судя по письмам, принцу так же не терпится увидеть ваше высочество. Какое счастье иметь любящего супруга!

– Но как он может любить меня, если ни разу не видел? – Каталину давно уже мучило это сомнение, и сейчас она впервые высказала его вслух. – Его так впечатлил мой портрет?

Мастер Мигель, придворный художник ее матери, добился невероятного сходства.

– Но он прав в своих ожиданиях! Вы так милы.

– Ему всего пятнадцать! – возразила Каталина. – Он почти на год моложе меня. Думаю, ему диктовали, что писать, так же как и мне. И… – Она закусила губу. – Боюсь, он слишком мал для своих лет. Помните, как мой отъезд перенесли на год, чтобы он созрел для женитьбы, а потом отложили еще раз?

Это было странное дело, покрытое завесой тайны. Даже Марии Каталина не могла доверить своих подозрений, что с Артуром, вероятно, не все в порядке и ее приезд в Англию, уже отложенный несколько раз, стал возможен вследствие каких-то ужасных событий. Казалось, стоит высказать сомнения вслух – и они подтвердятся.

– По крайней мере, это дало мне время выучить французский! – бодро добавила инфанта.

Супруга короля Генриха и его мать, леди Маргарет, особенно настаивали на этом, потому что не говорили ни по-испански, ни на латыни. И еще они требовали, чтобы Каталина развила в себе привычку к вину, потому как вода в Англии была непригодна для питья. Инфанта с унынием покорилась. Каталина настроилась на то, что свыкнуться с жизнью в Англии будет непросто, придется выполнять множество подобных требований. Но кое-что среди них поставило ее в особенно большое затруднение.

– Король Генрих хочет, чтобы я забыла испанский, – открылась подруге Каталина. – Он считает, я буду более счастлива, не вспоминая родной язык. Доктор де Пуэбла написал об этом королю, моему отцу.

Доктор де Пуэбла был постоянным послом Испании в Англии, это он вел переговоры о браке инфанты.

– Король Генрих желает вам добра, ваше высочество, я в этом уверена, – успокоила подругу Мария.

– Я никогда не смогу забыть Испанию, – при воспоминании о родине у принцессы увлажнились глаза, – но намерена стать достойной англичанкой. – Она сморгнула слезы и продолжила: – Нам нужно подготовиться. – А потом, передразнивая свою дуэнью, добавила: – Я должна всегда помнить, что, едва ступив на землю Англии, перестану быть инфантой Каталиной и превращусь в леди Екатерину, принцессу Уэльскую!

Каталине объяснили, что ее имя нужно изменить на английский лад, дабы порадовать будущих подданных супруга. Ведь однажды, когда король Генрих умрет, принц Артур унаследует трон и она станет королевой Англии.

Мария засмеялась – Каталина так живо представила донью Эльвиру! Инфанта улыбнулась, но, спускаясь впереди Марии по крутой лестнице на нижнюю палубу, где располагались каюты – ее собственная и женщин из свиты, – она твердо решила отныне думать о себе только как о Екатерине.

Каюты были тесные и скрипучие, в них едва хватало места для перин, и после четырех дней в море воздух внутри был спертый. К счастью, на этом отрезке пути все складывалось благополучно, не в пример предыдущему – из Ла-Коруньи. Трудно было поверить, что инфанта отправилась в путь больше пяти недель назад, полная восторга перед долгожданной новой жизнью, которая вот-вот должна была начаться, и одновременно убитая горем от расставания с родиной и матерью, горячо любимой и почитаемой.

Четыре дня в бушующем штормовом море ослабили тоску по дому: что она значила по сравнению с опасностью пойти ко дну и непрерывными беспорядочными ударами в борт болтавших корабль волн. Каталину и ее спутниц ужасно, отвратительно тошнило. Вместо того чтобы совершенствовать свой английский, инфанта долгие часы лежала ничком, вцепившись в деревянную кровать, пока корабль то вставал на дыбы, то зарывался носом в волны, и молилась о прекращении бури. Больше всего Каталина боялась, что шторм был послан Богом в наказание за великий грех, который сделал возможным ее замужество, и что все они сгинут в пучине морской. Но Бог, похоже, оставил свою месть для другого раза. Никогда не забыть Каталине облегчения, когда капитану чудом удалось привести корабль в Ларедо. Там пришлось задержаться на целый месяц, и она была искренне благодарна за невольную передышку до окончания шторма. Снова подниматься на борт не хотелось, Каталина боялась вверять свою жизнь непредсказуемому нраву волн Бискайского залива и Ла-Манша. Благодарение Господу, они вели себя тихо, но все равно ее жутко тошнило.

В самой большой каюте, предназначенной для инфанты, Каталина и Мария застали донью Эльвиру. Дуэнья происходила из старой и уважаемой кастильской семьи, была предана королеве Изабелле и решительно намеревалась исполнить свой долг в отношении ее дочери. Слово доньи Эльвиры стало законом в свите инфанты. Строгая и гордая женщина, далеко за пятьдесят лет, с презрительным взглядом и острым языком, дуэнья свято блюла свой покой, давно забыв ощущения молодости, когда жизнь внутри бьет ключом. И тем не менее, несмотря на всю суровость этой дамы и ее закоснелые взгляды, королева безоговорочно доверяла ей и велела дочери поступать так же.

С трудом перемещаясь по тесной каюте, грузная донья Эльвира критически осматривала четыре платья, разложенные на кровати и дорожном сундуке: из красного с золотом дамаста, шелка, самого дорогого черного бархата и золотой парчи. Заботами Изабеллы ее дочь отправилась в Англию, одетая как подобает будущей королеве. Изрядная сумма была затрачена на приданое, призванное показать славу и величие Испании. В трюме ждали целые сундуки прекрасных платьев, сорочек, отделанных тончайшим черным кружевом, бархатных накидок с оторочкой золотой и серебряной тесьмой или жемчугом. Там имелись ночные рубашки с кружевной каймой для летнего времени и с меховой опушкой – для зимы, матерчатые чулки, долгополые киртлы – платья без рукавов на плотной подкладке, а также жесткие испанские «корзинки»[2], превращавшие юбки в подобие колоколов. Кроме того, в запертых на замки тяжелых металлических сундуках покоилась золотая и серебряная посуда, а также украшения инфанты. Екатерина восторженно вскрикивала, когда мать показывала ей роскошные ожерелья из драгоценных камней, золотые цепочки, распятия и броши, изготовленные специально для нее.

Потом королева Изабелла положила на протянутые руки дочери великолепно вышитую крестильную рубашку:

– Для твоих детей. Молю Бога, чтобы Он благословил тебя множеством сыновей. Я надеюсь, ты станешь для Англии источником всевозможных радостей.

При воспоминании об этом Каталине захотелось расплакаться.

– Вот это, – вынесла вердикт дуэнья, указывая на платье из дамаста, – если ваше высочество не возражает.

– Конечно, – согласилась инфанта.

Мать наказала ей во всем полагаться на суждение доньи Эльвиры.

Инфанта терпеливо стояла, пока три ее фрейлины – Мария де Салинас и сестры-двойняшки Исабель и Бланш де Варгас – надевали на нее «корзинку», сорочку, киртл, а поверх него роскошное платье со шнуровкой на спине и присборенными, широкими, низко свисающими рукавами. Донья Эльвира собственноручно застегнула на шее Каталины тяжелое золотое ожерелье с буквой «К» из драгоценных камней и изображением граната – личным символом принцессы.

– Гранат приносит плодородие, – говорила королева Изабелла. – Первое, что ты должна сделать для принца Артура, – это родить ему сыновей.

Каталине было десять лет, когда это ожерелье изготовили. В то время заботы о продолжении королевского рода еще относились к далекому будущему. Однако сейчас инфанте хотелось бы знать больше о процессе обретения сыновей. И мать, и дуэнья говорили ей, что обязанность жены – во всем подчиняться воле мужа и что дети рождаются от его удовольствия. Мать, с многочисленными ссылками на Священное Писание, немного рассказала ей о том, как появляются дети, и тем не менее все это было окутано дымкой тайны. Очевидное смущение Изабеллы и разные околичности лишь привели девочку в замешательство и утвердили в мысли, что достойные люди о таких вещах распространяться не любят. Однако через несколько недель она выйдет замуж, тогда-то ей все и откроется.

Донья Эльвира взяла в руки отрез тончайшего батиста, очень изящно отделанный по кромке.

– Ее величество распорядились, чтобы ваше высочество до свадьбы носили вуаль, – вспомнила дуэнья о своих обязанностях, расчесывая длинные волосы Каталины и покрывая вуалью ее рыжую головку.

Но вот принцесса появилась на главной палубе. Матросы выпрыгивали на забитую народом пристань, обматывали канатами швартовые тумбы и причаливали корабль, но всё вокруг – и Плимут, и собравшиеся приветствовать ее люди, и весело трепещущие на ветру флаги – сквозь складки вуали виделось ей как в тумане.

Как только трап был установлен, стала высаживаться свита. Первым величественно сошел начальник эскорта, гранадский герой граф де Кабра. За ним следовали первый камергер двора Каталины дон Педро Манрике, муж доньи Эльвиры, второй камергер Хуан де Диеро, духовник Каталины Алессандро Джеральдини, три епископа, а дальше – стая дам, служанок, придворных и слуг, все разодетые в пух и прах, в лучших платьях и ливреях. Никто не посмел бы сказать, что отправленная в Англию дочь властителей Испании, их католических величеств короля Фердинанда и королевы Изабеллы, испытывает недостаток хоть в самой малости.

Каталина сходила по трапу последней, в сопровождении внушительной доньи Эльвиры; та была в великолепном платье из зеленого дамаста и черного бархата, седые волосы дуэньи скрыты под массивным чепцом. Этого мгновения Каталина дожидалась всю жизнь – по крайней мере, сейчас ей так казалось, – но с трудом верила, что он настал. Она держалась горделиво, с подчеркнутым достоинством, ведь она представляет здесь своих родителей и Испанию, самую влиятельную силу во всем христианском мире.

Впереди нарастал звук радостно-возбужденных голосов. После четырех дней качки инфанта чувствовала легкое головокружение. Ступив наконец на землю, она ощущала торжество, смешанное с благоговейным трепетом. Вот оно – королевство, правительницей которого она однажды станет. По воле Бога удостоилась она этой чести и получила в мужья незнакомого принца.

Мэр Плимута и его приближенные в подбитых мехом алых мантиях ожидали инфанту, замерев в глубоких поклонах.

– Добро пожаловать, ваше высочество! – прогремел мэр. – Добро пожаловать в Англию!

– Благодарю вас, господа, – ответила Каталина, наклоняя голову.

Она разучивала эти слова на борту корабля. По-английски инфанта говорила не слишком хорошо, с сильным акцентом, но намеревалась поработать над этим.

Толпа одобрительно гудела. Некоторые с разинутыми ртами глазели на слуг-мавров из испанской свиты инфанты, но большинство толкали друг друга локтями, чтобы получше рассмотреть новую принцессу. Каталина смутилась, сделавшись предметом такого жадного любопытства, хотя и знала: по мнению ее отца, английскому королю повезло заполучить для своего сына невесту из Испании.

– Эти люди не могли бы встречать ваше высочество с большей радостью, будь вы самим Спасителем! – воскликнул кто-то из свиты Каталины.

Донья Эльвира нахмурилась. Мужчинам не полагалось столь бесцеремонно обращаться к принцессе. Но даже строгая дуэнья была удовлетворена тем, как приняли ее подопечную.

– Его милость король шлет вам свои приветствия, моя госпожа, – сказал мэр. – Он с нетерпением ждет момента, когда вместе с принцем Артуром сможет лично приветствовать вас в Лондоне. А пока, чтобы порадовать ваше высочество, подготовлен большой праздник.

Каталина была в растерянности: земля продолжала раскачиваться под ногами. Но она не могла допустить, чтобы это помешало ей произвести хорошее впечатление, а на это у нее был особый расчет.

– Пожалуйста, поблагодарите от моего имени мэра, – сказала инфанта дону Педро Манрике, который немного говорил по-английски. – Для меня большая честь быть его гостьей.

За спиной раздавались голоса матросов, выгружавших с корабля багаж принцессы. Граф де Кабра напряженно следил за тем, как переносили на берег железные сундуки с сотней тысяч крон – первой частью приданого Каталины. Его обязанностью было неустанно охранять эти сокровища.

Сияющий и раздувшийся от важности мэр с видимым удовольствием сопровождал инфанту сквозь возбужденную, кричащую от радости толпу к месту торжества. Первые впечатления Каталины от Плимута и его обитателей были ужасны. В Испании она привыкла видеть каменные фасады домов, за которыми скрывались дворики-патио, а здесь целые улицы были застроены вплотную прочными фахверковыми домами. Некоторые, что побогаче, имели в окнах блестящие стекла ромбовидной формы. Соломенные крыши возвышались над верхними этажами и свешивались в узкие, заполненные народом переулки. Запах рыбы в этом кипящем жизнью порту проникал всюду. Каталина видела, как женщины приветствуют возвращающихся домой моряков, целуя в губы – у всех на глазах! Такого не потерпели бы в Испании, где женщины вели почти затворническую жизнь и почитали себя счастливицами, если им дозволялось ухватить краем глаза какой-нибудь отблеск мира со своего балкона.

В красивом дворце дворяне и знать Девона почтительно выстроились за длинными, обильно накрытыми столами. Когда в зал вошли Каталина и сопровождавшие ее лица, все низко поклонились, затем зазвучали фанфары и была произнесена молитва.

Инфанта почти не прикасалась к еде. Ее все еще подташнивало, пища выглядела странно и на вкус тоже была непривычной; к тому же вуаль мешала с должным изяществом донести пищу от тарелки до рта. Вынужденная разделять трапезу с незнакомыми мужчинами, Каталина чувствовала себя неуютно: в Испании частная жизнь высокородных дев тщательно охранялась, а здесь все свободно глазели на нее. Однако, очевидно, в Англии обычай другой, и ей нужно привыкать к этому. Юная инфанта через своего камергера отвечала на комплименты, которые ей делали, и изо всех сил старалась проявлять обходительность и дружелюбие. Она помнила: ее мать всегда стремилась вызвать расположение людей любого ранга, стараясь, чтобы им было с ней легко. К моменту прощания с добрыми жителями Плимута Каталина уже не сомневалась: они питали теплые чувства к ней самой, а не только к ее высокому статусу.

Юная испанка ощущала потребность воздать хвалу Господу за благополучное прибытие в Англию. Покинув дворец, инфанта осведомилась, где она могла бы помолиться. Мэр охотно отвел ее в церковь Святого Андрея, где кругленький и сверх меры восторженный маленький священник отслужил для нее мессу. Полная возвышенных чувств, Каталина преклонила колена и молилась о том, чтобы Его гнев не обратился на нее за тайный грех, совершенный другими ради ее блага, чтобы и дальше у нее в Англии все складывалось так же хорошо, как прошло в Плимуте.

На улице принцессу ожидали конные носилки, рядом был готов эскорт из лордов Девона, чтобы сопровождать гостью в Эксетер – место ночлега испанских гостей. Каталина предпочла бы остаться в Плимуте, однако мэр передал донье Эльвире письмо от доктора де Пуэблы: королю Англии не терпится увидеть инфанту, его уже и так заставили ждать достаточно долго, а потому гостье следует торопиться и как можно скорее ехать на восток, в Лондон. Принцесса забралась в носилки и удобно устроилась на расшитых шелковых подушках. Донья Эльвира, хорошо изъяснявшаяся по-английски, распорядилась задвинуть шторы: испанский этикет требовал, чтобы до свадьбы лица невесты королевского дома никто не видел.

Каталина не могла уснуть. Флюгер на шпиле церкви Девы Марии и Святого Магнуса рядом с домом настоятеля Эксетерского собора скрипел и кряхтел так, что инфанта послала слугу с жалобой. Однако уснуть ей мешало не только это. Через два дня в чужой стране Каталина плакала, уткнувшись в подушку, от горячего желания оказаться дома, в Испании, возле матери. А подумав о том, что должна чувствовать сейчас сама Изабелла, Каталина зарыдала еще безутешнее, ведь от королевы уехало последнее дитя.

– Madre, madre! – сквозь слезы взывала она.

Сколько Каталина себя помнила, мать всегда управляла ее жизнью, несмотря на то что у королевы много времени отнимали государственные дела или войны. Не одно столетие Испанией владели мавры, жестокие и дикие, вошедшие в союз с дьяволом. Они заполонили детские ночные кошмары Каталины и страшили ее не меньше, чем Эль Роба-Чикос, о котором говорили, будто он уносит детей в мешке.

С молоком кормилицы Каталина впитала истории о том, как сотни лет правители христианских королевств Пиренейского полуострова храбро сражались против мавров, постепенно, пядь за пядью, отвоевывая у них свою землю. Ей рассказывали о великом празднике, когда ее отец, король Арагона, и ее мать, королева Кастилии, поженились и объединили Испанию под своей властью. Оба рьяно стремились к освобождению страны от мавров, и в 1492 году последнее королевство мавров – Гранада – пало к ногам победоносных властителей.

Каталине тогда было шесть, но она прекрасно помнила переправу на лошадях через реку Вега с родителями, братом Хуаном и сестрами. Все они благоговейно ждали, когда покажется огромный серебряный крест короля Фердинанда на сторожевой башне дворца Альгамбра, а рядом с ним водрузят королевский штандарт. Это было сигналом для вступления королевской процессии в город. Каталина никогда не забудет клича «За короля Фердинанда и королеву Изабеллу!», который повторяли сотни ликующих зрителей. Или того, как отец и мать упали на колени, чтобы возблагодарить Господа за дарование им блистательной победы.

Тогда еще все королевские дети были вместе. Печальная Изабелла, одетая во все черное и оплакивавшая своего мужа Альфонсо Португальского – она прожила с ним всего семь месяцев и овдовела, когда он разбился, упав с коня. Хуан, принц Астурии, обожаемый наследник престола – «мой ангел», как называла его мать. Самая красивая в семье, буйная нравом Хуана, страстно желавшая выйти замуж. Благодушная Мария – и Каталина, младшая из всех.

Это были счастливые годы. После завоевания Гранады Каталина и ее сестры жили в Альгамбре. Для детей древняя крепость была волшебным местом, им нравилось исследовать старинные дворцы, отделанные разноцветными плитками, с диковинными мавританскими украшениями, павильонами и внутренними дворами, обрамленными галереями из арок, водными садами, прудами и прохладными фонтанами в туче брызг. Когда-то калифы держали там свои гаремы. Вид на горы Сьерра-Невада из дворца Хенералифе, куда на лето выезжали эмиры, был захватывающий.

Принцессы-христианки покидали свой летний дом крайне редко, только если дела государственной важности требовали их присутствия. Каталина делала это неохотно. Она снова заплакала, вспомнив те долгие вольные дни в Альгамбре, когда она играла или училась в ожидании далекого будущего. Грустно сознавать, как ты был счастлив когда-то и не понимал этого.

Мать, полагая, что принцессам пойдет на пользу хорошее образование, назначила в наставники Каталине благочестивого Алессандро Джеральдини. Он научил ее читать и писать, преподал основы латыни и классиков древности, а кроме того, давал ей книги религиозного содержания, чтобы развить ее ум и научить добродетели. Теперь он приехал в Англию вместе с воспитанницей в качестве ее духовника. У своей дуэньи Каталина научилась шитью и танцам, плетению кружев и сложной испанской вышивке черными нитками по белому полотну. Грехом гордыни было бы заявить, что она стала мастерицей в вышивании, но кое-чему все же научилась.

Год, когда ей исполнилось семь лет, был особенным. Незадолго до падения Гранады Христофор Колумб вернулся в Испанию и доложил, что открыл за Атлантическим океаном новый мир. Королева Изабелла дала ему денег на путешествие, поэтому именно к испанскому двору Колумб доставил золото и взятых в плен дикарей. Темнокожие язычники были одеты причудливо, но выглядели испуганными и больными. Каталине больше понравились красивые птицы и растения, что показывал ей Колумб, сверкая глазами в предвкушении грядущих новых путешествий. Наставник объяснил Каталине, как важны открытия Христофора Колумба: турки держат в руках Восточное Средиземноморье, а потому жизненно важно найти новые торговые пути на Восток. Однажды отец Алессандро с мечтательным взглядом сказал, что надеется когда-нибудь посетить этот новый мир и увидеть все своими глазами.

Сестры вышли замуж и покинули родной дом раньше Каталины, это было неизбежно. Ей исполнилось десять, когда Хуана спешно отбыла во Фландрию, чтобы стать супругой эрцгерцога Филиппа Красивого, герцога Бургундского; после этого жизнь стала намного тише. Инфанта Изабелла хотела уйти в монастырь и утопить свою печаль в молитвах, но у короля Фердинанда были другие планы, и она была отослана обратно в Португалию, чтобы стать супругой нового короля – Мануэля, кузена ее погибшего мужа. Через три года юная Изабелла умерла, Марию выдали замуж за Мануэля, и Каталина осталась одна.

Незадолго до этого ее семью постигла величайшая трагедия. Инфанта все еще горевала о своем брате Хуане, прекрасном рыцаре: он умер четыре года назад в расцвете сил, не успев оправдать возлагавшихся на него надежд. Ему было всего-то девятнадцать лет. Потеряв своего ангела, родители Каталины были безутешны. Нежный Хуан недолго пробыл мужем юной и энергичной Маргариты Австрийской, сестры эрцгерцога Филиппа. До Каталины доходили слухи, что умер он, переусердствовав на супружеском ложе. Она не вполне понимала смысл этого выражения, но с болью в сердце сознавала, как и все остальные, что Испания лишилась наследника-мужчины и теперь наследницей стала Хуана – неуравновешенная, несчастная Хуана. Она с детства отличалась взбалмошностью, а измены мужа превратили ее жизнь в пытку.

Королева Изабелла заметно постарела, ее утомили заботы, опустошила скорбь. Когда-то свежее, чистое лицо стало одутловатым, морщинистым, зелено-голубые глаза потускнели от вечной тревоги. И все же для Каталины благочестивая мать оставалась образцом христианской королевы. Есть люди, которые утверждают, мол, не женское это дело – править державой и не пристало женщине брать власть над мужчинами, но Изабелла доказала, что они ошибаются. Она верховодила в королевстве и начальствовала над армиями, не поддаваясь чисто женским слабостям. Каталине рассказывали, что мать родила Марию во время военного похода на мавров и уже через несколько дней снова была в седле.

У Изабеллы не хватало времени для семьи, но она всегда любила своих детей, неустанно пеклась об их благополучии и, когда представлялась такая возможность, лично наблюдала за их образованием. Королева заботилась о своих детях, тогда как их хитромудрый, своекорыстный отец больше интересовался теми выгодами, которые отпрыски могли ему принести. Каталину приучили уважать и слушаться отца, но она не любила его так, как мать. Младшая дочь хотела во всем быть похожей на свою родительницу и решила всегда следовать ее примеру.

Незадолго до расставания («Боже, не допусти, чтобы навсегда», – молила она теперь) Изабелла сказала:

– Из моих детей ты, Каталина, больше всех похожа на меня. Я молюсь, чтобы твоя жизнь сложилась счастливее.

В тот миг Каталина почувствовала, трепеща: так и будет, раз уж мать просила за нее Бога. Она не хотела думать о той минуте, когда они скажут друг другу слова прощания. Ее отъезд так часто откладывали, что она почти перестала в него верить. Однако в конце концов настал неотвратимый день, когда она в последний раз преклонила колена перед матерью, чтобы получить благословение, была поднята заботливыми руками и заключена в объятия. При воспоминании об этом Каталина снова заплакала в подушку, терзаемая мучительной тоской.

Этой ночью дежурила фрейлина Франсиска де Касерес. Она спала на соломенном тюфяке у изножья кровати Каталины, разметав темные локоны по подушке, но сейчас приподнялась, протирая миндалевидные глаза:

– Ваше высочество? Что случилось? Почему вы плачете?

Каталина не любила Франсиску, ей гораздо больше нравилась Мария, но нужно было с кем-нибудь поговорить.

– Думаю, я немного тоскую по дому. – Она всхлипнула, стараясь успокоиться. – Франсиска, вы скучаете по матери?

– Конечно, ваше высочество. Наверное, это было бы неестественно, если бы мы не тосковали.

– Вы думаете, мы когда-нибудь еще увидимся со своими матерями?

– Вероятно, в ближайшее время нет, ваше высочество. Но принцу Артуру, возможно, когда-нибудь захочется посетить Испанию, или королева Изабелла приедет в Англию.

И первое, и второе весьма маловероятно, мрачно подумала Каталина. На ее памяти мать ни разу не покидала Испанию. И вновь принцессу затопило желание оказаться рядом с Изабеллой. «Если я буду продолжать в том же духе, то сойду с ума», – сказала она себе. Ее бабушка лишилась рассудка. Каталина помнила визит к старой королеве Изабелле в мрачный замок Аревало: пожилая дама сказала, что ее преследуют призраки. Для юной Каталины это было страшным испытанием. Воспоминания о встрече с полоумной старухой навсегда врезались ей в память. А сейчас поползли слухи, что Хуана стала еще более неуравновешенной, устраивала истерики и набрасывалась на фламандских придворных дам, потому что Филипп заглядывался на них. «Боже Милостивый, не дай мне кончить тем же!» – взмолилась про себя Каталина.

Она приучила себя к мыслям о принце Артуре. Всю жизнь инфанта думала о нем как о своем муже, хотя их брак по доверенности был заключен всего два года назад, а в прошлом году обряд провели повторно, в подтверждение нерасторжимости их союза. Теперь король Генрих намеревался устроить торжественный прием и такую великолепную свадебную церемонию, какой Англия еще не видела, хотя родители Каталины настаивали на умеренных тратах – они не хотели, чтобы из-за их дочери принимающее ее королевство несло убытки. Однако король упорствовал, и Каталина догадывалась почему. Этот брак был ему нужен, дабы узаконить свою власть, ведь он был королем только по праву завоевателя и нуждался в отблеске славы могущественной Испании. Трата целого состояния на свадебные торжества была малой платой за признание Фердинандом и Изабеллой его прав на престол.

Каталина понимала: ее отца беспокоило непрочное положение английского короля. Генрих победил Ричарда в битве при Босуорте, тем не менее до Испании доходили сведения, что у прежнего монарха осталось много родственников, готовых оспорить у Генриха корону. Имелись даже претенденты, которые уже пытались лишить короля власти. И все же в прошлом году Фердинанд сказал дочери, что в Англии больше не осталось ни одной капли сомнительной королевской крови и престолу больше ничего не грозит. Инфанте было неприятно вдаваться в раздумья об истинном смысле этих слов, и она старалась отделаться от навязчивых мыслей. Но не так-то просто было отмахнуться от слухов о том, на что пошел король Генрих для достижения своих целей…

Каталина снова задумалась: каков собой Артур? На портрете был изображен юнец с розовыми щеками, узкими глазами с тяжелыми нижними веками и надутыми губами, похожими на бутон розы. Он выглядел таким незрелым, по-девичьи нежным и совсем не походил на царственного героя, какими их описывают люди. «Но портреты часто лгут, – нашептывал невесте внутренний голос. – Как и люди».

Она не станет никого слушать и принимать сомнения близко к сердцу. Ночью чего только не придет в голову, а утром все будет выглядеть по-другому.

Флюгер, к счастью, больше не скрипел. Франсиска тихонько посапывала, и Каталина решила последовать ее примеру. Она перевернулась на спину и смежила веки, стараясь думать только о приятном.

В Догмерсфилде Каталина так иззябла, что ей никак не удавалось унять дрожь. Верхние покои во дворце епископа отапливались камином, пламя с ревом рвалось в трубу. Инфанта записывала английские фразы, сидя за столом перед камином, но пока одна сторона ее тела, ближайшая к огню, согревалась, другая промерзала до костей. Когда Каталина наконец заставила себя встать, чтобы справить нужду за ширмой в дальнем углу, зубы у нее стучали. Тепло очага не могло побороть холода каменных стен. Зима решительно вступала в свои права, и Каталина с удвоенной силой гнала от себя навалившуюся тоску по теплой Испании. Как она вынесет долгие месяцы этой кусачей, промозглой погоды?

В опочивальне с жарко горящим камином было лишь немного теплее. Мария принялась готовить Каталину ко сну и только успела расшнуровать ее платье, как послышался громкий топот множества копыт по булыжной мостовой под окнами. Поднялась суматоха, потом до них донесся сердитый мужской голос.

В опочивальню ворвалась донья Эльвира; ее обычно холодно-суровое лицо пылало, а осанистая фигура излучала ярость.

– Король и принц Артур здесь! – хриплым голосом, тяжело дыша, провозгласила дуэнья.

Каталина затрепетала – вот-вот она увидит их!

– Его величество ведет себя возмутительно! – пыхтела донья Эльвира, не обращая на нее внимания. – Мы сказали ему, что ваше высочество удалились почивать, но он заявил, что хочет вас видеть. Я ответила, что вы не можете видеться ни с кем, так не положено, а он посмотрел на меня таким злобным взглядом, будто я вас похитила и прячу от него.

Достаточно неприятно было услышать, что король разгневан, но еще тревожнее было другое: мнение доньи Эльвиры оказалось не таким уж непререкаемым, как привыкла считать Каталина. Основы мироздания вдруг сдвинулись с места, земля закачалась под ногами инфанты. Но принимать это в расчет не следовало, главное – не нанести обиды королю во время их первого, решающего свидания. Будущее принцессы покоилось в его руках, он был здесь полновластным правителем, и ей нужно было считаться с этим больше, чем кому бы то ни было другому. О чем только думает донья Эльвира?

– Я должна пойти к его величеству, если он этого требует, – сказала инфанта. – Мария, пожалуйста, зашнуруй мое платье снова.

Та начала исполнять повеление, но донья Эльвира остановила ее гневным жестом.

– Ваше высочество останется здесь! – постановила дуэнья, болезненно изумленная таким внезапным и противным обычаю непослушанием. – Этот английский король – грубый, неотесанный мужлан. Ваша мать предупреждала меня, чего стоит ожидать, но он не проявляет уважения к испанским обычаям! Он потребовал от меня ответа, почему я не позволяю ему увидеться с вами, и когда я объяснила, спросил: «Что не так с принцессой? Она дурна собой или уродлива?» Ваше высочество, я бы не стала повторять его слова, но вам следует знать.

Дело шло все хуже. Донья Эльвира должна была понять, что они теперь в Англии и здесь не следует так уж цепляться за испанские представления о приличиях. Заносчивость дуэньи грозила разрушить шаткое равновесие, достигнутое годами осторожных дипломатических переговоров.

– Я сказала ему, – продолжила донья Эльвира, – что в Испании юная дама появляется перед мужчиной только под вуалью. Я объяснила, что вы готовитесь ко сну. И знаете, что он ответил?

Сердце Каталины упало.

– Он заявил, что это Англия и он увидит вас, даже если вы уже легли в постель. Какой стыд! Мы оказались среди дикарей!

Это нужно было прекратить.

– Донья Эльвира, – твердо сказала Каталина, – король – мой свекор, и это его страна. Мы должны слушаться его приказаний и соблюдать английские обычаи. Я умоляю вас, не думайте обо мне плохо, но я должна выполнить его повеление.

Донья Эльвира посмотрела на нее так, будто у нее на глазах ягненок впервые заблеял. Последовала короткая напряженная пауза, потом дуэнья произнесла:

– Я не глупа, ваше высочество. Я не осмелилась и дальше перечить королю, даже ради соблюдения приличий, а потому сказала, что вы примете его. У меня не было выбора, как вы говорите! Мария, зашнуруй платье и принеси мне вуаль.

Восстановив свой авторитет, дуэнья взяла гребень и без особой нежности принялась водить им по волнистым, длиной до бедер, золотисто-рыжим волосам Каталины.

Инфанта терпеливо сносила это, поглядывая на себя в зеркало. Что бы ни говорила дуэнья, если король попросит ее приподнять вуаль, она сделает это. Мать, конечно же, все узнает – донья Эльвира усердно строчила отчеты, – но Каталина верила, что Изабелла поймет ее. Она согласится с тем, что ее дочь должна была исполнить желание короля Генриха. Каталина смотрела на свое отражение, сердце ее стучало, и теперь она дрожала не только от холода. Ей оставалось лишь робко надеяться, что королю Генриху и принцу Артуру понравится ожидающее их зрелище. Милое круглое личико, решительный маленький подбородок, нежные серые глаза, мягко очерченные губы и чистый лоб.

– Если он будет настаивать, чтобы вы подняли вуаль, ваше высочество, не забудьте, как нужно блюсти скромность взгляда, – внушала донья Эльвира. – Опустите глаза долу, как приличествует скромной девушке! И не поднимайте их.

Каталина мигом была приведена в порядок, вуаль вернулась на место. Мария игриво улыбнулась принцессе и быстро спустилась вниз, чтобы поклониться королю и пригласить его подняться в покои своей госпожи.

Один удар сердца – и Каталина окажется лицом к лицу со своей судьбой. И вот в комнату уже входит жизнерадостный граф де Кабра, угодливо кланяется; вместе с ним появляется высокий мужчина средних лет, в костюме для верховой езды, в теплой накидке и сапогах. Лицо у него угловатое, нос выдается вперед, как клюв, седеющие песочного цвета волосы рассыпаны по меховому воротнику, а проницательный взор устремлен на нее почти с жадностью. Дорогие меха и бархатная шляпа, украшенная самоцветами, – невозможно было сомневаться, что перед инфантой стоял его величество король Генрих VII Английский, первый правитель из дома Тюдоров. Инфанта опустилась на колени, свита последовала ее примеру.

– Добро пожаловать в мое королевство, принцесса Кэтрин, – произнес король.

Граф перевел его слова. Генрих выступил вперед, взял Каталину за руки и поднял ее. Голос у него был высокий, но мужественный, притом довольно мелодичный. Каталине говорили, что в его жилах течет валлийская кровь – от предков по отцовской линии, а валлийцы были известны своей музыкальностью.

Не успела Каталина ответить, как король отпустил ее руки, приподнял вуаль – и улыбнулся.

– Послы не лгали, – удовлетворенно произнес он. – Я наслышан о богатствах Испании, но здесь находится ее бесценное сокровище. Ваше высочество, мы вдвойне рады видеть вас благодаря вашей красоте и миловидному лицу.

Король поднес к губам ее руки и поцеловал их, а дон Педро Манрике тем временем перевел его слова.

– Благодарю вашу милость, – пролепетала Каталина, повторяя разученную недавно фразу, и улыбнулась, не обращая внимания на каменное лицо доньи Эльвиры.

– Мне говорили, что вы не похожи на настоящую испанку, – сказал ей Генрих. – Судя по рыжим волосам, вы пошли в Ланкастеров, как я и Артур. По Божьей воле вы так же похожи на англичанку, как мы! Родство очевидно, потому как все мы происходим от старика Джона Гонта и короля Эдуарда Третьего! Я не мог бы найти более подходящей пары для своего сына.

– Я очень горжусь своей английской королевской кровью, – произнесла по-испански Каталина. – Меня назвали в честь моей прабабки Каталины Ланкастер.

– Дочери Гонта! Хорошо, хорошо. Но вы не должны позволять старику отвлекать вас от мужа! – весело воскликнул король, отходя в сторону и уступая место юноше, который в окружении нескольких лордов стоял в дверях.

Поначалу Каталина испугалась, хотя сумела удержать на лице улыбку. Перед ней стоял мальчик с портрета – немного повзрослевший и все-таки другой. Принц Артур был высок и рыжеволос, как и его отец, к тому же источал уверенность в себе, свойственную рожденным на троне, однако плотная дорожная одежда не могла скрыть хрупкость его членов. Платье висело на нем. Даже при свечах инфанта заметила, что на бледных щеках юноши вместо румянца горят лихорадочные красные пятна.

Каталина вновь преклонила колена. Артур неуверенно улыбнулся ей, учтиво поклонился и поднял ее. Руки у него оказались холоднее, чем у нее. Потом он наклонился и быстро коснулся губами губ своей невесты, точно так же, как у нее на глазах делали люди в Плимуте. Ей тогда объяснили, что в Англии так принято. Каталина не смела взглянуть на донью Эльвиру.

Артур на латыни спросил ее, хорошо ли прошла поездка. Голос его звучал звонко и мелодично. Она заверила принца на том же языке, что все сложилось как нельзя лучше.

– Повсюду в Англии меня принимали очень тепло.

– Я слышал, ваше высочество чудом избежали кораблекрушения, – заметил Артур. – Мы все очень тревожились и испытали облегчение, получив известие, что вы счастливо добрались до берега.

– Это было страшное испытание, – призналась Каталина, ища в его лице хоть искру тепла, какой-нибудь намек на то, что он находит ее привлекательной.

– Но теперь вы здесь.

Они неловко улыбнулись друг другу. Надо было сказать что-нибудь еще, но тут король пришел к ним на помощь и позвал всех выпить вина, чтобы отпраздновать эту счастливую встречу и обсудить пышные свадебные торжества, которые он планировал устроить.

Артур говорил мало. Вежливо поинтересовался, удобно ли она устроилась и что думает об английской пище, произнес еще несколько любезностей в том же духе. Каталину расстроила его сдержанность. По сравнению с сердечным приемом, оказанным королем Генрихом, супруг отнесся к ее появлению довольно прохладно. Она подумала о письмах, которые он присылал, полных томительного ожидания встречи. Да он ли их сочинял? Или она разочаровала его? Она не чувствовала в Артуре никакого пыла, ни единого признака страсти, какую ее брат Хуан питал к своей невесте. Зато она заметила в принце то, что у Хуана обнаружили слишком поздно, – признаки слабого здоровья. Ее супруг выглядел неважно, она даже испугалась, не страдает ли он какой-нибудь страшной болезнью. Тем не менее этого молодого человека она была обязана полюбить как своего мужа. Мать сказала Каталине, что от нее самой зависит, покорит ли она его сердце.

– Вы, наверное, утомились, пока добирались сюда, сударь, – сказала она, подумав, что латынь звучит слишком напыщенно, и решив как можно скорее выучить английский. – Здесь холодно, и земля, должно быть, застыла, так что трудно скакать на лошади.

– Я промерз до костей, ваше высочество, – признался Артур. – Думаю, после Испании Англия кажется вам очень холодной страной.

– Это так, но я уже начинаю любить Англию.

Это была не вполне правда – во время поездки Каталина мало что успела увидеть. Лишь изредка, когда приоткрывались занавески, ей удавалось краешком глаза углядеть хоть что-нибудь. Однако то была политика, и однажды, если будет угодно Господу, ее утверждение станет правдой.

– Подойдите к огню, мой господин, – пригласила она.

Король с одобрением наблюдал, как они вместе идут по комнате. Артур принял бокал вина, отхлебнул из него и закашлялся.

– С вашим высочеством все в порядке? – забеспокоилась Каталина.

– Зимняя простуда, ничего больше, – ответил он и снова кашлянул.

– Надеюсь, скоро вам станет лучше! – подбодрила его принцесса.

– Ваше высочество очень добры. Простите меня, если я приветствовал вас не так тепло, как следовало бы. Меня утомили поездка в Истхэмпстед, где я встретился с моим отцом-королем, и обратный путь. Скоро я приду в себя и стану более приятным собеседником. Надеюсь. Я рад, что вы здесь.

Принц вспыхнул, и Каталина ощутила к нему более теплое чувство. Она приняла усталость и, возможно, робость за безразличие. Мир ее снова обрел равновесие: даст Бог, все будет хорошо.

Разошлись все только после полуночи. Каталина была безмерно довольна собой. По просьбе короля она призвала своих музыкантов развлекать его и Артура. Под мелодичные звуки гобоев и свирелей она и ее фрейлины танцевали медленную, величавую паванилью с двумя тактами на шаг. Выпив вина и отведав засахаренных фруктов, Артур немного взбодрился и захотел присоединиться к ним, поэтому Каталина и дамы из ее свиты научили его с достоинством исполнять баху. По окончании танца все зааплодировали, а принц поцеловал руку своей суженой.

Когда на следующее утро он уезжал, то выглядел немного лучше.

– Прощайте, моя госпожа. Я буду с нетерпением ждать вас в Лондоне.

Она сделала реверанс, он наклонился поцеловать ей руку и вышел, чтобы присоединиться к отцу и их свите.

Сердце у Каталины щемило. Бедный мальчик, он сильно болен! «Боже, верни ему здоровье!» – безмолвно молилась она.

Глава 2

1501 год

Скоро они будут в Лондоне. Ближайшую ночь проведут в Кингстоне, а назавтра окажутся во дворце архиепископа Кентерберийского в Ламбете, к югу от великой реки Темзы. Кавалькада следовала вдоль русла по волнистым холмам Суррея. Зимний пейзаж был угрюм, небо сплошь затянуто облаками, а в воздухе кружились едва заметные снежинки. Каталина зябко поеживалась в своих носилках, закутанная в меха до самого подбородка, и хотела только одного – согреться.

Вдалеке слышался шум приближающегося отряда всадников. Они были уже совсем рядом, и, выглядывая наружу сквозь узкий зазор между кожаными занавесками, Каталина видела целую армию красно-черных ливрей. Возглавляли процессию два человека, одетые более нарядно: молодой мужчина и мальчик. Оба держались в седлах горделиво и прямо. Подъехав вплотную, мужчина – румяный и дородный джентльмен в бархатной накидке, подбитой и окантованной собольим мехом, – сделал отряду знак остановиться.

– Господа, мы ищем принцессу Уэльскую! – выкрикнул он. – Его милость король послал нас встретить ее и сопроводить вместе со свитой в Ламбет.

– Я здесь, сэр. – Каталина отодвинула занавески носилок.

Граф де Кабра подошел и встал рядом, чтобы исполнять роль переводчика.

Мужчина и мальчик немедленно спешились, сняли украшенные перьями шляпы и встали на колени прямо на дороге.

– Эдвард Стаффорд, герцог Бекингем, к вашим услугам, моя госпожа, – торжественно произнес румяный мужчина. – Имею честь представить вам принца Генриха, герцога Йоркского, второго сына короля.

Каталина обратила взгляд на юношу, стоявшего на коленях рядом с герцогом: хорошо развитый для своих лет паренек с пухлыми розовыми щеками, узкими глазами и похожими на бутон розы, как у Артура, губами. Только Артур был бледным и худым, а его брат – крепким и пышущим здоровьем. Даже коленопреклоненный, он источал жизненную энергию и самоуверенность. Не приходилось сомневаться в том, что это действительно принц.

Каталина попросила их подняться, отметив про себя, что накидка Генриха была великолепного алого цвета, с опушкой из горностая, и что он во весь рот улыбался ей, дерзкий бесенок!

– Добро пожаловать в Англию, ваше высочество! – Голос у Генриха еще не начал ломаться, но все равно звучал внушительно. – Принц, мой брат, шлет свои приветствия и поручил мне сказать, что он в нетерпении считает дни до свадьбы.

Дерзким взглядом Генрих давал понять, что сам на месте Артура считал бы их с еще большим остервенением. Сколько лет этому мальчишке? Конечно, он не мог быть на пять лет моложе Артура, хотя Каталина не сомневалась, что слышала именно это. Он вел себя так, будто ему уже шестнадцать, а не десять!

– Стоит вашему высочеству удобно устроиться в носилках, и мы сопроводим вас в Кингстон, – произнес герцог Бекингем. – Темнеет быстро, и вам лучше поскорее оказаться под кровом. Если вам что-нибудь понадобится, только скажите.

Каталина поблагодарила его, задвинула шторки и снова плотно закуталась в меха. Принц Генрих вызвал у нее легкое беспокойство. Он был красивым юношей, очаровательным, вне всякого сомнения, и даже в это краткое свидание успел показать, что стоит выше этикета. Артур был сдержанным и робким, и Каталина постоянно думала о том, что все могло бы пойти иначе, будь она обручена с его братом. Не принесло бы ей обручение больше радости? Волнения?

Даже размышляя об этом, Каталина чувствовала себя вероломной предательницей. Как могла она лелеять такие мысли о десятилетнем ребенке? И все же было так просто увидеть в этом мальчике будущего мужчину. А осознание того, с какой легкостью мог затмить Артура младший брат, вызывало тревогу. Оставалось молить Господа, чтобы принц Генрих оказался не слишком честолюбивым!

Каталина стояла спокойно, насколько ей позволяло внутреннее волнение, пока донья Эльвира и фрейлины готовили ее к торжественному въезду в Лондон. Надев на принцессу дорогие испанские сорочки, над украшением которых потрудились златошвеи и вышивальщицы, они помогли ей управиться с широкими обручами «корзинки», зашнуровали киртл так плотно, что едва оставили ей возможность дышать, потом натянули на нее тяжелое бархатное платье с рукавами в форме колоколов и длинной сборчатой юбкой.

Критически оглядывая себя в зеркале, Каталина ловила взгляды Марии, а ее подруга прятала улыбку.

– Из-за всего этого я выгляжу квадратной. Я слишком мала ростом для такого наряда. Почему я не могу надеть английское платье?

Донья Эльвира была потрясена.

– Потому что они непристойны, ваше высочество! – отрезала дуэнья. Она не таила своего ужаса перед видом английских женщин, одетых в платья, не скрывавшие очертаний фигуры, с широкими вырезами и без всяких обручей. – Кроме того, это платье выбрала для вас ваша почтенная матушка-королева. Она самое дорогое!

Донья Эльвира была не в духе. Валики жира под ее подбородком ходили ходуном. Она уже проиграла битву по поводу носилок. Каталина намеревалась проехаться по Лондону на коне, чтобы люди могли ее видеть. Принцесса настояла на своем, но донья Эльвира решилась восстановить свой авторитет.

– Вы должны носить и это тоже! – распорядилась она.

«Это» была маленькая шляпка с плоской тульей и широкими полями, как у кардиналов.

Дуэнья водрузила ее на голову подопечной поверх богато расшитого венецианского чепца и завязала золотой шнурок под подбородком. Никто, к счастью, не вспомнил о вуали.

Благодарение Господу, ноябрьское небо посветлело и было не слишком холодно. Каталина постепенно привыкала к английскому климату, а потому подумала, что вытерпит поездку без накидки. Она хотела выглядеть перед горожанами как можно лучше. Это будет ее день. Король, королева и принц Артур не сыграют в нем особой роли.

За огромными дверями Ламбетского дворца испанская свита Каталины – прелаты, сановники, знать и рыцари, все в ее честь обряженные в наилучшие платья, – выстроилась в процессию. Принцессу ожидала покрытая яркой попоной лошадь в пестрой сбруе, к седлу было пристроено широкое мягкое сиденье. Каталина остановилась рядом, стараясь блюсти достоинство. Вперед выступил неприятного вида человечек с сутулой спиной, редкой бородкой, крючковатым носом и в накидке из желтого дамаста. Донья Эльвира в высокомерной и пренебрежительной манере представила его как доктора де Пуэблу. Человечек низко, с большой учтивостью поклонился, и Каталина протянула ему руку для поцелуя. В качестве посла ее отца при дворе короля Генриха доктор де Пуэбла сделал очень много для того, чтобы она сегодня оказалась здесь, – насколько много, ей, вероятно, никогда не доведется узнать. Как же глубоко, наверное, замешан де Пуэбла в темных делах, которые сделали возможным ее брак! У него наверняка имеются свои секреты. Однако он ловкач, в этом сомневаться не приходилось, и ей следовало быть ему благодарной. Более того, Каталине стало жаль его, такого неказистого. Она понадеялась, что дуэнья ополчилась на него не из-за внешности.

– Я буду сопровождать ваше высочество, – сказал инфанте де Пуэбла.

Он заслужил эту честь.

Когда Каталина уселась на лошадь, согбенный доктор не без труда взобрался на своего коня, и процессия неспешным торжественным шагом двинулась вдоль реки в Саутуарк. По пути де Пуэбла указывал на важные места Лондона. На противоположном берегу реки располагалось величественное Вестминстерское аббатство, возвышавшееся над остроконечными крышами Вестминстерского дворца.

– Здесь возводят на трон английских королей, ваше высочество. А вот там, впереди, на той стороне, видите, вдоль берега – дома знати и Стрэнд, дорога, которая ведет в город.

Домов было много, рядом с каждым сбегал к реке красивый сад. А за ними, как сказали Каталине, Судебные инны и прекраснейший монастырь Черных Братьев – доминиканцев.

Над городскими крышами возвышался собор Святого Павла – внушительное здание с мощным шпилем, очевидно самая большая церковь в этом море стрельчатых пиков. Справа располагался еще один крупный монастырь – Сент-Мэри-Овери. Сразу за ним виднелся Лондонский мост. По обе стороны проезжей части моста стояли впритык лавки, дома и даже маленькая церквушка!

Каталина почувствовала, что начинает проникаться симпатией к доктору де Пуэбле: он оказался знающим и словоохотливым провожатым, дружелюбным вопреки неприятной внешности.

– Мост соединяет город с тем берегом Темзы, который называется Суррей, – объяснял доктор, пока они переезжали через него, прокладывая себе путь сквозь толпу.

Огромная надвратная башня на другой стороне моста служила въездом в город. Проехав через ворота, Каталина попала наконец в Лондон.

Принцессу тут же окружили толпы сгоравших от нетерпеливого любопытства горожан, которые отчаянно толкались, чтобы получше ее разглядеть. Повсюду, куда бы она ни взглянула, из окон высоких, весьма богатых по виду домов свешивались разноцветные флаги и гобелены, а уши ее едва не разрывались от бесконечного радостного перезвона колоколов. Церквей тут, похоже, были сотни. Шум приветствий оглушал, однако Каталине было обидно, что некоторые простолюдины смеялись над нарядами ее свиты и, тыча пальцами в крещеных мавров, кричали: «Вон эфиопы, они как черти из преисподней!»

Продвижение вперед замедлилось из-за напора горожан. Шесть раз за время пути Каталина останавливалась, чтобы полюбоваться сложными живыми картинами, устроенными в ее честь. Этот город, должно быть, и правда не бедствовал, раз мог позволить себе такие траты: украсить площадки, где давались представления, цветастыми геральдическими щитами и нарядить в святых и мифических героев множество людей, которые громко прославляли свою будущую королеву музыкой и стихами. При виде огненного валлийского дракона, усевшегося на крышу бутафорского замка, Каталина изумленно ахнула и пришла в себя только после того, как ей сказали, что это изображение красного дракона правителя Кадваладра, полулегендарного валлийского предка короля.

Петляя, процессия по Фенчёрч-стрит добралась до Корнхилла, а потом – до Чипсайда. Тут Каталина заметила короля Генриха и принца Артура: они наблюдали за ней из окон красивого дома. Король приветственно поднял руку, принц поклонился. Рядом с ними стояла полная женщина с добрым лицом, одетая в бархатный чепец с длинными наушниками, напоминавший очертаниями треугольный фронтон дома; она смотрела вниз и улыбалась Каталине. Должно быть, это королева Елизавета, догадалась та. Королева переписывалась с ее матерью, говорила, что ждет не дождется, когда Каталина станет ее дочерью, обещала заботиться о ней с любовью. Каталине тоже не терпелось познакомиться с королевой Елизаветой. Выглядела та очень мило, и, конечно, окружающие тоже так думали: многие приветствовали ее одобрительными возгласами.

Кавалькада остановилась рядом с искусно выточенным каменным крестом. Лорд-мэр Лондона, возглавлявший многочисленную депутацию господ в меховых накидках и с тяжелыми золотыми цепями на шее, произнес для Каталины формальное «добро пожаловать в Лондон». Это были олдермены и шерифы города, а также представители богатых ремесленных и торговых гильдий.

Лорд-мэр говорил, доктор де Пуэбла переводил.

– Вашему высочеству, вероятно, любопытно будет узнать, что этот крест установлен королем Эдуардом Первым в честь его возлюбленной супруги королевы Элеоноры Кастильской, которая состоит в числе предков вашего высочества. После ее смерти король воздвиг тринадцать крестов в тех местах, где оставалось в течение ночи ее тело на пути в Вестминстерское аббатство. Мы молимся о том, чтобы брак вашего высочества с нашим принцем был таким же счастливым.

Когда мэр и знатные граждане закончили выражение верноподданнических чувств, Каталина со свитой проследовала в собор Святого Павла, где через два дня должно было состояться ее бракосочетание. Здесь она преклонила колена в холодном просторном нефе, и дневные торжества увенчались великолепным благодарственным молебном.

Вернувшись в Ламбет, Каталина с удовольствием приняла кубок вина и пригласила фрейлин присоединиться к ней у камина. Все были преисполнены радостного возбуждения и восторга от впечатлений дня.

– Эти живые картины! – воскликнула Исабель де Варгас. – Они, наверное, обошлись королю в целое состояние.

– Они были прекрасны, – согласилась Каталина, потом увидела игриво приподнятые брови Марии и расхохоталась. – Ты тоже заметила! Дамы, в одной из картин архангел Гавриил напомнил мне, что моя главная обязанность – родить детей, потому что ради этого Бог даровал людям способность к чувственным наслаждениям. А в другой человек, одетый как наш Господь, предстал передо мной и сказал: «Благословен будь плод чрева твоего; Я сделаю многочисленным твое потомство». Если я раньше и сомневалась, то теперь знаю точно, чего здесь ждут от меня. Но, ох, как горят щеки! В Испании о таких вещах никогда не сказали бы открыто!

В замке Бейнардс на Темзе в огромном зале, стены которого были увешаны гобеленами, Каталина была принята свекровью, королевой Елизаветой, окруженной фрейлинами с вышиванием в руках.

– Не могу выразить, как я рада видеть вас, ваше высочество, – по-французски сказала королева, поднимая Каталину и целуя в обе щеки.

От Елизаветы пахло розовой водой и амброй.

– Я с нетерпением ждала встречи с вашей милостью, – ответила Каталина.

Все последние дни она упорно занималась английским и теперь понимала многое из того, что говорили вокруг, но изъясняться самой было труднее.

– И я тоже жаждала увидеться с вами. Пойдемте присядем и познакомимся ближе.

Королева подвела Каталину к сиденью со множеством подушек, устроенному в нише под окном. Легко было заметить, что Елизавета Йоркская, золотоволосая и белокожая, когда-то была женщиной исключительной красоты. Она и сейчас выглядела прекрасно, однако лицо ее поблекло и казалось усталым.

– Надеюсь, вы устроились удобно?

– Да, ваша милость, благодарю вас.

– Отныне вы должны считать меня своей матерью, дитя мое. – Елизавета улыбнулась ей. – Если у вас возникнет нужда в чем-нибудь или вас что-то обеспокоит, приходите ко мне, я постараюсь помочь. Король прислушивается к моему мнению. Скоро вы познакомитесь с его матерью, леди Маргарет. Она тоже ожидала вашего приезда. Ее главное желание – видеть всех наших детей счастливо устроенными и ни в чем не нуждающимися.

Каталина слышала о леди Маргарет. Слава о ней как об ученой и праведной женщине докатилась даже до Испании.

– Ваше высочество уже встречались с моим сыном Генрихом. – Королева снова улыбнулась. – Он плутишка! Артура, когда тот был маленьким, отправили в замок Ладлоу на границе с Уэльсом, чтобы он научился управлять графством – своим владением. Это хорошая подготовка к восшествию на престол, тем не менее расставание с ним, конечно, было тяжелым испытанием. А вот Генрих рос под моим присмотром вместе со своими сестрами. Вам понравятся Маргарита и Мария. Маргарита ненамного моложе вас, ваше высочество, она станет королевой шотландцев.

– А принцесса Мария?

– Ей всего пять. Мы должны подождать, а там увидим, как распорядится Господь. У меня было еще двое детей, но, увы, Богу угодно было забрать их к себе. Эдмунд ушел от нас в прошлом году. Ему был лишь год и три месяца. – Голос королевы дрогнул.

«Неужели это Божья кара? – подумала Каталина. – Грехи отцов, которые пали на их детей?» Забыв об этикете, она накрыла ладонью руку королевы:

– Моя мать тоже потеряла двоих детей – совсем маленьких. И когда умер мой брат Хуан, она была в большой печали.

– Это, наверное, самый тяжелый крест, который нам приходится нести. Мы сами были потрясены, когда услышали эту новость. – Елизавета пожала руку Каталины. – Но сегодня давайте поговорим о более веселых вещах, ведь завтра ваша свадьба, готовятся большие торжества и будет много разных увеселений! Леди Гилдфорд говорит, что вы любите танцевать. Она была в свите короля в Догмерсфилде и видела, как вы искусны в этом.

– Я люблю танцевать! – воскликнула Каталина.

– Вы знаете какие-нибудь английские танцы? – Королева поднялась.

– Нет, ваша милость.

– Тогда я вас научу кое-чему!

Хлопнув в ладоши, Елизавета велела своим фрейлинам отложить вышивание и вызвала музыкантов. Каталину очаровала ее непосредственность и теплота. Мать самой инфанты никогда не вела себя так непринужденно, даже со своими детьми. Вскоре королева и ее дамы уже водили Каталину скользящим шагом по выложенному плиткой полу, показывая ей танец бранль, и заставляли подпрыгивать, исполняя живую сальтареллу. Вечер вышел чудный. Давно Каталина не получала такого удовольствия.

Когда пришла пора прощаться, королева Елизавета взяла невестку за руку:

– Я знаю, вы станете хорошей женой Артуру. Будьте с ним терпеливы и добры. Он плохо себя чувствовал и сейчас сам не свой. Считает мое беспокойство напрасным, но мы все молимся о его скорейшем выздоровлении.

Елизавета говорила непринужденно, однако Каталина уловила тревогу в ее голосе.

– Я уверена, он поправится, – произнесла она, желая успокоить королеву. – В Догмерсфилде он говорил, что ему становится лучше.

Елизавета поцеловала ее и добавила:

– Благослови вас Бог за ваше доброе сердце.

Каталина вернулась в Ламбетский дворец уже после полуночи и занялась последними приготовлениями ко дню свадьбы. Все должно пройти хорошо. Она встала на колени и произнесла молитвы, поблагодарив Господа и Его Святую Мать за их благоволение, а себя утешила мыслями о том, что с ней рядом будет Елизавета. Королева поможет невестке подготовиться к роли, которую та однажды начнет выполнять, и познакомит с явными и тайными сторонами жизни при английском дворе.

Спала Каталина урывками, так как была слишком взволнована и не могла расслабиться. Завтра она станет замужней женщиной, ее посвятят еще в одну тайну. Перспектива торжественных церемоний и ожидание того, что за ними последует, переполняли принцессу волнением. Наконец ей стало невмоготу лежать в постели и ворочаться с боку на бок. Она встала, вновь преклонила колена у аналоя и упорно молилась о даровании ей сил справиться со всем, что ей предстоит.

В утро свадьбы, 14 ноября 1501 года от Рождества Христова, Каталина поднялась с рассветом, чтобы облачиться в наряд невесты. Подвенечное платье было из белого и золотого атласа, плиссированное, с широкой юбкой. Чудесные золотистые волосы инфанты следовало распустить в знак непорочности, а на голову ей донья Эльвира возложила усыпанный драгоценными камями венец и накинула поверх него необъятных размеров шелковую вуаль, отделанную по краю золотом, жемчугом и самоцветами. Взглянув в зеркало, Каталина увидела нечто вроде иконы в роскошном убранстве. Когда она показалась из Ламбетского дворца, раздались восхищенные возгласы ожидавших ее придворных.

– Принцу Артуру действительно повезло получить такую невесту! – заметил доктор де Пуэбла, низко кланяясь. – Мы все гордимся вашим высочеством.

Где-то сзади хмыкнула донья Эльвира. Каталина обернулась, но лишь мельком заметила презрительный взгляд, которым дуэнья одарила посла. Однако времени на размышления, отчего она так плохо относится к де Пуэбле, не было: у пристани новобрачную уже ожидала целая флотилия барок, готовых доставить ее с приближенными в Тауэр, где должны были собраться члены королевской свиты.

Вдоль Темзы толпились люди, они махали руками и выкрикивали приветствия. Тем не менее, когда впереди из утреннего тумана выступили очертания серой, построенной на самом берегу крепости, Каталина сделала над собой усилие, чтобы сдержать дрожь. Именно сегодня ей совсем не хотелось думать о том, что она слышала об этом месте. А потому, когда барка причалила у лестницы Королевы и принцесса вошла в Тауэр через маленькую боковую дверь, все ее внимание сосредоточилось на пылкой приветственной речи констебля – управляющего королевским замком. Он проводил Каталину на широкую турнирную площадку прямо под белой громадой главной замковой башни – башни Цезаря, потому что, по словам констебля, ее построил Юлий Цезарь. Здесь стояли король с королевой и их свита, готовясь проследовать в собор Святого Павла. Каталина сделала глубокий реверанс. Генрих и Елизавета сообща заключили ее в объятия.

– Ваше высочество, вы прекрасная невеста! – воскликнула королева.

Король оценивающим взглядом посмотрел на инфанту:

– Лучшего мы и желать не могли. Вам все это очень к лицу!

Каталина вспыхнула. Генрих и сам был великолепен: красная бархатная мантия, усыпанный алмазами, рубинами и жемчугом нагрудник, пояс тоже украшен рубинами.

В собор Святого Павла Каталина ехала в открытой коляске вместе с королевой Елизаветой. Король возглавлял процессию верхом на прекрасном белом коне. Вновь вскипели ликующие толпы, улицы были украшены так же, как и два дня назад во время встречи принцессы. К удивлению Каталины, из уличных фонтанчиков для питья лилось вино: как объяснила королева, это было бесплатно, чтобы все люди тоже могли повеселиться.

– Сегодня будет много веселья, а завтра – больных голов, – скривив губы, проговорила Елизавета.

Давка в соборе Святого Павла была страшная, колокола звонили оглушительно. Все высадились у примыкающего к собору епископского дворца, где свадебный поезд ждала леди Маргарет. Ее фигура в черном платье и белом вдовьем вимпле выглядела мрачной, а вытянутое худое лицо казалось суровым. Но впечатление изменилось, когда при виде Каталины она расплылась в довольной улыбке. Принцесса не позволила этой почтенной женщине вставать перед ней на колени, леди Маргарет расчувствовалась, и глаза ее заблестели от слез.

– Милая принцесса, это счастье, что вы с нами. – Она поцеловала Каталину.

Король энергично кивал, выражая одобрение:

– Пойдемте, моя почтенная матушка. Мы должны занять свои места.

Он повел королеву с леди Маргарет к двери, ведущей в собор. Каталина на несколько мгновений осталась одна со своей свитой. Мария быстро взяла ее за руку, невеста глубоко вдохнула и приподняла подбородок. Тут дверь распахнулась, и вошел принц Генрих, в платье из серебристой ткани, расшитой золотыми розами; выглядел он великолепно. И снова от него дохнуло уверенностью в себе, так поразившей Каталину при первой встрече.

– Я пришел проводить ваше высочество в собор. – Он припал на колено и поцеловал ее пальцы.

Потом быстро поднялся и предложил Каталине руку. Принцесса была невысокая, так что они с Генрихом оказались почти одного роста; она ясно ощущала его близость и силу его руки. Это действительно был необыкновенный мальчик.

Под звуки труб, гобоев и свирелей они вышли из епископского дворца. При виде Каталины люди впадали в неистовство, выкрикивали благие пожелания и шумно выражали свое одобрение. У западного входа стояла сестра королевы Сесилия Йоркская – она должна была нести шлейф невесты. За ее спиной вдоль западной стены храма выстроились английские леди – их, наверное, была целая сотня, и все в роскошных нарядах.

Собор уже был полон гостей. Вдоль нефа от западного входа до перекрестья шел высокий помост, накрытый мягким ковром из красной шерсти, чтобы все могли лицезреть совершение этого брака, который принесет славу династии Тюдоров и обеспечит ее продолжение. Зазвучали трубы, принц Генрих снова предложил Каталине руку. Они поднялись по ступенькам на помост и медленно двинулись по нему. С одной стороны Каталина увидела короля и королеву: со своего места, отгороженного решеткой, они с пристрастием наблюдали за публикой – все ли внимание приковано к новобрачным. По другую сторону разместились лорд-мэр и другие отцы города.

Впереди под центральным сводом была устроена высокая платформа, на которую можно было подняться со всех четырех сторон. Здесь их ждал архиепископ Кентерберийский, величественный в своих праздничных ризах и усыпанной драгоценными камнями митре. Он должен был провести обряд. За ним рядами в соответствии с рангом выстроились исполненные важности епископы, аббаты, князья Церкви; они пришли сюда, дабы увидеть, как будет заключен союз с испанцами, и освятить его.

Артур тоже был там – стоял в ожидании у подножия платформы, высокий, полный достоинства, но какой-то дряблый, будто белое атласное платье на толстой подкладке было ему велико. Бледный лицом, он безучастно поклонился Каталине, когда та приблизилась. Отпустив руку Генриха, принцесса поднялась на платформу с одной стороны, тогда как Артур взошел на нее с другой.

Казалось, весь мир взирал на них, когда перед лицом Господа они стали мужем и женой.

После церемонии венчания архиепископ и клир торжественно проводили Артура с Екатериной к высокому алтарю, где была отслужена главная свадебная месса. Рука об руку молодожены вернулись на платформу и преклонили колена, чтобы просить благословения у короля и королевы, которые с радостью дали его. Екатерина заметила за их спинами леди Маргарет: от избытка чувств та вновь промакивала платочком слезы.

Странно было наконец почувствовать себя замужней женщиной. Все казалось нереальным. По пути с платформы в неф Екатерина покосилась на Артура. В том, как он кивал направо и налево, была тихая грация и какая-то истинно королевская невозмутимость, но, поймав на себе взгляд молодой супруги, Артур улыбнулся. За дверями собора, где их радостно приветствовала толпа, улыбка его стала шире. Они постояли, принимая поздравления, пока к ним не присоединились король и королева. Тогда по знаку отца Артур поднял руку.

– Люди добрые, – провозгласил он, – да будет известно всем, что сегодня я передаю в наследство супруге, леди Екатерине, третью часть своих доходов, которыми располагаю в качестве принца Уэльского.

Раздались искренние возгласы одобрения.

– Король Генрих! Принц Артур! – восклицали люди.

И вновь воздух огласился торжествующим ревом труб, воем гобоев и переливчатыми трелями свирелей.

Именно в этот момент Екатерина случайно заметила взгляд принца Генриха, устремленный на брата: в его глазах промелькнул огонек неприкрытой зависти. Потом он погас, и Генрих вновь просиял улыбкой, стал махать и кланялся толпе, как будто приветствия предназначались только ему. Екатерина подумала, что ревновать брата, который всегда и во всем будет первенствовать, вполне естественно. И все же ее смутила столь открытая злоба в глазах этого юнца.

Однако она забыла об этом сразу, как только Артур взял ее руку в свою, холодную и влажную. Его лоб блестел от пота. Принц выглядел неважно, и она забеспокоилась: каково-то ему выносить все эти пышные церемонии и шумные торжества. Ее тревожило, что Артур еще не оправился от болезни, которую десять дней назад пренебрежительно назвал всего лишь простудой. Правда, времени на переживания не было: Артур вел ее следом за принцем Генрихом, которого назначили возглавлять большую процессию на обратном пути во дворец епископа, где должен был состояться пир.

Войдя в зал, Екатерина едва не столкнулась с лорд-мэром и олдерменами. Все они старательно выгибали шеи, чтобы как можно лучше ее рассмотреть. Это вызвало много смеха. Принцессу впечатлило, что не только королевская семья, но и все приглашенные ели с тарелок из чистого золота, инкрустированных жемчугом и драгоценными камнями. При свечах мириады самоцветов и тяжелых золотых цепей, которыми украсили себя благородные гости, сверкали и искрились.

Как показалось Екатерине, застолье длилось много часов. Под звуки фанфар приносили все новые перемены блюд, и вино лилось нескончаемой рекой. Она сидела за столом на почетном месте справа от короля, рядом с ней разместился остроумный дон Педро де Айала. Предполагалось, что он будет исполнять должность посла ее родителей в Шотландии, но несколько лет назад он приехал в Лондон по дипломатическим делам, да тут и остался.

– Мне здесь нравится, ваше высочество, – говорил он Екатерине. – Климат подходящий для здоровья, а Шотландия слишком холодна для испанца. И разумеется, мое присутствие в Лондоне в тот момент, когда решался вопрос о вашем браке, оказалось весьма полезным для короля Фердинанда и королевы Изабеллы.

У Екатерины создалось впечатление, что дон Педро и не собирался возвращаться к своим обязанностям в Шотландии. Он открыто ей заявил: раз теперь она замужем, он ожидает позволения отправиться домой. Кажется, Айала пользовался популярностью среди английских придворных и был мил королю. Самой Екатерине дон Педро тоже, скорее, понравился, однако она заметила обращенный на него сердитый взгляд доктора де Пуэблы: тот сидел за столом на менее почетном месте, дальше от короля. Не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться: Пуэбла, постоянный посол их католических величеств, чувствовал, что дон Педро потеснил его с почетного места.

Король весело болтал, разглагольствуя о стоимости того или иного поданного на стол блюда, а также остроумно изумлялся способности некоторых лордов принаряжаться к празднику, запаздывая при этом с уплатой налогов. Королева в основном говорила о том, какой трогательной была церемония и как вкусна еда. Екатерина вежливо соглашалась, хотя про себя считала английскую еду пресной и даже близко не сравнимой с той разнообразной и богатой кухней, которой она наслаждалась в Испании. Тут было одно жареное мясо да пироги с толстыми корками!

Принц Генрих ни о чем другом не мог говорить, кроме как о турнирах и живых картинах, которые будут устроены в ближайшие дни в честь бракосочетания. Ему не терпелось принять участие в ристаниях, так что королю наконец пришлось решительно наложить запрет: принц был слишком молод. Генрих надулся, но ненадолго: его сестра Маргарита отпустила какую-то шуточку, и он снова развеселился. Екатерине нравилась Маргарита – темно-рыжая, живая, своевольная девочка двенадцати лет, и она надеялась, что ее золовку еще не скоро отправят на север, чтобы выдать замуж за короля шотландцев. Екатерина вполне могла представить себе, как сильно будет тосковать по дочери королева Елизавета, ведь их близость бросалась в глаза.

Артур говорил мало и ел неохотно. Наверное, нервничал перед грядущей брачной ночью так же, как и она. Или нет? Она свои обязанности знала, и он тоже должен бы, но все равно было страшновато. Екатерину смущала мысль, что каждый в этом переполненном зале знал, чем они с Артуром займутся позднее.

– Прекрасный ужин, – произнесла Екатерина на своем неуверенном английском, пытаясь еще раз вовлечь Артура в разговор и узнать, что с ним не так.

При этом она вновь с тревогой заметила пот на челе супруга. От дыма, валившего из главного очага, першило в горле, приходилось откашливаться, так что одному Небу известно, как чувствовал себя ее юный муж.

– Вам не кажется, что тут жарко? – спросила она.

– Именно так, моя госпожа, – согласился Артур. – Я бы многое отдал, чтобы оказаться в постели.

Повисла пауза: он соображал, что сказал. Потом наконец-то улыбнулся. Напряжение спало, и Екатерина нервно засмеялась. Король с королевой потянулись вперед, желая понять, что происходит.

– Думаю, пришло время немного развлечься! – Король Генрих подал знак убирать со столов. – Нас очень порадует, если принцесса и ее дамы представят нам испанские танцы.

– Меня это тоже порадует, сир, – вставил слово Артур.

Скатерть была убрана, столешницы сняли с козел и унесли. На верхней галерее появились музыканты. Екатерина спустилась с помоста и поманила своих фрейлин. Придерживая шлейфы, они под аккомпанемент гобоев и медленный ритмичный стук барабанов исполнили для всех присутствующих паванилью. С достоинством наклоняясь и делая размеренные шаги, Екатерина ощущала, что глаза всех гостей прикованы к ней. Не сомневалась она и в том, что на нее смотрит Артур, чувствовала на себе напряженный взгляд короля и дерзкий – принца Генриха, который едва мог усидеть на месте.

По окончании танца раздались крики «браво!», а потом, чтобы сделать приятное королеве, Екатерина станцевала бранль, которому та накануне обучила ее. Елизавета хлопала в ладоши от удовольствия, а когда Екатерина вернулась на королевский помост, свекровь обняла и расцеловала ее.

– Это было великолепно, моя госпожа, – похвалил ее Артур.

– Артур, теперь твоя очередь, – сказал король.

Тот, казалось, хотел отказаться, но послушно поднялся. Екатерина ожидала, что он пригласит ее, однако принц развернулся, поклонился фрейлине матери и взял ее за руку. У Екатерины покраснели щеки. Какой стыд, что ее так грубо отвергли! Она не рассчитывала на танцы с Артуром, когда они были всего лишь помолвлены – это было бы неприлично, но теперь они женаты, и это день их свадьбы! Она его жена, а не леди как-ее-там. Но кажется, никто не усматривал ничего странного в этом выборе партнерши, и Екатерина решила, что это один из чудны́х английских обычаев.

К тому же ее унижение – а она ощущала это именно как унижение – длилось недолго. Исполнив всего один танец, Артур вернулся и сел рядом с ней.

– Вы собираетесь танцевать еще, мой господин? – с надеждой спросила Екатерина.

– Я чувствую слабость, – к ее разочарованию, ответил он. – Я вообще редко танцую.

– Зато я танцую! – воскликнул принц Генрих.

Потом подскочил к своей сестре, вытащил ее на площадку для танцев и закружил ее в живом домпе. Все хлопали в такт. Когда танец закончился, принц крикнул: «Еще!», сбросил накидку и продолжил под аплодисменты родителей и любящей его до безумия бабушки скакать по кругу с Маргаритой, исполняя сальтареллу и изо всех сил стараясь произвести впечатление.

Екатерине все это казалось странным: никому, кажется, даже не приходило в голову, что Артуру следовало бы потанцевать со своей молодой женой, хотя бы в день свадьбы.

Еще до отъезда из Испании она знала, что в Англии существует так называемая постельная церемония – обычай, когда гости укладывают спать жениха и невесту и их брачное ложе благословляет священник, после чего молодых оставляют наедине. Однако она надеялась, что донья Эльвира, верная своему обычаю осуждать непристойности, воспротивится этому. Однако дуэнья хранила молчание. Когда же сама Екатерина заявила, что не хотела бы оказаться выставленной напоказ в таком деликатном деле, донья Эльвира ее удивила.

– Королева, ваша матушка, одобрила это, и вы не должны ставить под сомнение ее мудрость. Она хотела проведения этой публичной церемонии, чтобы весь мир увидел вас вместе на брачном ложе как мужа и жену, дабы не осталось больше никаких сомнений.

Спорить не было смысла: раз уж мать так хотела, дуэнья не выступит против ее воли. Однако принцесса хмурилась при одной мысли о предстоящем, и когда король приказал подать гиппокрас[3] и вафли, тем самым подав знак к окончанию празднества, почувствовала: момент близок. Обычно воздержанная в питье, Екатерина выпила большой кубок сладкого вина со специями, надеясь с его помощью успокоить нервы. Хихикающая Мария шепотом поделилась с ней рассказом своей замужней сестры: та утверждала, что в первый раз может быть больно…

Король поднялся и приказал мертвенно-бледному, уставшему до изнеможения Артуру следовать за ним. Под взрывы смеха они удалились, сопровождаемые множеством лордов и прочих джентльменов. Королева знаком предложила Екатерине идти с ней. Донья Эльвира и фрейлины толпились позади.

Наверху, в просторных покоях новобрачных, стояла огромная кровать с пухлыми подушками, застеленная тонким бельем, накрытая стеганым покрывалом с горностаевой каймой и посыпанная сухими лепестками цветов и душистыми травами. В изголовье красовался королевский герб, заново окрашенный и позолоченный.

Екатерина стояла, вся дрожа, пока королева собственноручно помогала донье Эльвире снимать с новобрачной платье.

– Тут нечего бояться, – с ободряющей улыбкой сказала свекровь.

Донья Эльвира нахмурилась:

– Принцессе объяснили, в чем состоят ее обязанности, ваше величество.

Елизавета вскинула бровь:

– Надеюсь, тут будет больше чем просто исполнение обязанностей. Что это за странная одежда на тебе, доченька?

– Это «корзинка», – объяснила Екатерина. – Мы в Испании носим их под платьями.

– Теперь ты замужем и будешь носить английские платья.

– С удовольствием, – ответила Екатерина, радуясь возможности проявить послушание.

Глаза доньи Эльвиры вспыхнули. Сильно дергая, она развязала ленты, поддерживавшие «корзинку», и буркнула в сторону Марии:

– Подай мне ночную рубашку.

Переглянувшись с Екатериной, Мария благоговейно принесла длинную сорочку из тончайшего батиста, с вышивкой черным по белому, которая шла вдоль открытого ворота и широких манжет. Донья Эльвира усердно принялась переодевать принцессу, и на какое-то время та осталась стоять голой, красная от стыда. Однако дуэнья быстро надела на нее через голову ночную рубашку. Потом она расчесала волосы Екатерины, а девушки тем временем обрызгали ее венгерской водой с запахом розмарина и тимьяна.

Королева взяла невестку за руку и помогла ей забраться в постель.

– Сядь повыше и обопрись спиной на подушки, – наставляла она.

Сделав, как ей велели, Екатерина натянула на себя покрывало, прикрыв грудь. Донья Эльвира снова рванулась к ней и разбросала волосы новобрачной веером по плечам. Принцесса ясно видела, что дуэнья возмущена присутствием королевы и всем своим поведением дает понять: она, и только она лучше всех может подготовить свою подопечную к приходу жениха.

Екатерина вздохнула про себя. Королева Изабелла настаивала на том, чтобы и после бракосочетания она держала донью Эльвиру при себе как старшую подругу и наставницу в этой чужой стране, однако принцесса начинала понимать: не так все просто. У нее никак не получалось проникнуться доверием и теплыми чувствами к своей дуэнье; при всем добронравии и внимательности той недоставало любви, и Екатерина боялась, что поладить им будет трудно.

Однако сейчас было не время думать об этом. Нарастающий звук голосов и раскаты грубого хохота возвестили о приближении Артура.

Глава 3

1501 год

Екатерина едва не умерла со стыда. Жар поднялся от груди и залил лицо: до нее донесся голос принца, который похвалялся, как его распирает от любовного желания. Слова его были встречены взрывом грубого мужского смеха.

– Давай, парень, двигай!

– За Англию и святого Георгия!

В сопровождении отца в опочивальню вошел Артур, одетый в просторную рубашку для сна, присборенную у кокетки и расшитую белыми и красными розами. Вслед за ним ввалились и другие мужчины, плотоядными взглядами обшаривая лежащую в постели невесту. Щеки Екатерины алели. Артур приподнял покрывало и, забравшись на ложе, устроился рядом с ней. Они лежали в двух футах друг от друга, одеревенелые и бездвижные, в то время как непрошеные гости воздевали кубки и делали непристойные жесты. Самым развязным из всех был принц Генрих: он явно перебрал. Королева заметила смущение невестки и поймала взгляд короля. Тот кивнул.

– Пропустите его милость архиепископа Кентерберийского! – крикнул король.

Мужчины неохотно расступились, давая дорогу архиепископу. Раздалось даже нечто похожее на шиканье, когда священник воздел руку в благословляющем жесте и помолился о том, чтобы Господь сделал союз принца и принцессы плодотворным.

– Аминь! – произнес король. – А теперь, дамы и господа, мы должны оставить молодых наедине. Искренне желаю вам обоим приятной ночи!

Взяв королеву за руку, он вывел ее из комнаты. За ним неохотно потянулась и остальная компания. Донья Эльвира, выходя последней, задула все свечи, кроме одной, выкатилась из спальни и прикрыла дверь.

Екатерина лежала, и сердце у нее сильно билось. Она услышала, как Артур сглотнул. Было ясно, что он нервничает не меньше, чем она. Тишина будто сгустилась.

– Вы устали, Кэтрин? – вдруг спросил он.

– Немного, сэр, – ответила она, зная, что не должна подавать вида, будто избегает его ухаживаний.

– Я совсем без сил. Мог бы проспать неделю. – Артур закашлялся.

– Вы нездоровы, мой господин? – заботливо спросила Екатерина.

– Это ничего. Застарелая простуда. – Он повернулся к ней лицом, тяжко вздохнул. – Не нужно так пугаться. – Потом протянул руку и положил ее на плечо своей суженой. – У меня это тоже впервые.

Она не знала, как быть. Околичности Изабеллы не разъяснили практической стороны дела. Артур притянул Екатерину к себе. Она чувствовала его влажное дыхание у себя на щеке. Но вот он начал задирать ее ночную рубашку, при этом усиленно сопя. Затем отвернулся и откашлялся.

Екатерина ощутила, как он мягко ощупывает ее груди, потом спускается к потаенному месту между ног. С пылающими щеками она лежала неподвижно, не понимая, нужно ли ей делать что-нибудь в ответ. Вдруг Артур взгромоздился на нее сверху, и она приготовилась испытать боль, которой ее пугали.

Артур тыкался в нее, все больше возбуждаясь. Но этим все и ограничивалось. По описаниям Екатерина не так представляла это дело. Ей совершенно точно обещали, что должно произойти некое соединение плоти. Их взмокшие тела липли друг к другу, но не так, как нужно. Через пару минут безуспешных попыток Артур откинулся на кровать и зашелся в сильнейшем кашле. И прежде чем ее супруг опустил подол рубашки, Екатерина успела в лунном свете увидеть его приникший к бедру, обмякший член.

– Простите меня. – Артур не мог отдышаться. – Я плохо себя чувствую.

– Ничего страшного, – прошептала в ответ Екатерина.

– Я тоже так думаю. – Артур продолжал задыхаться. – Что бы ни говорил мой отец на людях, он пока не хочет, чтобы у нас появились дети.

Екатерина в изумлении повернулась к нему. Это противоречило всему, что она слышала.

– Он сказал, мы должны заключить брак, но несколько лет воздерживаться от супружеской жизни, – немного отдышавшись, объяснил Артур. – Он боится, что в моем возрасте и при плохом самочувствии это может расшатать мое здоровье.

Екатерина почувствовала приступ сердечной боли.

– Король прав. Мой брат умер в девятнадцать лет, переусердствовав на брачном ложе.

– Отец упоминал об этом. Он сильно встревожен моим недомоганием. Я твержу ему, что беспокоиться не о чем, но он непреклонен, и переживания его не утихают. Мы не можем ослушаться его. Он король.

При слабых отблесках огня в камине Екатерина рассматривала силуэт лежавшего рядом Артура. Лицо принца было в тени, и она не могла понять, действительно ли принца огорчает отцовское решение. Было похоже, ее муж скорее рад предлогу не исполнять супружеский долг.

Но король Генрих прав. Артур очень нездоров и явно не годен для супружеской жизни. Ясно, что ни для кого здесь это не новость. Но почему, почему же ей ничего не сказали?

– Моим родителям об этом известно? – спросила Екатерина.

– Конечно, и они согласны.

Еще бы им не согласиться – после того несчастья, что случилось с Хуаном.

– Тогда я с удовольствием покоряюсь воле короля, – произнесла Екатерина. – Мы должны изображать… супружеские отношения?

– Так он распорядился. Чтобы избежать разговоров, мы должны провести несколько ночей вместе. Весь свет должен думать, будто наш брак осуществился во всех смыслах. – Артур помолчал. – По правде говоря, я рад, что этой ночью мне не удалось проявить все свои способности. Даже если бы не этот мерзкий кашель, едва ли я оправдал бы ваши надежды: я сейчас очень слаб.

Это была ложь: Артур оставил свои попытки еще до приступа кашля. Теперь его скрутил новый приступ, еще более сильный и продолжительный.

– Это все не имеет значения, – сказала Екатерина, когда кашель стих. – Я тоже устала. День был такой длинный, и мне хочется спать. Не известно ли вам, когда король предполагает, чтобы мы… чтобы мы…

– Когда я поправлюсь и, может быть, пройдет еще некоторое время. Он считает, нам нужно подождать. Говорит, у нас впереди вся жизнь.

На следующее утро Артур поднялся рано и скрылся в своей личной уборной. Там, в соседних покоях, его ожидали придворные из свиты, чтобы помочь одеться.

Не желая покидать уютную теплую постель – и кто станет осуждать невесту за то, что она долго не встает наутро после свадьбы? – Екатерина слышала их голоса, хотя все слова разобрать не могла.

– Уиллоуби, дайте мне кружку эля. – Это был голос Артура. – В горле у меня сегодня совсем сухо, потому что ночь я провел в самом центре Испании. Как приятно иметь жену! – несколько раз повторил он.

Екатерина прекрасно поняла скрытый смысл этих слов и даже начала опасаться, не раскроют ли его блеф.

Дальше послышалось хихиканье и начался обмен непристойными шуточками. Екатерина заткнула уши. Потом разговор перешел на грядущие турниры и ставки, которые будут сделаны. Вскоре наружная дверь затворилась, и все стихло. Екатерина повернулась на бок и задремала. Сегодня никаких развлечений не предполагалось; ей и Артуру предоставлялась возможность побыть вдвоем. Она лежала и вспоминала их ночной разговор, пытаясь понять свои чувства. Да, она испытала облегчение. Несмотря на краткий момент близости, между ними все равно сохранялось отчуждение. Может быть, Артур держался отстраненно, потому что плохо себя чувствовал. Или избегал сближения, понимая, что был не способен дать супруге настоящую близость.

И все равно Екатерину не оставляло легкое ощущение, будто ее обманули. Ее брачная ночь, как и ее будущее, могла быть совершенно другой, окажись с ней в постели настоящий мужчина. Как все это будет выглядеть, когда пройдут месяцы, не принеся даже надежды на появление наследника? Это испортит ее репутацию. Могут подумать, будто это она плохо исполняет свой долг. Но король все поймет, Екатерина была уверена; он ведь беспокоился о здоровье сына, и оно действительно заслуживало беспокойства. Знал ли Генрих больше, чем говорил? Или просто осторожничал? Он был благоразумным и расчетливым человеком – так однажды сказал ее отец, словно отдавая должное будущему родственнику. Екатерина утешила себя этой мыслью. Если бы Артур и впрямь был опасно болен, ему бы вообще не позволили вступать в брак.

Чуть позже вошли донья Эльвира с Франсиской де Касерес.

– Доброе утро, ваше высочество, – сказала дуэнья. – Надеюсь, вам хорошо спалось. Франсиска, разведи огонь и помоги своей госпоже одеться, когда она будет готова. Я скоро вернусь.

Екатерина села, протирая глаза. Пора ей исполнить свою роль в представлении.

– Доброе утро, Франсиска! – окликнула она склонившуюся перед очагом худенькую девушку с волосами цвета воронова крыла. – Пора мне вставать.

Принцесса откинула покрывало и опустила босые ступни на пол, застланный камышом.

– Мою сорочку, пожалуйста, – распорядилась она и потянулась за бархатными тапочками, но тут увидела, что Франсиска таращится на постель.

– Что случилось? – поинтересовалась Екатерина.

– Ничего, ваше высочество. – Франсиска быстро взяла себя в руки.

– Нет, что-то было не так. Вы смотрели на постель.

Франсиска выглядела смущенной.

– Ваше высочество, я случайно заметила, что она чиста.

– Конечно она чиста, – озадаченно проговорила Екатерина.

– Но так не должно быть. – Щеки Франсиски порозовели. – Моя мать говорила, что в первый раз у девушки всегда идет кровь.

– Кровь? Почему?

– Ваше высочество, девственность теряют с кровью.

Стало понятно, почему ей обещали боль. А они с Артуром в своем невежестве упустили это обстоятельство, и теперь вся их игра под угрозой.

Екатерина стала быстро соображать. Супруг сказал ей, что они должны вести себя так, будто стали единой плотью, но не запрещал говорить правду тем, кто будет ей содействовать. Скоро вернется донья Эльвира. Она замужняя женщина, и мало что могло укрыться от ее орлиного взора.

Принцессе не терпелось сбросить с себя эту ношу.

– Франсиска, – сказала она, слова застревали у нее в горле, – между мной и принцем Артуром ничего не произошло.

Франсиска вытаращила глаза:

– Ваше высочество, я… Мне так грустно слышать это.

У Екатерины к глазам подступили слезы. Все должно было сложиться совсем не так!

– Боюсь, принц никогда не сможет стать мне настоящим супругом, – уныло сказала она. – Он болен и слишком слаб.

Франсиска продолжала пялиться на нее:

– Я понимаю, ваше высочество. – Она помолчала, не зная, что сказать. – Надо сообщить донье Эльвире.

– Я сама скажу ей и полагаюсь на вашу сдержанность.

– Да, ваше высочество.

Больше Екатерина ничего не добавила. Она боялась обсуждать эту проблему с дуэньей. У доньи Эльвиры был взрослый сын, но не получалось представить себе, каким образом она его зачала!

Наконец в комнату влетела дуэнья и отослала Франсиску.

– Ваше высочество, я должна спросить, – донья Эльвира сверлила принцессу взглядом, – потому как ваша матушка-королева захочет узнать. Все ли хорошо между вами и принцем Артуром?

– Очень хорошо.

– Я имею в виду – мне придется выразиться прямо, – ваш брак свершился?

– Нет. – Екатерина покраснела. – Принц плохо себя чувствовал.

Она передала приказания короля.

Донья Эльвира сдвинула брови:

– Можно только приветствовать любовь его величества к своему сыну и его заботу о нем.

Менее всего обрадовало Екатерину известие, принесенное возмущенной Марией. Франсиска де Касерес не тратила времени даром и все разболтала фрейлинам о несчастье принцессы: какое горе, она осталась девственницей.

– Передайте ей и всем остальным от моего имени, – сказала Екатерина, вдруг ощутив уверенность в себе, ведь она теперь замужем, пускай и только на словах, – если я услышу, что хоть одна из них повторяет сказанное по секрету Франсиске, я пожалуюсь королю.

Потом она взмолилась о том, чтобы никто не осмелился болтать. Ведь ей и самой лучше было держать язык за зубами.

Прошло две недели. Рыцарские турниры, пиры, живые картины, игры и танцы сменяли друг друга. Это было время, полное веселья, смеха и восторженной радости.

Накануне весь двор переехал в только что отстроенный дворец в Ричмонде. Екатерина приближалась к нему по Темзе на барке, возглавлявшей целую флотилию, и перед ней вставал чертог из какой-то легенды – громада здания возвышалась над водой, как видение. Король улыбнулся, заметив, что она любуется фантастическими шпилями, башенками, которые венчали похожие на луковицы купола, целым лесом позолоченных флюгеров и огромными окнами с мелкими ромбовидными стеклами, которые отражали лучи зимнего солнца. Его величество с гордостью сообщил принцессе, что этот дворец построен по его задумке взамен прежнего, сильно пострадавшего от пожара. Он сам сопровождал ее во время прогулки, остальные члены королевской семьи держались позади. Они шли по широким дорожкам внутренних дворов, окруженных крытыми галереями, по ухоженным садам. Во дворах били фонтаны, фруктовые деревья благоухали. Повсюду виднелись ярко окрашенные символические рисунки – розы, решетки, гербы, а также золоченые фигуры фантастических животных.

– Разумеется, все это должно производить впечатление, – сказал Генрих. – Люди ожидают от короля великолепия. Великолепие означает власть. Если я владею огромными дворцами, значит достаточно богат, чтобы содержать многочисленные армии!

Екатерина обратила внимание, что принц Генрих с жадностью ловит каждое слово отца.

– Но богатства, – заметил Артур, – могут также заключаться в уме. Нет большего сокровища, чем знание.

– Именно поэтому я пригласил к своему двору стольких ученых мужей, – подхватил его мысль король. – Это впечатляет людей вдвойне!

Когда они вошли внутрь дворца, Екатерина ахнула. Лазурные, как небо, потолки, усеянные эмблемами Тюдоров, прекрасные гобелены, фрески в красных и золотистых тонах, на которых самой крупной была фигура короля, великое множество портретов на стенах. Всякий, кто видел Ричмонд, не мог не испытать благоговейный трепет.

На следующий день именно здесь она в печали простилась с графом де Каброй и другими испанскими сеньорами, которые сопровождали ее в Англию.

– Мы отправимся домой, ваше высочество, и расскажем королю и королеве, с каким великолепием прошла ваша свадьба, – обещали они, один за другим целуя ей руку.

После чего удалились, и еще одна связь с Испанией оборвалась.

Удрученная расставанием и тоской по дому, Екатерина отыскала Артура. Она надеялась, вдруг он что-нибудь ей сыграет или прогуляется с ней по саду, но тот сказал, что устал и хочет отдохнуть. И тогда, отбросив свое всегдашнее беспокойство о супруге и отпустив фрейлин, Екатерина забрела в королевскую библиотеку – король разрешил невестке пользоваться ею, когда пожелает. После двух недель праздничной суеты везде было очень тихо. Свадебных развлечений хватало, чтобы излечить принцессу от меланхолии, но теперь все казалось безжизненным и печальным, и она снова ощутила тоску по родине и матери.

Екатерина выбрала латинскую книгу об астрологии и села за стол читать ее. Однако сочинение не могло отогнать скуку и тревожные мысли об Артуре, ведь ему никак не становилось лучше. Екатерина видела, с каким беспокойством смотрят на него король, королева, леди Маргарет, и не сомневалась: они тоже переживают. Екатерину волновало, что супруг не очень-то стремится к ее обществу. Не присоединиться ли к фрейлинам и не заняться ли вышиванием, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей? Но ей недостало сил даже подняться с места.

Внезапно принцессу накрыло волной жалости к себе. Она была приговорена провести в этом королевстве всю жизнь – изгнанница, фальшивая жена, дочь без матери. Охваченная печалью, она положила голову на руки и всхлипнула.

Вдруг на ее плечо легла чья-то рука. Принцесса в испуге подняла взгляд – это был король, озабоченно взиравший на нее сверху вниз:

– Что с вами, дитя мое?

Екатерина попыталась встать, но король ей этого не позволил.

– Скажите мне, что случилось, – потребовал он. – Разве мы плохо приняли вас?

– Ну что вы! – Она заплакала. – Сир, вы приняли меня очень хорошо. Я просто скучаю по матери и по дому!

К изумлению принцессы, король Генрих обнял ее за плечи:

– Ах, бедняжка Кэтрин! Я, как никто другой, понимаю это. С пяти лет я был беглецом, изгнанником, разлученным с матерью на долгие годы. Думаете, я не знаю, каково это – жить среди чужих людей? Мне это хорошо известно! Но мы не в силах изменить свою судьбу. Ведь вы не хотели бы вернуться домой к отцу и матери, не оправдав их надежд, верно? Вы слеплены из более крутого теста, или я не прав? – (Екатерина кивала сквозь слезы, хорошо понимая, о чем он ведет речь.) – Меня приятно удивили ваши красота, выдержка и достойные манеры, – продолжил король. – Я знаю, что вы постараетесь исполнять свой долг, как бы тяжело это ни было. И запомните, Кэтрин, вы можете быть уверены, что нашли во мне второго отца, который всегда будет стоять на страже вашего счастья.

– Благодарю вас, сир, – запинаясь, произнесла Екатерина и подумала, насколько ей все-таки легче разговаривать с королем, чем с мужем. – Простите меня. Я беспокоюсь о принце Артуре. Он болен.

Рука короля крепче сжала ее плечо.

– Ничего страшного. Доктора теперь говорят, что это не простуда, а малярия, она может продолжаться неделями и возвращаться снова. Вам не стоит беспокоиться. Все будет хорошо. А теперь вытрите глаза и пошлите за своими дамами, потому что у меня есть для вас сюрприз!

Положившись на слова короля, Екатерина позволила себе утешиться. Пока они ждали прихода фрейлин, Генрих показал ей несколько книг из библиотеки: изысканно проиллюстрированные манускрипты, новые печатные издания с прекрасными гравюрами и крошечные молитвенники с вышитыми обложками и застежками из чеканного золота. Отвлекшись на это, принцесса успокоилась, а потом, когда привели королевского ювелира и велели ему разложить на столе сверкающие изделия, она и вовсе приободрилась.

– Вы можете выбрать все, что вам понравится! – воскликнул Генрих.

Глаза принцессы были полны благодарности за его доброту. Не желая показаться жадной, она выбрала из разложенных на столе сокровищ ожерелье из жемчуга и сапфиров, золотой крест с рубинами и роскошное золотое шейное украшение. Король кивком одобрил ее вкус, а потом сказал восхищенным фрейлинам, что они тоже могут взять себе в подарок что-нибудь из оставшегося. Как это люди могли считать его скупым, мысленно подивилась Екатерина? Она не раз слышала такие слова от отца во время частых споров по поводу ее приданого. Вы только подумайте, сколько потратил Генрих на ее встречу и на свадьбу! Посмотрите на его сегодняшнюю щедрость!

Двумя днями позже Екатерина начала задумываться, не был ли Фердинанд прав. К ней явился дон Педро де Айала и попросил уделить ему немного времени. Они вышли в аккуратный квадратный садик, растения в котором были тщательно укутаны от декабрьского холода.

– Ваше высочество, вам следует знать: первая часть вашего приданого доставлена королю Генриху, – сказал дон Педро. – Проблема в том, что он хочет получить остальное. По совету доктора де Пуэблы он просил вашего камергера доставить золотую и серебряную утварь, а также сундучок с драгоценностями, но, как вы знаете, эта часть вашего приданого назначена к передаче через год.

Екатерина знала, что ни в коем случае не должна прикасаться к драгоценностям, которые привезла из Испании, но передать королю, когда от ее отца поступит такое распоряжение.

– Доктор де Пуэбла лучше других знает об этом, – сказала Екатерина. – Он сам обсуждал условия брачного договора! Я не получала никаких указаний на этот счет от короля Фердинанда.

– Я тоже, – согласился дон Педро. – И ваш камергер ответил королю, что его обязанность – хранить украшения и посуду. Дело в том, что его милость король английский предпочел бы получить их стоимость монетой. Мне до крайности неприятно говорить вам то, что я должен сказать. Но боюсь, доктор де Пуэбла сговорился с ним убедить ваше высочество использовать посуду и украшения, чтобы потом, когда придет время передачи, король отказался их принять под тем предлогом, что они уже не выглядят новыми. Тогда ваш отец будет пристыжен и вынужден взамен выдать их стоимость деньгами.

– Но тогда мой отец заплатит дважды! – возмутилась Екатерина.

– Совершенно верно, – подтвердил дон Педро. – И доктор де Пуэбла сказал королю, что вы одобряете эту нехитрую затею.

– Я? Какая ложь!

Все это звучало просто ужасно. Она не могла поверить, что посол ее отца мог измыслить такой бесчестный план, не говоря уже о том, чтобы вовлекать ее.

– Но почему? Ведь он действует в интересах моих родителей. Для чего он стал бы предлагать нечто столь очевидно противное их интересам и моим?

– Он хочет услужить английскому королю. Поддался влиянию и забыл, кому должен хранить верность! Именно поэтому я посчитал своим долгом предупредить ваше высочество. Донья Эльвира в курсе дела. Она согласилась с тем, что вам нужно все узнать.

– Донья Эльвира не любит доктора де Пуэблу.

– Донья Эльвира – мудрая женщина. Она не доверяет ему, и правильно делает.

– Я рада, что вы мне сказали.

– Его милость хочет видеть вас, – продолжил дон Педро. – Он попросил меня передать вам, что хочет встретиться с вами незамедлительно.

Дрожа от гнева и тревожных предчувствий, Екатерина пошла прямо к королю и была препровождена в его кабинет. Генриха она застала за попытками не дать ручной обезьянке разорвать счетную книгу.

– Перестань, Петеркин! – скомандовал король и опустил животное на пол. – Вы знаете, Кэтрин, он уже однажды испортил мне главную книгу. Весь двор потешался над этим. Представляю, что они обо мне говорят, и, без сомнения, я это заслужил! – Улыбка короля погасла, и он сказал: – Хочу принести вам извинения. Я безмерно виноват, что попросил передать посуду и украшения. Мне было бы неприятно прослыть человеком, который требует причитающееся ему до назначенного срока. Поэтому я умоляю вас написать королю Фердинанду и королеве Изабелле и объяснить им, что я был обманут доктором де Пуэблой.

Екатерина собралась с духом. Надо было проявлять осторожность, чтобы случайно не обвинить короля в том, что тот потворствует вероломству.

– Сир, по словам дона Педро, доктор де Пуэбла предложил мне начать пользоваться посудой и украшениями, и тогда вы смогли бы отказаться принимать их. Я должна особо подчеркнуть, что ничего не знала об этом плане и тем более не давала на него согласия.

Генрих сдвинул брови:

– Я тоже, Кэтрин. – Он встал и начал ходить взад-вперед. – Это чудовищная идея! – Король помолчал. – Конечно, если бы дело обернулось таким образом, это послужило бы к моей выгоде, но было бы мошенничеством, и я никогда на такое не пойду. Меня удовлетворяют условия брачного договора. – Он присел на край стола, запахнув подбитую мехом мантию, облекавшую его сухощавое тело. – Я очень сердит на доктора де Пуэблу за совет попросить эти вещи сейчас, и королю Фердинанду следует знать, как ведет себя его посол. Но он никогда не предлагал мне подговорить вас, чтобы вы стали пользоваться этой посудой и носить украшения. Вы могли уже заметить, Кэтрин, что один пытается опорочить другого. Последуйте моему совету, не берите это в голову. Боюсь, причина всему – зависть. Не забывайте, дон Педро хотел бы быть послом здесь.

Пообещав больше не думать об этом, Екатерина удалилась. Но ее не оставляло беспокойство. Не приведет ли смертельная вражда между доктором де Пуэблой и доном Педро к дальнейшим сложностям? Было ясно, что доктору де Пуэбле доверять не стоит, но могла ли она полагаться на дона Педро?

И был ли честен с ней сам король?

Тем вечером Екатерина отпустила горничных и пригласила донью Эльвиру посидеть с ней у камина, где и поведала дуэнье обо всем случившемся в этот день.

На лбу луноликой дуэньи обозначились морщины.

– Ваше высочество, я не стану говорить ничего против короля. Но доктор де Пуэбла – дурной человек, который забыл о верности сюзеренам, вашим родителям.

– Но есть ли доказательства его измены?

– Дон Педро был рядом, когда доктор де Пуэбла и король обсуждали свой план. Он может поручиться за это.

– Король это отрицает.

– Они оба лжецы – он и доктор де Пуэбла! – Донья Эльвира вспыхнула.

– Вы не должны говорить таких слов о короле! А я не должна их слушать!

Лицо доньи Эльвиры побагровело.

– Я прошу прощения у вашего высочества, – пробормотала она тоном, в котором звучало все, что угодно, только не смирение.

Екатерина решила не повторять сказанного королем о ревности между двумя послами.

– Вы всегда недолюбливали доктора де Пуэблу, – сказала она вместо этого. – Почему?

– Он еврей! – взыграла гордая кастильская кровь доньи Эльвиры. – Лживый converso![4] После падения Гранады его надо было изгнать из Испании вместе с остальными.

Екатерина помнила издание эдикта и последовавший за ним великий исход евреев. Фердинанд и Изабелла вознамерились очистить свои владения от ереси.

– Но многие приближенные моего отца выбрали крещение вместо изгнания. Доктор де Пуэбла был одним из них.

– Все они лицемеры! Еврей всегда останется евреем! Они всегда возвращаются к своей ереси. А этот доктор де Пуэбла к тому же низкого рода.

Больше Екатерина ничего не сказала. Глубоко укоренившиеся предубеждения заставляют донью Эльвиру все видеть в черном цвете. Некоторые евреи, несомненно, переменили веру ради корыстных соображений, но Екатерина знала и других – тех, кто принял новую религию искренне. И ни разу не замечала, чтобы доктор де Пуэбла пренебрегал христианскими обрядами.

Принцесса вздохнула. Привыкать к новой жизни было достаточно трудно и тогда, когда вас не окружают интриги и борьба. Как понять, кто говорит правду, а кто лжет? В целом она больше склонялась к тому, чтобы доверять дону Педро.

Двор перебрался в Виндзорский замок – мощную крепость, воздвигнутую много столетий назад и главенствовавшую над окрестностями. От этого вида захватывало дух. Екатерине и Артуру были предоставлены комнаты в средневековых королевских покоях в верхнем ярусе – с высокими окнами, выходящими на довольно унылого вида виноградник. Зато там стояла роскошная одиннадцатифутовая квадратная кровать с шелковыми занавесками и пологом, затканным серебром и золотом. В такой постели можно было потеряться. Екатерина и чувствовала себя потерянной, проводя в ней одинокие ночи.

Артуру лучше не становилось. Принцессе казалось, что принц похудел. Он еще сильнее кашлял и жаловался, что по ночам его мучает жар и он обливается по́том. И все же принц относился к своей болезни несерьезно, отказывался сдаваться ей. Во время пира в красивейшем зале Святого Георгия Екатерина заметила, с какой тревогой королева вглядывается в сына. Артур ел очень мало, но уверял мать, что его самочувствие выправляется, аппетит становится лучше и кашель проходит. Слышала ли королева лишь то, что хотела услышать?

– Не следует ли вам посоветоваться с врачом? – осмелилась Екатерина спросить однажды.

– Я уже советовался с врачами, слишком многими! – возразил Артур. – Со мной все в порядке! Оставьте ваши тревоги!

Но Екатерина не могла их оставить. Она видела больных малярией, и ни один из них не кашлял. Артур потел, и голова у него болела, это верно, но его лихорадило постоянно, а не время от времени.

Принцесса поделилась опасениями со своим врачом, доктором Алькарасом.

– Так дальше продолжаться не может, – сказала она, описав ему симптомы болезни Артура.

Доктор слушал мрачно.

– Его высочество кажется мне слишком худым, и ваше описание внушает тревогу. Но я не могу поставить диагноз, не осмотрев принца, а мне не пристало создавать впечатление, будто я ставлю под сомнение знания и опыт английских врачей. Я осторожно понаблюдаю со стороны за его высочеством, насколько мне это удастся. – Алькарас помолчал. – Простите меня, моя госпожа, но благоразумно будет не перенапрягать его силы совместным возлежанием.

– Король согласен с вами, – открылась ему Екатерина, чувствуя, как у нее загораются щеки. – Мы делаем все, как он велит. Наш брак – лишь формальность.

– Очень мудро, ваше высочество, – произнес доктор Алькарас.

Однажды вечером после ужина король вызвал Екатерину в свой кабинет. Так как там находился доктор де Пуэбла, она поняла, что приглашена для обсуждения важного дела.

– Садитесь, дитя мое, – предложил ей Генрих, подхватил с пола Петеркина, усадил его к себе на колени и стал поглаживать ему уши. – Вам надо знать, что принцу Артуру необходимо отправиться в Ладлоу – дальше учиться управлять Уэльсом. Это подготовит его к тому, чтобы встать во главе королевства.

Екатерина была поражена. Как говорил Артур, от Лондона до Ладлоу более полутораста миль, а он это знал точно, поскольку жил там с семилетнего возраста. Она уже собралась было возразить, мол, принц недостаточно крепок для таких путешествий в разгар зимы, но, сказать по правде, юная невестка слишком трепетала перед королем и боялась показаться строптивой. Кроме того, Артур был его сыном; Генрих должен быть осведомлен о состоянии здоровья своего наследника и, конечно, оценил степень риска.

Будто прочитав ее мысли, Генрих добавил:

– У нас с Артуром был долгий разговор. Его возвращение в Ладлоу после свадебных торжеств было решено уже давно, однако я сказал ему, что если он неважно себя чувствует, то может подождать до весны. Тем не менее Артур непреклонен в своем решении: его долг – находиться в Ладлоу.

Артур так и сказал бы, подумала Екатерина. Она уже достаточно изучила своего молодого супруга, дабы понимать: он избегал давать кому-то хоть малейший повод заподозрить, что ему не хватает сил выполнять свои обязанности.

– Вопрос в том, – сказал король, – поедете ли вы с Артуром или останетесь с королевой и принцессой Маргаритой, по крайней мере на зиму. Что касается меня, я не хочу, чтобы вы уезжали. Я считаю – и мне известно, Артур говорил вам об этом, – что мой сын еще недостаточно повзрослел для исполнения обязанностей мужа и что вы должны повременить с началом супружеской жизни. Мои советники согласны с этим, учитывая нежный возраст моего сына. И мы все обеспокоены тем, как вы, приехав из Испании, перенесете зиму на границе Уэльса. Нам не хотелось бы, чтобы ваши родители, король и королева, решили, будто мы заставили вас сделать это, особенно если жизнь там скажется на вашем здоровье.

Екатерина молчала. Решение в этом деле оставалось за королем. И слова Генриха звучали так, будто он уже его принял. Она должна остаться.

– Тем не менее, – продолжил он, – я не хочу рисковать обидеть короля Фердинанда и королеву Изабеллу, разлучая вас и Артура, а потому посоветовался с доном Педро де Айалой и доньей Эльвирой. Оба они убеждали меня, что вы должны остаться. Честно говоря, я не знаю, что и подумать. Скажите мне, Кэтрин, каково ваше мнение?

Принцесса заметила, как доктор де Пуэбла при упоминании дона Педро и доньи Эльвиры покачал головой. Потом он сказал:

– Ваша милость, мой совет – принцесса должна ехать.

Екатерина не удивилась – он из принципа не мог согласиться со своими противниками. Уж не втягивают ли ее в какую-то запутанную игру, смысла которой она не может понять? Будут ли родители довольны, если она примет решение самостоятельно? Могло быть и так, что королем и впрямь движет забота о ней. Хотя, учитывая, как он печется о своем сыне, скорее стоило ожидать, что он боится предоставить их обществу друг друга в отдаленном замке: вдруг молодая пара не совладает с искушением и пренебрежет его распоряжением ждать?

И еще она не могла отделаться от мысли, не связано ли все это каким-то образом с ее приданым. Если король отправит ее в Ладлоу и она там по каким-то причинам начнет пользоваться утварью, ее родители могут сказать, что король принудил ее к этому. А если она поедет в Ладлоу по своей воле и сделает то же самое, зная, какие будут последствия, это посчитают ее ошибкой, не так ли?

– Я буду довольна тем, что решит ваша милость, – ответила она.

– Подумайте об этом, – завершил беседу Генрих. – Продолжим в другой раз.

Екатерина пошла к своему духовнику отцу Алессандро и попросила у него совета.

– Доктор де Пуэбла может подтвердить, – сказал священник, – король и королева, ваши родители, хотели бы, чтобы вас не разлучали с принцем Артуром. Если так случится, они будут недовольны.

Разрываясь на части, она долго думала о словах отца Алессандро и молилась о подсказке. Она хотела поступить правильно, но что было правильным?

Четыре дня она колебалась, не зная, что ответить королю. Потом к ней пришел принц Артур.

– Отец хочет знать ваше решение. Вы очень порадуете меня, если поедете в Ладлоу вместе со мной.

Наверное, ему велели сказать это.

– Решение остается за его милостью, – уперлась Екатерина.

– Но чего хотите вы?

– Я хочу во всем радовать его и вас.

Артур вздохнул и ушел. За ужином в тот вечер король со скорбным видом склонил голову к уху принцессы:

– Мне больно говорить это, Кэтрин, но я решил, что вам следует отправиться в Ладлоу. Нет в мире ничего, о чем я сожалел бы сильнее. – Он грустно покачал головой. – Мы будем скучать по вас, но я должен считаться с желаниями короля и королевы, ваших родителей, даже если, разрешая вам ехать, я могу подвергнуть опасности своего сына.

«С чего бы это?» – едва не выпалила Екатерина. Но разумеется, слова короля были произнесены ради тех, кто сидел рядом. Притворство должно выглядеть убедительно.

– Как будет угодно вашей милости, – с улыбкой ответила Екатерина, несмотря на дурные предчувствия.

И беспокойство ей внушало не одно только здоровье Артура. Ее страшила жизнь наедине с ним на этой отдаленной холодной окраине.

Разумеется, донья Эльвира устроила переполох.

– К отъезду вашего высочества ничего не приготовлено, и я подозреваю, что в Ладлоу не сделано для вас запаса продуктов. Полагаю, мы должны быть благодарны королю за то, что он позволяет вашим испанским слугам сопровождать вас.

– Благословляю его за это, – сказала Екатерина.

– Разве что за это! – мрачно произнесла дуэнья. – Вы знаете, что сказал мне дон Педро? Его величество не дал принцу Артуру ничего для меблировки дома.

Это выглядело странно. Если принц Артур собирался вернуться в Ладлоу, для чего вывезли обстановку? При дворе ему не требовалась ни мебель, ни утварь, и тем не менее, похоже, все это вернулось к королю.

Донья Эльвира была вне себя:

– И можете вы в такое поверить, там нет даже столового сервиза! У вашего высочества не будет иного выбора, как только начать пользоваться своей посудой! Дон Педро говорит, вам следует сейчас же отдать всю ее, и драгоценности тоже, королю, чтобы избежать упреков в будущем.

– Но родители велели мне ждать, пока они прикажут сделать это, – запротестовала Екатерина. – Они дали такие распоряжения дону Педро?

Донье Эльвире явно не хотелось этого говорить, но она призналась:

– Нет, ваше высочество.

– Тогда пусть посуду и драгоценности упакуют, – распорядилась Екатерина.

Глава 4

1501–1502 годы

Никогда в жизни своей Екатерина так не мерзла. Она все время думала, что это безумие – пускаться в столь долгую поездку посреди суровой зимы! Король потерял рассудок, если решил отправить Артура в Ладлоу в такое время! Но она не осмелилась возражать, и когда настал момент прощания, тепло обняла короля, королеву, принца Генриха, принцессу Маргариту и леди Маргарет. Королева Елизавета прильнула к Артуру и расцеловала его.

– Храни тебя Господь, мой прекрасный, нежный сын! – взмолилась она, когда принц встал на колени для благословения.

Потом он вскочил на коня – ему непременно нужно было, как полагается, верхом возглавлять процессию. Тем временем Екатерина, закутанная в меха и все равно дрожащая, забралась в ожидавшие ее носилки. Донья Эльвира оказалась тут как тут – плотно задвинула шторки.

Декабрьский пейзаж был гол и суров. Поля посеребрила изморозь, похожие на скелеты деревья гнулись под жестоким ветром. Земля, местами изрезанная колеями, была тверда как железо, так что ехать было неудобно. Двигались они медленно, следом волочился обоз из телег с поклажей и нагруженных тюками лошадей. Если за день делали больше десяти миль, это считалось удачей. Праздник Рождества отмечали уныло, урывками, на постоялых дворах и в монастырских гостевых домах, встречавшихся по пути.

Даже Мария находила мало поводов для веселья, и Екатерина чувствовала себя несчастной. Она постоянно мерзла и коченела до самых костей. Не могла дождаться завершения бесконечной поездки и боялась за Артура, сидевшего на коне и отданного на растерзание жестоким, как удары кнута, порывам ветра. Она предложила ему занять место возле себя в носилках, но он ответил ей так резко, что с тех пор она держала язык за зубами.

Мейденхед, Оксфорд, Глостер, Херефорд… Отодвигая занавески, когда донья Эльвира смотрела в другую сторону или засыпала, Екатерина видела, что пейзаж изменился: теперь они ехали по дикой холмистой местности. Весной она, вероятно, была зеленой и прекрасной, но сейчас казалась унылой и неприветливой. Городки и деревни выглядели по большей части безлюдными. Несколько раз Екатерина слышала замирающий колокольный звон из церквей и часовен, мимо которых они проезжали.

Кавалькада двигалась на север вдоль границы Уэльса. В этих краях распространилась страшная болезнь, сказали принцессе. Лучше поторопиться! Последнюю ночь поездки они провели в мрачном замке, и к тому времени Екатерина уже чувствовала себя несчастной в высшей степени. Одного мимолетного взгляда на Артура в момент, когда тот не следил за лицом, было достаточно, чтобы понять: его состояние значительно ухудшилось. Теперь уже недолго, твердила себе Екатерина. Еще несколько миль – и кошмар закончится.

На следующий день, к невыразимому облегчению принцессы, они достигли Шропшира. Вскоре после этого впереди в утреннем тумане суровой громадой обозначился замок Ладлоу. Массивная серая крепость, как страж, возвышалась над симпатичным городком и казалась пугающе неприступной, хотя Артур, который ехал рядом с Екатериной, уверял ее, что валлийцы больше не устраивают набегов через границу. Донья Эльвира громко фыркнула, давая понять, что она думает об этом местечке, куда их заслали.

Они пересекли подъемный мост, проехали сквозь расположенные под главной башней ворота. Во внутреннем дворе их встречал какой-то джентльмен. За его спиной выстроились шеренгами служилые люди в меховых накидках и слуги в ливреях.

– Позвольте представить вам моего камергера – сэр Ричард Поул, – сказал Артур.

Сэр Ричард низко поклонился, а его господин тем временем соскочил с коня и протянул руку для поцелуя. Екатерине камергер тоже отвесил почтительный поклон. Пока она неловко выбиралась из носилок, едва владея онемевшими членами, глаза сэра Поула одобрительно поблескивали.

– Добро пожаловать, ваше высочество! Это великий день для Ладлоу.

Екатерина почувствовала к нему расположение. Он был красив – бесцветно, по-английски, но сильная фигура и худое лицо, казалось, источали доброту и веселье. Первое впечатление оказалось верным: сэр Ричард Поул проявлял неизменное дружелюбие, всегда был готов прийти на помощь, не становясь при этом навязчивым, и вообще оказался очень полезным и услужливым человеком, предвосхищая все желания своего господина.

Принцесса последовала за камергером, и тот повел ее через замковый двор к впечатляющему размерами дому лорда. За спиной у них началась разгрузка багажа.

– Там разместится наш двор. – Артур указал на помпезные здания, выстроенные с размахом. – Главный зал и зал для приемов здесь, в центре, а наши покои – в этом помещении слева. Мои комнаты на верхнем этаже, ваши – под ними.

– А что это за башня справа?

– Пендовер? – И без того напряженное лицо Артура помрачнело. – Ее занимал последний принц Уэльский. Мой дядя. Расскажу вам о нем позже.

Внутри замок был великолепен. Екатерина обрадовалась, увидев, что отведенные ей комнаты заботливо убрали к ее приезду гобеленами, подушками, обставили прекрасной дубовой мебелью. Но больше всего она оценила разведенный в огромном очаге и уже разгоревшийся ревущий огонь. Наконец-то она могла согреться по-настоящему.

В главной комнате ее ожидала высокая белокурая женщина, скорее дурнушка, с узким плоским лицом и нежным взглядом.

– Я леди Поул, ваше высочество, жена сэра Ричарда, – представилась она, грациозно присев в реверансе. – Надеюсь, вам здесь понравится.

Догадываясь об истинном смысле ее слов, Екатерина с улыбкой помогла даме выпрямиться.

– Благодарю вас, леди Поул. Вижу, здесь все устроено прекрасно.

Женщина – ей, должно быть, было около тридцати – заметно обрадовалась. Екатерине она сразу понравилась. Похоже, в леди Поул она найдет друга, которого ей так не хватало.

В комнату влетела донья Эльвира, неся в руках сундучок с драгоценностями принцессы.

– Кто это, ваше высочество? – ощетинилась она.

Жена камергера улыбнулась:

– Я леди Поул, мадам, и нахожусь здесь, чтобы проверить, все ли сделано для удобства ее высочества. Если вам обеим понадобится что-нибудь еще, пошлите за мной.

– Хм… – фыркнула дуэнья. – Я позабочусь обо всем, что нужно ее высочеству, благодарю вас, миледи.

– Разумеется, – сказала Маргарет Поул. – Я только хотела удостовериться, что у вас все устроено.

Донья Эльвира огляделась с таким выражением, будто не верила, что ей может быть здесь хоть сколько-нибудь хорошо.

– Мы очень благодарны вам за вашу доброту и внимание, леди Поул, – попыталась исправить положение Екатерина. – Донья Эльвира заботится обо мне, но так как обе мы в Англии недавно, то будем рады воспользоваться вашими советами и помощью. – Она лучезарно улыбнулась жене камергера, надеясь, что та не обидится на неприветливость доньи Эльвиры. – Не так ли? – обратилась принцесса к дуэнье.

Лицо той скривилось в неком подобии улыбки, и дуэнья выдавила из себя кислое:

– Да, ваше высочество.

– Оставлю вашу милость устраиваться, – тепло сказала Маргарет Поул.

В тот вечер Екатерина спустилась в главный зал и заняла свое место за установленным на помосте столом рядом с Артуром. К ее удовольствию и благодарности, стол был сервирован тяжелым английским позолоченным серебром, а ее посуду не тронули.

За трапезой, состоявшей из жареного мяса, Артур рассказал ей кое-что о прошлом замка. Оказавшись во главе собственного стола, он стал непривычно словоохотливым.

– Это было родовое гнездо моих предков Мортимеров, а потом семьи моей матери – она из дома Йорков, – на смеси английского и латыни повествовал он. – Тридцать лет назад мой дед, король Эдуард Четвертый, послал сюда для обучения ее брата принца Эдуарда. Это он жил в башне Пендовер и там узнал о смерти своего отца. Ему было всего двенадцать, а он уже стал королем. Ему пришлось покинуть Ладлоу и отправиться на коронацию в Лондон. Но по пути принца Эдуарда пленил его дядя Ричард Глостерский и посадил в Тауэр вместе с младшим братом Ричардом, а сам вместо него стал королем. Бедного Эдуарда больше никто никогда не видел. Король Ричард убил мальчиков.

– Ужасно! – вздрогнула Екатерина. – И какой это кошмар для вашей матери – потерять братьев вот так.

Артур отложил нож. Бóльшая часть еды на его тарелке так и осталась нетронутой.

– Да, конечно. Несколько лет назад моего отца донимал некий самозванец, заявлявший, что он принц Ричард, и моя мать прошла через страшные муки, терзаясь сомнениями: а вдруг этот негодяй действительно ее брат? Конечно, никаким принцем он не был, но на опровержение его притязаний ушло много времени.

– Вы говорите о Перкине Уорбеке? – уточнила Екатерина.

– Да. Отец проявил большую снисходительность. После того как Уорбек покаялся, он позволил ему жить при дворе под домашним арестом. Но тот попытался сбежать, был заточен в Тауэр, но и там продолжал строить заговоры против короля. Он сам предрешил свою судьбу.

Екатерина не могла вынести мысли о том, какой конец был уготован самозванцу. Кошмарные видения уже два года неотступно преследовали ее. Отец излагал ей свою версию событий, и ее дополняли обрывочные слухи. Уорбек был не единственным пострадавшим. В Тауэре содержали еще одного узника. Им был граф Уорик, кузен королевы Елизаветы, – простодушный молодой человек, но опасный, потому что имел обоснованные притязания на престол. Если верить словам Фердинанда, как только король Генрих заполучил корону в битве при Босуорте, он тут же заточил Уорика в Тауэр и лишил его книг и всех благ земных.

Для незадачливого юноши, которому не хватало ума сообразить, в чем его вина, это было равносильно погребению заживо. Но то, что в конце концов случилось с ним, было еще хуже…

– Кэтрин? – Голос Артура вернул ее к реальности. – Вы витали где-то далеко отсюда. Я спросил, хотите ли вы узнать о привидении нашего замка.

– Простите, я задумалась о том, как, должно быть, страдала ваша несчастная мать, – солгала Екатерина.

Заговори она о судьбе Уорика, и это могло быть расценено как обвинение короля Генриха в самом страшном преступлении. Не то чтобы руки ее собственного отца не были запачканы в крови…

– Я сам видел призрака, – начал рассказ Артур. – Это было поздней осенью, в сумерках. Я шел через двор, когда увидел на зубчатой стене башни Мортимера незнакомую женщину. Я спросил у стражников, кто она, и те ответили, что это призрак Марион де Лабрюйер – девушки, которая жила здесь сотни лет назад. Легенда гласит, что она влюбилась в недруга владельца замка и однажды ночью спустила с башни вниз веревку, чтобы ее избранник мог залезть наверх и повидаться с ней. Но он предал ее и оставил веревку висеть, дав своим людям возможность проникнуть в замок и овладеть им. Любовь Марион превратилась в стыд и ненависть. Она схватила меч своего любовника и заколола им изменника, а потом бросилась с башни навстречу собственной смерти. Говорят, ее появление предвещает трагедию, но я не думаю, что этому стоит верить.

Сэр Ричард Поул, сидевший по правую руку от Екатерины, усмехнулся:

– Простите меня, ваше высочество, но я считаю, эту сказку породил эль, что без меры пьют в караульной.

– Но я видел ее, – возразил Артур.

– Многие видели, – согласился сэр Ричард, – но трагедий за этим не следовало. Это старая бабья – или я должен сказать «солдатская» – сказка, ваше высочество, и я бы не воспринимал ее всерьез!

Артур перевел, и Екатерина улыбнулась.

Леди Поул потянулась вперед:

– Мой кузен Эдуард видел призрака!

– Эдуард? – удивилась Екатерина.

– Последний принц Уэльский, прежний король Эдуард Пятый, – объяснил Артур. – Леди Поул нам родня, Кэтрин. Она племянница королей Эдуарда и Ричарда, дочь моего двоюродного деда, герцога Кларенса, и сестра последнего графа Уорика.

Екатерина сидела как громом пораженная и ужасалась своему невежеству. Хотя откуда ей было знать, что у Уорика имелась сестра? Принцесса сильно смутилась. Удивительно, что леди Поул обращалась с ней любезно. Ведь это из-за нее, Екатерины, Уорик погиб.

Однако Маргарет Поул вела себя так, будто ничего не случилось.

– Видите браслет, который я ношу? – Она показала Екатерине крошечный бочонок на цепочке. – Это в память о моем отце, которого казнили, утопив в бочке с мальвазией. Моя мать умерла после родов, и он обвинил королеву в том, что та навела на нее порчу. Мой дядя король Эдуард пришел в ярость и приговорил брата к смерти. В то время мне еще не было и четырех, и я ничего не помню из этой скандальной истории.

«Но в вашей жизни, – подумала Екатерина, – произошло три трагедии. Мать, отец, брат – все покойники, двое умерли насильственной смертью. Знаете ли вы, что ваш брат умер из-за меня?»

В главный зал влетела Мария с пылающим лицом, но резко остановилась, поймав на себе хмурый взгляд доньи Эльвиры. Екатерина поманила подругу к себе: ей не терпелось услышать последние сплетни, которые та всегда умудрялась выуживать из поваров и придворных.

Екатерина проводила дни с доньей Эльвирой, Марией, другими фрейлинами и леди Поул. Все было бы неплохо, если бы не странности английской жизни и постоянная тоска по дому, по Испании. Очень мешала враждебность дуэньи к Маргарет Поул: наставница явно ревновала воспитанницу к жене камергера. Донья Эльвира не упускала ни малейшей возможности принизить ее. Временами Екатерина возмущалась, когда ее вынуждали выступать в утомительной роли посредника, почти миротворца, но ей очень нравилась Маргарет Поул, и она хотела как-то возместить то зло, какое причинили этой женщине, в особенности ради нее. К тому же Екатерина чувствовала, что Маргарет понимала и ценила ее старания сохранять мир. Донья Эльвира, со своей стороны, казалось, заботилась только об одном: оградить Екатерину от общества Маргарет.

Мария села рядом с принцессой и взялась за вышивание, мимоходом передразнила суровый взгляд дуэньи и широко улыбнулась. Екатерина едва сдерживала смех. Общество неунывающей Марии очень ей помогало. Той тоже казались странными порядки в Ладлоу и досаждал холод. Однако жизнь для Марии была приключением, и она наслаждалась каждым новым днем. Когда Екатерина уставала от тяжелого нрава доньи Эльвиры, Мария была рядом, готовая сочувственно выслушать или пошутить.

Последние несколько недель они не выпускали из рук вышивку, пели, занимались музыкой, танцевали и болтали, сколько хватало сил и позволяло знание языка. Екатерина упорно занималась английским и побуждала своих фрейлин к тому же; ее речь день ото дня становилась все более беглой. Зима потихоньку шла к концу, время заполняли молитвы в капелле Святой Марии Магдалины и веселые игры с детьми Маргарет Поул – Генрихом, Урсулой и важным малышом Реджинальдом, который только что научился ходить.

Артура Екатерина видела редко. Он вернулся к занятиям со своим наставником, добродушным и ученым доктором Линакром, и несколько раз председательствовал в совете Валлийской марки[5], который собирался в охотничьем домике у ворот замка. Иногда Екатерина бывала вместе с ним там или в Тикенхилле, красивом дворце Артура неподалеку от Бьюдли, но муж бóльшую часть времени был занят. Она подозревала, что он мучит сам себя, стараясь оправдать высокие ожидания отца; здоровье его не улучшалось, но он пренебрегал этим. Иногда Екатерина замечала, что доктор Алькарас наблюдает за принцем, однако он ничего не говорил, а она боялась поинтересоваться его мнением, опасаясь услышать то, чего ей знать не хотелось. Пять раз они с Артуром для создания видимости супружества проводили ночи вместе, но, оставаясь наедине, только разговаривали, а потом погружались в сон. Среди ночи Екатерину неизменно будил кашель Артура.

Гости появлялись у них редко – вокруг свирепствовала страшная болезнь, уносящая множество жизней. Наследника престола негоже подвергать опасности заразиться. Время от времени за их вечерним столом появлялся местный лорд или член совета принца, но Екатерина предпочла бы, чтобы те сидели дома. Не хватало еще, чтобы Артур подхватил заразу, какая бы она ни была; она боялась, что его организм не сможет сопротивляться болезни. Принц и без того уже походил на скелет. Руки и ноги у него были как палки.

На Масленой неделе Артур еще раз предложил ей разделить с ним ложе. Ночь прошла беспокойно: принц метался во сне и был весь в поту, несмотря на февральскую стужу. Теперь они лежали в ожидании рассвета, как обычно не прикасаясь друг к другу, и обсуждали возможность летней поездки ко двору.

– Ехать нужно летом, – сказала Екатерина. – Не могу представить себе, что еще раз проделаю этот путь зимой.

Артур не ответил. Она повернулась посмотреть на него и увидела, что он сжимает рукой грудь и ловит ртом воздух.

– Боже, как больно! – с трудом выдыхал принц.

Его сотряс ужасный приступ кашля, и когда страдалец снова в изнеможении откинулся на спину, продолжая прижимать руку к груди, на подушке остались яркие пятна крови.

Несколько надрывающих сердце мгновений Екатерина смотрела на них, потом выскочила из кровати, надела ночной халат и послала за доктором Алькарасом и сэром Ричардом Поулом.

Когда они пришли, принцесса сидела в маленькой комнате перед спальней, Маргарет Поул держала ее за руку и с тревогой во взгляде слушала рассказ о произошедшем. Явилась донья Эльвира и замерла: как посмел кто-то, кроме нее, утешать ее принцессу! Потом, услышав, что случилось, она оттаяла. Ее суровые глаза даже наполнились слезами. Она взяла Екатерину за другую руку и сжала ее.

Они ждали, почти никто ничего не говорил. Пришел отец Алессандро и помолился за Артура. Наконец из спальни с мрачным лицом появился доктор Алькарас:

– Ваше высочество, крепитесь. Все так, как я и подозревал уже некоторое время. Принц очень болен. По моему скромному мнению, он в последней стадии чахотки.

– О Боже милостивый, – крестясь, прошептала Екатерина; она была потрясена, хотя это известие и не стало для нее полной неожиданностью. – Бедный, бедный Артур! Он так молод…

Глаза принцессы наполнились слезами.

– Господь призывает к себе тех, кого больше всего любит, – пробормотал отец Алессандро, кладя руку на ее плечо.

Горе, очевидно, стерло все различия: донья Эльвира и Маргарет Поул зарыдали в объятиях друг друга. По велению священника все они опустились на колени и молились о том, чтобы страдания Артура не были слишком тяжелыми или продолжительными. Яснее осознав печальное значение услышанного, Екатерина почувствовала, что печалится больше о семье Артура, чем о себе.

– Это будет страшным ударом для короля Генриха и королевы Елизаветы. Они возлагали на Артура все свои надежды! – Слезы заструились по щекам Екатерины, стоило ей представить, как подействует на родителей принца это печальное известие. – Сколько ему осталось?

– Недолго. Я глубоко сочувствую вам, ваше высочество.

– Он знает?

– Я его подготовил.

– Я должна пойти к нему.

Принцесса вернулась в опочивальню. Артур был бледен как полотно. Он больше не хватал ртом воздух, хотя дышал с трудом. Принц повернулся к ней, и она снова вспомнила Хуана: кожа у того тоже была полупрозрачная, очень красивая, но безжизненная. Хуан заболел и скончался внезапно, а вот с теми, кому только что предрекли скорую кончину, шестнадцатилетней Екатерине иметь дело еще не доводилось.

Однако Артур сразу дал понять, что эту тему затрагивать не стоит.

– Не беспокойтесь, Кэтрин, – сказал он, силясь улыбнуться. – Мне уже легче. Не будете ли вы так добры, чтобы попросить Уиллоуби и Грифида зайти ко мне? Полагаю, мне пора вставать и идти на заседание совета.

– Не лучше ли отдохнуть?

– Отдохнуть я еще успею! – с горячностью ответил Артур.

– Я позову ваших придворных, – ответила Екатерина, поскольку поняла, что возражать не следует, и сделала вид, что не заметила слез на его лице.

Екатерина быстро прошла через приемную и начала спускаться по лестнице. Вскоре до нее донеслись голоса, и она остановилась, прислушиваясь.

– Он болен, потому что спит с леди Кэтрин, – говорил Морис Сент-Джон, приближенный Артура.

– Ну да, разве можно винить его? – отвечал Энтони Уиллоуби. – Если бы она была моей женой, я каждую ночь проводил бы с ней в постели.

Екатерина залилась краской. Какой позор, слышать, как тебя обсуждают в таких выражениях.

– Говорят, это хорошо, когда парень получает свое удовольствие, если может, – скорбным тоном заметил Грифид ап Рис. – Не могу в это поверить. Все надежды… У меня никогда не было лучшего господина.

Екатерина на цыпочках поднялась обратно и послала за мужчинами пажа. Потом она удалилась в свои покои, бросилась на постель и разрыдалась.

Артур немного оправился. Он предавался своим обычным дневным занятиям, и у него хватило сил, чтобы в Великий четверг вымыть ноги пятнадцати беднякам – по одному за каждый год его жизни, но после этого всем стало ясно: отпущенное ему время истекает. В конце марта слабость приковала принца к постели. Тогда он попросил подать ему перо и пергамент, а также привести поверенного, и объявил, что намерен выразить свою последнюю волю.

К тому моменту Екатерина сама разболелась: она не выходила из своих покоев, страдала от мучительных приступов озноба, боли в суставах и общего упадка сил. Голова у нее кружилась, перед глазами все плыло, и она едва держалась на ногах. Донья Эльвира и Мария, поддерживая принцессу с двух сторон, уложили ее в постель, где она и оставалась, слишком больная, чтобы вставать. И слишком слабая даже для того, чтобы вынуть руку из-под одеяла. Маргарет Поул присылала изысканные лакомства, надеясь пробудить аппетит принцессы, но та не могла есть, она была способна лишь отпивать вино мелкими глотками из подносимого к губам кубка. Бóльшую часть времени она спала, но сон был прерывистый, беспокойный. Когда она просыпалась, то неизменно спрашивала об Артуре и слышала в ответ, что с ним все благополучно. Екатерина сильно переживала, что не может быть с ним, но доктор Алькарас, поддержанный другими ее испанскими врачами, доктором де ла Саа и доктором Гуэрси, предупредили: если принц подхватит ее болезнь, это его прикончит. Однако они уверяли, что Артур пребывает в хорошем расположении духа и говорит о скором выздоровлении. Она надеялась, что это правда.

Однажды после обеда, чтобы дать отдохнуть донье Эльвире, Маргарет Поул пришла посидеть с Екатериной. От ее присутствия по комнате разливалось ощущение безмятежной бодрости. Было ясно, что она не держит зла ни на Екатерину, ни на донью Эльвиру, с которой они теперь ладили. Их примирила общая забота – здоровье принцессы. Пока Екатерина дремала, Маргарет шила, когда принцесса просыпалась, та взбивала подушки и подбрасывала дрова в очаг, если возникала угроза, что огонь в нем погаснет.

– Вы так добры ко мне, – проговорила Екатерина.

– Пустяки, мадам! Мне доставляет удовольствие ухаживать за вами. Не хотите ли чего-нибудь перекусить?

– Не могу смотреть на еду, но благодарю вас. Вы настоящий, преданный друг.

Екатерина чувствовала себя больной, скучала по дому, терзалась, что не может быть с Артуром, когда тот стоит на краю смерти. Потоки слез у нее вызывали мысли о том, как недолго суждено ему прожить и как жестоко пострадала из-за своей теперешней госпожи Маргарет Поул, готовая тем не менее утешать ее и помогать ей.

Держать все это в себе она не могла. Ей нужно было излить душу.

– Леди Поул, простите меня, но я должна сказать, как глубоко сожалею о вашем брате Уорике.

Маргарет опустила глаза, но Екатерина успела заметить: упоминание этого имени причинило ей боль.

– Вы очень добры, мадам. Мой бедный брат был слишком доверчив, даже легковерен. Простая душа – не мог отличить гуся от каплуна. Увы, ему заморочил голову этот глупец Уорбек, впутал его в свой безумный заговор.

– Боюсь, дело тут не только в этом. – Екатерина сглотнула.

– Не только в этом? А в чем еще?

– Их обоих соблазнили изменой – я в этом убеждена. Мой отец говорил, что я не поеду в Англию, пока жив хоть один человек, способный претендовать на корону. Через несколько недель пришло известие, что ваш брат и Уорбек казнены. Тогда мой отец призвал меня и сказал: посол заверил его, что в Англии не осталось ни капли сомнительной королевской крови, и поэтому я могу спокойно отправляться туда. Из этого я сделала свои выводы. И тогда, и сейчас меня приводит в ужас мысль, что я стала причиной смерти двух человек.

Маргарет покачала головой:

– Не вы, мадам, нет, никогда. К вам это не имело никакого отношения, и я бы не стала говорить плохо ни о вашем отце, ни о короле Генрихе. Без сомнения, они сделали то, что считали своим долгом. Я тогда удивлялась: неужели все это было правдой? Какой глупый заговор: разве могли эти двое глупцов надеяться захватить Тауэр и трон!

– Я никогда не смогу возместить вам эту потерю, и Бог наказывает меня. Мой брак замешен на крови, и поэтому скоро он завершится трагедией.

– Не говорите так! – укорила ее Маргарет. – Бог – наш любящий отец, и все происходит по Его воле. Он знает, что в этом деле нет вашей вины.

– Хотелось бы мне в это верить, – вздохнула Екатерина.

– Молитесь, просите об утешении. Если я не держу на вас зла за это, Он, конечно, тоже.

– Спасибо, мой дорогой друг. – Екатерина всхлипнула. – Спасибо вам! Вы не можете представить, какое облегчение для меня слышать от вас такие слова.

Позже тем же вечером в опочивальню Екатерины пришла Мария с кувшином вина и кубком.

– Прошу вас, ваше высочество, попробуйте выпить хоть немного.

Она поставила кувшин и кубок у кровати и налила вина, потом поднесла кубок к губам Екатерины.

– На башне Мортимера появилась какая-то странная женщина, – сказала Мария. – Я окликнула ее по дороге из кладовой, но, кажется, она меня не услышала. Она просто стояла там.

– Я уже говорила слугам, что подниматься на эту крышу нельзя, – проворчала Маргарет. – Там опасно. Пойду заставлю ее спуститься. – Вскоре она вернулась и сообщила: – Там никого нет.

На Екатерину навалился страх. Она не смела взглянуть на Маргарет, боясь, что та прочтет ее мысли.

Во второй день апреля Екатерина, проснувшись, обнаружила у своей постели Маргарет Поул: та перебирала четки и шептала молитвы.

– Как вы себя чувствуете, ваше высочество?

– Не пойму, пока не сяду.

– Тогда полежите немного, – посоветовала Маргарет.

Екатерина заметила, что лицо у нее осунулось.

– Вы утомлены, друг мой.

– Со мной все в порядке, ваше высочество, но я не спала всю ночь и теперь пришла исполнить печальную обязанность. – Она накрыла ладонью руку Екатерины. – Мне очень грустно сообщать об этом, но принц Артур скончался нынче утром, между шестью и семью часами.

Екатерина ждала этого, но все равно известие обрушилось на нее ударом грома. Артур умер, а ее не было рядом. И что она теперь должна чувствовать, потеряв этого мальчика, который был ее мужем, но всегда казался ей незнакомцем?

– Да упокоит Господь его душу! – наконец произнесла Екатерина, перекрестилась и постаралась сдержать слезы. – Он ушел… Он ушел спокойно?

– К счастью, да. Он умер во сне, мы с Ричардом были рядом. Это была легкая смерть. Если бы только судьба подарила ему более долгую жизнь в этом мире.

Если бы! Великий брачный союз, заключенный во имя мира, не продлился и полугода. Четыре жалких месяца, и она не успела стать ни женой, ни возлюбленной. Ей хотелось бы любить Артура сильнее, но мысль, что сам он не любил ее, скорее причиняла боль, чем тревожила. Сердце Екатерины сжималось от сострадания к тем, кто был более близок с Артуром и кого его смерть ранит глубже.

– Надо оповестить короля, – сказала она.

– Гонец уже в пути.

Дай Бог, чтобы он сумел передать это известие помягче. Хотя такие новости всегда становятся жестоким ударом, в какие бы изысканные фразы их ни облекали.

Ощущая слабость во всем теле, Екатерина лежала и ждала, пока Маргарет Поул позовет донью Эльвиру. Что же теперь будет с ней? Всего шестнадцати лет от роду, она уже вдова и притом девственница. У нее не было причин оставаться в Англии. Новым наследником трона становился принц Генрих, еще дитя, хоть на вид и старше своих лет. Может быть, она вернется домой, в Испанию. Самым ее горячим желанием было оказаться рядом с матерью, которую она не видела уже несколько месяцев, в теплом краю, подальше от этой промозглой, сырой, серой земли, и узнать, что уготовило ей будущее. Уже через несколько недель она может снова увидеть Испанию, а печальное воспоминание об Англии истает со временем. Мысль об этом ободрила принцессу.

Похороны Екатерина пропустила. Ее здоровье медленно улучшалось, но у нее пока не хватало сил даже спуститься в главный зал, где в торжественном покое лежало тело Артура. Сэр Ричард занимался всеми приготовлениями. Екатерина просто лежала в постели, а траурный кортеж тем временем пробивался сквозь штормовой ветер и грязь к Вустерскому аббатству, где должны были предать земле тело принца. Позже Маргарет Поул рассказала ей, как рыдали и причитали плакальщики, друзья и родственники, пока гроб опускали в новый склеп сбоку от алтаря. Надежда Англии угасла, династия понесла утрату. Об этом стоило плакать. Принц был так юн, подавал такие надежды.

Без ревности Екатерина узнала, что все свои одеяния и домашнюю утварь Артур оставил сестре Маргарите. Супругу он даже не упомянул в завещании. Ее это не удивило. Принц ее не любил, как и она его. Екатерина полагала, что они вели себя по примеру многих супружеских пар – достойно, насколько позволяли обстоятельства, однако им это принесло мало пользы. Искра страсти не промелькнула между ними ни разу.

С приходом цветущего мая был получен вызов к королеве. Екатерину тронуло, что Елизавета, наверняка убитая горем, не забыла о ней.

– Ее милость боится, что из-за гуляющих по стране поветрий вы оказались в нездоровом месте, – сказала донья Эльвира, поднимая глаза от письма королевы. – Она хочет, чтобы вы отправились в путь как можно скорее, и посылает эскорт, чтобы сопроводил вас в Лондон.

Екатерина выслушала эти новости с облегчением. Она уже начала ненавидеть Ладлоу, связанный для нее со смертью и болезнями. Сейчас она чувствовала себя лучше, и ей надоело сидеть взаперти в своих комнатах, подернутых печалью, носить вдовий траур и монашеский плат поверх вимпла с раздражающим подбородником. Когда прибыли присланные королевой носилки, Екатерина ужаснулась: они были обтянуты черным бархатом и черным сукном, подзоры и ленты тоже черные. С сомнением оглядев этот скорбный экипаж, она повернулась к Маргарет Поул и тепло обняла ее. Сэр Ричард поклонился.

– Я буду скучать по вас, милая леди Поул, и по вас, сэр Ричард. Вы были моими истинными друзьями, и я надеюсь, когда-нибудь мы еще встретимся.

– Мы тоже будем скучать по вас, дорогая принцесса. – Маргарет тоже обняла ее. – Я вам напишу. Храни вас Господь. Удачной поездки.

Слезы у Екатерины были всегда наготове: очутившись в мрачной глубине черных носилок, она расплакалась. Вскоре Ладлоу остался далеко позади. Екатерина совершала обратный путь по Англии – Англии, пробуждавшейся под веяниями весны. Когда донья Эльвира отворачивалась, Екатерина поглядывала в щелочку между шторами на сочные зеленые поля, леса, перелески и маленькие деревушки: деревянные домики вокруг каменных церквушек. Люди выбегали поглазеть на нее и слали благие пожелания вдогонку несчастной принцессе, которая стала вдовой в таком юном возрасте. Так она добралась до Ричмонда.

Глава 5

1502–1503 годы

Екатерина смотрела из окна на сад Кройдонского дворца. Когда она только прибыла в Ричмонд, королева Елизавета, с изменившимся от скорби лицом, предложила невестке выбрать резиденцию для проживания, пока решается ее дальнейшая судьба. Здесь, во дворце архиепископа Кентерберийского, Екатерина устроилась довольно удобно, но тосковала по дому. Родители написали ей, что им невыносимо тяжело быть в разлуке с любимой дочерью, когда та переживает трудные времена, и королева Елизавета обещала, что король сделает для нее все возможное, но окончательного решения пока нет.

– Почему мы не можем вернуться в Испанию? – спросила в то утро Франсиска де Касерес. Из всех фрейлин Екатерины она больше всех скучала по родине.

– По правде говоря, я не знаю.

Принцесса и сама продолжала задаваться вопросом: «Что со мной будет?»

Прервав ее размышления, влетела донья Эльвира, и по ее лицу было видно: она имеет сообщить нечто важное.

– Их величества отправили сюда нового посла, ваше высочество. Его зовут дон Эрнан Дуке де Эстрада, он рыцарь ордена Сантьяго. Вы можете помнить его: он служил при дворе вашего брата. Дон Эрнан приедет с заданием сохранить союз с Англией и будет просить о немедленном возвращении вашего высочества и всего приданого.

Лицо Екатерины засветилось, она набрала в грудь воздуха, чтобы ответить.

– Но поверьте мне! – Дуэнья подняла руку. – Они всего лишь бросают наживку, чтобы поймать более крупную рыбу! Доктор де Пуэбла тоже получил указания, как говорит мне дон Эрнан. Если удастся, он должен устроить вашу помолвку с принцем Генрихом.

– Но он еще ребенок!

– Ему почти одиннадцать, а к четырнадцати годам он, судя по всему, будет готов к браку.

Екатерина невольно подумала о живости и самоуверенности Генриха. Возможно, к четырнадцати годам он и правда будет готов к браку. Здоровье и энергия били в нем ключом, и было в нем что-то очень милое, даже привлекательное. Но…

– Я больше чем на пять лет старше его, – возразила Екатерина. – Мне тогда будет уже около двадцати.

– Это не имеет значения. Династический союз должен быть сохранен. Этого желают и наши государи, и король Генрих. Но есть один деликатный вопрос, который я должна обсудить с вами. Король Генрих все еще надеется, что вы родите ребенка от принца Артура.

– Вы знаете, что это невозможно.

– Я знаю, но мне необходимо было получить ваш ответ. Видите ли, ваше высочество, если ваш брак с принцем Артуром совершился до конца, союз с его братом будет расценен как кровосмешение. Однако король Фердинанд уверен: папа даст разрешение, если будет доказано, что брачный союз в полном смысле слова не состоялся. Ваша мать попросила дона Эрнана узнать правду. – Под маской строгости на лице доньи Эльвиры таилась улыбка. – Разумеется, приличия не позволят ему обратиться к вашему высочеству, поэтому он обиняками расспрашивал фрейлин и даже прачек. А потом этот дурак отец Алессандро заявил ему, что брак состоялся. Так что, с позволения вашего высочества, я напишу королеве и дам ей знать, что вы остались девственницей.

– Очень хорошо, – ответила Екатерина, но сердце у нее упало.

Значит, домой она все-таки не поедет. И должна будет скрывать тоску по солнцу, обжигающему лицо, по вкусу апельсинов и объятиям горячо любимой матери. Ее желания не имеют значения. Когда родители приказывают, ее долг – повиноваться.

Вскоре после этого впавшего в немилость отца Алессандро вызвали домой, в Испанию. Донья Эльвира обиженным тоном объяснила, что его попытки отрицать девственность Екатерины в Мадриде восприняли неодобрительно. Екатерина попрощалась со священником холодно, потому что знала: он вызвал неудовольствие ее родителей. Однако ей было грустно смотреть, как он уезжает. Многие годы, прежде чем стать ее духовником, отец Алессандро был ее учителем, и она его любила.

– Теперь у меня нет духовного наставника, – сетовала она, когда священник уехал.

– Королева, ваша мать, распорядилась, чтобы вас исповедовал мой духовник, – сказала донья Эльвира. – Вы знаете отца Дуарте, он хороший человек и большой праведник.

Екатерина его знала; это был кругленький, добродушный священник с тонзурой на седеющей голове. Он вполне подойдет.

Долгие месяцы придворного траура Екатерина по большей части провела в Кройдоне, с нетерпением ожидая, будет ли разрешен ее брак с Генрихом. Ходили слухи, будто король Франции предложил в жены Генриху свою дочь. И вообразить нельзя было, что ею пренебрегут ради брачного союза с Францией, величайшим врагом Испании. Несмотря на желание когда-нибудь снова увидеть родину, Екатерина начала смотреть на брак с принцем Генрихом как на свой законный удел.

При дворе Екатерина побывала всего несколько раз, притом почти как частное лицо. Завеса печали продолжала висеть над королевскими дворцами, и обычные развлечения были отменены. Летом королева Елизавета доверительно сообщила Екатерине, что ждет седьмого ребенка, который, судя по всему, был зачат вскоре после смерти Артура.

– В тот ужасный вечер, когда нам сообщили новость, я сказала королю: «На все Божья воля, а мы еще достаточно молоды», – со слезами на глазах говорила королева. – Я молюсь о том, чтобы Он послал нам другого принца.

Екатерина надеялась, что так и будет, хотя и тревожилась, видя свою добрую свекровь не в лучшем состоянии. Горе от потери Артура повлияло на нее не лучшим образом. Но потом Елизавета отправилась объезжать королевство, и Екатерине пришлось вернуться в Кройдон. Только в Рождество, когда король распорядился, чтобы устроили обычные празднования, принцесса снова увидела свекровь и была поражена изменениями в ее внешности: королева вся как будто усохла и выглядела нездоровой. Казалось, у нее ни на что нет сил.

Екатерина раздумывала, стоит ли ей поделиться своими опасениями с королем, как вдруг тот сам вызвал ее в свой кабинет. Генрих тоже осунулся, печаль прочертила резкие линии на его лбу, но держался он превосходно.

– Садитесь, Кэтрин, – сказал король, откидываясь в кресле и глядя на нее через стол, заваленный бумагами и счетными книгами.

Обезьянки сегодня при нем не было.

Екатерина села, разгладила черную бархатную юбку.

– Я хотел поговорить о вашем браке с принцем Генрихом, – начал король. – Некоторые возражают против него. Самый яростный противник – Уильям Уорхэм, епископ Лондона. Он утверждает, что, если человек берет в супруги жену своего брата, это дело нечистое и ужасное. По этому поводу было много ожесточенных споров. – Он поморщился. – Но не бойтесь! Чего бы вам ни наговорили по поводу вашей помолвки, многие ученые богословы уверяли меня, что папа почти наверняка даст разрешение, поскольку ваш брак с Артуром, как бы это выразиться, не был настоящим браком. А даже если бы был, папа все равно обладает достаточной властью, чтобы преодолеть это препятствие. Я заставлю замолчать всех недовольных!

Екатерина слушала короля со все возраставшим беспокойством, но в конце его речи испытала глубокое облегчение.

– Я так благодарна вашей милости, – прочувствованно сказала она.

Король посмотрел на нее долгим взглядом и кивнул.

– Мой сын будет счастливым человеком, – заметил он.

– Сир, – осмелилась заговорить Екатерина, – как здоровье королевы?

– Она утомлена, – нахмурился Генрих, – но доктора говорят, что все пройдет благополучно. Не волнуйтесь.

Он встал, давая понять, что разговор закончен, и протянул руку для поцелуя. Екатерина опустилась на колени и приложила к ней губы. Но почему, если причиной нездоровья королевы была всего лишь усталость, он выглядит таким встревоженным?

Королева Елизавета умерла. Екатерина горько расплакалась, когда однажды темным февральским утром донья Эльвира обрушила на нее эту новость.

– Она скончалась ночью. Ребенок родился преждевременно, – сказала дуэнья, глядя на письмо с королевской печатью, которое затем передала Екатерине.

Принцесса сквозь слезы прочла послание короля. Его возлюбленная жена намеревалась рожать в Ричмонде, но ребенок появился на свет, когда они находились в Тауэре. «Она восстанавливалась после родовых мук, но потом, совершенно внезапно, открылось обильное кровотечение, и мы послали за врачом, который уже ушел домой. Он вернулся со всей возможной поспешностью, но не мог спасти ее. Она покинула этот мир в свой тридцать седьмой день рождения».

Умереть вот так! Это было ужасно, и Екатерина со всей отчетливостью ощутила, какой опасности подвергается каждая женщина, просто зачиная ребенка. То же ждет и ее, когда придет время. От этой мысли мороз бежал по коже. Как, должно быть, страдала королева! Пройти через такие муки, чтобы умереть через несколько дней, уже идя на поправку. Почему случаются такие вещи?

Екатерина охотно расспросила бы об этом дуэнью, но донья Эльвира была не из тех, кому хочется довериться, тем более в таких интимных делах. Старая женщина скорбно покачала головой:

– Она назвала младенца вашим именем, принцесса.

– Бедная малышка, – печально проговорила Екатерина.

Как обычно, донья Эльвира вспомнила о правилах этикета:

– Двор снова погрузится в траур. Нужно подготовить ваше черное платье или синее, если ваше высочество предпочитает его.

Екатерина была удивлена, узнав, что в Англии синий – это цвет королевского траура.

Однако, облачившись во вдовий наряд, она не отправилась ко двору тотчас же, потому что пришло известие: король Генрих уединился, чтобы оплакивать кончину своей жены и последовавшего за родильницей младенца. Несчастный муж, он в одночасье понес жестокую утрату. Не было сомнений в том, что он сильно любил жену: это ясно видели все. Кто мог не любить Елизавету? А эти несчастные, оставшиеся без матери дети! Особенно Маргарита, которой предстояло вскорости уехать на север и выйти замуж за короля шотландцев, и Мария, которой еще не исполнилось и семи лет. Мягкое сердце Екатерины обливалось кровью от сострадания к ним. Она глубоко скорбела. С момента приезда в Англию королева Елизавета была для нее верным и любящим другом.

Печалилась не только принцесса: из Испании пришло известие о смерти матери Марии де Салинас. Видя свою подругу убитой горем, Екатерина еще сильнее сопереживала осиротевшей королевской семье. Ужасно потерять мать, особенно в юности. Екатерина молилась, чтобы ее мать прожила еще долгие годы.

Смерть королевы пришлась на напряженный момент: дон Эрнан только что составил брачный договор для Екатерины и принца Генриха и монархи в нетерпении ожидали его подписания. Все условия были обговорены и одобрены – ничего удивительного, если учесть, что переговоры о браке Екатерины с Артуром тянулись четырнадцать лет. Король Генрих оставлял себе первую часть приданого Екатерины, вторая должна быть ему передана, когда свершится ее брак с принцем Генрихом.

А до этого, настаивала королева Изабелла, король должен содержать Екатерину за свой счет. Это давало ему право распорядиться устройством двора принцессы, хотя ее мать твердо настаивала на том, чтобы донья Эльвира оставалась при Екатерине в качестве дуэньи. Услышав об этом, принцесса вздохнула. Удастся ли ей когда-нибудь обрести хоть малую толику свободы? Дуэнья и теперь обращалась с ней как с ребенком! Было так трудно соблюдать строгий испанский этикет в стране, где манеры гораздо свободнее, но донья Эльвира, казалось, не понимала этого.

Приезжая ко двору, Екатерина не виделась с принцем Генрихом. Да, она не отказывалась исполнить свой долг, но в то же время иногда сомневалась в разумности предполагаемого брака. Конечно, пройдут годы, прежде чем она станет настоящей женой. А она надеялась уже стать матерью. И все же Екатерина признавала: ей по-прежнему хочется стать королевой Англии, к тому же она сама воочию убедилась, что королевам в этой стране живется неплохо. Но больше всего она завидовала той свободе, которой пользовалась последняя государыня. Полумонашескую жизнь самой Екатерины заполняли молитвы, шитье, занятия английским, чтение и болтовня с фрейлинами. Донья Эльвира постановила, что, будучи вдовой, Екатерине не пристало танцевать на людях или участвовать в придворных увеселениях. Но помолвка с принцем Генрихом, надо надеяться, положит всему этому конец, и Екатерина начала рассчитывать на нее как на способ отделаться от всех досадных ограничений.

После похорон королевы принцессу вызвали в Гринвич – еще один роскошный и особенно любимый королем дворец на берегу Темзы. Как и Ричмонд, он тоже был окружен прекрасными садами – будто малая копия рая. Ровные ряды огороженных цветочных клумб, позолоченные статуи геральдических королевских животных, установленные на столбах в бело-зеленую полоску, прекрасные фонтаны и пышные плодовые деревья.

Принцессу проводили через обширный двор к массивной башне из красного кирпича, где находились королевские покои, и ввели в небольшой кабинет короля Генриха – изысканную маленькую комнату с яркими фресками, изображавшими жизнь святого Иоанна. Екатерине предложили сесть. Тем временем король взирал на нее с другой стороны заваленного гроссбухами стола. Закутанный в темно-синий бархат, он выглядел разбитым, иссохшее лицо походило на посмертную маску, однако Генрих через силу улыбнулся:

– Я пригласил вас сюда, Кэтрин, чтобы узнать из первых уст, действительно ли вы рады помолвке с принцем Генрихом.

– Пока этим довольны вы, сир, и мои родители, я счастлива. – Теперь она говорила по-английски довольно сносно и не нуждалась в переводчике.

Король, закашлявшись, наклонился вперед. Екатерина уже слышала такой кашель, и этот звук заставил ее похолодеть.

– Но принц – мальчик. Не предпочли бы вы в своей постели иметь мужчину?

Екатерина была поражена до глубины души. Никогда ни один мужчина не говорил с ней о таких интимных вещах. Заливаясь краской гнева, она с запинкой пробормотала:

– Я не думаю об этом.

– А я, смею вас заверить, думаю. Здесь есть о чем поразмыслить. Если бы нашелся муж зрелых лет, а ваши отец и мать выразили бы согласие, тогда вы были бы так же довольны и счастливы?

– Я повинуюсь их воле.

Куда ведет этот разговор? Боже, неужели ей предпочли невесту из Франции? Она не пережила бы такого стыда.

Король рассматривал ее. Его взгляд скользнул по ее груди, но тут же вернулся к лицу; это произошло так быстро, что Екатерина засомневалась, не почудилось ли ей. Однако неловко ей было, это несомненно.

– Вы славная девушка, – сказал Генрих с безрадостной улыбкой и снова кашлянул. – А теперь предоставьте старого вдовца его горю и идите наслаждайтесь садами. Они прекрасны в это время года.

Екатерина ушла, озадаченная. К чему все это было? Позвав с собой сестер Варгас, она пошла прогуляться по аллее, которая вела к какому-то строению, издали напоминавшему церковь. А навстречу ей шел принц Генрих, сопровождаемый учителем.

Она едва узнала его – так сильно принц изменился. Он, конечно же, повзрослел, лицо его заострилось, теперь в его чертах проглядывал мужчина, каким он станет. Принц был очень печален, от его кипучей жизнерадостности не осталось и следа. И все же при виде Екатерины он, казалось, просиял, и принцесса еще раз поймала себя на мысли: какой это все-таки очаровательный и привлекательный мальчик.

– Леди Кэтрин! – воскликнул принц и низко поклонился.

– Ваше высочество. – Екатерина сделала реверанс. – Я была так опечалена известием о постигшем вас несчастье.

– Благодарю вас. – Голубые глаза принца наполнились слезами. – Не знаю, как вынести скорбь по моей бесценной матери. Никогда не получал я более ужасного известия. Жду, когда наконец время притупит боль.

Слеза сползла по щеке Генриха. Он стер ее, делая над собой усилие, чтобы совсем не расклеиться.

– Время – великий целитель, – произнесла Екатерина, думая, что это звучит неутешительно, когда случилась такая трагедия. – Я потеряла брата и сестру. Мне тоже знакомы переживания, которые мучают сейчас ваше высочество. Я любила вашу мать.

Екатерина протянула руку, и Генрих взял ее. Она сама испугалась собственных чувств: ее будто затопило потоком тепла.

– Милая принцесса, ваша доброта – бальзам для меня, – сказал Генрих с невозмутимым видом; похоже, он ничего не заметил. – Увы, я должен научиться жить с этой болью утраты. Удел смертных – покоряться велениям Небес. Я был в монастыре францисканцев, строго соблюдающих устав, пытался смириться с Господней волей.

Позднее Екатерина узнает, что в понимании этого человека Божья воля и воля Генриха Тюдора – почти одно и то же. Но сейчас не было сомнения в том, что смерть матери стала для него тяжелым ударом.

– Я потерял еще двоих братьев и двух сестер. Мне невыносима мысль о болезни и смерти, особенно когда речь идет о ней… – Принц замолчал и склонил голову, стараясь, почти безуспешно, справиться со своими чувствами. – Она была такой прекрасной, такой доброй и любящей матерью! Не могло быть на свете более совершенной королевы – исполненной веры, почтенной, благочестивой, добродетельной и чадолюбивой. В ней сочеталось все это. Дорогая Кэтрин, я знаю, вы тоже восхищались ею, хотя вам не посчастливилось знать ее столько лет, сколько знал ее я.

– Мое сердце скорбит вместе с вами, ваше высочество. Это большая потеря для вас, для короля и для Англии.

– Благодарю вас, моя госпожа. Теперь я должен вас покинуть. Мастер Жиль пришел, чтобы отвести меня на урок французского.

Принц поклонился и ушел, а Екатерина с двумя фрейлинами продолжила путь к монастырю. Там братья в сером облачении проводили ее в свою церковь, показали новые окна с витражами, которые пожертвовал сам король. Принцесса ненадолго преклонила там колени, как будто для молитвы, и попыталась разобраться во всех событиях дня. Необычное поведение короля и странный разговор, который состоялся между ними. Ее встреча с принцем Генрихом. Только сейчас она поняла: ведь сегодня они увиделись впервые с тех пор, как возникла мысль об их браке, но принц не обмолвился об этом ни словом.

В дверь постучал доктор де Пуэбла. Его впустила Мария.

– Мне нужно видеть донью Эльвиру, немедленно! – воскликнул он.

Дуэнья пригласила его поговорить наедине.

Сердце принцессы стучало. Наверняка речь пойдет о ее браке. С чего бы иначе доктору проявлять такую настойчивость? Должно быть, произошло что-то важное. Екатерина кивком дала знак Марии оставить дверь приоткрытой, чтобы не пропустить момент, когда снова покажется дуэнья, и две девушки в молчаливой тревоге сцепили перед грудью руки.

Долго ждать не пришлось. Вскоре Екатерина увидела, как посол выскользнул за дверь. Заметив, что она на него смотрит, он успел отвесить быстрый поклон, но постарался не встречаться с ней глазами. Потом в комнату ворвалась донья Эльвира – воплощенная ярость.

– У меня нет слов, ваше высочество! – бурлила гневом она. – Этот король – дьявол! Тело его королевы еще не остыло в могиле, а он уже вожделеет другую. Ему нужно снова жениться и получить больше наследников, по крайней мере, он так сказал доктору де Пуэбле. И что предложил ему этот раб в обличье доктора? Удивляюсь, что всемогущий Бог не поразил его на месте…

– Что он предложил? – перебила дуэнью Екатерина.

– Доктор де Пуэбла, предатель этакий, предложил, чтобы король женился на вас. А ведь тот слабый и больной человек!

Екатерина пришла в ужас. Король Генрих уже старик – если не по возрасту, то во всех других отношениях точно. И он нездоров; его кашель почти как у Артура. Сама идея выйти за него замуж, лечь с ним в постель отвращала ее. Особенно после встречи с принцем Генрихом, когда она впервые узнала кое-что о взаимном притяжении между мужчиной и женщиной.

– Нет, – сказала Екатерина, отбрасывая покорность, которую воспитывали в ней всю жизнь. – Пусть меня лучше разорвут на части, этому не бывать, что бы ни сказали мои родители.

– Будьте покойны, я поддержу ваше высочество, – заявила донья Эльвира, как генерал, собирающий силы для битвы. – Я напишу королеве Изабелле.

Екатерина и сама не знала, как пережила три недели, пока они ждали ответа матери. В эти три недели она избегала встреч с королем и отказывалась иметь какие бы то ни было дела с доктором де Пуэблой. К моменту, когда принцесса наконец получила письмо, она уже изнемогала от беспокойства. Но, прочтя послание, вздохнула с облегчением.

– Донья Эльвира! – позвала она.

Дуэнья прибежала, она знала о получении письма.

– Меня не выдадут за короля! – сообщила ей Екатерина. – Королева, моя мать, рассержена. Она говорит, это будет злодеяние, какого прежде не видывали, и что одно упоминание об этом оскорбляет ее слух.

– Я знала, что ее величество никогда не одобрит этого!

– Тут есть еще кое-что. Вы будете рады услышать, что она сурово осуждает доктора де Пуэблу за вмешательство не в свое дело.

– Ха! Поделом ему! – возликовала донья Эльвира.

– Моя мать пишет, всем известно о болезни короля Генриха и я могла бы рассчитывать лишь на этот короткий брак, за которым последует долгое вдовство при полном отсутствии влияния. Она уверена, супружество с принцем Генрихом обеспечит мне гораздо более славное будущее. Так что, если король продолжит настаивать на своем, я должна заявить о недопустимости такого поведения. А между тем моя мать подыщет для него другую невесту.

Екатерина раздумывала, что-то скажет король Генрих, когда получит эту отповедь. Однако бурного возмущения она боялась напрасно. Вскоре явился дон Эрнан и передал, что его милость не имел намерения обидеть Испанию и готов заключить соглашение о помолвке принцессы с его сыном.

– Но, ваше высочество, – добавил посланник, – король Англии продолжает торговаться из-за приданого, поэтому мы согласились на то, чтобы из оставшихся ста тысяч крон шестьдесят пять были выплачены золотом, а тридцать пять – столовой утварью и украшениями из вашего имущества.

Посуда и драгоценности до сих пор хранились в сундуках на запертом чердаке в Кройдоне.

– Вы будете выданы за принца Генриха через два года, когда он достигнет четырнадцатилетия, – продолжал дон Эрнан. – Между тем наши государи и король Генрих обратятся к папе за разрешением, которое снимает все канонические препятствия. Его милость подпишет контракт на этой неделе.

Будущее почти определилось. Если папа даст желанное разрешение, Екатерина станет принцессой Уэльской. Со временем, по соизволению Божьему, и королевой Англии.

Екатерина грациозно вступила в церковь, переполненная радостью. Не только ослепительное солнце делало этот день особенным – это был день ее помолвки. После многих недель уклончивых ответов папа Юлий наконец издал распоряжение, позволяющее Генриху и Екатерине вступить в брак, даже если она, возможно, была супругой Артура в полном смысле слова.

Как приятно было снять вдовий траур, освободиться от сковывающих испанских нарядов и громоздких «корзинок». Екатерина надела платье в английском стиле из девственно-белого шелка, волосы ее были распущены в знак непорочности. У платья были висячие рукава, тяжелые юбки, которые расширялись от талии, и длинный шлейф, собранный петлей на спине, чтобы из-под него чуть выступал роскошный дамастовый киртл. Вырез платья – низкий, квадратный, был обшит мелким жемчугом, а на шее принцессы красовалось тяжелое гранатовое ожерелье с королевским «К», которое она привезла с собой из Испании.

Принц Генрих, наблюдавший за ее приближением с самодовольной улыбкой, был одет не менее роскошно – в серебристый и ярко-алый бархат. С момента их последней встречи принц вырос, а его рыжие волосы были теперь длиной почти до плеч. И вновь Екатерину поразило то, что она могла описать лишь как королевские манеры, – его внутреннее достоинство и грация, с какой он ее приветствовал. Они стояли в маленькой церкви дома епископа Солсбери на Флит-стрит, обмениваясь обетами, изящная рука Екатерины лежала в крепкой ладони Генриха. Король наблюдал за церемонией с довольным видом. Екатерина с облегчением отмечала: в его манерах нет ничего, что не соответствовало бы роли будущего свекра.

После церемонии все перешли в парадный зал с низким потолком, где на полированных дубовых столах были расставлены вазы с фруктами, вино и блюда с вафлями. Подняли тост за принца и принцессу Уэльских, юный Генрих галантно поднес к губам руку Екатерины и восторженно поцеловал ее.

– Это как в легенде, – сказал он позже, когда они стояли у решетчатого окна и смотрели вниз, на оживленную улицу.

– Ваше высочество? – вопросительно произнесла Екатерина, не понимая, что он имел в виду.

– Для истинного рыцаря завоевать даму сердца – это достойная награда. Обычно приходится совершать подвиги, прежде чем она согласится принадлежать ему, но мне выпало только терпеливо ждать, сохраняя самообладание. Я мечтал об этом дне, Кэтрин. Никогда не думал, что вы станете моей.

Екатерина пришлось напомнить себе: принцу всего двенадцать. Она догадывалась, что его воспитали на сказках о любви и рыцарских подвигах, и помнила тот холодный завистливый взгляд, которым Генрих смотрел на Артура в день их свадьбы. Он жаждал получить то, чем владел Артур. Вот как это представлялось ей. Титул, право наследования, а теперь и принцесса.

Екатерина улыбнулась ему. Он считал себя взрослым, но в тот момент, со своим свежим, задорным лицом и возвышенными идеалами, выглядел совершенным юнцом. Не так давно принц остался без матери, вспомнила Екатерина и удивилась сама себе, невольно испытав желание взять его под крыло. Ее обязанностью в качестве невесты, а позднее – жены, было утешать его, создавать уют и покой, возможно, даже руководить им. Она почувствовала, что это будет не просто обязанность, но удовольствие.

– Я очень рада нашему обручению, ваше высочество, – произнесла Екатерина, и не кривила душой.

– Вы знаете, что сказал мне мой первый учитель, этот живой скелет? – обратился к ней Генрих. – Выберите себе жену. Цените ее всегда и безоговорочно. Клянусь вам, я намерен последовать его совету.

Они улыбнулись друг другу, и по всему телу Екатерины разлилось тепло. Позже они завели разговор о любимых книгах. Генрих прочел большинство классических авторов: Гомера, Вергилия, Плавта, Овидия, Фукидида, Ливия, Юлия Цезаря и Плиния, по крайней мере похвалялся этим. Его очевидная любовь к учению была поразительной, и Екатерина разделяла это чувство, хотя ее образование было более традиционным и менее разносторонним. Генрих сказал, что может говорить и по-французски, и на латыни, а испанский обещал выучить специально для нее.

– Я слышала, ваше высочество – музыкант, – сказала Екатерина.

– Это моя валлийская кровь, и моя мать любила музыку. – Тень пробежала по его лицу. – Я исполняю и пишу песни. Я сочиню что-нибудь для вас, Кэтрин! – Его оптимизм был таким заразительным. – Вам нравятся физические упражнения? – спросил принц.

– Я люблю ездить верхом и охотиться, хотя с момента приезда в Англию у меня почти не было возможностей ни для того, ни для другого.

– Я люблю упражнения! – воскликнул Генрих. – Каждый день занимаюсь верховой ездой, стрельбой из лука, фехтованием, рыцарскими поединками, борьбой и игрой в теннис.

Неудивительно, что он выглядел таким подтянутым и сильным.

– Сколько же у вас дел! – заметила принцесса. – И все-таки хватает времени на учебу!

– Я хочу преуспеть во всем! Одной жизни не хватит для того, чтобы переделать все, что я хочу.

– Вы будете королем. И получите в свое распоряжение все. Тогда вы справитесь и выполните задуманное.

– Я мечтаю об этом! – Генрих вздохнул. – Увы, я теперь не могу наслаждаться прежней свободой.

Он метнул взгляд на отца: тот стоял на другом краю комнаты и увлеченно вел беседу, однако не сводил глаз с сына.

– Я вам сочувствую, – отозвалась Екатерина. – Но вы принц Уэльский!

– Это верно, – сказал Генрих, видя ее недоумение. – Со дня смерти брата все изменилось. Да, теперь я наследник своего отца, второй человек в королевстве. Но свободы у меня стало гораздо меньше. На меня давят со всех сторон. Отец беспрестанно напоминает, что он потерял двоих сыновей; лишь моя жизнь отделяет страну от гражданской войны, поэтому необходимо заботиться о моей безопасности. Это означает – оградить меня от мира. Я мог бы с тем же успехом уйти в монастырь. Я почти ни с кем не встречаюсь, кроме своих учителей, меня держат в тени. Вы знаете, что войти в мою спальню можно только через комнату отца? Я никуда не могу пойти, даже проехаться верхом по парку, без его разрешения.

– Сочувствую вам, – повторила Екатерина. – Мне казалось, моя жизнь целиком подчинена этикету. Иногда я даже могла накричать на свою дуэнью: она поднимает такой шум из-за мелочей.

Принцессе хотелось сказать больше, но нельзя было допустить, чтобы у Генриха сложилось впечатление, будто она осуждает короля. Без сомнения, государь имел веские причины переживать за своего единственного наследника.

– Я знал, Кэтрин, что вы поймете! – Генрих взял ее руки и сжал их.

Она ощутила, что наслаждается его обществом. Он был как глоток свежего воздуха в отупляющем однообразии ее жизни. И у них, оказывается, было гораздо больше общего, чем она могла подозревать. Она жалела Генриха, да, но была глубоко благодарна ему за то, что он ей доверился. Как бы там ни было, подумала Екатерина, а начало положено удачно. За следующие два года должно произойти немало таких встреч. А потом они поженятся.

С бедным Артуром у них не было ничего похожего.

Глава 6

1504–1505 годы

Да можно ли чувствовать себя еще хуже? Екатерина лежала в постели в Дарем-Хаусе, мучимая лихорадкой и расстройством желудка. До этого она жила в Ричмонде, в обществе принца Генриха и короля, но с приходом осени ее отправили в Дарем-Хаус, где она разболелась пуще прежнего. Каждый день Екатерину бросало то в жар, то в холод. Бледная как смерть, она принуждала себя проглатывать пищу. Врачи продолжали уверять ее, что она скоро поправится, но принцесса им уже не верила.

Хуже всего в этой болезни было то, что она разлучила Екатерину с принцем. Они так мило проводили время в Виндзоре и Ричмонде. Каждый день охотились в сопровождении придворных. Устраивались пикники под деревьями, жених и невеста вели долгие разговоры на разнообразнейшие темы – от математики и астрологии до осадных машин и ружей. На самом деле Екатерина даже подумала, что принц никогда не прекратит говорить о войне!

Вошла Мария, ее милое лицо выглядело озабоченным.

– Король снова прислал гонца справиться о вашем здоровье, ваше высочество.

– Как и каждый день. Такая забота с его стороны. Король относится ко мне как к родной дочери.

– Король еще раз предлагает посетить вас. – Мария наклонилась и мягко промокнула лоб Екатерины влажным полотенцем.

Принцесса застонала. Он не хотела, чтобы король Генрих видел ее в постели или в таком прискорбном состоянии.

– Нет, Мария, пожалуйста, скажи посланцу, что я благодарю его величество, но слишком больна и не могу принять его.

Она откинулась на подушки, охваченная вялостью. Только письмо от Маргарет Поул побудило ее приподняться. Верная слову, Маргарет вот уже два года поддерживала связь с принцессой. Ее письма всегда ободряли Екатерину, в них было полно новостей о растущем семействе жены камергера и о жизни в Валлийской марке. Однако это сообщение было коротким и отчаянным.

Умер сэр Ричард Поул. Он чувствовал себя прекрасно, судя по наружности, пока не начал испытывать боли в животе, где прощупывалась зловещая опухоль. Врачи ничем не могли ему помочь. Добродушный, светлый человек умер в муках, и Маргарет погрузилась в пучину горя. А к тому же осталась почти без средств, лишь с маленькой пенсией. Она раздумывала, не поискать ли ей прибежища в аббатстве Сион и не посвятить ли маленького Реджинальда Церкви. Предложить сына Богу означало бы накопить сокровища в Царствии Небесном, объясняла она. Кроме того, Екатерина понимала, что это освободило бы Маргарет от части затрат на содержание детей. Принцесса плакала от жалости к леди Поул и желала бы иметь средства, чтобы отдать ей, тогда маленький Реджинальд мог бы остаться с матерью. Как ужасно, если им придется расстаться.

Декабрьское небо висело низко, и в комнате было сумрачно даже в разгар дня. Донья Эльвира требовала, чтобы все свечи были зажжены; в такое время она плохо видит, объясняла она, а свет нужен ей, чтобы вышивать. «А скорее, для того, чтобы видеть, не нарушаю ли я каких-нибудь правил», – думала Екатерина. Если солнце проглядывало сквозь облака, она едва не задыхалась в четырех стенах в своей жарко натопленной, переполненной людьми и залитой ослепительным светом комнате. По крайней мере, скоро настанет Рождество. Екатерина оправлялась от болезни мучительно медленно. Но когда душевные силы вернулись к ней, она еще сильнее почувствовала гнет установленных для нее строгих правил. Принцесса носила английские платья, танцевала и пела при дворе, разговаривала с придворными, каталась на лошадях и ощущала легкий вкус свободы – но что в этом такого ужасного, чтобы стоило писать королю Генриху и ее отцу Фердинанду и утверждать, будто она позорит себя?

– Я могла бы с тем же успехом жить в монастыре! – жаловалась Екатерина Марии и Франсиске.

– Аминь, – надув губы, произнесла Мария. – Мы все обречены жить в бедности, послушании и целомудрии!

– Я обрежу волосы и буду носить платок! – пригрозила Франсиска.

Екатерина через силу улыбнулась:

– Из нас вышли бы ужасные монахини!

Но письма доньи Эльвиры их величествам еще ухудшили ситуацию. Когда король пригласил Екатерину в Вестминстерский дворец на празднование Дня Всех Святых, он наказал ей следовать всем правилам, которые она соблюдала у себя дома. Досадно, но Екатерине пришлось проводить бóльшую часть времени в своих покоях, носить старые, давно забытые испанские платья, и, что было хуже всего, с принцем Генрихом она почти не виделась. Обращения к отцу не возымели никакого действия. Он не отвечал ни на жалобы доньи Эльвиры, ни на ее собственные, все более отчаянные письма.

Приказав подать накидку, Екатерина вышла во двор Дарем-Хауса. Дул свежий, живительный ветер, тени башен резко выделялись на залитой солнцем булыжной мостовой. Таща за собой Марию – разумеется, невозможно было даже подумать о том, чтобы она осталась без сопровождения, а то вдруг еще надумает заговорить с садовником или замурлыкать песенку в присутствии конюха, – принцесса прошла через арку на спускавшуюся к Темзе лужайку. Девушки стояли на пристани над кружащей серой водой, Екатерина видела перед собой широкий простор реки. К северу – больница Савой и лондонский Сити, к югу – Вестминстер, а на берегу все пространство между ними занимали дома знати. По воде сновало множество всевозможных лодок; улицы города были узки и тесны, поэтому река стала главной артерией Лондона.

– Как приятно чувствовать дуновения ветра, – сказала Екатерина. – Я не могла больше оставаться в доме.

– Долго ли еще нам терпеть это существование? – спросила Мария.

– Хотелось бы мне знать! – ответила Екатерина, наблюдая за парившими над водой чайками.

Зловонный запах Темзы неприятно бил в нос, но это было лучше, чем спертый воздух в покоях.

Принцесса все еще стояла на пристани, наслаждаясь видом на город, когда появилась донья Эльвира.

– Ваше высочество, я очень прошу вас вернуться в дом.

Екатерине совсем не понравилось, что дуэнья нарушает этот краткий и доставшийся не без труда момент уединения. Но тут она увидела лицо доньи Эльвиры.

Екатерина лежала на постели, уткнувшись носом в бархатное покрывало, и всхлипывала. Она не желала видеть рядом с собой никого, кроме Марии, потому что Мария знала, каково это – потерять самого дорогого человека. Даже приказала запереть дверь. За свою недолгую жизнь принцесса выдержала уже немало ударов, но этот был худшим, и она не знала, как его перенести.

Умерла ее мать. Изабелла некоторое время болела, но Екатерина этого не знала. Она подозревала, что родители утаивают от нее неприятные новости, чтобы не тревожить; ведь если разобраться, какую помощь, кроме вознесения молитв, она могла бы оказать, находясь так далеко, в Англии? А к Богу Екатерина и без того взывала беспрестанно. Ничего не зная о состоянии матери, она каждый день молилась о здоровье и счастье родителей.

Испания погрузилась в траур по величайшей из своих королев. Слава Изабеллы вошла в легенды; другой такой правительницы больше не будет. Екатерина не нуждалась в пустых утешениях. Это была ее мать, обожаемая и ставшая образцом для подражания. Но завоевания Изабеллы, ее достижения, ее великолепие были ничто в сравнении с любовью, которую она вдохнула в свою младшую дочь.

Голова Екатерины лежала на коленях у Марии, принцесса была опустошена и не могла говорить. Она всегда представляла себе, как в один прекрасный день приедет в Испанию и встретится с Изабеллой; мечтала оказаться в материнских объятиях, услышать ее голос – но голос тот умолк навеки. Трудно было смириться с тем, что ей больше никогда не увидеть в этом мире любимого лица.

Два дня принцесса не выходила из комнаты, отказывалась от пищи, проводила долгие часы на коленях – она молилась об упокоении души Изабеллы, которая, конечно, должна была оказаться на небесах, и без удержу обливалась слезами. Мария, несмотря на всю свою доброту и понимание, ничего не могла поделать с Екатериной. Она выражала сочувствие, она утешала, она корила – все напрасно.

Постепенно на Екатерину снизошел покой, и появились первые проблески печального смирения. Дверь отперли. На третий день принцесса появилась, бледная, с покрасневшими глазами, облаченная в траур, который носила по Артуру. Она отвергла попытки доньи Эльвиры ее утешить, желая иметь при себе только Марию. Никто другой ей не был нужен.

Повидаться с Екатериной пришел доктор де Пуэбла. Настороженная, она приняла его в своей задрапированной черным комнате. Дуэнья была начеку. Принцесса гневно взирала на маленького человечка, не в силах забыть, как тот пытался выдать ее замуж за престарелого короля. Она стояла выпрямив спину и не двигалась, пока де Пуэбла объяснял, что пришел выразить соболезнования и обсудить, какие последствия могут возникнуть в связи со смертью Изабеллы.

– Испания вновь разделяется, – сказал посол с необычным для себя озадаченным видом. – Кастилией теперь управляет сестра вашего высочества королева Хуана, ближайшая наследница вашей матери, а ваш отец король Фердинанд опять стал королем Арагона.

От Екатерины не ускользнул смысл сказанного. Фердинанд больше не являлся владыкой Испании, он теперь был хозяином гораздо меньшего по размерам и влиянию королевства. Какой удар это, должно быть, нанесло ее отцу, который тридцать лет правил и Кастилией тоже! Он потерял не только жену, но и корону.

А Хуана – прекрасная, страстная, неуравновешенная Хуана. Хороша ли она будет на месте Изабеллы?

– Вопрос в том, – говорил между тем доктор де Пуэбла, – оставит ли Филипп Бургундский, или король Филипп, как мы теперь должны его называть, оставит ли он управление Кастилией за королем Фердинандом?

Екатерина увидела, как донья Эльвира недовольно выпятила губы.

– Моя сестра – королева, – сказала Екатерина. – Именно она будет владычествовать там, как делала наша мать.

– Это ее право, – заявила донья Эльвира, сверкая взглядом на Пуэблу.

– Есть те, кто предпочел бы Филиппа. – Посол сердито глянул в ответ.

В Рождество Екатерина не поехала ко двору. Во время траура это не пристало. Но вскоре после праздника король вызвал ее в Ричмонд, и она прибыла туда в надежде, что скоро вновь увидит принца. Ей очень хотелось поговорить с ним: он тоже потерял мать и знал, каково это. Однако во время приема у короля принца нигде не было видно.

– Надеюсь, вы проведете с нами некоторое время, – сказал король, когда Екатерина опустилась перед ним на колени.

Она поднялась, осознавая, что его слова были продиктованы простой вежливостью: глаза монарха оставались непривычно холодными. Екатерина удалилась, немало озадаченная. Она же ничем его не обидела?

Войдя в свои апартаменты, она застала там доктора де Пуэблу за перепалкой с доньей Эльвирой. Дуэнья, умелая спорщица, выглядела плачевно.

– В чем дело? – спросила Екатерина.

– Ваше высочество, я должна быть честна с вами. Мой муж говорит, у нас заканчиваются деньги. Король Генрих не оплачивал ваше содержание.

Екатерина взглядом попросила о помощи доктора де Пуэблу.

– Король утверждает, что ваше высочество ни в чем не нуждается. Он говорит, у вас есть средства, чтобы содержать свой двор.

Екатерина онемела:

– Но как я заплачу своим слугам, не имея денег? Они что же, должны работать, получая в награду одну только мою любовь? Это поставит меня в очень неловкое положение. А что с моими фрейлинами? Они приехали в Англию, рассчитывая удачно выйти замуж, но, не имея дохода, я не смогу обеспечить им приданое. Донья Эльвира, узнайте у дона Педро, хватает ли денег на выплату жалованья за эту четверть года.

Денег не было.

Екатерине стало ясно, что король снова хотел заставить ее начать использовать посуду и украшения, которые жаждал заполучить уже давно, чтобы они упали в цене, и тогда он мог бы потребовать у ее отца стоимость этого добра монетой. Небеса не допустят, чтобы она из нужды прибегла к этому! Может быть, потому предатель Пуэбла и не стремился защищать ее.

– Я сама встречусь с королем! – твердо сказала Екатерина.

– Нет! – запротестовала донья Эльвира и потерла глаза – такая привычка появилась у нее недавно. – Это недопустимо. Вы не можете идти к нему попрошайничать.

– Вы считаете, будет лучше, если мы начнем голодать?

Екатерина попросила доктора де Пуэблу договориться об аудиенции. Но ей передали, что король занят. Казалось, невозможно обращаться с ней, испанской принцессой и будущей королевой Англии, более неучтиво. Очевидно, она обидела Генриха, хотя никак не могла взять в толк чем.

Екатерина желала бы повидаться с принцем и заручиться его помощью, но ее держали взаперти в одних апартаментах, а его в других. Шансов столкнуться с ним случайно было мало, и строгие правила доньи Эльвиры не позволяли Екатерине самой искать встречи. Екатерина вообще не видела принца Генриха, и это ее тревожило.

Наступил апрель, за ним – май. Екатерина не сомневалась: происходит что-то очень нехорошее. От короля не было никаких известий, и ее жених тоже как будто исчез. Доктор де Пуэбла не делал ничего, только написал ее отцу. Оставалось надеяться, что король Фердинанд напомнит Генриху о его обязательствах.

Вместе с Марией Екатерина сидела в своих покоях у открытого окна, но даже весеннее солнце не радовало ее. На лице принцессы запечатлелись тревога и печаль: она не могла оплатить свои расходы. Слуги наконец поняли, в каком она положении. Они любили ее и хотели служить ей бесплатно. Кроме того, куда им было податься в этой чужой стране? Здесь, при дворе, у них были кров, и стол, и общество таких же, как они сами. Екатерина не могла выразить свою благодарность, сердце ее переполняли чувства.

Не в силах была она и вынести мысли о том, что это означало для ее лучшей подруги. Мария мечтала выйти замуж, но без приданого ни один мужчина с положением даже не посмотрит на нее. Екатерина не бросит Марию и не лишит ее шанса выбиться из этого жалкого существования. Принцесса даже написала отцу, умоляя короля Фердинанда снабдить ее всем необходимым, но прошло уже несколько недель, а ответа не было.

– Мария, ты верно служила мне, – говорила Екатерина, ей было ужасно неловко. – Ты достойна лучшего. Мне очень стыдно.

– Ваше высочество, я лучше останусь с вами, чем выйду замуж за кого попало, – бойко отвечала Мария, не скрывая своего разочарования. – Может быть, Богу неугодно мое замужество.

Екатерина обняла подругу, на сердце принцессы тяжелым грузом висело чувство вины.

Ей было грустно из-за Марии, она устала от постоянных просьб Франсиски де Касерес о возвращении в Испанию. Принцесса написала родителям девушки в Эстремадуру, но они хотели, чтобы их дочь осталась при ней. После этого Франсиска три дня плакала и дулась.

Были и другие заботы. Платья, привезенные из Испании четыре года назад, износились, а у нее не было возможности заменить их на новые. При дворе существовали определенные правила, которые нужно было соблюдать, даже если бóльшую часть времени проводишь в своих покоях. Она не могла позорить себя и Испанию, появляясь на людях в платьях из потертого бархата и с расползающимися швами. Екатерина уже перешивала платья или разрезала одни, чтобы перелатать другие. К тому же и донья Эльвира стала видеть так плохо, что не замечала изъянов в нарядах своей подопечной, а все продолжала квохтать об этикете, приличиях и достойном поведении испанской принцессы! Это было невыносимо. Неужели дуэнья не понимала, что Екатерина занята более серьезными заботами?

Наступил июнь, розы были в полном цвету, когда наконец пришел ответ от ее отца. В очень вежливых выражениях он напоминал, что обеспечивать Екатерину и ее двор – это обязанность короля Генриха.

– Но мне это ничуть не поможет! – воскликнула принцесса, швыряя письмо на пол. – Я должна пойти к королю.

– Нет! – рявкнула донья Эльвира. – Вы не можете открыто просить у него денег. Ужасно даже подумать об этом!

– Тогда за меня это должен будет сделать доктор де Пуэбла!

– Как же, от него, пожалуй, дождешься! – не унималась донья Эльвира.

И Пуэбла отказался помочь. Разумеется, он не хотел портить добрые отношения с королем Генрихом.

– Значит, мы должны затянуть пояса! – нападала на него Екатерина. – Чего я не могу понять, так это почему! Чем я провинилась? Чем заслужила такое отношение? – (Доктору де Пуэбле было не по себе.) – Если вы знаете, то должны сказать мне! – требовала Екатерина.

– Я пребываю в таком же недоумении, как и ваше высочество. Мой совет – удовлетвориться распоряжениями короля. Через месяц принцу Генриху исполнится четырнадцать, и скоро вы поженитесь. Тогда все встанет на свои места.

Это было верно. Как только сыграют свадьбу, она получит доступ к доходам Генриха как принца Уэльского – к тем, что раньше получал Артур. Король проследит за этим. Теперь уже ему нет смысла пытаться поставить ее в такие условия, когда она будет вынуждена начать использовать свою утварь, – скоро он и так все получит. Ей просто нужно потерпеть. Пора было возвращаться в Дарем-Хаус и готовиться к свадьбе.

День рождения принца наступил и остался в прошлом. Никто о нем не упоминал. Никто ничего не говорил о свадьбе. Не было приглашения ко двору. Вскоре со всей очевидностью стало ясно, что никаких приготовлений не ведется. «Почему? – снова и снова спрашивала себя принцесса. – Почему?»

К осени ее финансовое положение стало отчаянным.

– Пришло время вашему высочеству воспользоваться посудой и украшениями, которые лежат в хранилище, – сказала донья Эльвира.

Екатерина с удивлением воззрилась на нее:

– Но мы всегда были согласны в том, что я не должна к ним прикасаться. Это часть моего приданого.

– Кто догадается, если несколько предметов исчезнут? А если кто-нибудь пожалуется, ваше высочество может ответить, что к этому вас вынудила необходимость. Это правда! Ваши кредиторы ропщут, желают получить свои деньги.

Екатерина поразмыслила об этом. Идея была соблазнительная – и если она не предпримет каких-нибудь действий, то попадет в долговую яму.

– Хорошо, – сдалась принцесса. – Но мы должны взять лишь столько, чтобы удовлетворить кредиторов.

Донья Эльвира согласилась. Тем же вечером, когда все улеглись спать, они отперли сундуки. Екатерина ахнула при виде заточенных в них сокровищ – золото, серебро и без счета драгоценных камней, мерцавших в свете свечей. Чувствуя себя воровкой, она взяла золотое шейное украшение и четыре предмета из золотой столовой утвари.

– Этого достаточно?

– Достаточно, ваше высочество. – Донья Эльвира, казалось, была очень довольна их ночной вылазкой.

Два дня спустя она сообщила Екатерине, что кредиторы удовлетворены. Но таким образом разрешилась всего одна проблема. Платить слугам все равно было нечем, и, несмотря на уговоры доньи Эльвиры, Екатерина не смела больше покушаться на свое приданое.

Она не могла смотреть в глаза своим людям, боясь прочесть в них упрек. Ночи проводила без сна, прокручивая в голове: чем она настроила против себя короля Генриха, раз он так с ней обходится? Что будет с ее браком? Почему никто ничего не говорит? И почему король отказывает ей во встречах?

Екатерина вновь умоляла отца заплатить ее слугам, но тщетно. Король Генрих прислал ей скромную сумму, которой хватало только на еду. И все это время доктор де Пуэбла ничего не предпринимал, а донья Эльвира целыми днями бранила его за это.

Екатерина перестала слушать ее ропот, но однажды слова дуэньи привлекли внимание принцессы.

– Это он виноват в том, что вас держат вдали от двора! – настаивала донья Эльвира. – Он кормит короля Фердинанда лживыми сказками, и тот даже не представляет, что вы испытываете. Нет сомнений, это именно он отравил разум Генриха и настроил его против вас, в этом и кроется причина холодности короля.

– Но почему доктор это делает? – в изумлении спросила Екатерина.

– Потому что он предатель, который оставил своего истинного владыку ради посулов короля Англии!

– Тогда я действительно совсем одна! – воскликнула Екатерина. – Что мне делать?

Донья Эльвира склонила голову набок:

– Вашему высочеству нужно написать королеве Хуане и объяснить, как плохо с вами обходятся. Когда она узнает, в каких условиях вы вынуждены жить, тогда вместе с королем Филиппом принудит Генриха обращаться с вами как подобает, и вы обретете былое счастье!

Не часто случалось, чтобы Екатерина испытывала теплые чувства по отношению к дуэнье, но в тот момент она готова была расцеловать ее. Такой ход действительно мог прекрасно разрешить ее сложности.

– А как же мне связаться с Хуаной?

– Это конфиденциально, ваше высочество, но мой брат Хуан Мануэль, который служит при дворе Филиппа и Хуаны, сообщил мне, что у них сейчас есть здесь свой человек, он прибыл для переговоров о браке между королем и вашей невесткой эрцгерцогиней Маргаритой. Я сама обращусь к нему от вашего имени.

Екатерина сжала руки дуэньи:

– Донья Эльвира, вы настоящий друг!

Это был самый счастливый день для принцессы за долгое время. Впереди не только замаячил конец ее невзгодам, но и появилась согревающая душу перспектива того, что ее добродушная и веселая невестка станет королевой Англии!

На следующий же день донья Эльвира привела в покои Екатерины Эрмана Римбре, посланника короля Филиппа. Римбре оказался учтивым, элегантно одетым фламандцем с длинными соломенного цвета волосами и теплыми голубыми глазами. Он сразу понравился Екатерине.

– Донья Эльвира рассказала мне о затруднениях вашего высочества. Мне грустно слышать это, и я уверен, что смогу помочь. Королева Хуана в последнее время не раз говорила, что ей не терпится увидеться с вами.

– Едва ли она жаждет увидеть меня больше, чем я – ее! – воскликнула Екатерина.

– Тогда почему бы не написать ей и не договориться о встрече? – предложила донья Эльвира.

– Король Генрих вряд ли откажет вам в возможности поехать повидаться с сестрой, – сказал Эрман Римбре, – и курьер как раз готов отправиться в путь с моими депешами. Он может взять и письмо вашего высочества к королеве. Я с удовольствием подожду, пока вы его напишете.

– Как вы добры! – отозвалась Екатерина. – Донья Эльвира, пожалуйста, принесите мою шкатулку с письменными принадлежностями.

Не прошло и недели, как принцесса получила ответ. Королева Хуана будет счастлива встретиться с ней как можно скорее. Король Генрих тоже получил приглашение, и если он соблаговолит пересечь море и прибыть в Сент-Омер, то Филипп и Хуана с удовольствием примут его и Екатерину. «Мы устроим празднование и фейерверки, чтобы отметить это особенное событие, – обещала Хуана. – Мы с Филиппом поговорим с королем Генрихом о Вашем деле, и все устроится. С нетерпением жду встречи с Вами, дорогая сестрица».

Екатерина не могла откладывать. Король Генрих должен согласиться поехать, он должен!

– Донья Эльвира! Моя сестра прислала очень милое письмо! Послушайте, что она пишет…

И принцесса прочла послание дуэнье. Та светилась от счастья.

– Мы должны достать ваши лучшие платья и посмотреть, как их подновить. Но прежде всего вашему высочеству нужно написать королю. Мой брат слышал, что Генрих полон желания заключить союз с королем Филиппом. Думаю, его милость отнесется благосклонно к вашему предложению.

Закончив письмо, Екатерина не стала его запечатывать, чтобы прочесть донье Эльвире и заручиться ее одобрением. В таком важном деле нельзя было полагаться на волю случая.

Идя по коридору в поисках дуэньи, Екатерина лицом к лицу столкнулась с доктором де Пуэблой. Он покосился на письмо, нахмурив лоб. Екатерина не смогла удержаться: она должна была показать ему, что есть интриги, в которых он не участвует.

– Господин посол! Я надеюсь в скором времени увидеть свою сестру. Она написала мне об этом, а я пишу королю, умоляя его снизойти к нашей просьбе. Может быть, вы хотите взглянуть на мое письмо?

Она протянула ему лист. Пусть подивится ее замыслам! Пусть поймет, что, хотя он отказал ей, другие готовы помочь!

Доктор де Пуэбла быстро пробежал глазами написанное. Его мерзкое лицо скривилось в гримасу. Он сглотнул и прокаркал:

– Весьма похвально, ваше высочество.

Она его обставила! Теперь ей стало ясно, почему говорят, что месть сладка!

Более твердым тоном Пуэбла произнес:

– Было бы правильнее, если бы просьба о такой встрече поступила напрямую от короля, через меня как посла королевы Хуаны. Позвольте мне передать ему ваше письмо.

Опять он лезет не в свое дело!

– Нет! – Екатерина выхватила у него свое послание. – Нет никаких причин, по которым я не могла бы написать королю сама, и я передам его через своих людей!

И принцесса оставила доктора де Пуэблу.

Донью Эльвиру она нашла в главном зале и протянула ей письмо. Дуэнья одобрительно кивнула и сказала:

– Запечатайте его. Камергер ждет внизу, он доставит письмо королю в Ричмонд.

Только Екатерина села за ужин в своих покоях, как услышала за окном какую-то суматоху и громкие, разгневанные голоса. Один из них принадлежал доктору де Пуэбле.

– Я должен видеть принцессу! – кричал он. – Это дело величайшей важности!

– Я сказала, принцесса за столом и ее нельзя беспокоить. – Это была донья Эльвира.

– Мадам, на кону судьбы Испании и Англии! Ужин может подождать!

Екатерина, охваченная недобрым предчувствием, отложила нож.

– Войдите, доктор де Пуэбла! – крикнула она.

Дверь открылась, в комнату влетела донья Эльвира:

– Ваше высочество, не слушайте его! Он предатель!

– О, обвинять вы горазды! – огрызнулся Пуэбла, следовавший по пятам за дуэньей. – Ваше высочество, могу я поговорить с вами наедине?

– Нет, не можете! – крикнула дуэнья. – Он явился сюда с целым ворохом лжи!

В этот момент принцесса увидела лицо доктора. Это была маска гнева и страха, со следами размазанных слез и ручейками пота. Очевидно, посол сильно переживал из-за чего-то. Ей стало ясно: что бы ни сказал доктор, сам он мучился этим, и это было так не похоже на него, всем известного тонкого и коварного интригана.

– Донья Эльвира, пожалуйста, оставьте нас, – попросила принцесса.

– Ваше высочество, я умоляю вас о…

– Прошу оставить нас!

Раскрасневшаяся и разъяренная, дуэнья протопала к двери и вышла. Екатерина дождалась, пока ее шаги не стихли, потом повернулась к доктору де Пуэбле, который вытирал платком лоб.

– Садитесь, – сказала она, пытаясь сохранять спокойствие. – А теперь расскажите мне о деле, которое может так сильно повлиять на отношения Англии с Испанией.

Доктор де Пуэбла с благодарностью опустился на скамью. Екатерина налила ему вина, и посол быстро его выпил.

– Ваше высочество, я не знаю, с чего начать… – От наплыва чувств голос его звучал сдавленно. – Пожалуйста, не сердитесь и выслушайте меня.

– Говорите свободно, – подбодрила его Екатерина.

– Ваше высочество, вероятно, не знает, что бургундский двор расколот на две партии, обе они жаждут определять будущее Кастилии. Хуана – королева, но как она будет управлять? Конечно не одна! Арагонскую фракцию возглавляет посол короля Фердинанда, Фуэнсалида; они хотят, чтобы король Филипп предоставил управление Кастилией вашему отцу. Они говорят, что Филипп медлителен, ленив и не особенно интересуется делами Испании, тогда как король Фердинанд имеет богатый опыт, много лет правил Кастилией вместе с королевой Изабеллой. В этом есть смысл, и для вашего высочества это наиболее предпочтительное решение, потому как, если ваш отец вернет себе власть над Кастилией, ваш прежний статус как принцессы Арагона и Кастилии будет восстановлен. Я полагаю, ваше высочество, именно понижение вашего статуса заставило короля охладеть к вам, а не какие-либо мои слова или действия.

Екатерина кивнула, хотя слова посла ее не убедили и она не понимала, к чему ведут его рассуждения.

– Однако при дворе Филиппа есть и другая партия, возглавляемая умелым и опасным человеком, истинным кастильцем, который ненавидит короля Фердинанда. Этот человек – Хуан Мануэль. Вижу, теперь вы кое-что понимаете. Он, как вам известно, брат доньи Эльвиры. Его ненавидят и боятся, но он обладает властью, и у него много сторонников. Его партия хочет выгнать короля Фердинанда из Кастилии и утвердить в качестве соправителей королеву Хуану и Филиппа. В данный момент Хуану Мануэлю нужен альянс между королем Филиппом и королем Генрихом, которые объединятся для изгнания арагонца. Как и многие альянсы, этот тоже должен быть скреплен браком – или двумя в нашем случае. План состоит в том, чтобы эрцгерцогиня Маргарита вышла замуж за короля Генриха, а Элеонора, дочь короля Филиппа и королевы Хуаны, стала супругой принца Генриха.

– Нет! – не сдержалась Екатерина. – Выйти за принца Генриха должна я!

– Этого не будет, если своего добьются Хуан Мануэль или король Генрих. Пока Филипп колеблется, Генрих готов действовать, и поэтому Хуан Мануэль нуждается во встрече, которую вы с такой охотой устроили.

Екатерина потеряла дар речи.

– Вы лжете! – с вызовом заявила она.

– Я похож на человека, который лжет? – возразил Пуэбла. – Ваше высочество, мне известно, что донья Эльвира настроила вас против меня. Она ненавидит евреев и годами делала все возможное, чтобы подорвать мое положение. Мне не хотелось приходить сюда, где мне, я знаю, не рады. Но сегодня днем, когда вы показали мне письмо и я понял, что затевается, то прямо спросил донью Эльвиру. Я был тактичен: высказал предположение, что она не оценила, ради чего устраивается эта встреча в Сент-Омере, или не знала всех мрачных подробностей, которые ей сопутствуют. Я убедил ее, что не может быть ничего более болезненного для Испании, для короля Фердинанда и для вашего высочества. Ей это не понравилось, но она согласилась, что писать королю Генриху было ошибкой. Поэтому камергера отослали, и я вернулся домой. К счастью, я оставил своего человека на страже неподалеку от ваших ворот, и, пока сам я сидел за ужином, он примчался ко мне с сообщением, что камергер только что отправился в Ричмонд верхом.

Екатерина была совершенно ошеломлена. Ее использовали, ее обманывали люди, которым она больше всего доверяла – себе во вред! Принцесса не могла сомневаться в правдивости Пуэблы – она никогда не видела его таким встревоженным и взволнованным, – как и в том, что донья Эльвира и Хуан Мануэль использовали ее самым предательским образом. Осознание этого стало для нее сильнейшим ударом. То, что донья Эльвира могла содействовать другому браку принца Генриха, который оставлял ее, Екатерину, брошенной, униженной и с разбитым сердцем, было просто ужасным, невероятным, невообразимым. Это было предательство наихудшего рода.

Доктор де Пуэбла смотрел на Екатерину с сочувствием:

– Ваше высочество, вы одна можете расстроить весь этот заговор. Напишите королю еще раз. Отговорите его от встречи. Это ваш долг по отношению к отцу.

– Я так и сделаю. Но я чувствую себя такой дурой. До чего же я была наивна!

– Вашему высочеству всего девятнадцать лет, вы еще слишком юны, чтобы знать, какой опасной может быть жизнь при дворе. Но я старый человек и видел все это – заговоры, ложь, хитроумные замыслы, врагов, что прикидываются друзьями, обманщиков…

– Но обнаружить такое при своем дворе – это ужасно!

– Есть еще кое-что. Ваш второй священник говорит, что часть вашей посуды и украшений пропала. Боюсь, донья Эльвира могла украсть их, чтобы поставить под угрозу выполнение условий вашего брачного договора.

На Екатерину накатила жаркая волна стыда.

– Я согласилась продать их, прости меня Господи! Чтобы заплатить кредиторам. Не было другого выхода.

Доктор сочувственно глядел на принцессу:

– Но предложила это она?

– Да.

– Мотивы ею двигали те же. Ваше высочество, вы должны радоваться, что ее вывели на чистую воду. Вы пригрели змею на груди.

Екатерина встала. У нее подгибались колени. Она подошла к буфету и налила себе вина, пытаясь прийти в себя. Потом, пошатываясь, побрела во внутренние покои, взяла шкатулку для письма и вернулась к столу. Достав лист бумаги, чернильницу и перо, она повернулась к доктору де Пуэбле:

– Продиктуйте, что я должна написать.

Когда Пуэбла отбыл в Ричмонд, Екатерина собралась с духом и позвала донью Эльвиру. Ее не радовало предстоящее объяснение, но ярость и задетая честь требовали не уклоняться от него. Праведный гнев придаст ей сил.

Дуэнья вошла с вызывающим, даже нахальным видом. Екатерина не предложила ей сесть и заставила стоять, пока сама излагала то, что сказал ей доктор де Пуэбла.

– Что вы можете ответить на это?

– Это все ложь! – выпалила донья Эльвира. – Вы должны лучше разобраться во всем, а не верить этому увечному еврею.

– Но я верю ему. Он был сам не свой и очень переживал. Нет, донья Эльвира, это вам я не верю! Вы с вашим братом плели интриги, чтобы разрушить мой брак и способствовать заключению альянса, вредного для короля Фердинанда, которому должны хранить безусловную верность!

– Я ничего не должна арагонцу! – взвизгнула дуэнья. – Я кастильянка, и горжусь этим! Пока была жива ваша святая матушка, я с радостью преклоняла колени перед вашим отцом, но сейчас ее дочь правит Кастилией, а у него нет никакого права на власть там!

Екатерина смотрела на дуэнью в полном недоумении. Она даже не представляла, что у доньи Эльвиры такие сильные убеждения. Принцесса сглотнула.

– Своими собственными устами вы осудили себя! – произнесла она, едва сдерживая ярость. – Вы предали доверие моего отца, и вы предали меня! Какая участь ждала бы меня, если бы принц Генрих женился на Элеоноре? С позором вернуться в Испанию, отвергнутой и презираемой? Вот какую судьбу вы уготовили мне! А ведь моя мать доверила вам заботу о моем благополучии!

Донья Эльвира вскинула голову:

– Бог свидетель, я исполняла свои обязанности по отношению к вам, но мой первый долг – служить Кастилии и королеве.

– Вы изменница! – закричала Екатерина, совершенно выходя из себя. – Вы изменили моей матери, моему отцу и мне! Если бы я могла поступать по своей воле, вы отправились бы в заточение, но у меня нет такой власти. Но что я могу сделать и сделаю, так это отошлю вас прочь. Вам придется отбыть к бургундскому двору, потому что, будьте уверены, в Испании, где длинная рука моего отца добирается до самых укромных уголков, вам никто не обрадуется. И вы с вашим братом, о котором говорить противно, сможете ввязываться в дела, которые не будут так сильно задевать ваши нежные чувства!

Пухлое лицо доньи Эльвиры будто осунулось и приобрело неприятный оттенок сырого теста.

– Ваше высочество, может быть, нам не стоит так торопиться…

– Нам? Я приняла решение. И не пытайтесь изменить его.

– Но что будет делать ваше высочество без дуэньи? Никто лучше меня не знает, как управлять вашим хозяйством.

– Сама справлюсь! В моем возрасте я не нуждаюсь в дуэнье. А теперь идите и готовьтесь к отъезду. Я прикажу камергеру устроить ваш переезд во Фландрию.

– Простите меня, ваше высочество! – В голосе пожилой женщины звучало отчаяние. – Я пренебрегла своими обязанностями.

– Донья Эльвира, решение принято!

Дуэнья открыла было рот, чтобы возразить, но передумала.

– Как вы объясните мой отъезд? – кротко спросила она.

– По справедливости, надо было бы всем честно объяснить его причину! Вы это заслужили. Но я не хочу выглядеть дурой в глазах всего света. – Принцесса задумалась. – Все знают, что у вас слабеет зрение. Я скажу, что вы ослепли на один глаз и что я отправляю вас во Фландрию на лечение к врачу, который помог моей покойной сестре, королеве Португалии. Думаю, в нашем случае это очень благопристойное объяснение. И вы, конечно же, не вернетесь.

– Но, ваше высочество, я не хочу закончить свои дни во Фландрии!

Екатерина не сдержалась:

– Вы хотите закончить их на виселице в Испании? Похоже, вы даже не понимаете, как вам повезло. Если я отправлю вас к моему отцу, вы ответите за измену!

– Прошу прощения, ваше высочество!

– Уходите! – приказала Екатерина.

Стараясь сохранять достоинство, донья Эльвира сделала реверанс и без единого слова покинула комнату. Екатерина рухнула на стул. Сердце у нее тяжело билось, по щекам лились слезы. Ей было мучительно неприятно ругаться со своей дуэньей и выгонять ее, но другого выхода не оставалось. И все же ссора вымотала ее и оставила ощущение вины. «Но что еще я могла сделать?» – спрашивала себя принцесса.

В дверь постучали, вошла Мария. На ее лице, когда она увидела, как расстроена Екатерина, появилось выражение мрачного беспокойства.

– Ваше высочество, как вы?

– Какой ужасный был час! – произнесла Екатерина, утирая слезы.

– Мы все слышали вас. Вы кричали. Я не могла поверить, что это были вы, ваше высочество. Что она сделала, чтобы заслужить такое?

– Этого я не могу сказать даже тебе. Но я выгнала ее. Она ушла навсегда.

– Хвала Господу! – воскликнула Мария. – Я ее всегда терпеть не могла.

– Если бы ты только знала, – сказала Екатерина, поднимая и заключая в объятия свою подругу.

– Ваше высочество, вы дрожите.

– Знаю. – Екатерина облегченно вздохнула.

И пришло понимание: наконец она стала самостоятельной женщиной.

Глава 7

1505–1507 годы

Екатерина поверила доктору де Пуэбле, когда тот поведал ей, как ее использовало семейство Мануэль, но не могла смириться с тем, что из-за разделения Испании стала не мила королю Генриху. Она подозревала: кое-что из сказанного доньей Эльвирой – правда, доктор был нечист на руку и любил легкую жизнь при английском дворе. Немалая встряска потребовалась ему, чтобы он вспомнил о той роли, которую должен был исполнять, и принцессе самой пришлось в этом убедиться.

Между тем Екатерине доложили: Эрман Римбре отбыл домой во Фландрию на том же корабле, что и донья Эльвира с мужем и их слугами. Разговоров о встрече в Сент-Омере больше не было, но сама принцесса не получала известий от короля Генриха, и ее положение никак не улучшалось. В декабре – в том самом декабре, когда ей исполнилось двадцать, а она все еще была не замужем, – Екатерина вновь написала отцу, во всей полноте расписав тяжесть своего положения. Во всем виноват доктор де Пуэбла, сообщала она отцу. Посланник совершил тысячу ложных шагов против Фердинанда и сослужил ей самой очень плохую службу. Принцесса особенно подчеркнула, как тяжело ей видеть своих слуг в такой нужде и быть не в состоянии приобрести для них новую одежду.

Еще два обстоятельства волновали Екатерину. Перед отъездом донья Эльвира умоляла ее найти себе новую дуэнью. Принцесса отвергла совет, но боялась, что некоторые из ее людей и доктор де Пуэбла – а все они были испанцами – посчитают попранием ее достоинства, если она сама начнет заниматься хозяйством своего двора. Они наверняка пожелают ей, по крайней мере, приобрети более опытную советчицу. И король Генрих мог держаться того же мнения. Екатерина понимала: возьми она на себя решение всех бытовых вопросов, это подорвет уважение к ней.

А еще приходилось искать нового священника. Отца Дуарте донья Эльвира забрала с собой, и теперь у Екатерины не было духовника. Она приглашала в Дарем-Хаус священников из церкви Сент-Мартин и из церкви Сент-Мэри ле Стрэнд, однако боялась, что ее английский для исповеди недостаточно хорош. Но невозможно же исповедоваться на латыни, это слишком высокопарно. В итоге принцесса осталась без духовного утешения, хотя очень в этом нуждалась.

Ко всем неприятностям Екатерины добавилось возвращение приступов малярии. Дня не проходило без дрожи озноба, оставлявшей смертельную усталость. Постоянные тревоги только усугубляли положение. Надо было что-то предпринять, поэтому принцесса собралась с силами и попросила совета у доктора де Пуэблы. Больше говорить было не с кем.

– Я советую вашему высочеству отправиться ко двору самой и встретиться с королем Генрихом.

Было ясно, что говорить от ее лица он не намерен.

Неохотно принцесса собрала фрейлин и эскорт, совершенно больная, села в барку и поехала ко двору. Она чувствовала себя очень неловко, потому что вид имела жалкий, а лорд-камергер повел ее в комнату для гостей через весь дворец. Она предпочла бы пройти каким-нибудь потайным путем, но лорд, очевидно, считал, что особы ее ранга должны следовать через приемные залы и галереи, в которых полно народу, у всех на виду. Вот идет она, бедная, всеми забытая испанская принцесса. Как они ее одурачили!

Екатерина понимала, что ее лучшее платье из коричневого бархата с лентами из золотой парчи давно уже пережило свои лучшие времена. Она знала, что выглядит измученной и больной. Однажды утром по пути из Королевской капеллы, куда ходила на исповедь, принцесса пришла в ужас, завидев идущего ей навстречу принца Генриха. Взволновавшись, Екатерина присела в глубоком реверансе, ожидая, что он ее поднимет, но принц только поклонился и прошел мимо, отведя глаза. Как ей удалось встать на ноги, она и сама не знала. Оказавшись в уединении своих покоев, Екатерина легла на кровать и заплакала. Она чувствовала себя такой слабой, больной и разбитой, что казалось, никогда больше не сможет подняться.

В тот вечер с ней захотел повидаться доктор де Пуэбла. Принцесса ополоснула водой лицо, пригладила волосы и заставила себя принять его.

– Я имел беседу с королем о делах вашего высочества, – заявил посол. – Мы пришли к соглашению.

У Екатерины тут же возникли подозрения.

– Но я сама должна была говорить с королем! – гневно сказала она. – Я затем сюда и приехала.

Лучше бы Господь вообще не допускал, чтобы я здесь оказалась, мысленно добавила она.

– Позволит ли ваше высочество мне закончить? Король считает, что подыскивать замену донье Эльвире нет необходимости. Он отпустит большинство ваших слуг и расформирует ваш двор. Таким образом будут сэкономлены средства. А вы отныне будете жить при королевском дворе.

Именно этого Екатерина надеялась избегнуть.

– И это наилучшим образом отвечает моим интересам?

– Я полагаю, да.

– Значит, вы изменник! – выкрикнула она. – Разве вы не понимаете, что король не хочет платить за содержание отдельного двора и что вы сыграли ему на руку, приняв это? Вот так соглашение!

– В соответствии с условиями помолвки король имеет право распоряжаться вашим двором по своему усмотрению, – невозмутимо ответствовал доктор де Пуэбла.

– Но не к моему бесчестью! – взвилась Екатерина. – Я напишу своему отцу-королю и все расскажу ему!

Перо запорхало над пергаментом. Невзирая на изнеможение, она должна отправить письмо.

Умоляю Ваше Величество вспомнить, что я Ваша дочь! Доктор де Пуэбла доставил мне столько неприятностей, что я почти лишилась здоровья. Два месяца меня терзали жестокие приступы малярии, из-за чего я вскоре умру.

Она почти верила в это. Разве сможет ее отец отмахнуться от такой отчаянной мольбы?

Она побуждала его прислать золото вместо посуды и драгоценностей, не смея упомянуть о том, что была вынуждена взять из запасов еще несколько вещей, которые были отданы в залог и не выкуплены. Если в ее сундуках появятся золотые монеты, король Англии будет доволен, и все снова станет хорошо. «Я пропаду, если не получу поддержку из Испании», – написала она.

Ответа не последовало. Складывалось ощущение, что отец бросил ее. Одиночество и отчаяние вынудили ее сказать большинству слуг, что их самоотверженность оказалась напрасной и они должны возвратиться в Испанию. Ей отвратительно было делать это, горько видеть разочарование на их лицах, грустно прощаться. Она обманула их надежды, но не по своей вине – как могла постаралась объяснить им принцесса.

Франсиска де Касерес оказалась среди тех, кому предстояло остаться. Как и предчувствовала Екатерина, девушка стала возражать.

– Ваше высочество знает, как я хотела уехать домой! – Болезненное, оливкового цвета лицо Франсиски выражало протест.

– Франсиска, я должна учитывать желания ваших родителей, к тому же мне все равно необходима помощь молодых девушек из хороших семей, таких как вы, – объяснила Екатерина.

– Ваше высочество, а вы зачем здесь остаетесь?! – выпалила Франсиска. – Тут нас не ждет ничего, кроме нужды и унижения!

– Идите в свою комнату, – холодно сказала Екатерина. – Вам не пристало диктовать условия королю. Когда будете готовы выказать надлежащее смирение, можете вернуться.

Франсиска со слезами на глазах рухнула на колени и просила прощения. Конечно, она искренне хотела вернуться домой. И кто мог ее винить за это? Но если уж сама Екатерина терпела нужду и лишения и то же самое, не жалуясь, делали другие, значит и Франсиска должна справляться.

Со своей сильно урезанной свитой Екатерина, повинуясь приказанию короля, прибыла ко двору, где ей отвели помещение в отдалении от королевских покоев. Тут было всего четыре помещения, включая ее личную комнату и спальню, в них-то и должны были как-то втиснуться сама принцесса и оставшиеся при ней слуги. Окна с ромбовидными стеклами выходили в узкий двор, гобелены на стенах висели такие старые и выцветшие, что едва удавалось разобрать рисунок. Трава на полу была вся истоптана и давно требовала замены, а такой мебелью, как стояла в этих покоях, перестали пользоваться еще в прошлом столетии. Обиженная, Екатерина попросила о встрече с королем. Потребовались уговоры и мольбы, но наконец ее допустили предстать перед его величеством.

Когда принцесса вошла в его кабинет, Генрих поднял взгляд. Лицо его постарело и было изрезано глубокими морщинами. Рыжие волосы поседели и висели жидкими клочьями над меховым воротником. Трудно было поверить, что когда-то он относился к ней с добротой.

– Ваше высочество хотели видеть меня, – сказал Генрих, голос его звучал оживленно, деловито.

Екатерина взглянула на него с мольбой:

– Ваша милость, у меня нет денег. Я нищая. Мой двор упразднен, но я не могу заплатить слугам, которые остались со мной. У меня нет средств на покупку одежды, мне нужно…

– Остановитесь! – приказал король. – Мне достоверно известно, что у вас имеются необходимые средства на жизнь.

– Сир, у меня их нет. И осмелюсь напомнить вашей милости, что по условиям моей помолвки…

– Я знаю условия вашей помолвки. Я вас обеспечил. Вы живете при моем дворе, я плачу за ваше питание. Договор соблюдается.

– Сир, этого недостаточно. Умоляю вас помочь мне! Я почти что голая, все мои платья изношены. Слуги дошли до того, что вынуждены просить милостыню. А комнаты, в которых меня поселили здесь, не подходят даже для судомоек! Это все меня очень расстроило. Я несколько месяцев была на пороге смерти!

Принцесса плакала, не сдерживая слез, больше не боясь разозлить короля.

– Я не виноват в ваших затруднениях! – рявкнул Генрих и закашлялся. Прижимая платок ко рту, обождал, пока не прошел приступ. Когда он снова заговорил, голос был хриплый: – Будьте довольны тем, что я для вас сделал. У меня нет никаких обязательств. Меня обманули с вашим приданым.

– Как это?

– Доктор де Пуэбла передал мне, что король, ваш отец, обещал выплатить его деньгами. До сих пор я не видел ни пенни. А теперь идите. И будьте благодарны, что я даю вам кров и хлеб!

Глаза под тяжелыми веками были холодны, рот с плотно сжатыми губами превратился в жесткую линию.

Исполненная скорби, Екатерина сделала короткий реверанс и скрылась в своих унылых покоях. Это был полный крах всех упований. Может ли быть положение хуже?

Екатерина огладила руками новое платье и выпрямила спину. Головокружение едва не валило ее с ног, но она старалась не обращать внимания. После долгих лет разлуки принцессе не терпелось встретиться со своей старшей сестрой. Хуана и Филипп попали в кораблекрушение у берегов Англии по пути из Фландрии в Испанию и пробились сквозь январские ветры в Виндзорский замок. А сейчас они должны находиться в главном зале, где на празднике, устроенном королем Генрихом, будут отмечать счастливое спасение. Сколько у них будет тем для разговоров! Как королева Кастилии, Хуана непременно поймет затруднения Екатерины и что-нибудь для нее сделает.

Немного раньше тем же вечером в апартаменты принцессы доставили два новых испанских платья – подарки от короля. Екатерина была приятно удивлена этой нежданной щедростью, но потом радость омрачило понимание. Платья были присланы для того, чтобы лишить убедительности любые жалобы на плохое отношение, которые могла бы высказать Филиппу и Хуане принцесса. И все равно они были прекрасны: одно из черного бархата, второе из желтого дамаста с алыми рукавами. Екатерина выбрала черное, хотя оно и подчеркивало ее бледность. Вот только чувствовать бы себя получше. Ей потребовалась помощь Марии, чтобы выбраться из постели и одеться, а сейчас подруга шла на шаг позади, готовая, если понадобится, подхватить госпожу.

Как только они вошли в главный зал, Екатерина стала искать глазами красивое лицо своей сестры. Там был король; там был, что очень порадовало, принц Генрих. С ними за высоким столом сидел ошеломительно красивый мужчина – он обернулся посмотреть, как она шествует вдоль столов, за которыми плечом к плечу сидели гости. Екатерина почувствовала, что он изучает ее с почти неприличным интересом, и поняла: это, должно быть, Филипп.

Теперь Екатерина воочию убедилась, почему его прозвали Красивым. Высокий, с длинными черными волосами, полными чувственными губами и полуопущенными веками; последние две черты намекали на мощную, почти нескрываемую чувственность. Неудивительно, что Хуана ревновала! И еще в нем ощущалась холодность, отчего Екатерина почти не сомневалась, что ее зять себялюбив. Когда она дошла до стола, Филипп приветствовал ее, назвав своей дорогой сестрицей, но глаза его уже переметнулись на других женщин.

Хуаны нигде не было.

Екатерина немало удивилась, обнаружив, что для нее приготовлено почетное место рядом с королем Генрихом. Это лишь подтвердило ее подозрения: король намерен сделать все возможное, чтобы Филипп вернулся в Испанию с блестящим отчетом о том, как почтительно относятся при английском дворе к его свояченице. Но едва ли все это можно было посчитать знаком королевской милости. Заняв свое место, Екатерина еще раз огляделась в поисках Хуаны.

– Надеюсь, моя сестра присоединится к нам? – спросила она короля.

Услышав обращенный к другому вопрос, Филипп взмахнул рукой, будто отмахнулся:

– Она все еще оправляется после поездки. Завтра она, несомненно, будет в лучшем расположении духа.

Екатерина постаралась не выказать разочарования. Она возлагала такие надежды на эту встречу. Давя в себе желание потребовать, чтобы ее немедленно отвели к сестре, Екатерина обернулась к принцу Генриху, который сидел по другую руку от короля. По крайней мере, ей удастся поговорить с женихом. В четырнадцать лет он сильно вытянулся и уже приобретал черты мужчины. Приветствуя Екатерину, принц был, как всегда, любезен, но она отметила в нем намек на ту же сдержанность, которая так обескураживала ее в Артуре. Оттого это, что Генрих повзрослел, или то было знаком охлаждения к ней? Екатерина молилась, чтобы последнее оказалось неправдой. Когда принесли первую перемену блюд – все двадцать, – она попыталась вовлечь принца в беседу. Но его ответы были кратки, от страсти, пронизывавшей их прежние разговоры, почти ничего не осталось.

Пир закончился, и король попросил Екатерину станцевать с фрейлинами для развлечения Филиппа. Она чувствовала начало приступа озноба и головокружение, но вышла вперед ради принца Генриха; громкие аплодисменты были ей наградой. По просьбе отца своего жениха Екатерина предложила Филиппу присоединиться к танцующим, но тот отказался и продолжил увлеченно разговаривать о политике с хозяином торжества – королем.

Так же все шло и дальше. Следующие недели были наполнены бесконечными переговорами и встречами, участия в которых Екатерина не принимала и даже не надеялась на это. Но что-то секретное определенно обсуждалось, и она подозревала, что это имеет отношение к ней. Когда Екатерине предложили присоединиться к свите обоих монархов, она была поражена тем, как непочтительно отзывался Филипп о ее отце. Он даже не пытался скрыть свою неприязнь к королю Фердинанду.

Недоверие принцессы по отношению к прекрасному зятю только усилилось, когда ей наконец выпало счастье увидеться с Хуаной. Они встретились в шумном главном зале, под острыми взглядами, в окружении перешептывающихся придворных. Екатерина жаждала обнять сестру и поделиться с ней своими самыми глубокими тревогами, но из их первой встречи стало ясно: Хуана поглощена другими делами и глаза у нее все время на мокром месте из-за безразличия Филиппа. Прославленную красоту Хуаны избороздила морщинами печаль, а ее лицо сердечком превратилось в напряженную маску с вечно поджатыми губами. Под роскошным платьем, богато расшитым бархатным чепцом, парчовыми рукавами и шелковой гербовой мантией скрывалась глубоко несчастная женщина.

За три месяца визита королевской четы Екатерине удалось всего полчаса побыть наедине с Хуаной, но этого оказалось недостаточно, чтобы отвлечь внимание сестры от ее собственных дел. Екатерина считала, что им специально не давали встречаться и это затея короля, но Хуане все равно не было дела до страданий Екатерины. Ее не интересовал никто, кроме Филиппа. Екатерина пыталась завести с ней беседу о детях, особенно о наследнике, шестилетнем эрцгерцоге Карле, но стоило поблизости появиться Филиппу – и этот разговор пошел ко дну. Хуана следила за ним постоянно, в ее глазах светились надежда, мольба, они были исполнены преданного обожания, как у комнатной собачки. Екатерина скривилась, заметив это. Где же испанская гордость Хуаны, ее королевское достоинство?

Было очевидно: Хуана не такая королева, какой была их мать Изабелла. Она слишком занята собой, слишком чувствительна. Очень скоро обнаружилось, что реальная власть находится в руках ее мужа. Хуану не интересовало, о чем беседуют два короля, и она, конечно же, не имела желания обсуждать эту тему с Екатериной.

В апреле принцесса попрощалась с сестрой, чувствуя не столько разочарование в своих надеждах, сколько огорчаясь за Хуану.

– Мертв?! – в ужасе эхом откликнулась Екатерина. – Это невозможно! Ему всего двадцать восемь!

К тому же зять ее был красив, полон сил и неодолимо привлекателен, по крайней мере, таким она увидела его этой весной. Но Екатерине, как никому другому, было известно, что смерть не обращает внимания на возраст.

– Ваше высочество, по моим сведениям, эрцгерцог Филипп скончался от скоротечного брюшного тифа, – сказал доктор де Пуэбла. – Прошу вас, примите мои соболезнования.

– Я была мало знакома с ним. Горюя по нему, я думаю о королеве Хуане и тех страданиях, которые причинит ей эта потеря.

Сердце принцессы сжалось от боли за неуживчивую сестру. Раньше ей можно было позавидовать, но теперь это закончилось. Ее обожаемый Филипп мертв, и Хуана сойдет с ума от горя, в этом можно было не сомневаться.

– Какой удар для ее величества! – произнесла Екатерина. – И ведь она ждет ребенка. Как она будет управлять Кастилией?

– Король Фердинанд рядом, он поможет ей, – напомнил принцессе доктор.

– Конечно. Кто лучше его знает все кастильские дела. – Екатерина легко могла представить, с какой охотой ее отец восстановит свою власть над Кастилией. – Ее величество сможет на него положиться.

Теперь, когда положение Фердинанда упрочилось, то же коснулось и Екатерины. Она стала желанной гостьей в Ричмонде. Король Генрих был весь доброжелательность и радушие, а сдержанность принца, казалось, как рукой сняло. Юный Генрих теперь постоянно искал ее для танцев и прогулок в саду, и все это в лучах отцовского одобрения. Когда они беседовали с посторонними людьми, ему доставляло очевидное удовольствие ссылаться на Екатерину. Теперь это звучало так: «Что думает об этом моя жена-принцесса?» или «Моя дражайшая супруга согласится с вами, я уверен…». Ее пробирала дрожь, когда она слышала, как принц произносит эти фразы, и она упивалась тем, что снова оказалась в самом сердце королевского двора. Екатерина продала два браслета и потратила деньги на покупку нового платья из алого бархата. Теперь она могла появляться на людях в подобающем принцессе виде, и малярия наконец отступила. Зеркало подсказывало, что платье, несомненно, ей идет – выгодно оттеняет золото ее длинных волос и белизну лица и прекрасно сочетается с чепцом из того же материала.

Принцесса не могла поверить, что колесо Фортуны повернулось вновь. Казалось, в который уже раз, что все сложится хорошо.

Екатерина не привыкла к тому, чтобы король откровенничал с ней.

– Это деликатная история, – сказал однажды Генрих в своем кабинете. Был тусклый январский день, король откинулся в кресле и сурово поглядел на собеседницу. – Она касается одной леди, а потому я посчитал удобным спросить вашего совета. Честно говоря, я хочу жениться на королеве Хуане.

Екатерина вытаращила глаза, почти забыв, что перед ней король.

Генрих подхватил с пола обезьянку, усадил к себе на колени и закинул ей в рот орешек.

– Я был поражен красотой королевы во время ее приезда в Англию, но тогда она, разумеется, была замужем, и, естественно, я не думал о ней каким-то особенным образом. Но теперь она одна и явно нуждается в муже, который сможет управлять для нее Кастилией.

Сердце Екатерины радостно затрепетало. Хуана станет королевой Англии! Воспоминания о собственном нежелании выходить замуж за короля Генриха мигом улетучились. Тогда она была гораздо моложе, чем Хуана сейчас, и с унынием представляла себе краткое царствование и последующие долгие годы вдовства. Но Хуана уже была королевой и имела шестерых детей. Брак с Генрихом уладил бы все сложности не только Хуаны, но и Екатерины тоже: за ним непременно последовала бы ее собственная свадьба с принцем Генрихом, вторая связь между Англией и Испанией. И как было бы замечательно, если бы сестра оказалась здесь, в Англии.

– Естественно, я рассчитываю, что вы одобрите эту идею, – сказал Генрих, проницательно вглядываясь в нее.

– Всем сердцем одобряю, сир.

– И я надеюсь, король, ваш отец, отнесется к этому так же. Видите ли, мне нужно его дозволение – и благословение.

– Я не думаю, что мой отец станет возражать, сир. Дружба с Англией очень важна для него.

– Да, но в настоящее время он сам управляет Кастилией и, вероятно, захочет продолжить это.

Конечно же, Кастилию Генрих хотел заполучить не меньше, чем Хуану.

– Формально он не вправе исполнять эту роль в Кастилии, – заметила принцесса. – Не может же он жениться на собственной дочери!

– Верно замечено, – усмехаясь, произнес Генрих. – А теперь, Кэтрин, я бы хотел, чтобы вы написали своему отцу и передали ему мое предложение.

Екатерина написала и была рада получить известие, что ее отец и сам не прочь посодействовать браку. Конечно, еще слишком рано интересоваться, расположена ли Хуана к новому замужеству, но если бы такая мысль была ей не чужда, то Фердинанд не сомневался: ее избранником стал бы не кто иной, как король Англии.

Принцесса заторопилась просить аудиенции у короля, и когда передала ему хорошие новости, угловатое лицо Генриха как будто округлилось.

– Кэтрин, я вам глубоко признателен. Это для меня величайшая радость.

С ним была его мать леди Маргарет. Выглядела она еще более слабой, чем обычно, но широко, лучисто улыбалась.

– Вы послужили его милости вестником, – сказала она Екатерине, – и принесли большое счастье. Благословляю вас, дитя.

Екатерина возвращалась в свои покои с легким сердцем, предвкушая славное будущее, которое наступит, когда Англию свяжут с Испанией еще более крепкие узы.

Однако за дверями ее поджидал доктор де Пуэбла – лоб нахмурен, лицо угрюмое. Казалось, он никак не мог заговорить. Потом слова полились потоком. Выяснилось, что существовали опасения насчет душевного здоровья ее сестры.

– Конечно, она была убита горем, но тут нечто большее. Ваше высочество, она все никак не может расстаться с телом Филиппа, не дает его похоронить.

Екатерина в ужасе прикрыла рот ладонью. Промелькнуло почти забытое воспоминание о той ужасной старой женщине в Аревало, их с Хуаной бабке.

– Королева ездит по Испании и повсюду возит с собой гроб, – сказал доктор де Пуэбла. – Тело забальзамировано, но я получил один отчет, где говорится, что ее величество открывает гроб, обнимает и целует тело. Она не соглашается, чтобы его предали земле.

Разумеется. Наконец-то ей не приходится ни с кем делить Филиппа.

Екатерина перекрестилась. Ее затошнило. Она попыталась избавиться от ужасных образов, вызванных словами доктора де Пуэбла.

– Не могу поверить в это, – прошептала принцесса. – О таком невозможно говорить. Я буду молиться за нее.

Хуана, должно быть, помешалась с горя. Хвала Господу и всем святителям, что их отец там и может вместо нее управлять Кастилией.

Когда Екатерина в тот день села ужинать, на сердце у нее было тяжело. Должна ли она сказать что-нибудь королю Генриху? Если по совести, возможно, да, но ей так хотелось, чтобы его брак с Хуаной состоялся. Весь вечер она промучилась в нерешительности, а в шахматах проявила себя таким плохим игроком, что Мария рассердилась на нее за неспособность сосредоточиться. А потом явился придворный с вызовом к королю, и тут настроение принцессы совсем упало. По лицу Генриха она сразу поняла, что тому известно худшее.

– Я получил это письмо от вашего отца.

Он передал лист Екатерине, чтобы та прочла, и она увидела, что Фердинанд все ему рассказал.

Теперь Генрих объявит ей о прекращении переговоров о браке.

Но нет.

– Когда мы поженимся, к сестрице вашей, королеве, быстро вернется рассудок, – сказал Генрих. Потом он увидел лицо Екатерины. – Меня не слишком волнует ее нездоровье, если вас тревожит это. Расстройство ума не помешает ей вынашивать детей.

Екатерина была потрясена. Слова короля показали ей, как мало его заботит Хуана и ее душевное здоровье. Его интересовали лишь ее красота, плодовитость и королевство, которое он получит благодаря ей. Так относится к браку большинство мужчин. Как ей повезло иметь будущим супругом юного Генриха, который любил ее за то, какая она есть.

– Я скажу вашему отцу, что буду счастлив продолжить переговоры, – заявил король, не обращая внимания на ее неодобрение.

С приближением весны Екатерина вновь начала страдать от приступов малярии, и даже сам король не раз выражал по этому поводу беспокойство. Но больше, чем болезнь, ее беспокоило новое подозрение: король намеренно отдаляет их с принцем Генрихом друг от друга. Вот уже много недель она не видела своего жениха.

– Труднее всего мне выносить то, что я так редко встречаюсь с его высочеством, – доверилась она доктору де Пуэбле. – Мы живем в одном доме, и мне это представляется невероятной жестокостью.

– Я поговорю с королем, – обещал посол.

Полученный ответ совсем не понравился принцессе, она такого не ожидала.

– Его милость сказал мне, что держит вас поодаль друг от друга для блага вашего высочества.

– Какое же благо это может принести мне?! – воскликнула принцесса.

– Он не пояснил, но, очевидно, имел в виду, что если вы привыкнете жить без принца, то вам будет не так больно, если помолвка расстроится.

– Расстроится? – эхом отозвалась пораженная Екатерина. – Кто говорит об этом?

– Простите меня, ваше высочество, я всего лишь пытаюсь предвидеть все варианты развития событий. Королю предлагали много других невест для принца Уэльского, и все с бóльшим приданым.

Это мог быть и блеф, но он напугал Екатерину, и она молила своего отца уступить желаниям Генриха. «Пожалуйста, сделай так, как он хочет, не дай этим людям превратить меня в ничтожество».

Денег все равно не хватало, несмотря на то что Екатерина как будто была в фаворе. Ее слуги ходили в отрепьях, и ей было очень стыдно, что они живут в такой бедности. Вновь Екатерина умоляла отца помочь им. Она сознавала, что их терпению, как и одежде, приходит конец. Но король Генрих и пальцем не пошевелит, пока не получит приданое, а Фердинанда, похоже, волновало только одно: чтобы она сохранила нетронутыми посуду и драгоценности.

В это время нужды и лишений принцесса по-прежнему не имела духовника-испанца. Одним из преимуществ жизни при дворе было наличие нескольких королевских священников, но они служили своему господину и были преданы в первую очередь ему. Король Фердинанд оставался глух к мольбам Екатерины прислать монаха ордена святого Франциска, а она испытывала к этой ветви церковного древа особые пристрастие и почтение. Поэтому принцесса решила заняться поисками духовного наставника сама и написала главе ордена францисканцев в Испании, прося о помощи в подборе нового исповедника.

Таким образом в апреле 1507 года в ее жизнь вошел брат Диего Эрнандес.

Его представили принцессе, когда она сидела за шатким столиком в своих покоях с открытой иллюстрированной псалтырью в руках. Екатерина подняла глаза и увидела высокого молодого человека с красивым смуглым лицом и яркими черными глазами, одетого в серое облачение францисканцев. Он стоял перед ней неподвижно, и все же она чувствовала в нем телесную крепость, более естественную для человека действия, чем для священника. В монахе чувствовалась энергия и властность, что мгновенно расположило ее к нему.

Принцесса протянула руку, монах опустился на колени и поцеловал ее. Прикосновение его губ напугало Екатерину. Многие мужчины выполняли по отношению к ней этот долг вежливости, но ни один, за исключением принца Генриха, не вызывал в ней такого отклика. Она почувствовала какую-то необъяснимую тягу к брату Диего и, произнося обычные слова приветствия, ощутила, что краснеет. Господи, не дай ему заметить!

– Добро пожаловать, святой отец, – проговорила принцесса, предлагая ему садиться. Она поведала ему о долгих месяцах, когда была лишена духовного руководства. – Для меня это было очень тяжелое время. Я жажду, чтобы меня исповедовали, как полагается, и разрешили от моих грехов.

– Я выслушаю вашу исповедь сегодня же вечером, – пообещал брат Диего и пронзил ее взглядом своих черных глаз. – Кажется, я прибыл с большим опозданием. Что ж, я все исправлю и проверю, не впал ли кто-нибудь из ваших людей в заблуждение. Ободритесь, мрачные дни позади.

Брат Диего вихрем ворвался в жизнь ее тесного кружка и очаровал почти каждого силой и яркостью своей натуры. Фрейлины Екатерины моментально в него влюбились.

Первая исповедь стала для принцессы откровением. Она преклонила колени, призналась в нескольких прегрешениях – Богу известно, у нее не было возможности совершить их много. Трения, возникавшие внутри ее двора, приводили к простительным оплошностям, сама она была виновна в злонравии, зависти и гордыне. Однако в отношении того, что отец Алессандро отпустил бы ей, наказав прочесть несколько раз «Богородицу», новый брат оказался неожиданно суровым.

– Ваше высочество, вы должны быть примером! Все прегрешения – это оскорбление Богу, и мелкие проступки ведут к смертным грехам. Ничего не упускайте!

Екатерина покопалась в памяти и вспомнила, что позволила себе за ужином взять добавку блюда из ягненка, чего, разумеется, делать не стоило, так как денег на еду было крайне мало.

– Я виновна в грехе обжорства, – прошептала она.

– Это весьма достойно порицания! – отчитал ее брат Диего. – В наказание завтра вы будете поститься. Пост, как и вообще любая форма самоограничения, очищает душу.

Он отпустил ей грехи и благословил, и она понесла свое наказание, однако строгость брата Диего не ограничивалась исповедальней. Он не упускал случая указать Екатерине и ее приближенным на их прегрешения, когда те их совершали. Если они проявляли гневливость или нетерпение, это был грех; выпить больше того, что считал достаточным брат Диего, – грех. Даже неумеренная смешливость, как он называл это, заслуживала порицания.

Екатерина не возражала, потому что с первого же дня брат Диего превратился в ее ярого сторонника. Он понимал, какую важную роль для своего отца Екатерина могла сыграть в Англии. Монах так же, как она сама, хотел, чтобы ее брак состоялся. Однажды вечером, когда они сидели за ужином, принцесса, сама не заметив, как это случилось, поделилась с ним своими страхами по поводу помолвки, рассказала, что ее отец все тянет с выплатой приданого, а ее держат вдали от принца.

– Мне горько слышать все это. – Брат Диего потянулся вперед и, выражая сочувствие, положил руку на плечо Екатерины. – Это вина доктора де Пуэблы, я не сомневаюсь. Он не спешит выполнять свои обязанности.

– Двуличен, как всегда, – сказала принцесса, в полную силу ощущая прикосновение монаха и взгляд его сверкающих глаз, похожих на черные пруды. – Если бы он хоть в чем-то проявлял себя мужчиной, то не потерпел бы такого небрежения по отношению ко мне. А теперь он болен, и его носят из дома во дворец.

– Вашему высочеству нужно попросить короля, отца вашего, чтобы он отправил сюда нового посла. Такого, который не побоится сказать слово правды в нужное время.

Монах пристально смотрел на нее; его глаза, казалось, говорили совсем другое.

Екатерина почувствовала, что голос у нее задрожал.

– Я уже просила его об этом несколько раз, но напишу снова.

– Скажите ему, что любой новый посланник, который прибудет в Англию, ужаснется тому, что вы пережили, и испытает тревогу за ваше будущее.

Екатерина встала, одновременно радуясь и огорчаясь тому, что рука брата Диего упала с ее плеча. Не было ли дерзостью с его стороны прикасаться к ней? Или это просто ободряющий жест, призванный ее успокоить? Конечно так! Он был человек Божий и видел перед собой страждущую душу, а не принцессу Уэльскую.

Тем же вечером Екатерина написала отцу. Потом они с братом Диего очень мило провели час: монах передал ей некоторые новости из Испании, они обсудили взгляды Фомы Аквинского на Аристотеля. Принцесса с удовлетворением обнаружила, что ее духовник начитан и очень учен, и она со спокойным сердцем может ему довериться. Благодаря брату Диего ее положение начало улучшаться, и теперь она не чувствовала себя такой одинокой и всеми покинутой в своих бедах.

В недоумении Екатерина смотрела на письмо своего отца. Потом проглядела его вновь. Ни одна известная ей женщина в истории не получала таких почестей!

Ликующая принцесса созвала всех своих придворных.

– Я получила очень важные известия! – объявила она. – Король Фердинанд назначил меня своим посланником в Англии!

– Это большая честь, – одобрительно заметил брат Диего, глаза его светились теплотой.

– Это необычно, но король, отец мой, считает это необходимым. Он говорит, что никто другой не знает ситуацию в Англии лучше меня. Разумеется, я назначена, только пока не будет подобрана подходящая замена.

А сейчас она сможет потрудиться для налаживания более тесных связей между Англией и Испанией, а также, вероятно, подвигнет своего отца и короля Генриха к пониманию того, как туго приходится ей, оказавшейся в тисках их ссоры.

– Остерегайтесь греха гордыни! – предупредил брат Диего.

Но принцесса не могла не чувствовать удовлетворение, замечая, что люди смотрят на нее с уважением, когда она идет по дворцу на встречу с королем. Теперь он принимал ее не в своем кабинете, а на троне в зале перед лицом стоявших на почтительном расстоянии придворных.

– Пойдемте, вы должны познакомиться с моим советом, – сказал король и провел Екатерину в соседнюю комнату.

Шумно заскрипели скамьи, сидевшие за длинным дубовым столом мужчины встали и поклонились.

Генрих занял место во главе стола и предложил Екатерине сесть рядом. Разговор состоял из шутливых замечаний и придворных любезностей. Принцесса попыталась направить его на тему своего брака, но вскоре поняла, что всякий раз ее усилия ловко сводят на нет. Она оставила свою затею, не желая вызвать неудовольствие во время первой встречи.

Вернувшись в свою комнату, Екатерина в досаде скинула чепец и сердито пробурчала:

– Они воображают, что во мне нет ничего, кроме наружности!

– Это потому, что ваше высочество – женщина, – заметила Франсиска.

– Ну так они узнают, что я не та женщина, с которой можно только шутки шутить!

Екатерина решила взяться за свои обязанности всерьез. Она заставила себя ходить ко двору и разговаривать с влиятельными людьми. Наладила курьерскую доставку своей корреспонденции в Испанию. Вынудила отца согласиться на использование особого шифра для секретных сведений и тратила немало времени на кодирование и дешифровку сообщений. Ей нравилось погружаться в дела и иметь слово при решении важных вопросов. Но превыше всего было то, что Екатерина знала: ее брак зависит от сохранения прочных связей между Англией и Испанией, и она много работала для их поддержания. Но для этого требовалось терпение святого.

Чем ближе она знакомилась с королем и его советниками, тем более уверенной становилась. Многое причиняло ей досаду. Устав от уклончивой тактики, принцесса вскоре решила дать открытое сражение.

– Ваша милость, мы должны обсудить мое замужество, – сказала она однажды утром, как только было покончено с положенными любезностями. – Мой отец не обязан выплачивать вторую часть приданого, пока мой союз с принцем не будет заключен.

Король Генрих от такой дерзости приподнял свои тонкие брови:

– Я вижу это дело иначе. Король Фердинанд несколько раз обещал выплатить приданое, значит он со всей очевидностью считает это своей обязанностью.

– Он сделал это, чтобы порадовать вашу милость, но ничто его к этому не обязывает.

– Еще как обязывает!

– Не могли бы мы вместе взглянуть на соглашение о помолвке?

– Ваше высочество мне не верит?

– Я никогда не поставлю под сомнение честность или мудрость вашей милости, но мне необходимо процитировать документ моему отцу.

– Я пошлю за ним. Но уверяю вас, выплата приданого обязательна, и пока его не будет здесь, брак не состоится.

Когда принцесса через несколько дней встретилась с королем, договора не было и в помине.

– Это моя оплошность, ваше высочество, – сказал он. – Прошу меня извинить.

Тем не менее Екатерина почему-то была уверена, что при следующей встрече договор тоже не появится и дальше будет продолжаться в том же духе. В конце концов она настойчиво попросила отца назначить вместо нее нового посла.

– Я ничего не могу добиться, – сказала она брату Диего. – У этих людей нет совести. Я пыталась играть по их правилам, но у меня плохо получается.

Обидно было думать, что она потерпела фиаско, однако принцесса утешила себя мыслью о коварном докторе де Пуэбле: он тоже не мог играть на равных с королем Генрихом. Пуэбла оставался в Англии и показывался при дворе, когда подагра позволяла ему. Принцесса досадовала, слыша, что он сохраняет дружественные отношения с королем и предпринимает активные действия от лица Испании. Она печалилась, что ее дни в качестве посла оказались столь краткими: ей нравилось исполнять эту роль. Когда у Екатерины появился новый интерес в жизни, да еще статус, который обеспечивало ей положение посла, и в придачу – поддержка брата Диего, все это сотворило чудеса с ее здоровьем. Принцессу больше не лихорадило, на щеках заиграл здоровый румянец.

Теперь Екатерина немало времени проводила при дворе, содействуя делам Испании, но редко встречалась с принцем Генрихом. Однако в июне была обрадована приглашением на турнир, который устраивали в честь его шестнадцатилетия.

– Может быть, он попросит вас надеть его ленту! – фантазировала Мария, радуясь за свою госпожу.

Она и другие фрейлины судачили о храбрых рыцарях, которые примут участие в турнире.

– По крайней мере, я увижу его! – Екатерина вздохнула, не смея надеяться на большее.

Наступил день турнира. Принцесса надела алое бархатное платье, распустила волосы и заняла место в королевской ложе вместе с королем Генрихом, леди Маргарет и принцессой Марией – милой рыжеволосой девочкой одиннадцати лет, которая не могла усидеть на месте в ожидании начала состязаний.

– Я только что видела нашего дорогого мальчика; ему не терпится ввязаться в драку! – сказала леди Маргарет, не скрывая гордости за внука. – У вас есть наследник, которым можно гордиться, сын мой. На свете нет более красивого юноши.

– О да, – согласился король. – А вот и он!

Екатерина потянулась вперед, чтобы увидеть Генриха; сидя на коне, накрытом попоной в цветах Тюдоров – зелено-белой, он въезжал на арену для турниров во главе красочной процессии рыцарей, облаченный в украшенные гравировкой серебряные доспехи и с непокрытой головой. Его шлем был в руках оруженосца, ведущего под уздцы коня своего господина. Длинные золотисто-рыжие волосы Генриха развевались на ветру. Он остановился перед королем и, не спускаясь с седла, поклонился ему. Потом повернулся к Екатерине.

Она смотрела на него как завороженная. Ее жених больше не был мальчиком, но стал почти мужем, наделенным красотой, какая только может быть у мужчины. Глаза пылали голубым огнем, губы были полные и красные, щеки горели юношеским румянцем. И как же принц вырос! Руки и ноги у него были гигантские, плечи широкие. Настоящий рыцарь Марса!

– Моя госпожа! – крикнул он каким-то странным, ломающимся голосом, высоким и в то же время вполне мужским.

– Мой господин! – с улыбкой отозвалась исполненная чувств Екатерина. – Я желаю вам удачи!

Генрих ускакал готовиться к состязаниям, не попросив ее носить его ленту. Но это не имело значения; она этого и не ждала, его глаза сказали принцессе все, что ей нужно было знать. Она не могла унять разбушевавшиеся мысли. Любовалась принцем, наблюдая за тем, как он показывает удаль на турнирных площадках, завоевывая в честных поединках свою долю призов. Принц показал себя умелым наездником и отважным турнирным бойцом, однако всякий раз, как противник приближался к Генриху, сердце принцессы трепетало от страха. И всякий раз, когда он умело парировал удары, тоже. Зрители ревом выражали одобрение, и Екатерина видела, как принц кланяется, принимая восторги то одного, то другого, независимо от ранга. Было ясно, что он умел ладить с людьми, это качество досталось ему от матери. Но наибольшее удовольствие принцу, казалось, доставляли ее, Екатерины, аплодисменты. Он снова и снова отвешивал поклоны в ее сторону и широко улыбался, наслаждаясь как ее радостью, так и собственным триумфом. Отец взирал на все это милостиво. Не мог же он не видеть, что они, принц и принцесса, созданы Богом друг для друга?

После турнира были поданы закуски в шелковом шатре, и принцесса еще раз повстречалась с принцем лицом к лицу.

– Сир, вы были восхитительны! – сказала она и вспыхнула.

Он нежно глянул на нее с высоты своего роста:

– Я очень счастлив, Кэтрин! Вы знаете, я мечтаю о войне и рыцарских подвигах. Хочу добыть славу на поле брани, а турнир ближе всего к битве, это одна из лучших вещей на свете!

– Ваше высочество мечтает о войне?

– О победах, Кэтрин, над Францией, нашим общим врагом. Я выиграл бы битву при Азенкуре еще раз, будь я вторым Генрихом Пятым.

– Всему свое время, всему свое время, – сказал король, подходя к ним. – Я еще не умер! – Он тонко усмехнулся. – Если ее высочество извинит нас, я хотел бы представить принцу венецианского посланника.

Король поклонился и увел сына. Генрих один раз обернулся и посмотрел на нее с обнадеживающей улыбкой.

Больше Екатерина его не видела, но в свои покои вернулась, лелея в душе новое чувство.

Ей стало совершенно ясно: она влюблена.

Глава 8

1507–1509 годы

Из-за отсутствия прочной власти дела в Кастилии шли все хуже. Чем больше вестей доходило об этом до Екатерины, тем больше она тревожилась. И тем сильнее было ее облегчение от новости, что король Фердинанд не упустил свой шанс. Несмотря на протесты неспособной к правлению Хуаны, он заставил ее передать ему власть в Кастилии. Это стало наилучшим выходом для всех.

Екатерина обрадовалась. Теперь, когда Фердинанд снова возвысился и обладал тем же весом в мире, как и при жизни ее матери, он, конечно, рад будет помочь своей дочери выпутаться из всех затруднений. Ловя благоприятный момент, она написала ему, прося устранить несправедливость в отношении ее слуг, которые продолжали терпеть нужду.

К ее радости, по осени отец наконец прислал ей немного денег. Сумма была небольшая, но ее хватило рассчитаться с кое-какими долгами.

– Не знаю, кого удовлетворять в первую очередь! – сказала Екатерина Хуану де Диеро, который заменил дона Педро Манрике в должности главного камергера. – Заплатить кредиторам, отдать долги слугам или купить новую одежду?

Статус принцессы заметно поднялся вместе с возвышением Фердинанда. При следующей встрече с королем Генрихом – ведь до сих пор не последовало никаких распоряжений насчет нового посла, – Екатерина отпустила колкость.

– Мой отец прислал мне немного денег, – многозначительно сказала она ему. – Я была в такой нужде.

Однако король в очередной раз изменил свой душевный настрой.

– Кэтрин, – сказал он, – я так люблю вас, что не могу вынести саму мысль о том, что вы бедствуете. Я дам вам столько денег, сколько требуется на уплату слугам и на собственные расходы.

Екатерина подумала, что ослышалась. Но нет, Генрих повторил свои слова, тогда она уверилась и наконец испытала облегчение.

– Я благодарю вашу милость.

Она не собиралась изливаться в восторгах. Содержать ее – это его обязанность, и до сих пор он пренебрегал ею самым прискорбным образом.

Генрих пообещал, что деньги будут выплачены тотчас же, потом умолк.

– Это дело насчет брака с королевой Хуаной доставило мне массу хлопот, – сказал он после долгой паузы. – Я могу поискать жену в другом месте, учитывая произошедшее.

«То есть вам, похоже, не удастся отобрать Кастилию у моего родителя», – подумала Екатерина.

– Я должен просить вас немного надавить на отца, – закончил Генрих.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещала Екатерина.

Если бы ей удалось склонить Фердинанда к согласию на этот брак, доверие между ней и Генрихом поднялось бы на новую высоту.

Она воззвала к Хуане, говоря о великой любви короля к ней. Она обратилась к Фердинанду, который обещал постепенно склонить Хуану к согласию. Но ответа от Хуаны не последовало.

Тем не менее король Генрих относился к Екатерине со все большей симпатией и уважением, и она надеялась, что дело о ее браке с принцем Генрихом сдвинется с места, если только отец отдаст ее приданое. Екатерина старательно выполняла распоряжение Фердинанда и всегда говорила о своей свадьбе как о твердо решенном деле.

Однако к осени истекли шесть месяцев отсрочки, которые дал Фердинанду король Генрих, а приданое так и не поступило. Фердинанд оправдывался своим отъездом на войну в Неаполе. Екатерина готова была закричать, но король Генрих проявил великодушие.

– Я продлю срок до марта, – сказал он.

– Он ничего не теряет, – поделилась принцесса с братом Диего, который постепенно превратился в ее советчика во всех делах, особенно по поводу брака. – Но с другой стороны, он выигрывает. Ведь, по его собственным словам, пока вся сумма не выплачена, он полагает меня связанной обязательством, а своего сына свободным.

Говорить это было больно, тоска по принцу Генриху не оставляла ее.

– Вашему высочеству нужно всегда вести себя так, как будто этот брак состоится непременно, – посоветовал брат Диего.

– Но это не так! – воскликнула Екатерина.

Она поделилась своими страхами даже с доктором де Пуэблой. Сейчас он появлялся при дворе редко, ссылаясь на подагру, однако было ясно, что он страдает от какой-то более серьезной болезни.

– Вашему высочеству нужно посмотреть правде в глаза, – сказал он ей. – Король Генрих в этот брак не верит.

– Этого не может быть! – гневно ответила Екатерина, жалея, что вообще завела разговор об этом с де Пуэблой.

Он всегда все видел в черном цвете, но принцесса опасалась, что на этот раз он мог оказаться прав.

Проведя десять месяцев в должности испанского посла, Екатерина со смешанными чувствами встретила прибывшего ей на смену дона Гутиера Гомеса де Фуэнсалиду, коменданта крепости Мембрилья: это был румяный дородный мужчина с большим чувством собственного достоинства. Вступив в покои принцессы, посол первыми же словами оправдал ее самые лучшие надежды.

– Сейчас, когда мы здесь разговариваем, король Фердинанд в Кастилии собирает деньги на выплату приданого вашего высочества, – напыщенно и слегка бесцеремонно заявил Фуэнсалида. – Я должен сообщить королю, что деньги будут доставлены еще до наступления марта под надзором синьора Франческо де Гримальди из банкирского дома Генуи.

Сердце Екатерины радостно затрепетало. О Боже, ну наконец-то!

– Да будет известно вашей милости, собрать такую огромную сумму нелегко, – продолжил Фуэнсалида. – Надеюсь, его величество не переоценил свои возможности.

В ответ на это Екатерина раздраженно вскинула голову. Послу не пристало судить тех, кто стоит выше его.

– Я уверена, его величество сдержит свое слово, – твердо сказала принцесса.

Она не смела даже подумать о том, что будет в ином случае.

По лицу Фуэнсалиды было видно, что он невысокого мнения об обещаниях Фердинанда.

– А что насчет брака короля Генриха с Хуаной? – спросила Екатерина, обуздывая ярость.

Ей нужна была поддержка этого человека, она не могла позволить себе обижать его, но манеры этого сеньора ей не нравились.

– Об этом не может быть и речи, ваше высочество. Ее величество решительно нездорова. Я так и скажу королю Генриху.

Начало получилось не слишком удачное. И это никак не улучшило положения дел.

Екатерина терзалась все время, ожидая в приемной, пока Фуэнсалида находился у короля. Наконец тот вышел с аудиенции и посмотрел на нее так, будто не понимал, по какому случаю она здесь находится. На лице его было написано суровое предупреждение: посол теперь я.

– Что сказал его милость? – спросила принцесса, решив не поддаваться устрашению.

– О королеве Хуане? Ваше высочество, король не поверил! Он сказал, до него дошли вести, что король Фердинанд держит ее взаперти и распространяет слухи о ее помешательстве. Мне пришлось внести здесь полную ясность: это не слухи и о браке не может быть и речи.

Екатерина подумала: интересно, сколь напористо Фуэнсалида вносил ясность? Тактичность, очевидно, не значилась в числе его добродетелей.

– А что сказал король по поводу выплаты моего приданого?

– Его милость находился не в самом благоприятном расположении духа… Он зол на короля Фердинанда за то, что тот до сих пор не выплатил приданое.

«Это вы разозлили его», – подумала Екатерина.

– Но он знает, что скоро оно будет доставлено?

– Я намекнул на это, ваше высочество.

– Вы оставили ему простор для сомнений?

– Будьте покойны, ваше высочество, я сказал, чтобы он ожидал этого. Но кажется, король не полностью убежден в успехе.

Еще бы! Слишком много пустых обещаний он уже слышал.

Король Генрих занимался устройством помолвки своей дочери, принцессы Марии, с сыном Хуаны эрцгерцогом Карлом. Дедушкой Карла был могущественный император Священной Римской империи Максимилиан, и этот новый союз, безусловно, принесет еще большее процветание. Так сказал Екатерине король Генрих во время следующей встречи, имея при этом вид весьма многозначительный. В число владений Максимилиана входили Нидерланды, с которыми Англия много лет успешно и выгодно торговала. Казалось, король считал, что больше не нуждается в ненадежной дружбе Фердинанда.

Однажды поздно вечером Екатерина печально размышляла об этом, а перед самым отходом ко сну заглянула в гостиную взять книгу и обнаружила там брата Диего: тот разыскивал ее. Прижав палец к губам, монах увлек ее в кабинет. Никто их не видел. Фрейлины уже ждали в спальне.

– Но мне пора идти! – шепнула Екатерина.

– Ваше высочество может вставать на молитву, когда вам заблагорассудится! – пробормотал брат. – Есть кое-что важное. Сегодня я услышал разговор между двумя советниками короля. Я находился в кабинете при часовне, выбирал книги, и они наверняка думали, что в часовне никого нет. Они обсуждали переговоры короля о его возможном французском браке.

– Нет! – ужаснулась Екатерина.

Союз с Испанией может оказаться под угрозой.

– Это еще не все, ваше высочество. Они говорили о неких тайных переговорах с императором Максимилианом о невесте для принца Генриха…

– О Боже мой! – перебила своего духовника Екатерина.

– Ваше высочество! – Лицо монаха было суровым. – Это грех богохульства, не стоит вам впадать в него. Позвольте мне закончить. Король размышляет, не обручить ли принца с сестрой эрцгерцога Карла Элеонорой.

– Но он обручен со мной!

Брат Диего нахмурился:

– Вашему высочеству не хуже других известно, что помолвки расторгают. Более того, эти двое говорили, что принц и сам едва ли склонен к браку с вами.

Слова монаха пронзили ее, как отравленная стрела. Этого не может быть! Нет, ведь этот прекрасный золотой юноша, ее Генрих, смотрел на нее такими глазами. Она силилась найти объяснение.

– Вероятно, он говорит то, что хочет слышать от него король! – Екатерина почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Брат Диего заметил это и взял ее руки в свои. Это напомнило ей, что она с ним наедине. Не будь он ее духовником, она сочла бы это дерзостью.

– Ваше высочество, я также слышал, как король Генрих выражал озабоченность по поводу того, что законность брака между вами в любом случае сомнительна.

– Но папа дал на него разрешение!

Монах вздохнул, не выпуская ее рук:

– Этот английский король скользок как угорь, ваше высочество. Он мать свою продаст ради выгоды. Принц Генрих обязан повиноваться отцу, хотя, судя по тому, что я слышал, он теряет терпение. Вам нужно знать, что происходит. Предупрежден – значит вооружен.

– Король Англии должен держать слово. Он должен! – Екатерина была вне себя. – Может быть, мне стоит поговорить с Фуэнсалидой?

– Этот позёр! При дворе всем известно, что король не расположен к нему.

– Это потому, что дон Гутиер слишком прямолинеен.

– Он испортит все, если продолжит заниматься делами без присмотра. Тысячу раз жаль, что его назначили вместо вас.

Это была правда. Ситуация только ухудшилась. И Екатерина с болью сознавала, что уважение, которым она пользовалась в качестве официального представителя своего отца, с появлением Фуэнсалиды заметно пошло на убыль.

– Я не доверяю ему, – сказала она. – Он изображает, что блюдет мои интересы, но знает ли он, каковы они на самом деле?

– Не говорите ему ничего! – настаивал брат Диего.

Это было слишком. Екатерина не могла сдержать слез. Вдруг крепкая рука исповедника обняла ее за плечи, и, когда брат Диего наклонил голову к ее уху, она уловила винный запах его дыхания.

– Не плачьте, ваше высочество. Все будет хорошо. Я все для вас сделаю, даже если мне придется задушить Фуэнсалиду своими руками!

Екатерина еще никогда не слышала такой страсти в голосе монаха. Ей стало не по себе. Разве священник не должен быть невозмутим? Тут она почувствовала, как брат Диего прижимается к ней, и на мгновение, на краткий миг, она испытала забавное ощущение – какое-то приятное тепло разлилось по ее телу. Екатерина поняла, что возникло оно от соприкосновения с телом брата Диего.

Пожелав духовнику спокойной ночи и тихонько закрыв за ним дверь, Екатерина опустилась на колени. Это было ужасно! Как она могла испытывать постыдное влечение к другому мужчине, помимо ее жениха, – и к тому же к священнику! Она любила Генриха и ни на кого другого даже не смотрела. Невозможно, чтобы ее влекло к кому-то иному! И все же – а Екатерина всегда старалась быть честной с собой – она не могла не обращать внимания на телесную мощь и приятную внешность монаха; они были такой же частью его существа, как исходящие от него сила и властность. И – если опять же не лукавить – внешность брата Диего нравилась ей не меньше, чем его духовные качества. Монах не раз повторял: грешить в воображении так же дурно, как на деле. И за это мгновение, за этот предательский миг, она должна понести наказание. Но исповедаться в этом грехе самому брату Диего невозможно.

На следующее утро Екатерина уже смотрела на случившееся более снисходительно. Это было прегрешение невольное, и в будущем она постарается лучше владеть собой. Она немного оступилась, но это от огорчения и чувства одиночества. Как бы там ни было, Екатерина надела накидку, приспустила капюшон, чтобы скрыть лицо, и пошла в Королевскую капеллу. Там она проскользнула в исповедальню, призналась, что повинна в нечистых мыслях, и получила отпущение грехов от одного из священников короля. Когда принцесса позже встретилась с братом Диего, то испытала большое облегчение, не обнаружив в его поведении ни намека на то, что он заметил неладное.

Екатерина отчаянно хотелось разобраться, насколько серьезно ей следует относиться к известию об этих секретных брачных переговорах. Если кто-нибудь и мог, согласно своему положению, быть в курсе дела, так это Фуэнсалида. Наконец, после нескольких бессонных ночей и дней, проведенных в метаниях, Екатерина послала за ним.

– Где ваше высочество услышали о таких вещах? – спросил дон Гутиер, глядя на нее так, будто она все выдумывает.

– Мне сказал один доброжелатель.

– Он, случайно, не монах? Мадам, я обязан сказать вам, что он плохо влияет на вас.

У Екатерины кровь прилила к щекам, сильно забилось сердце.

– Как такое может быть?

– Люди из вашего окружения сообщают мне, что вы проводите много времени с ним наедине и что он всем здесь заправляет.

– Что именно они говорили?

– Они высказали те же опасения, что и я.

– Никто ничего не говорил мне! Я могу сделать лишь один вывод: в корне всего этого лежит зависть. Брат Диего – хороший человек. Он принимает близко к сердцу мои интересы. И я имею право проводить время наедине со своим исповедником! – Екатерина дала волю гневу, чтобы прикрыть им стыд. – Не буду ли я права, если заключу, что мои слуги на самом деле почти ничего не сказали и вы клевещете на брата Диего, потому что знаете, какого он о вас мнения?

– Ваше высочество, как вы можете такое говорить? Я ничего из сказанного не придумывал. О вас судачат при дворе. Некоторые говорят, что вы слишком близки с этим монахом и у него слишком много власти над вами. Ваше высочество, это может вызвать скандал!

– Это бесстыдная ложь! Ни один из тех, кто меня знает, не усомнится в этом. И вы будете опровергать эти сплетни, где бы их ни услышали. Это приказ! А если ослушаетесь, то будете отвечать перед моим отцом. Больше к этому разговору мы не вернемся. Прошу вас сообщить мне, что вам известно о брачных переговорах с императором.

– Ничего, – пробормотал Фуэнсалида.

Лицо его было красным и пылало злобой.

Принцесса иного и не ожидала: дон Гутиер будет все отрицать. Кто станет посвящать его в подобные секреты? Но любой посол, который недаром ест свой хлеб, должен держать ухо востро. Доктор де Пуэбла знал бы, это точно. Екатерина ощутила едва ли не симпатию к старому плуту.

И снова она не спала. Ей не давали покоя слова Фуэнсалиды. Вовсе не брат Диего заслуживал его порицания; брат Диего всегда вел себя в наивысшей степени благопристойно. Дон Гутиер, наверное, завидовал его влиянию, но, давая ей хорошие советы, монах всего лишь делал то, что полагалось бы делать послу. И все равно Екатерина не могла смириться с тем, что она, всю жизнь прожив в тисках бесконечных ограничений и только однажды подумавшая о греховном, стала объектом придворных сплетен. Ей придется предупредить монаха, чтобы был настороже, и проводить меньше времени с ним наедине.

К лету для слухов нашлась гораздо более серьезная почва.

– Ваше высочество, послушайте, что я скажу! – В комнату Екатерины влетела Мария и крепко притворила за собой дверь. – Говорят, король при смерти.

– Похоже на правду, – проговорила принцесса и попыталась вызвать в себе хоть каплю сочувствия к человеку, который так редко проявлял его по отношению к ней. – Он в последнее время выглядел очень больным, и кашель у него усилился.

Примерно такой же был у Артура шесть лет назад.

Принцесса и фрейлина переглянулись с одним и тем же немым вопросом в глазах: что это означает для них обеих?

Отец Екатерины в далекой Испании тоже был наслышан о плачевном состоянии здоровья Генриха. Он написал, что, раз король находится в последней стадии чахотки, негоже настаивать на свадьбе Екатерины до его смерти.

Фуэнсалида надменно сообщил принцессе, что он ищет расположения принца.

– Я говорю ему о том, как его любит король Фердинанд. Уверяю, что он может во всем рассчитывать на его величество. Ваше высочество, я делаю все, что в моих силах, дабы ваш брак осуществился.

Но даже благодарность не могла вызвать в душе Екатерины любви к Фуэнсалиде. И вскоре обстоятельства вынудили ее начать презирать его.

Сидя за пяльцами, принцесса делала тончайшие стежки черной шелковой нитью и болтала с фрейлинами. Как вдруг раздался звук приближающихся шагов, злые голоса и неудержимый кашель. Дверь распахнулась, и появился король. Страшное, как у мертвеца, лицо налилось кровью от ярости, одной рукой он цепко держал за предплечье Фуэнсалиду, которого втащил за собой в комнату. Принцесса мигом вскочила и сделала реверанс, фрейлины скрылись с глаз, повинуясь резкому жесту короля.

– Принцесса должна знать, как вы управляетесь с ее делами! – пролаял Генрих, отпуская посла.

Фуэнсалида являл собой образчик поруганного достоинства. Он начал, всем своим видом выражая недовольство, оправлять рукава, но король, снова закашлявшись и брызжа слюной, приказал ему отчитаться перед принцессой.

– Этот человек поставил под угрозу брак вашего высочества, потому что ему не удалось надавить на вашего отца и добиться выплаты приданого. Вместо этого он решил снискать расположение принца, но здесь все еще правлю я!

– Его милость намерен получить приданое прежде, чем будет заключен брак, – обиженным тоном объяснил Фуэнсалида.

Глаза Генриха сверкнули.

– Это мое право, и меня больше не устраивают пустые обещания. У вашего короля на голове так много корон, но не хватает денег выплатить приданое дочери!

Фуэнсалида гордо вскинул подбородок:

– Мой господин не держит золото запертым в сундуках, он платит его храбрым воинам, возглавляя которых всегда одерживает победы!

Екатерина задержала дыхание в ужасе от того, что Фуэнсалида посмел бросить оскорбления прямо в лицо Генриху. Всему миру было известно о его скупости, но он тоже одерживал славные победы.

– Приданое уже здесь, в Англии, его охраняет синьор Гримальди, и оно будет доставлено в надлежащее время, – небрежно продолжил Фуэнсалида.

Екатерина молилась, чтобы он не упомянул посуду и драгоценности.

– Помните, что при определенных условиях я не обязан соблюдать свою часть договора, – сказал король зловеще тихим голосом. – Принцесса Кэтрин, всего вам хорошего.

На том король удалился.

– Теперь вы видите, что наделали! – взорвалась Екатерина, а Фуэнсалида глядел на нее без всякого выражения. – Вы глупец, правильно говорил брат Диего. Как вы смели оскорблять короля?! Мой отец никогда не одобрил бы такого поведения.

– Все, что я говорил или делал, совершалось в интересах вашего высочества, – возразил посол.

– И посмотрите, к чему это привело! Вы только что видели короля, слышали его слова. Мой брак теперь еще менее вероятен, чем когда бы то ни было! Вы разозлили короля, и он отыгрался на мне. Из-за вас он считает, что может растоптать меня.

– Поверьте, ваше высочество…

– Во что мне верить, я выбираю сама. Я не так проста, как кажется. А теперь идите!

Среди всех этих неурядиц кое-что все же воодушевило Екатерину: по крайней мере, теперь она знала, что ее приданое находится в Англии. Конечно, это успокоит гнев короля и побудит его выполнить свою часть договора. При мысли об этом пульс Екатерины участился. Скоро она сможет выйти замуж!

А пока где ей раздобыть денег? Она не смела больше закладывать посуду, но с получением известия о доставке приданого родилась и мысль о возможном решении.

Екатерина приказала подать ей письменные принадлежности и составила послание к синьору Гримальди. Она объяснила, что надеется вскоре сочетаться браком с принцем Генрихом – конечно, он, синьор Гримальди, не усомнится в этом, потому что знает о приданом, – и просила рассмотреть возможность одолжить ей небольшую сумму, которую она вернет, как только ее личные обстоятельства изменятся.

Ответа не пришлось ждать долго. Синьор Гримальди почтет для себя за честь предоставить заем. Взамен он просил составить долговую расписку на основную сумму и проценты, которые должны быть выплачены в течение месяца с момента вступления принцессы в брак. Процент он запросил высокий – пятьдесят, но Екатерина решила, что у нее нет выбора, и понадеялась на понимание принца Генриха. В конце концов, надо же ей было на что-то жить!

Был колючий январский день, несколько жалких поленьев в очаге проигрывали битву с ледяными сквозняками, от которых дребезжали стекла в окнах. Екатерина отложила вышивание и поежилась. Пальцы онемели так, что не держали иглу.

Ничего не изменилось, и все ее надежды пошли прахом.

– Я больше не могу, – жаловалась она Марии. – Все становится хуже день ото дня.

– Не плачьте, ваше высочество, – умоляла ее Мария. – Вы знаете, как мне тяжело видеть ваши страдания.

Они были одни в спальне Екатерины, остальные фрейлины улеглись спать. Мария встала, налила вина и подала своей госпоже.

– Но у меня столько причин для слез! – всхлипывала Екатерина. – Вот я здесь, мне уже двадцать три, я все еще не замужем, и никаких надежд на перемены. Король зол, потому что мой отец до сих пор не одобрил передачу моего приданого. Он терпеть не может Фуэнсалиду, холоден ко мне. И я не могу ничем помочь ни тебе, ни Франсиске, никому из моих слуг. Сил моих больше нет выносить это!

Теперь она уже плакала навзрыд, закрыв лицо ладонями.

– Ш-ш-ш… Ну-ну… Слезами горю не поможешь, – тихо утешала принцессу Мария, обнимая ее вздрагивающие плечи.

– Мне всю жизнь не везет! Ох, Мария, я так несчастна. Боюсь, что я могу совершить непоправимое.

– Нет! – крикнула Мария. – Не говорите так! Грешно даже думать об этом.

– Я взывала к отцу, – прерывисто дыша, изливала душу Екатерина. – Говорила ему, что могу дойти до этого, если он не пришлет за мной и не позволит провести несколько последних дней жизни в служении Господу, монахиней, ведь иногда я думаю, что иного будущего у меня нет. Но он не ответил.

И она снова разрыдалась.

Вдруг в комнате появился брат Диего.

– Что происходит? Я случайно услышал. Ее высочество чем-то огорчены?

– Ее высочество в печали. – В голосе Марии звучала глубокая тревога. – Она собирается покончить с жизнью.

– Чтобы я никогда больше не слышал такого! – строго сказал монах.

Екатерина еще громче зашмыгала носом, она не могла остановиться. Брат Диего накрыл ладонью ее руку. Даже в этот критический момент она отвернулась, надеясь, что он ее уберет.

– Нет, дочь моя, – внушительно произнес монах. – Вы не сделаете этого. Задумываться о таких вещах – это большой грех против Бога. Призывать нас к себе – в Его власти. Мы не можем отправляться к Нему по своему желанию.

– Но я не знаю, куда мне деваться! – крикнула Екатерина, стряхивая его руку. – Денег нет. Я не знаю, как обеспечить себя и вас всех. Я продала все свои вещи и одежду. Теперь даже эти деньги закончились. Когда я умоляла короля Генриха помочь мне, он сказал, что не обязан снабжать меня деньгами, даже на еду.

– Но он дал вам что-то, – сказала Мария.

– Этого хватило, чтобы оплатить расходы на мой стол! Я чувствовала себя такой униженной. Дойти до такого состояния! Не иметь возможности платить вам жалованье. И при этом получать напоминания, что даже кормят меня из милости!

– Отчаяние, как я уже говорил вам, – это тоже грех против Бога, – твердо сказал брат Диего, сверкая черными глазами. – Бедствия посылаются нам в испытание. Помните, нет другого пути в Царствие Небесное, кроме как через тернии.

– Господь непременно поймет меня, если я посчитаю свои трудности невыносимыми, – возразила принцесса. – Наше положение критическое. Мы все терпим нужду. Когда я думаю о том, как верно служите мне вы, добрые люди, и что при этом у вас ничего нет и вы хотите получить вознаграждение за труды, мне становится стыдно. Это меня ранит. Тяжким грузом лежит на совести.

Вспомнив, что случилось утром, принцесса снова залилась слезами. Из всех ее придворных наименее выдержанным был камергер. Она в сотый раз жаловалась ему на нехватку денег, но он резко, обвиняющим тоном ответил:

– Ваше высочество, вы плохо управляете двором!

Несправедливость обвинения уязвила ее, но принцесса знала, что у камергера тоже кончается терпение. И она ничего не сказала; платить ему было нечем, поэтому она не могла ни наказать, ни уволить его.

Потом Фуэнсалида сообщил ей пренеприятнейшие новости из Испании. Король Фердинанд во всеуслышание объявил Хуану безумной и неспособной управлять государством. И заточил ее в монастырь в Тордесильясе.

– Официально она делит власть с сыном, эрцгерцогом Карлом, который должен стать королем Кастилии.

Думать об участи Хуаны было невыносимо тяжело. Да еще этот бедный малыш – он не только лишился матери, но на него еще и возложили корону, непосильную ношу в девять-то лет. Но Фуэнсалида объяснил, что дед Карла, Фердинанд, взял на себя управление Кастилией и Арагоном до совершеннолетия наследника.

Успокоившись, Екатерина вняла словам брата Диего и вспомнила: те, кто, впав в отчаяние, лишают себя жизни, никогда не узрят Бога. Однако на следующее утро она чувствовала себя так, будто жизнь ее разваливается на куски и сил на борьбу не осталось. Рука монаха отвела ее от края пропасти. Исповедник был для нее настоящим благословением, принцесса не могла поверить, что однажды увидела в нем обычного человека. Но все это осталось в прошлом. Она вступила в битву и вышла из нее победителем. Теперь она будет молиться о даровании ей сил справиться со всеми напастями, покоя и терпения, к чему часто понуждал ее брат Диего. Дабы вынести все, пока дела не пойдут на лад.

С неудовольствием Екатерина отмечала, что среди ее самых испытанных слуг появляется мелкая зависть и возникают склоки. Она не могла найти в своем сердце сил осуждать приближенных, ведь они столько выстрадали. Хуже было другое: к ней самой стали относиться с меньшим уважением. Некоторые слуги не исполняли своих обязанностей должным образом, и все же она не смела призывать их к ответу, чтобы они не покинули ее.

Принцесса решила не обращать внимания ни на что, в том числе и на слова Фуэнсалиды о брате Диего. Посол обвинил ее в том, что она напрашивается на скандал, но где же доказательства? Никто при дворе не смотрел на нее осуждающе; ни одна из фрейлин не прибегала с рассказом об оскорбительных слухах, а они бы ей точно сообщили, если бы что-нибудь услышали. Из всего этого Екатерина могла заключить только одно: посол завидовал влиянию монаха.

– Люди говорят что-нибудь обо мне и брате Диего? – спросила она Марию.

– Камергер считает, что он приобрел слишком большое влияние на ваше высочество. Говорит, вы ничего не предпринимаете без его совета и благословения.

– Это все? Ничего скандального?

Глаза Марии расширились.

– Да что вы, ваше высочество! Почему о вас должны такое подумать?

– Для этого нет никаких причин. Фуэнсалида сказал что-то подобное. Но он все неправильно понял. Брат Диего – самый лучший исповедник, какого только может иметь женщина в моем положении. Я не могу найти изъянов ни в его укладе жизни, ни в его образовании, не в его добронравии. Меня печалит то, что я слишком бедна и не способна обеспечить его так, как приличествует ему по должности, а ведь он служит мне неустанно.

Но тут снова явился Фуэнсалида, неотвязный, как чума, требуя встречи с принцессой. От одного вида его напыщенной, презрительной физиономии у Екатерины волоски на шее встали дыбом.

– Ваше высочество, меня встревожил беспорядок в вашем домашнем хозяйстве, и я обещал королю, отцу вашему, что изыщу средства для устранения недостатков.

Екатерина встала:

– Вы превышаете свои полномочия, посол. Это мой двор, и я буду управлять им так, как считаю нужным.

– Как считает нужным брат Диего, подозреваю!

– Ах вот оно что! – резко сказала принцесса. – Кое-кто из моих людей настроил вас против него.

– Мадам, в этом не было необходимости. Я сам прекрасно вижу, что здесь нужен человек для ведения хозяйства, о чем и сообщил королю Фердинанду, так как очевидно: тут всем заправляет этот молодой монах, по моему мнению недостойный доверия, потому как он вынудил ваше высочество совершить множество ошибок.

На мгновение стыд вспыхнул вновь, но ярость одержала над ним верх.

– Каких ошибок?

– Например, отстранение от дел доньи Эльвиры.

Екатерина рассвирепела. Непроходимый дурак!

– Это не имеет никакого отношения к брату Диего. Что еще?

– Мне сказали, что монах каждый поступок превращает в грех.

– Некоторые сказали бы, что он не дает нам уклониться от пути добродетели.

Фуэнсалида сердито глянул на нее:

– Ваше высочество, не играйте со мной в слова. Хорошо известно, что исток, средоточие и конец всех этих беспорядков при вашем дворе – это монах.

– Ложь! – вскричала Екатерина. – Как смеете вы жаловаться королю на то, в чем совершенно ничего не понимаете!

– Это моя обязанность. Мне жаль, что это огорчает ваше высочество, но я предан верховному правителю.

Посол откланялся, оставив принцессу стоять на месте, дрожа от ярости.

К ней вошла Франсиска де Касерес. Разлученная с родными, она не переставала уговаривать Екатерину вернуться в Испанию. Англию, где приходилось переносить столько лишений, Франсиска ненавидела и не скрывала своей тоски по дому.

Брат Диего посоветовал Екатерине не обращать на нее внимания.

– Место вашего высочества здесь. Вы – будущая королева Англии. Не позволяйте глупой девчонке сбить вас.

Екатерина подозревала, что Франсиска подслушала эти слова, потому что с тех пор ее отношение к монаху стало прохладным и она стала еще сильнее давить на принцессу, чтобы заставить ее покинуть Англию ради всеобщего блага.

– Разве вашему высочеству не хочется домой? Представьте, как хорошо было бы оказаться в Испании. Греться на солнышке, есть апельсины когда захочется…

– Мое место здесь, – отвечала Екатерина. – Я принцесса Уэльская. Я не могу уехать.

Однако в последнее время, не в пример другим слугам, Франсиска пребывала в жизнерадостном настроении, готова была рассмеяться в любой момент и за работой мурлыкала себе под нос песенки. Теперь причина открылась.

Франсиска нервничала, но вид у нее при этом был решительный. Екатерина отложила пяльцы и приготовилась выслушать новые жалобы, но фрейлина ее удивила.

– Ваше высочество, тут есть один банкир из Генуи, в доме которого остановился посол. Его зовут Франческо де Гримальди, и с вашего дозволения мы хотели бы пожениться.

При упоминании синьора Гримальди Екатерина внутренне сжалась. Она взяла у него заем и выдала расписку, но теперь не предвиделось никакой надежды вернуть ему деньги. Ее свадьба ничуть не стала ближе. Она оказалась в трудной ситуации, но долг прежде всего.

– Франсиска, я не могу этого позволить. Вы из древнего рода, ваши родные никогда не простят мне, если я разрешу вам выйти замуж за простого банкира.

– Но, ваше высочество, он очень богат. Это хорошая партия.

– Мне очень жаль, Франсиска, но об этом не может быть и речи.

– Ваше высочество, мы любим друг друга! – молила Франсиска.

Она не заметила, что в комнату вошел брат Диего и встал у нее за спиной.

– Вы слышали свою госпожу, – сказал он, – вы обязаны слушаться ее.

– Ты! – набросилась она на монаха. – Опять ты вмешиваешься?

– Вы не смеете разговаривать так с братом Диего! – сказала Екатерина. – Не забывайте об уважении, которого требует его должность.

Франсиска вся кипела:

– Я смею, потому что он заслужил это, ваше высочество!

Брат Диего вспыхнул:

– Франсиска, если вы недовольны мной в чем-то, то должны высказать свои жалобы сейчас, в присутствии ее высочества.

Его стальные глаза не отрывались от лица девушки.

– Мне слишком стыдно о таком говорить, – пробормотала она.

– Это чудовищно! – произнес монах.

– Скажу только, что такого человека, как ты, нельзя допускать в дом, где живут женщины!

– Потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду! – взорвалась пораженная до глубины души Екатерина.

– Спросите его! – бросила в ответ Франсиска.

– Не имею представления, о чем толкует эта женщина.

– Спросите Фуэнсалиду! – с вызовом заявила фрейлина.

– Так вот в чем дело! – отозвался монах. – Этот человек что угодно наговорит против меня.

– Он знает, что говорят.

– Значит, вы располагаете сведениями из третьих рук, – сказала Екатерина, – и они основаны на предубеждении. Франсиска, я не могу допустить, чтобы на моего исповедника, которому я доверила свою жизнь, возводили напрасные обвинения. Я понимаю, вы огорчены расстройством замужества, но нет нужды теперь отыгрываться на брате Диего.

– Этот человек – отрава! – крикнула Франсиска, тыча пальцем в монаха. – Ваше высочество слишком добры, чтобы видеть это.

– Думаю, я сама в силах судить о нем. Он верно служит мне уже два года.

– Вы дура! – сказала Франсиска, потом поняла, с кем говорит, и зажала рот ладонью. – Ваше высочество, прошу извинить меня. Это недопустимо.

– Боюсь, это правда, – сказала Екатерина, едва сдерживая слезы. Она ненавидела ссоры, но не могла позволить фрейлине так неуважительно разговаривать с собой. – Мне не нужны при дворе вздорные особы. Можете считать себя уволенной.

– Ваше высочество! Я молю вас…

– Нет, Франсиска. – Сердце Екатерины стучало. – Решение принято.

Фрейлина выскочила за дверь. Когда она удалилась на достаточное расстояние, чтобы не слышать происходящего в комнате, Екатерина опустилась на стул и дала волю слезам.

– Ваше высочество, – брат Диего положил руку ей на плечо, – уверяю вас, ее жалобы не имеют под собой никаких оснований. Я не представляю, что она имела в виду.

– Это все Фуэнсалида. – Екатерина вздохнула и отстранилась. – Он решился добиться вашей отставки. Но я никогда этого не допущу.

Франсиска ушла.

– Она сказала мне, что Фуэнсалида пригласил ее пока пожить у него, – сообщила Мария. – Она выходит за синьора Гримальди.

– Это выглядит не слишком прилично, учитывая официальную должность посла как представителя моего отца, – недовольно сказала принцесса.

Ситуация еще ухудшилась, когда перед ней предстал Фуэнсалида с синьором Гримальди, шедшим за ним по пятам. Банкир оказался пожилым человеком, и Екатерина догадалась: Франсиску привлекло его богатство.

– Я прошу ваше высочество выплатить часть обещанной мне суммы, – сказал Гримальди, непримиримо глядя на нее.

Принцесса подозревала, что это месть за увольнение Франсиски.

– Если вы дадите мне два дня отсрочки, я сделаю это, – ответила она, решившись в отчаянии заложить еще что-нибудь из ее сократившегося запаса посуды.

– Если ваше высочество не заплатит, – гадко прошипел Фуэнсалида, – вы должны будете передать мне на сохранение ваши украшения и посуду в качестве гарантии для синьора Гримальди.

– Но это часть моего приданого, – запротестовала принцесса, испугавшись, что Фуэнсалида обнаружит тревожное истощение запасов хранимого. – Я не могу отдать эти вещи вам.

– Тогда мы будем ждать ваших распоряжений, ваше высочество.

Когда они ушли, Екатерина обдумала свое положение и нашла его ужасным. Если бы отец распорядился о передаче посуды и драгоценностей, она могла бы обратиться к синьору Гримальди за деньгами, чтобы возместить стоимость отданных в залог предметов. А теперь что прикажете ей делать?

Позже в тот же день Екатерину вызвали к королю. Она не встречалась с ним уже несколько недель и была поражена его худобой и болезненным видом. Запавшие глаза Генриха пылали гневом, лицо так исхудало, что под кожей проглядывал череп. Принцесса отпрянула.

– Почему ваше высочество препятствует выплате приданого? – хотел знать король.

– Ваша милость, я вам клянусь, что никак не препятствую. Я только жду распоряжения отца, чтобы передать его.

– Посол Фердинанда говорит, что вы отказались это сделать.

Значит, теперь Фуэнсалида лгал про нее.

– Нет, сир. Я сказала, что не могу вернуть долг. Это не имеет никакого отношения к выплате приданого.

– Он сообщил мне другое. И еще сказал, что ваш двор находится под властью какого-то наглого монаха, который молод, легкомыслен, заносчив и провоцирует скандалы.

– Сир, это неправда. Все, что вы слышали…

– Фуэнсалида обеспокоен. Он настаивал на том, чтобы я поговорил с вами…

Речь короля прервал приступ кашля. Несколько минут Генрих был не в силах говорить, а лишь сидел и лаял в свой платок. Екатерина не знала, на что решиться: подойти и утешить его или стоять на месте. Наконец король в изнеможении откинулся на спинку кресла, сжимая в руке испачканный кровью лоскут. Принцесса в ужасе смотрела на него.

– Кэтрин, я настоятельно рекомендую вам избавиться от этого монаха. Поймите, его поведение портит вашу репутацию. Не забывайте, с кем вы обручены. Если я услышу еще хоть одну жалобу, этот человек будет изгнан. Я ясно выражаюсь?

– Да, сир, – пробормотала Екатерина.

– И если Фуэнсалида еще раз попросит у вас посуду и драгоценности, отдайте их ему!

– Сир, если я могу…

– Нет, вы не можете. Идите!

Голос короля оборвался, и он снова зашелся в кашле.

Екатерина выбежала из комнаты, трепеща от негодования. Как все это несправедливо!

При посредничестве брата Диего принцесса продала еще несколько своих драгоценностей. Цену он получил явно заниженную, но этих денег хватило, чтобы заплатить синьору Гримальди. Екатерина вручила сундучок с золотом своему камергеру и приказала доставить драгоценную ношу в дом банкира, передать прямо в руки Гримальди и дождаться выдачи расписки в получении. Принцесса вся дрожала до тех пор, пока посланец не вернулся с бумагой.

Когда позже Фуэнсалида попросил встречи с ней, Екатерина отказалась его принять. Мария, взявшая на себя некоторые обязанности доньи Эльвиры, отослала его прочь.

– Он был в ярости! – отчиталась она перед Екатериной. – Сказал, что брат Диего лишил его расположения вашего высочества и, если бы он совершил государственную измену, вы не могли бы обращаться с ним хуже. И еще передал вам, что попросит короля Фердинанда отозвать брата Диего и заменить его более пожилым и честным исповедником.

Монах все это выслушал.

– Я не хочу доставлять неприятности вашему высочеству. Наверное, будет лучше, если я оставлю службу у вас.

– Нет! – закричала Екатерина. – Что я буду без вас делать? Вы были мне верным другом. А к кому я стану обращаться за духовным руководством?

– Ваше высочество, я не могу жить спокойно, зная, что из-за меня возникают такие распри. Отпустите меня обратно в Испанию.

Екатерина почувствовала, что вот-вот расплачется.

– Нет, слышать об этом не хочу! Ваша поддержка – величайшее утешение в моих горестях. Я сама напишу отцу и предупрежу его, что Фуэнсалида – лжец.

В отчаянии принцесса сочинила письмо с жалобой на некрасивое поведение посла.

День ото дня дела идут все хуже, и моя жизнь становится все более невыносимой. Я не могу больше терпеть этого. Ваш посол здесь – изменник. Отзовите его и воздайте ему по заслугам. Он сослужил Вам плохую службу.

Той ночью Екатерина почувствовала себя очень плохо. Живот у нее вздулся, и ее три раза вырвало.

– Это все из-за ваших переживаний, – сказала Мария, качая головой и накрывая таз тканью.

На следующее утро, когда Екатерина заставила себя подняться с постели и пыталась съесть хоть что-нибудь за завтраком, прибыл посланник от короля с приказом готовиться к переезду со всем двором в Ричмонд.

– Вы не можете ехать, – сказал брат Диего, с тревогой глядя на принцессу. – Вы нездоровы.

– Мне лучше, – солгала Екатерина, понимая, что было бы безрассудством еще сильнее обижать короля. – Я хочу поехать.

– Послушайте меня! – строго сказал монах. – Говорю вам, что под страхом смертного греха сегодня вы не поедете. – Он повернулся к посланнику. – Можете передать это королю.

Екатерина слабо попыталась возразить:

– Я достаточно хорошо чувствую себя для поездки. Не понимаю, почему переезд – это смертный грех.

– Непослушание духовнику – это смертный грех, – поправил ее брат Диего. – Взгляните на себя. Вы больны. Всю ночь не спали. Я велю вам остаться для вашего же блага. Если завтра вам станет лучше, мы поедем.

На следующий день Екатерина прибыла в Ричмонд, там ее уже поджидал Фуэнсалида.

– Король был очень рассержен тем, что вы не приехали вчера. Он знает, что его приказание было отменено другим.

– Значит, я пойду к нему и принесу извинения.

– Он не примет вас.

Три недели король не разговаривал с Екатериной и не присылал справиться о ее здоровье. Единственным утешением для принцессы было то, что с Фуэнсалидой Генрих тоже разругался и отказывался не только видеться с ним, но и вести какие бы то ни было дела.

Но вот пришла весть: отец отзывает посла и присылает на его место другого, Луиса Кароса. В неистовой радости Екатерина начала зачитывать письмо Фердинанда Марии. Они сидели вдвоем в обшарпанной комнате принцессы. Екатерина знала, что подруга разделит с ней этот триумф. Однако голос ее задрожал, когда она осознала смысл следующих слов. Отец отправлял Кароса в Англию, чтобы доставить ее домой, в Испанию. Он сам займется устройством ее замужества.

Принцесса взглянула на Марию, не в силах вымолвить ни слова. Неужели после семи лет, проведенных в Англии, ей придется отправиться домой? Какое-то мгновение она не могла в это поверить. Не знала, как к этому относиться. Она вернется в Испанию, которая сильно изменилась с момента ее отъезда. Ее не встретит любящая мать, сестер тоже не будет, ведь все они замужем или мертвы. Там только отец, который – Екатерина не могла отделаться от этого чувства – предал ее.

Но это будет прекрасно – снова увидеть родную страну. Не быть приживалкой при английском дворе. Не влачить свои дни в бедности. Не чувствовать вины за те лишения, которые испытывают ее слуги, и не страдать от бесконечных склок, без конца разгорающихся в ее бедствующем доме.

Но покинуть Англию означало оставить все надежды на брак с принцем Генрихом. Она уже так давно его не видела, и все же ей никогда не забыть дней турниров и того, как он смотрел на нее. Думал ли он о ней так же часто, как она о нем? Всю жизнь Екатерина представляла себя будущей королевой Англии. Она хотела стать супругой принца Генриха, а не кого-то другого. И теперь отправиться в новую страну, привыкать к новым обычаям, языку? Английским Екатерина уже владела достаточно хорошо.

Король Генрих умирал, это было ясно. Она никогда никому не желала смерти и каждый день молилась о его выздоровлении, однако в мыслях осмеливалась надеяться. Когда король оставит этот мир, принц Генрих придет, как странствующий рыцарь, чтобы предъявить свои права на нее, и они заживут счастливо, как написано во всех старых романах. Но очевидно, ее отец знал, что этого не случится. Иначе зачем он призывать ее домой?

Горькая правда состояла в том, что ее желания были неосуществимы. Она понимала: не в ее власти повлиять на собственное будущее. Им распорядятся другие в своих интересах. Так всегда бывает с принцессами.

Екатерина сидела за столом в окружении своих приближенных. Никто не жаловался на дурной запах блюд: все привыкли есть залежалую рыбу с рынка. Был Великий пост, и они его соблюдали. Брат Диего следил за этим, так что никаких послаблений не допускалось, и на столе почти ничего другого не было. «Мы все равно не можем позволить себе большего», – размышляла Екатерина.

Ее тошнило и знобило.

– Не могу больше есть, – сказала принцесса. – Мне нужно лечь.

Мария встала:

– Пойдемте в постель, ваше высочество. Я вам помогу.

В спальне Екатерина повалилась на кровать не раздеваясь.

– Оставь меня. Просто дай мне поспать, – тихо сказала она, когда Мария попыталась возразить.

Сон не решит ее проблем, но по крайней мере даст небольшую передышку.

Два дня принцесса пролежала больная. Всю Пасху и еще неделю после праздника оставалась в своих покоях. Она все еще оправлялась от болезни, но уже одевалась и сидела в кресле в окружении своих фрейлин и служанок, когда прибыл Луис Карос, новый посол.

– Приведите его ко мне, – распорядилась Екатерина.

Карос был подтянутым мужчиной лет тридцати, с темной бородой и овальным лицом, не то чтобы особенно красивым, но приятным.

Мария рассматривала его с усиленным вниманием.

– Мы вас очень ждали, сеньор Карос, – сказала Екатерина.

– Ваше высочество, я очень признателен. Премного наслышан о вашем трудном положении и испытываю горячее желание верно служить вам. Рад сообщить, что король Фердинанд находится в добром здравии и от всего сердца шлет вам уверения в своей любви.

– А королева Хуана?

Карос принял страдальческий вид:

– О ней мне ничего не известно, ваше высочество. Полагаю, о ее величестве хорошо заботятся. Бедная женщина.

– Вы уже виделись с королем Генрихом?

– Ваше высочество, я пришел поговорить с вами именно об этом. Король слишком болен, чтобы встречаться со мной. Мне даны указания ждать, как будут развиваться события.

– Значит, я не отправлюсь домой немедленно?

Екатерина почувствовала, как стоявшие вокруг женщины задержали дыхание, страшась и сгорая от нетерпения узнать свое будущее.

После этого Екатерина видела короля всего раз. Она прогуливалась по дворцовому саду, наслаждаясь апрельским солнышком и весенним ветерком. Как-то случайно подняла взгляд и заметила, что он наблюдает за ней из окна. Генрих посерел и был похож на призрака, словно постарел на сотню лет. Однако, к ее изумлению, король улыбнулся и приветливо махнул рукой. Екатерина торопливо присела в реверансе и помахала ему в ответ. Видела, что он закивал, как будто одобрительно.

Три дня спустя ей доложили, что король умер.

Глава 9

1509 год

– Говорят, почивший был прекрасным королем, – докладывал Луис Карос.

«Может быть, и так, – подумала Екатерина, – но прекрасным человеком он не был». Вновь она облачилась в поношенное траурное одеяние, которое носила после кончины Артура и своей матери. Теперь оно болталось на ней – принцесса исхудала за годы лишений, – но надеть его еще было можно.

– Мои источники сообщают, что в его сокровищнице осталось более миллиона фунтов.

Ничего удивительного. Король не тратил ни пенни, если это не приносило ему прибыли. По наблюдениям Екатерины, двор не слишком сокрушался о потере. Бедная, хрупкая, стареющая леди Маргарет, конечно, была убита горем, как и принцесса Мария. Девочка любила своего отца и была им любима. Екатерина сочувствовала юной королеве Маргарите, которой предстояло услышать ужасную новость в далекой Шотландии; но в целом вокруг царила, скорее, атмосфера предвкушения, едва сдерживаемого восторга. Принцесса слышала, что почившего короля называли скупым, алчным, даже грубым. Как замечала она, эти неприятные стороны его характера стали проявляться с особенной силой после смерти королевы Елизаветы.

Теперь принц Генрих станет королем – Генрихом VIII. Екатерина его так и не видела. Он будет скорбеть по отцу и заниматься делами королевства. Но несомненно, кое-что уже изменилось. Как будто вернулось то время, когда она была послом своего отца: стоило ей выйти из покоев, чтобы отправиться в церковь или на прогулку в сад, как люди почтительно кланялись ей и старались попасться на глаза. Екатерина не смела заглядывать в будущее и надеяться на перемены к лучшему.

Короля похоронили рядом с королевой в великолепной часовне Богоматери, которую Генрих построил в Вестминстерском аббатстве. Екатерина на похоронах не присутствовала. Из доброты душевной она провела целый день в молитвах о душе старого скряги.

Потом пришло распоряжение переезжать из Ричмонда в Гринвич, в огромный дворец из красного кирпича на берегу Темзы – прекрасную Плацентию, особенно любимую новым королем, ибо именно там он появился на свет. Здесь Екатерину разместили в великолепно обставленных покоях с большими окнами, сверкавшими на солнце ромбовидными стеклами. Из них открывался чудесный вид на танцующие фонтаны, безупречно подстриженные лужайки и цветочные клумбы, за которыми простиралась панорама Лондона и Темзы. Как не похоже все это было на тесноту унылых комнат в Ричмонде и других дворцах. Однако увидеться с ней юный король не спешил.

Вскоре было доставлено письмо от короля Фердинанда. Он объяснял, что не выплачивал приданое, так как не доверял почившему монарху, который, как он полагал, не собирался выдавать Екатерину за принца Генриха. Очень уж опасался, что его сын, благодаря связям с Испанией, обретет слишком много власти. Теперь Екатерина может быть спокойна: все пойдет по-другому. «Я люблю Вас больше всех моих детей, – писал Фердинанд, – и считаю короля Англии своим сыном. Я стану его советчиком во всем, как истинный отец. Вашей обязанностью будет создать между нами взаимопонимание и добиться того, чтобы король следовал моим наставлениям в делах государства».

«Все это очень хорошо, – думала Екатерина, – но где же король?»

Наступил июнь, розы распускали свои нежные лепестки и стояли в полном цвету. Уже полтора месяца, как старый король был мертв, двор все так же бурлил от возбуждения в ожидании перемен и спешно готовился к предстоящей коронации. Луис Карос выражал осторожный оптимизм – Екатерина подозревала, что он осторожен во всем, даже в любви, – а ее фрейлины пророчили ей скорое восхождение на трон. Принцессе хотелось бы в это верить. Брат Диего советовал ей запастись терпением и уповать на Господа. Но сохранять веру в лучшее было нелегко. Екатерина не могла не усматривать в столь долгом молчании Генриха зловещих признаков.

Все хвалили нового короля – как мудро он вел себя, как любил добро и справедливость. Все были согласны в том, что он самый великодушный и милостивый принц на свете; смешливый и разумный, живой и веселый, он всегда разговаривал с людьми дружелюбно, с изысканной любезностью. Он не скрывал намерения отойти от тех норм экономии, которым следовал при своем правлении его отец, а также избавиться от советников, не любимых подданными. Вместе с ним ожидали прихода нового золотого века – эпохи щедрости, великолепия и славы. Екатерина собирала все слухи и похвальные речи и с трепетом узнала, что этот восьмой по счету Генрих был полон мечтаний вновь завоевать Францию. «Каким героем он себя показывает! – восторгались придворные. – Нашему королю не нужны ни золото, ни драгоценные камни, лишь добродетель и бессмертная слава!»

– Все сходятся во мнении, что он производит впечатление человека благоразумного, мудрого и свободного от всякого греха, – сказал брат Диего. – Для Англии благословение иметь такого короля!

Разумеется, так и было! Екатерина знала об этом лучше других; она многое могла бы рассказать о высоких идеалах Генриха и его рыцарственной натуре, образованности и вкусе к жизни. Если бы только ей удалось увидеться с ним и узнать о его намерениях на ее счет!

Томительно тянулось время. Она заполняла часы молитвами, бесконечным вышиванием, чтением и прогулками по саду. Мария настаивала, чтобы Екатерина каждый день одевалась пышно – «на случай, если король заглянет». Брат Диего не уставал напоминать об опасности грехов гордыни и суетности, но Екатерина пропускала это мимо ушей – даже он не мог не понимать, что все это делается из благих побуждений. Полная надежд, она облачалась в желтый дамаст или прекрасный черный бархат. Волосы не заплетала в знак своего девства. И часто посматривала на себя в зеркало. Видно ли, что она на пять лет старше принца? Если он придет, найдет ли ее все такой же привлекательной?

Однажды, когда время уже близилось к обеду, Екатерина играла с Марией в триктрак. Вдруг за дверями поднялась какая-то суматоха, после чего они открылись и перед ней предстал высокий, умопомрачительно красивый, элегантный молодой человек в наряде из черного шелка и отвесил грациознейший поклон. У Екатерины перехватило дыхание. По великой милости Божьей, это был сам король – бывший принц Генрих, повзрослевший, с точеными чертами теперь уже совершенно мужского прекрасного лица и копной сияющих рыжих волос. Глаза его пылали страстью и были полны надежды, весь облик источал нетерпение.

Все это она уже видела раньше. Опомнившись, хотя и не сразу, принцесса присела в глубоком реверансе. И еще она заметила, к своему удивлению, что Генрих пришел один.

Мелодичным голосом, более глубоким, чем она помнила, король с улыбкой попросил удалиться ее приближенных. Потом поднял склонившуюся Екатерину, взял ее руки, поднес к своим губам и, не отпуская, продолжал смотреть прямо на свою суженую. В этом жесте и в выражении лица короля заключалось желание обладать ею и властность, перед которыми было не устоять. Екатерина заглянула в его пронзительные голубые глаза и потерялась в них.

– Кэтрин, госпожа моя, – сказал он, – нам нужно поговорить. – Он не собирался садиться, но так и стоял, держа руки Екатерины в своих. – Я очень сожалею, что не мог прийти раньше. Так много всего нужно было сделать, и мои советники так тщательно вникают во всякую мелочь. Но я четко объяснил им одну вещь: я слишком долго ждал, когда смогу сделать вас своей женой, и больше тянуть с этим не намерен. Мое сердце принадлежит и всегда принадлежало вам. – Вдруг Генрих опустился на одно колено и взглянул на Екатерину снизу вверх. – Я жажду быть вашим слугой, и мое счастье будет абсолютным, если вы согласитесь стать моей женой и королевой.

Екатерина не могла говорить. Сколько долгих лет она мечтала об этом мгновении среди нужды и лишений, сколько раз воображала его!

– Кэтрин, вы – моя истинная любовь! – произнес Генрих с тем же, что и прежде, неотразимым мальчишеским задором. – Мне ничего другого не нужно. Скажите «да»! Скажите, что будете моей!

Да неужели это правда? Этот великолепный, пышущий здоровьем молодой человек, этот Адонис – природа действительно его не обделила – все еще хочет взять ее в жены!

– Да! – произнесла Екатерина сквозь слезы радости. – Да! О да!

Вместо ответа Генрих подскочил, сгреб ее в объятия и поцеловал. И поцелуй этот был так сладок, так нежен, так полон любви, что Екатерина едва не лишилась чувств от блаженства.

Чтобы не портить этот счастливый час, король остался обедать. Они так долго томились в разлуке, сказал он. Им нужно наверстывать упущенные годы.

Екатерина не могла до конца поверить, что все это происходит на самом деле. Брат Диего благословил их и прочел молитву. Екатерина тут же подумала: как только она могла чувствовать влечение к этому человеку? А Мария и другие фрейлины зарделись, когда король приветственно поклонился им. Даже хмурый камергер вдруг стал чрезвычайно любезным и, отбросив чопорность, присоединился к тосту за их счастье.

Это была вершина всех упований Екатерины. Бог снизошел к ее мольбам, и она была преисполнена благодарности. Этот восхитительный юноша вознес ее до положения возлюбленной его сердца и матери его наследников, она станет королевой Англии. Насмешники и те, кто пытался ее унизить, отныне будут вынуждены считаться с ней. Екатерина пыталась не упиваться мыслями об этом, но она была всего лишь женщиной. Дни нужды, к счастью, миновали. Очень скоро она станет супругой богатейшего из королей, когда-либо правивших Англией.

Екатерина извинилась за скудость стола – суп, который ей до смерти надоел, черствый хлеб, сыр и тарелка вишен.

– Ничего-ничего, – отмахиваясь от ее хлопотливого беспокойства, сказал Генрих. – Я люблю вишню. И с сегодняшнего дня вы не будете ни в чем терпеть нужды.

И поднес ее руку к губам.

Генрих сидел за столом – могучий, одетый в шелка, и комната в его присутствии казалась маленькой. Он заполнил ее собой, и все почувствовали себя легко и покойно. Король был весел, разговаривал с приближенными Екатерины дружелюбно и умно. Вскоре принцесса начала громко смеяться его шуткам.

– А вот еще! – улыбаясь, говорил Генрих. – Рыцарь вернулся из одного северного графства и привез своему королю много пленников и золота. Король спросил его, что он делал. Рыцарь ответил, что он разбойничал и занимался грабежом, сжигал все поселения врагов короля на севере. Король изумился: «Но у меня нет врагов на севере!» – «Теперь есть», – ответил рыцарь.

Генрих громко захохотал. Екатерина тоже засмеялась, не в силах оторвать взгляд от короля, который сидел перед ней, всем довольный, то и дело бросая выразительные взгляды в ее сторону, отчего она вспыхивала и заливалась краской до самого обшитого жемчугом выреза платья. Ее придворные не испытывали ни малейшего напряжения. Екатерина и раньше замечала эту способность Генриха легко сходиться с людьми. Оказавшись с ним рядом, никто не мог остаться равнодушным. Генрих больше походил на доброго приятеля, чем на короля.

Екатерина не могла поверить, что он принадлежит ей. Все время, пока принцесса росла, ей часто говорили, что она награда для любого мужчины, но долгие годы борьбы подточили ее уверенность в себе. Ей было двадцать три; Генриху – почти восемнадцать. Не такая уж большая разница в возрасте – для него она, очевидно, не имела значения. Он пришел спасти ее от бедности, позора и унижения. Екатерина была готова отдать все свое пылкое, любящее сердце без остатка этому прекрасному юноше – ее королю, ее странствующему рыцарю, ее возлюбленному.

После обеда они сидели в затененной деревьями беседке в саду, им о многом надо было потолковать и условиться.

– Мы должны пожениться немедленно! – воскликнул Генрих. – Коронация намечена на середину лета, и я хочу, милая Кэтрин, чтобы вы участвовали в ней как моя жена.

Он сорвал бутон розовой розы и протянул ей. Екатерина улыбнулась, поднеся цветок к губам. Она хотела, чтобы Генрих продолжал говорить. Ей нравилось слушать его. Каждое слово, слетавшее с губ короля, было для нее перлом мудрости.

– Вы должны знать: мой отец хотел, чтобы я женился на вас, – сказал Генрих. – На смертном одре он приказал мне сделать это не откладывая. Не то чтобы я нуждался в особом распоряжении, я и без того уже давно готов к браку. – Он теплым взглядом посмотрел на Екатерину. – Мой совет тоже за. Все превозносят ваши добродетели, говорят, вы вылитая мать и обладаете мудростью и великодушием, которые завоюют уважение всего народа. Меня уверяют, что вы будете королевой, совершенной во всех отношениях. Но, Кэтрин, знайте одно: что бы кто ни говорил и какие бы весомые причины ни вели к нашему браку, из всех женщин в мире я желаю обладать именно вами. Я люблю вас и страстно хочу сделать своей супругой.

Его рука скользнула по спинке каменной скамьи и легко опустилась на плечо принцессы. Екатерина не представляла себе, что прикосновение мужчины может настолько потрясти. Ничто в жизни не приближало ее к пониманию плотской любви. Теперь она поняла, почему поэты и менестрели придавали ей такое значение, почему люди томились от любви, готовы были умирать и убивать ради нее. Но легкое прикосновение было ничто в сравнении с тем, что ожидало их после свадьбы… Сердце принцессы забилось при мысли об этом.

– Я сожалею, что мой отец так плохо обращался с вами, – продолжил Генрих, и лицо его посерьезнело. – Много раз я протестовал, но он меня не слушал. Мои слова не имели для него никакого значения. Я высматривал вас, хотя и знал, что отец намеренно держит нас вдали друг от друга. Люди говорили мне, как отважно вы противостояли трудностям. Поверьте мне, Кэтрин, если бы я мог вам помочь, я бы это сделал. Отца я ненавидел за то, как он с вами обходился.

По горячему чувству в его голосе Екатерина поняла: для ненависти к отцу у него имелись и другие причины.

– Но все это в прошлом, – твердо заявил Генрих. – Я не мой отец! Мы вступили в новую эпоху. В казне много денег, и это позволит мне произвести перемены. Отец мечтал о новой эре Артура, мой бедный брат должен был возвестить ее, но вместо него это сделаю я. Это будет новая эра рыцарства! Я намерен возродить давние притязания Англии на французский престол. Я обрушусь на французов с такими силами, что Азенкур покажется мелкой стычкой, и, клянусь вам, Кэтрин, однажды вы будете коронованы в Реймсе.

Глаза принца засверкали в предвкушении столь славного будущего.

– Мой отец поддержит вас, – заверила принцесса короля, трепеща от его слов. – Франция не друг Испании.

– Англия и Испания вместе будут непобедимы! – сказал Генрих, взгляд его лихорадочно метался. – Король Фердинанд написал мне, побуждая без промедления жениться на вас. Он обещал, что ваше приданое будет выплачено целиком и в назначенный срок. Его банкир, синьор Гримальди, уже все устроил.

Последние слова как иглой проткнули пузырь счастья, в котором пребывала Екатерина. Ее посуда и драгоценности! Смеет ли она сказать Генриху, как уменьшилось их количество? Принцесса задрожала, боясь, что стоит ей признаться, и Генрих может легко изменить свое решение.

– С-сир, – запинаясь, произнесла она, – часть его должна быть выплачена драгоценностями и посудой. Мне пришлось продать кое-что, чтобы покупать еду и другие необходимые вещи.

Генрих наклонился и поцеловал Екатерину.

– Не стоит беспокоиться о таких пустяках, – успокоил он ее. – Посуда и драгоценности не имеют никакого значения.

Этими несколькими словами принц снял тревогу, которая поглощала Екатерину столько лет. Никогда еще ни одна женщина не чувствовала себя такой любимой!

– Я не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодарность за понимание, – сказала Екатерина, целуя его в ответ, – и глубоко признательна вам за то, что союз между нашими странами сохранится.

– А я благодарен вам за то, что вы станете моей женой и королевой! – сказал Генрих, придвигаясь к ней и звонко целуя ее в губы. – Мне так нравится ваш милый испанский акцент. Вы самое прекрасное создание на свете.

Принц снял с головы Екатерины бархатный чепец и провел рукой по ее волосам во всю их длину, а они настолько отросли, что принцесса могла на них сидеть. Потом Генрих заключил в объятия трепещущую принцессу и прижал к себе. Екатерина охотно поддавалась его поцелуям, радуясь, что деревья заслоняют их от чужих взглядов. На страже у входа в укромный садик стоял йомен из королевских гвардейцев. Всей жизни не хватило бы, чтобы выразить любовь и благодарность, которые теперь переполняли ее.

Сделать нужно было очень много, и все спешно. Целая армия ремесленников и рабочих взялась обновлять для Екатерины долго пустовавшие покои королевы. Мебель и гобелены были доставлены из королевского хранилища, художники освежали росписи, были куплены новое постельное и столовое белье, все самого высокого качества. Генрих деятельно занимался обустройством двора своей будущей супруги, зачислив в него сто шестьдесят человек. Многие из тех, кто служил его матери, были переведены в свиту Екатерины. Возглавить двор должен был новый камергер – Уильям Блаунт, лорд Маунтжой, представительный мужчина чуть за тридцать, который учился у Эразма в Париже и сейчас был известен как друг великого ученого и образованный гуманист в своем роде.

Маунтжой держался с достоинством, и эта его манера внушала доверие. Екатерина не сомневалась, что этот вежливый, сведущий человек легко управится с ее двором. И ее очень порадовало известие, что Маунтжой влюбился в ее фрейлину Агнес де Ванагас и сделал ей предложение.

Принцесса была очень благодарна Генриху за то, что он позволил ей оставить при себе испанских придворных, которые состояли в ее свите с момента прибытия в Англию. Принцу понравился брат Диего, и он позволил Екатерине оставить духовника при себе. Другой францисканец, преданный и кроткий Хорхе де Атека, который прежде исполнял обязанности писаря, теперь был повышен в должности до придворного священника. Доктор Алькарас по семейным обстоятельствам возвращался в Испанию, но два других врача – благородный доктор де ла Саа и по-отечески заботливый доктор Гуэрси, оставались присматривать за здоровьем Екатерины.

Пребывая в полном счастье, Екатерина от души простила тех слуг, которые проявляли неуважение и непокорность, когда фортуна поворачивалась к ней спиной. Генрих с готовностью выплатил все, что им задолжали, и Екатерина попросила своего отца наказать их за дерзость, а потом простить.

– Если вы не возражаете, я бы хотела оставить при себе Марию, она и сама не желает ничего иного, – попросила Екатерина.

– Вы можете оставить кого хотите, дорогая, если при этом вам будут прислуживать и несколько английских леди.

– Мне это будет очень приятно. – Принцесса с благодарностью поцеловала его.

Екатерине понравились фрейлины, которых подобрал Генрих. Особенно ее обрадовало то, что среди них оказалась и Маргарет Поул.

– Я знаю, вы к ней привязаны, – сказал Генрих, – к тому же в ней течет королевская кровь и она очень подходит для этой службы.

– Вы не могли сделать лучшего выбора! – воскликнула принцесса, снова целуя короля.

Маргарет Поул изменилась. Вдовство иссушило ее и без того стройную фигуру и прочертило борозды на челе. Побледневшая по сравнению с тем, какой ее помнила Екатерина, она осталась столь же доброжелательной и сердечной, как во времена их жизни в Ладлоу. Но принцесса быстро убедилась в том, что им обеим так легко и приятно друг с другом, будто они расстались не семь лет назад, а всего неделю.

Три другие фрейлины происходили из королевского дома Плантагенетов. Элизабет, леди Фицуолтер, и Анна, леди Гастингс, были сестрами дальнего родственника Генриха, могущественного, горделивого и напыщенного герцога Бекингема. Жизнерадостная графиня Суррей – Элизабет Стаффорд, которую Екатерина обожала, приходилась ему дочерью. Все три, как знатные дамы, должны были служить при ее дворе вместе с графинями Саффолк, Оксфорд, Шрусбери, Эссекс и Дерби.

– Я порекомендовал бы вам также супругу моего контролера сэра Томаса Парра, – сказал Генрих. – Он и его семья отлично служили короне, и моя бабушка, леди Маргарет, очень высокого мнения о них. Мать и бабушка сэра Томаса были фрейлинами, и хотя мне известно, что придворные должности полагаются только аристократкам, думаю, она вам понравится.

Так и вышло. Мод Парр оказалась очаровательной, добрейшей леди, необыкновенно образованной и начитанной. Дамы сразу привязались друг к другу и нашли, что между ними много общего. Как и Екатерине, Мод тоже повезло – она полюбила супруга, которого для нее выбрали. Это была семнадцатилетняя кудрявая дама, приятной внешности и с изящными манерами. Маргарет Поул с ней тоже поладила, несмотря на двадцать один год разницы в возрасте. Мария предпочитала общительную Мод большинству других важных придворных леди, сильно заботившихся о поддержании своего достоинства.

Как только стало известно, что у королевы будет тридцать фрейлин, поднялась суматоха: самые знатные семейства страны пустились в отчаянную торговлю, пытаясь обеспечить место в свите своим дочерям. К облегчению Екатерины, Генрих позволил ей оставить своих испанских горничных. Его главное желание – доставить ей удовольствие, заявил король. Нескольких фрейлин он выбрал сам и назначил еще некоторых из приближенных покойной Елизаветы. Одна была француженка – Джейн Попинкур, миниатюрная женщина лет около тридцати, с блестящими волосами, изящными манерами и отменным вкусом в одежде. Екатерина предпочла бы не иметь француженок при своем дворе, но Генрих был высокого мнения о Джейн, которая служила и его матери, и сестре Марии. Екатерина не стала возражать, а ради него приняла эту женщину милостиво.

Остальных Генрих позволил самой Екатерине выбрать из тех, кого он предлагал. Когда она беседовала с претендентками, то прежде всего обращала внимание на их красоту и добронравие, чтобы ее фрейлины при каждом появлении на людях становились бы драгоценной оправой для своей госпожи, а их примерное поведение увеличивало бы доверие к ней. Екатерина распорядилась, чтобы избранные счастливицы одевались только в белое и черное, по контрасту с глубокими тонами фиолетового, алого и темно-желтого, которые любила она сама.

– Ваше благочестие имеет важнейшее значение, – говорила Екатерина представшим перед ней фрейлинам. – Ваши родные ожидают, что я найду вам хороших мужей, поэтому ни один скандал не должен вас касаться. Помните, это плохо отразится и на мне тоже.

Все кивали с самым серьезным видом, явно гордые тем, что оказались в числе отобранных при таком количестве соперниц, и сознающие, как им повезло.

– Как королева, вы должны придумать себе символ, – сказал Генрих Екатерине.

– Это будет гранат, по-испански – granada. Моя мать сделала его своим знаком после падения Гранады как символ Реконкисты.

– Это к тому же и символ плодородия, – с улыбкой заметил Генрих. – Весьма уместно, ведь я надеюсь, что у нас будет много сыновей!

– Я давно мечтаю о детях, – призналась Екатерина, затрепетав от его слов.

– По воле Божьей ваши молитвы скоро будут услышаны! – Генрих привлек ее к себе и поцеловал. – Чем скорее мы обеспечим Англии наследника, тем лучше!

Екатерина вспыхнула.

Своим девизом она выбрала слова «Скромность и преданность!», и вскоре они появились в королевских дворцах повсюду, вместе со множеством гранатов и замков, символизировавших Кастилию, а также инициалами «Г» и «Е», которые краснодеревщики, камнерезы и вышивальщицы деловито вырезали, вытачивали и изображали иглой на всех доступных поверхностях.

Другая армия портных, белошвеек, вышивальщиц шелком и ювелиров взялась за работу над роскошным новым гардеробом для Екатерины. Бóльшая часть его исполнялась в английском стиле. Теперь принцесса очень редко надевала «корзинку» или испанское платье. Дни ее были заполнены выбором тканей и примерками. Каждый день прибывало новое платье, которому предстояло быть повешенным на крючки или разложенным на кровати для получения строгой оценки принцессы. Долгие годы проходив в поношенных платьях из все сокращающегося гардероба, Екатерина получала близкое к чувственному наслаждение, снова украшая себя дорогими материалами – блестящим шелком, тяжелым дамастом, пышным бархатом и королевской парчой, твердыми в тех местах, где по ткани шла вышивка золотой нитью.

Генрих не жалел украшений для своей невесты. Он уже отдал ей церемониальные уборы королев Англии – те, что носили прежние супруги правителей страны; они принадлежали короне и после Екатерины когда-нибудь перейдут к жене ее сына. Среди них были старинная корона саксонской королевы Эдиты, жены святого Эдуарда Исповедника, – красивая диадема из позолоченного серебра, усыпанная гранатами, жемчугом и сапфирами. Там имелись бриллианты, ожерелья, кольца, серьги и много других изящнейших украшений. Большинство, конечно, было сделаны по старинной моде, но Екатерина их очень ценила не только за высокую стоимость и историческую значимость, но и за то, что многие из них были подарками преданных королей своим возлюбленным женам. Тут были искусно сделанные шейные украшения, которые Екатерина в последний раз видела на своей любимой свекрови королеве Елизавете. Был гранатовый крест, подаренный Эдуардом III своей обожаемой супруге королеве Филиппе, золотой реликварий, когда-то принадлежавший Элеоноре Кастильской. Ее убитый горем муж установил памятные кресты, которые Екатерина видела по дороге в Лондон много лет назад. Да, эти драгоценности действительно были невероятно ценны. Принцесса благоговейно примерила корону Эдиты.

Украшения, которые преподнес ей Генрих как личный подарок, Екатерина тоже очень бережно хранила: жемчужные ожерелья, россыпь колец, бриллиантовые подвески, усыпанные драгоценными камнями кресты, броши с изображением святого Георгия – покровителя Англии или вензелем «IHS»[6]: их она гордо носила приколотыми по центру к лифу платья. Больше всего Екатерина любила подаренный Генрихом крупный крест, украшенный сапфирами и тремя висячими жемчужинами: он был изготовлен по собственному рисунку короля. Жених также передал Екатерине некоторые украшения покойной матери и ее молитвенник, внутри которого написал: «Я ваш навеки. Генрих К.». Екатерина была вне себя от радости.

На этот раз не предполагалось ни звона соборных колоколов, ни толп гостей, ни пиров. Свадьба должна была состояться частным образом, потому что и Генрих, и Екатерина официально продолжали блюсти траур по почившему королю. Они вместе выбрали благоприятный день – день памяти святого Варнавы, покровителя миротворцев, потому что их брак, конечно же, принесет мир.

Рано утром Екатерина вошла в туалетную комнату в Гринвиче в сопровождении лучащейся от счастья Марии и еще нескольких новых английских леди в белом. Она облачилась в только что пошитое свадебное платье – церемониальный наряд из серебристой ткани, колоколом накрывший «корзинку». Ее длинные волосы распустили и убрали под золотой обруч – свадебный подарок от будущего супруга. Генрих пришел одетый в белый флорентийский бархат с рельефной вышивкой золотой нитью, в сопровождении нескольких лордов и придворных из своей свиты. Архиепископ Уорхэм ждал у небольшого алтаря, чтобы совершить церемонию. Маленькая часовня благоухала июньскими розами – их запах всегда будет напоминать Екатерине об этой восхитительной поре ее жизни.

Генрих поклонился ей. Его глаза говорили, что она выглядит великолепно. Екатерина сделала реверанс. Они вдвоем преклонили колени на роскошных подушках, архиепископ объявил их мужем и женой и благословил. Екатерину переполняли чувства – ведь вершилась ее судьба! – любовь и благодарность к юному супругу, стоявшему на коленях рядом с ней.

С колен она поднялась уже королевой Англии. И Генрих взирал на нее сверху вниз с обожанием в глазах.

Радостно смеясь, они возглавили немногочисленную свадебную процессию, что проследовала из дворца через сад, а потом по известняковой дорожке – к церкви монастыря францисканцев, где должна была состояться праздничная месса по случаю бракосочетания. Затем молодожены вернулись во дворец, чтобы тихо пообедать в личных покоях Генриха. Екатерина сидела рядом с ним, под нависавшим над троном балдахином с символами его власти и могущества. Бесстрастные пажи, припадая на одно колено, церемонно подавали им еду на золотых блюдах, а вокруг стояли готовые к услугам лорды и леди.

Никто не заговаривал о том, чтобы прилюдно укладывать ее в постель с Генрихом, а самой Екатерине спрашивать об этом супруга не хотелось. Про себя она молилась о том, чтобы их наконец оставили вдвоем.

Беспокойство было напрасно. Когда убрали скатерть, новобрачные встали, чтобы с их одежды смахнули крошки, и Генрих улыбнулся Екатерине. Как только слуги удалились на почтительное расстояние и не могли уже его слышать, он наклонился и прошептал прямо в ухо Екатерине:

– Сегодня вечером я приду в ваши покои по потайной лестнице. Она ведет из моих комнат в ваши. До встречи, моя королева!

Екатерина даже не догадывалась о существовании такой лестницы.

– Она в углу, за гобеленом, – растолковал ей Генрих. – О нашем браке еще не объявлено. Я подумал, это очень кстати: у нас будет несколько дней уединения, время лучше узнать друг друга.

Пристальный взгляд и напряженное выражение лица Генриха заставили Екатерину покраснеть. В его намерениях не приходилось сомневаться.

Он пришел, кипящий юностью и энергией, еще до наступления темноты. Вечерний воздух дышал прохладой и сладостью, сумеречный свет придавал особое очарование силуэтам деревьев в саду под окном. На Генрихе была расшитая золотом, стелившаяся по полу дамастовая накидка поверх тонкой батистовой ночной сорочки. Словно любовник, он схватил Екатерину в объятия и опрокинул на постель.

– Свечи, – пробормотала она сквозь его поцелуи.

– Оставим их, – сказал он, укладывая ее спиной на подушки. – Я хочу видеть вас.

Екатерина ожидала, что будет смущена, но напористое нетерпение Генриха не дало ей такой возможности, и она начала целовать его в ответ, поражаясь самой себе – тому, как ее тело отзывалось на его ласки, которые становились все более смелыми. Вскоре они уже лежали рядом голые на бархатном покрывале, потерявшись в радости полного познания друг друга.

– Я уже говорил, но это правда – вы самое прекрасное создание в мире, – выдохнул Генрих.

Екатерина испытывала удовольствие от первого в жизни исследования мужского тела и от его растущего желания – свидетельство тому упиралось в нее твердо и настойчиво. Потом Генрих приподнялся и лег на нее, раздвинул ее бедра и нацелился между ними. Пытаясь войти, он тыкался то в одну сторону, то в другую. Это напомнило ей, как бесполезно терся об нее Артур. Но то было так давно, и Генрих не Артур. Он был тверд и готов действовать, ей только и требовалось протянуть руку и направить его в нужное место. Когда он еще раз надавил и проскользнул в нее, она ахнула от жгучей боли. Но он, казалось, ничего не заметил и весь напрягся. Возникло ощущение дрожи, и ее лоно затопила какая-то теплая липкая влага.

Выйдя из нее и откинувшись на спину, тяжело дышащий Генрих выпростал руку и прижал Екатерину к себе.

– Кэтрин, как я люблю вас! – прошептал он. – Моя Кэтрин!

– А я люблю вас, мой Генрих, – отозвалась она, блаженствуя в кольце его рук.

Наконец-то она стала женой в полном смысле слова. Отзвуки боли после соития мало что значили. Ее удивило, как быстро все произошло. Однако вскоре новобрачную ждал новый сюрприз: Генрих хотел сливаться с ней снова и снова. И вдруг, на третий раз, она почувствовала, как в ней пробуждается желание, будто распускающийся цветок, а потом – о, что за чудо! – взрыв чистейшего наслаждения, какое она только могла вообразить. Следом пришел великий покой и глубокое чувство удовлетворения.

Теперь Екатерина понимала, что значит быть одной плотью. Если раньше она любила Генриха, то теперь полюбила его в тысячу раз сильнее, ведь он подарил ей такую радость.

А впереди их ждала целая жизнь, чтобы дарить друг другу наслаждение. И это было самым прекрасным…

Часть вторая

Королева Англии

Глава 10

1509 год

Утром Екатерина поднялась с брачного ложа и удивилась: простыни были запачканы, но пятен крови на них не наблюдалось. Однако Генрих, который лежал и оценивающе ее рассматривал, об этом не упомянул или даже ничего не заметил, так что Екатерина решила: ей повезло. Очевидно, не у каждой женщины в первый раз бывает кровотечение.

Прикрыв наготу ночной рубашкой, она сидела рядом со своим новым мужем на кровати и надевала чепец.

– Теперь я замужем и должна накрывать волосы, – сказала Екатерина.

– Вы не обязаны это делать, – откликнулся Генрих. – Королева имеет право носить волосы распущенными, как у девственницы. Ваша девственность символична, конечно. – Он усмехнулся. – И мне приятно видеть ваши волосы. – Он снова сгреб ее в объятия. – Прекрасная это штука – брак! – шепнул он ей на ухо и потерся о нее носом.

И потом, конечно, все повторилось вновь…

– Кэтрин, вам нравится это? – спросил Генрих через некоторое время.

– Как мне может это не нравиться? – хихикнула она.

– Вы первая женщина, которую я познал, – сказал он, глядя на нее.

Вот так неожиданность!

– Я рада, – сказала Екатерина. – Мне казалось, женщины должны бросаться к вашим ногам! Вы ведь все-таки король.

– Вы знаете, после смерти матери при дворе моего отца женщин осталось не так много. И он заставлял меня вести почти монашескую жизнь. Никаких возможностей для любовных игр. Но я всегда желал вас, Кэтрин. Во всех остальных женщинах чего-то не хватало. Теперь вы моя, по великой милости Божьей, и я действительно счастлив! – Генрих напряженно взглянул на нее. – Я должен знать. Артур когда-нибудь…

– Нет, Генрих. Он был слишком болен, бедный мальчик.

– Значит, все их придирки были напрасны, – пробормотал Генрих.

– Какие придирки?

– О, Уорхем и некоторые советники что-то там скулили, будто наш брак запрещен Писанием.

– Но у нас есть разрешение папы! – воскликнула Екатерина.

Ничто не должно было испортить это вновь обретенное блаженство.

– И я говорил им это. Не волнуйтесь, моя дорогая. Все хорошо. Думаете, я женился бы на вас, если бы имелись хоть малейшие сомнения? Я бы не стал рисковать ни вашим будущим, ни своим. Но папа благословил нас, и теперь вы – моя жена перед Господом.

И он начал утешать ее поцелуями.

Еще три дня они наслаждались бесценным уединением. Екатерина была полностью поглощена новой радостью жизни и забыла о том кратком разговоре. Мысли ее были слишком полны Генрихом, тело удивляло нежданными, сладостными ощущениями, которые он пробудил в ней. Бóльшую часть времени они провели в постели, даже ели там. Когда они не предавались любовным утехам, то играли в карты, кости, триктрак или музицировали. Екатерина обнаружила, что Генрих был прекрасным музыкантом. Он мог играть почти на любом инструменте, особенно удачно получалось у него обращаться с лютней, продольной флейтой и вёрджинелом[7]. Лежа на подушках, Екатерина наблюдала, как ее супруг поет по книге, считывая мелодии с листа без всяких усилий. Сочинять музыку Генрих тоже мог, это она хорошо знала.

– Помните ли вы, Кэтрин, день нашей помолвки, я тогда обещал сочинить для вас песню? – спросил он.

– Как я могу забыть об этом?

– Что ж, как вам нравится вот эта? – И он запел своим прекрасным тенором:

Дух разногласья позабыт,

Теперь в согласьи предстоит

Стучать сердцам.

Пусть бьются оба заодно,

Я верю, это суждено

Навеки нам.

Неразделенная должна

Любовь быть вознаграждена.

Спеши помочь.

Скажи сомнениям «прости»,

Взаимность чтоб приобрести,

Невзгоды – прочь.

Мы – две влюбленные души –

Взаимность обретем в тиши.

Молись и верь.

Любовь, что свыше нам дана,

Навеки благословлена

Для нас теперь.

В любви согласье –

Покой и счастье,

Сердец оплот.

А нету лада,

Лекарств не надо.

Лишь Бог спасет.

Глаза Екатерины наполнились слезами. Генрих пел об их любви, никакими словами нельзя было описать этого лучше. Ей нравился его образ мыслей, чувственность, которую супруг проявлял и в любовных утехах, и в стихах. Нравился его свежий, чистый запах, его природная чистоплотность – каждый день он менял белье. Оно пахло травами, которыми прачки перекладывали вещи, этот запах всегда будет связан в мыслях Екатерины с ее мужем. Она действительно была счастливейшей из женщин!

Наконец о том, что они стали мужем и женой, было объявлено во всеуслышание. Екатерина впервые появилась при дворе в качестве королевы, одетая в синее траурное платье с опущенным ниже талии золотым поясом и в роскошной мантии, подбитой горностаем.

– Отныне, моя королева, вы будете рядом со мной на всех государственных и придворных церемониях, – сказал ей Генрих, и в глазах его засветилась гордость.

Вечером он предупредил Екатерину, чтобы та готовилась к его приходу, поэтому она отпустила горничных и села на огромную кровать под балдахином. Муж мог появиться из-за гобелена в любой момент. Однако потом Екатерина услышала топот нескольких ног, дверь в ее спальню внезапно распахнулась, и вошел Генрих в его дамастовой накидке. Екатерина услышала, как у него за спиной закрылась наружная дверь в ее апартаменты.

– Почему вы не воспользовались потайной лестницей?

– Меня сопровождали стражники и двое из моих придворных. Теперь люди знают, что мы женаты, и в Англии принято, чтобы короля видели посещающим свою жену. Это дело общественной важности, понимаете ли. Чтобы никто не сомневался в законности последствий. Не волнуйтесь, мои стражники останутся за дверью, пока я не соберусь уходить. – Он усмехнулся. – Долго же им придется ждать!

Они занялись любовью. Сначала Екатерине было трудно расслабиться, но она сказала себе, что должна свыкнуться с новыми обстоятельствами. Не ее это дело – обсуждать английские обычаи. Потом накатила знакомая волна блаженства, и она забыла обо всем, кроме прикосновений Генриха и его мелодичного голоса, мурлыкавшего ей на ушко слова любви.

Генрих выглядел великолепно. На нем была алая мантия, подбитая горностаем, а под ней – парчовый дублет, расшитый бриллиантами, рубинами, изумрудами, крупным жемчугом и другими драгоценными камнями. Екатерину одели в свадебное платье. Была середина лета, и они сидели на подушках в королевской барке, которая величественно рассекала воды Темзы, окруженная флотилией разукрашенных лодок. Позади остался Гринвич, впереди их ждали Лондон и Тауэр, где они проведут ближайшую ночь. Генрих объяснил, что английские монархи по традиции перед коронацией должны переночевать в Тауэре.

Вдоль берега собрались толпы, люди махали руками и приветствовали молодоженов радостными криками. Генрих отвечал улыбками, кивками, вскидывал руку, а Екатерина, тронутая таким теплым приемом, кланялась, поворачивая голову, то направо, то налево. То же ждало их всю дорогу вдоль реки.

– Они любят вас! – Генрих повернулся к ней. – И не только потому, что этот брак пошел на благо нашей торговле, они любят вас саму!

– Мне неловко, что они так сердечно относятся ко мне, – сказала Екатерина.

Молодые супруги высадились на берег и вошли в Тауэр через боковую дверь башни Байворд, где их встретил констебль и его стражники-йомены. Оттуда процессия направилась по Уотер-лейн к королевским апартаментам. Весь двор собрался в старинных залах башен Ланторн и Уордроб, где вечером король возвел в рыцари ордена Бани двадцать четыре человека. Екатерина сидела рядом с ним.

Ей не нравился Тауэр. И не только потому, что она знала о несчастном графе Уорике, который был заточен здесь лет десять назад. Во всем этом месте ощущалось нечто зловещее, и Екатерина радовалась, что они проведут здесь всего одну ночь. Генрих потратил огромные средства на переустройство мрачных старых покоев. Несмотря на его старания, комнаты королевы ей пришлись не по вкусу. Июньское солнце не проникало сквозь узкие окна, и миазмы печали будто висели в воздухе. Конечно, ведь здесь умерла королева Елизавета. Неудивительно, что в этих апартаментах с дорогой новой мебелью царит гнетущий дух.

Вечером Генрих и Екатерина вышли прогуляться по верху замковой стены. По ней можно было пройти из башни Вейкфилд к башне Ланторн и посмотреть сверху на внутренние дворы замка. Генрих находился в таком приподнятом настроении, что Екатерина не стала рассказывать, как мало ей здесь нравится. Но потом супруг повернулся к ней:

– Сегодня, любовь моя, я не приду к вам. Перед коронацией я предамся ночному бдению в часовне Святого Иоанна.

Он уже водил ее на верхний этаж массивной башни Цезаря и показывал изысканную маленькую церквушку.

Сердце Екатерины упало, но она, конечно же, с улыбкой одобрила его намерение. Ей очень нравилась набожность мужа. Как и она, он слушал по пять месс каждый день и завел правило каждый вечер присутствовать вместе с ней на вечерне в ее покоях. Теология была его страстью, и он наслаждался своей славой знатока вероучения. Его вера была истовой и чистой, и Екатерина понимала, насколько важно для него соблюсти пост и провести ночь без сна.

В эту ночь она выбрала из своих фрейлин Мэри Рус, чтобы та спала на соломенном тюфяке в ее опочивальне. Екатерина распорядилась, чтобы та незаметно удалилась, если паче чаяния придет король. Потом Екатерина попыталась заснуть, но судьба юного Уорика не давала ей покоя. Где его содержали? Осознавал ли он, какие могут быть последствия участия в заговоре, что ему грозит? Представив, какой ужас охватил его в тот день, когда за ним пришли, Екатерина задрожала. Затем мысли ее переключились на судьбу двух юных принцесс, которых четверть века назад сгубил в Тауэре злой король Генрих. Об этом и сейчас говорили разве что шепотом. Екатерина поежилась в своей теплой постели. Кости этих детей тоже покоились где-то здесь, но пока их никто не обнаружил…

Не скоро ей удалось заснуть в эту ночь.

Проснулась Екатерина оттого, что в комнате кто-то всхлипывал. Стояла тьма.

– Мэри? – тихо позвала она.

Ответа не последовало, но плач не прекратился.

Екатерина приподнялась. В углу на стуле, закрыв лицо руками, сидела какая-то женщина, ее плечи вздрагивали. Это была не Мэри. Платье на незнакомке, кажется, было черное, и чепец какой-то необычной формы.

– Кто здесь? – спросила Екатерина, совершенно проснувшаяся и удивленная.

Кому из ее фрейлин понадобилось искать убежища у нее в комнате, чтобы выплакаться? И почему?

Женщина не обращала на хозяйку спальни никакого внимания и продолжала рыдать, очевидно терзаемая великим горем. Екатерина склонилась к краю кровати, думая, что Мэри, наверное, тоже проснулась, но увидела свою приближенную крепко спящей.

– Кто бы вы ни были, прошу, позвольте мне вам помочь! – сказала Екатерина.

И вновь женщина даже не взглянула на нее.

Глаза Екатерины постепенно привыкали к темноте. Теперь она разглядела, что хотя чепец на гостье был знакомой формы, напоминавшей фронтон здания, но наушники слишком коротки – таких Екатерина никогда не видела. Лица незнакомки ей разглядеть так и не удавалось, женщина не отнимала от него рук. Было совершенно ясно, что эта особа находилась в самом ужасном состоянии.

Екатерина соскользнула с постели, намереваясь мягко прикоснуться к плечу дамы и обратить на себя ее внимание, но тут случилось нечто странное. Фигура исчезла. Стула, на котором сидела незнакомка, тоже не было, и, кроме дыхания Мэри, в комнате не раздавалось ни звука.

Несколько мгновений Екатерина неотрывно смотрела на то место, где сидела дама, потом забралась обратно в постель, озадаченная и немало напуганная. Может быть, ей это приснилось?

На следующее утро Екатерина испытала облегчение, выйдя из покоев королевы и услышав, как за ней закрылись двери. А снаружи, рассеивая последние остатки ночных теней, стоял Генрих, как обычно жизнерадостный, в сиянии золота и драгоценных камней, спешащий совершить свой торжественный въезд в Лондон.

– Мне не терпится показать вас своим подданным! – сказал он, крепко целуя ее в щеку.

Площадка для турниров в Тауэре была заполнена лордами, леди, государственными сановниками, королевскими слугами, одетыми в зеленое и белое – цвета Тюдоров, и целой толпой духовенства. Все толкались, торопясь занять свои места в огромной процессии. Генрих вскочил на коня, Екатерина забралась в носилки, обтянутые золотой парчой, которые везли две белые верховые лошади, и они двинулись вперед. Ревущие толпы сопровождали их на всем протяжении пути от холма Тауэр через Чипсайд, Темпл-Бар и Стрэнд в Вестминстерский дворец. Улицы были украшены прекрасными гобеленами, из питьевых фонтанчиков текло вино, и на каждом углу стояли священники, кадившие ладаном. Екатерине вспоминался ее торжественный въезд в Лондон около восьми лет назад.

Назавтра, в день Иоанна Крестителя, была назначена коронация. В тот вечер, возбужденные предстоящим, Екатерина и Генрих удалились в просторный Расписной зал: на стенах его красовались старинные фрески с изображением сцен возведения на трон святого Эдуарда Исповедника и библейских сражений. Перед ними стояла прекрасная дубовая кровать, на ее спинке были вырезаны королевские символы, а также знаки плодородия.

– Это брачное ложе моих родителей, – сказал Генрих. – Оно называется Райская постель.

Кровать была украшена дорогим дамастовым пологом и роскошно убрана, но в самом зале, несмотря на теплоту июньской ночи, воздух был сырым и прохладным. От влажных испарений Темзы по стенам ползли зловещие пятна плесени, разъедавшие яркие краски, серебро и золото фресок.

– Миропомазание отделяет короля от всех остальных людей. – Генрих повернулся к Екатерине. – Завтра я стану другим – помазанным, коронованным, наделенным божественной властью. Это странная и пугающая мысль. Мой отец всегда говорил, что королям дарована мудрость и прозорливость, в которой отказано простым смертным.

– Но еще важнее, мой Генрих, чтобы вы правили, будучи любимы своими подданными, – отозвалась Екатерина, беря его за руку. – А вам уже этого не занимать. Весь мир ликует. Люди рады иметь такого короля.

– Не говорите так, дорогая! – Генрих наклонился и поцеловал ее.

– Это правда, и я не одна держусь такого мнения. Я смотрю и вижу. Народ любит вас за молодость, за красоту, за храбрость, но больше всего – за вашу открытость и простоту в общении. Этому нельзя научиться, это дар. Они знают, что вам понятны вещи, близкие им самим. Если вы будете продолжать, как начали, то сохраните их любовь и преданность на всю жизнь.

– Я так и сделаю, Кэтрин! И вы должны помочь мне и поддержать меня.

– Я всегда буду с вами, Генрих! – поклялась она.

Он улыбнулся ей:

– Вы пойдете со мной в часовню Святого Стефана для ночного бдения?

– Вы не устали? Ведь вы провели в церкви прошлую ночь.

– Я чувствую, что это священный долг.

– Тогда пойду.

Рука об руку они прошли в часовню и вместе опустились на колени перед алтарем, освещенным единственной горевшей в храме лампадой. Высокие готические окна возносились к сводам крыши, но все тонуло во тьме, и ночь была тиха. Чувства Екатерины обострились от застоявшегося запаха церковных воскурений и звуков низкого голоса Генриха, произносящего молитвы. Она и сама попыталась молиться, но сначала слова не приходили. Екатерина слишком сильно ощущала присутствие рядом коленопреклоненного супруга. Золотоволосая голова склонена, руки молитвенно сложены – он был олицетворением христианского короля.

Они легли спать в четыре, но Екатерина почти не страдала от недостатка сна, даже когда ее разбудили рано поутру. Она поднялась, чувствуя себя отдохнувшей, и вместе с Генрихом прослушала мессу. Когда она снова вставала рядом с ним на колени у алтарной преграды, то мельком увидела его лицо – вдохновенное, поглощенное величием момента. Взгляд Генриха был устремлен на статую Богоматери с Младенцем. И тогда Екатерина поняла, что он готов к великому делу – ожидавшим его впереди долгим годам царствования.

Оставив ее, Генрих ушел в свои апартаменты, где лорды и прочие придворные подготовили его к церемонии. Екатерину фрейлины обрядили в прекраснейшее платье из белого атласа с золотой вышивкой. Волосы своей госпожи дамы оставили незаплетенными, и они свободно свисали вдоль спины. На голову ей возложили усыпанный восточным жемчугом и самоцветами венец, а плечи накрыли алой мантией, подбитой мехом горностая.

Генрих ожидал супругу.

– Вы прекрасны! – выдохнул он. – Я так горжусь вами!

Проводив ее к носилкам, он занял место под балдахином, который несли пятеро баронов Пяти портов[8]. Длинная процессия двинулась вперед, придворные дамы и кавалеры Екатерины ехали следом за ней в колясках и верхом, а король замыкал шествие. Они медленно перемещались по ярко-алым дорожкам, раскатанным от дворца до огромных западных ворот Вестминстерского аббатства. Густая толпа людей с обеих сторон шумно выражала свою радость.

Для Екатерины день коронации прошел как в тумане. Было столько бесценных, упоительных моментов, столько сцен, которые она будет лелеять в своих воспоминаниях. Генрих восседает на почетном коронационном троне; блеск камней в короне святого Эдуарда Исповедника, надетой на голову королю после миропомазания; приветственные выкрики собравшихся владык, духовных и светских, и почтительно склоняемые одна за другой головы. Ей никогда не забыть священного момента, когда сама она была миропомазана, и того, как архиепископ Кентерберийский благоговейно возложил на ее голову тяжелую золотую диадему, сверкавшую сапфирами, рубинами и жемчугами. Сердце Екатерины было переполнено. Она была готова посвятить всю свою жизнь Господу и служению на благо королевства своего мужа.

Но вот Генрих и Екатерина рука об руку вышли из аббатства – король с королевой без всяких оговорок, освященные церковным обрядом, увенчанные коронами. Толпа обезумела. Позже им сказали, что красные дорожки были разорваны на куски горожанами, жаждущими получить что-нибудь на память. Молодые монархи двигались сквозь толпу, со всех сторон им желали счастья и благополучия. В конце концов они оказались в Вестминстер-Холле, под островерхой крышей которого должен был состояться коронационный пир. Поднявшись по ступенькам, король и королева сели за стол на помосте.

В зал верхом на коне въехал сэр Роберт Даймок, защитник короля, готовый бросить вызов любому, кто усомнится в праве его господина на трон. Екатерина заволновалась. Эта часть церемонии внушала благоговение. Как объяснил Генрих, семья Даймока уже более столетия удерживает за собой должность защитников Англии. Сэр Роберт исполнил свою обязанность с блеском: широким жестом бросил на землю латную рукавицу и обвел всех собравшихся пристальным взглядом, ожидая желающих поднять ее. Никто, разумеется, не вышел, и Генрих весело вручил сэру Роберту золотой кубок в награду за службу. После этого начался пир.

За коронацией последовали дни празднества. Генрих больше всего на свете любил турниры и лично распоряжался организацией нескольких ристалищ в садах Вестминстерского дворца. Екатерина сидела рядом с ним в деревянном павильоне, увешанном гобеленами и расписанном коронами, розами и гранатами. За спиной у нее плотной стайкой расположились фрейлины. Она с истинно королевским величием наблюдала за состязаниями, а Генрих рядом с ней бурно выражал одобрение победителям, сам готовый и жаждавший вступить в бой. Однако в этот раз он снизошел к мольбам советников, убеждавших его не подвергать опасности свое королевское величество, пока не появится наследник. Екатерина страстно надеялась, что этого не придется долго ждать.

Она разделяла чувства Генриха и невольно с особым нетерпением следила за его друзьями, подбадривала их – этих избранных молодых людей, которые входили в ближнее окружение короля. Заправлял там всем светловолосый хранитель королевского стула[9] Уильям Комптон. В детстве он был пажом Генриха и остался его ближайшим другом среди придворных. Еще в ближнем круге короля находился Чарльз Брэндон, один из самых красивых мужчин при дворе: его можно было принять за Генриха даже вблизи – так он походил на своего монарха. Брэндон получил должность благодаря тому, что его отец погиб, сражаясь за недавно почившего монарха в битве при Босуорте. Он был так очарователен, что Екатерина не могла не испытывать к нему симпатии. Комптон, по мнению королевы, слишком уж откровенно флиртовал с фрейлинами, а его влияние на короля вызывало у нее опасения, хотя по отношению к самой Екатерине Комптон был безупречно вежлив и обходителен.

Праздник следовал за праздником, дни превратились в яркий круговорот разнообразных зрелищ, танцев, конной и соколиной охоты. Каждый раз Екатерина с Генрихом представали в новых нарядах. Казалось, казна была бездонной, как и любовь Генриха к ней.

Он не переставая говорил людям о том наслаждении, которое находит в общении с супругой.

– Очевидно, что его милость обожает вас, – заметил брат Диего.

– А я обожаю его. – Екатерина улыбнулась. – О таком счастье я даже не мечтала.

Ее приучили вести себя степенно и чинно, к тому же за последние семь лет у нее нечасто появлялись поводы для радости, зато теперь, свободная от забот и ограничений, она отдалась любви и земным удовольствиям.

– Ваше высочество, вы прекрасно выглядите, как будто поздоровели, – заметил монах, одобрительно глядя на нее.

– Никогда еще я не испытывала такой радости и удовлетворения, – сказала ему Екатерина.

Она чувствовала себя лучше, чем когда бы то ни было. Прошли все недомогания, от уныния не осталось и следа.

Однажды после обеда Екатерина, склонившись над плечом Генриха, наблюдала, как он пишет ее отцу: «Моя жена и я любим друг друга так, как только могут любить два существа. Ее добродетели день ото дня сияют все ярче и возросли до такой степени, что если бы я все еще был свободен, то отдал бы ей предпочтение при выборе жены перед всеми остальными». Екатерина поцеловала его за это.

– Я никогда не встречался с вашим отцом, но желаю служить ему, как своему собственному, – сказал Генрих.

Екатерину это тронуло. С момента бракосочетания у нее появилось чувство, будто английское королевство стало частью владений ее отца, и она искренне желала, чтобы Фердинанд направлял Генриха и руководил им.

С исполненным благодарности сердцем она сама тоже отправила письмо отцу.

Я хочу поблагодарить Вас. Вы обеспечили мне весьма удачный брак с человеком, которого я люблю гораздо больше, чем себя саму, – писала она, – и не только потому, что он супруг мой, но и по той причине, что он есть истинный сын Вашего Величества и желает выказать Вам величайшее послушание и удовольствие быть Вашим слугой, паче чем любой сын может иметь к своему отцу.

«Мне радостно узнать, что вы в высшей степени любите друг друга, – отвечал Фердинанд, – и я надеюсь, вы проживете счастливо до конца ваших дней. Удачный брак – это не только благословение для мужчины и женщины, которые познают друг друга, но и для всего мира».

Брак их был удачным, Екатерина это знала. Иначе и быть не могло, потому что основой ему служили любовь, уважение и крепкий политический расчет.

Отец четко объяснил, что теперь, когда она замужем, ее основная роль в Англии – оберегать его интересы. Она должна стать неофициальным представителем Испании.

– Мой отец – великий король, – сказала она Генриху однажды ночью, когда они лежали, запутавшись в простынях, и отдыхали после любовного труда. – Он не оставит вас мудрыми советами.

Генрих заглянул ей в глаза. Его очи были пронзительно-голубыми.

– Я намерен полностью предать себя в его руки, – пробормотал он, – и душевно благодарен ему за услуги!

Екатерина радовалась, видя, как глубоко любит и уважает ее Генрих. Он ничего не предпринимал без ее одобрения. Часто приводил к ней своих советников и иностранных послов, говоря: «Королева должна это услышать». «Это порадует королеву», – восторгался он, спеша показать ей полученное письмо или новую книгу. Вскоре он уже не начинал никакого дела, не посоветовавшись с ней и не узнав мнения ее отца.

Екатерина сама часто встречалась с Луисом Каросом и считала, его радует то влияние, каким она пользуется. Но однажды во время совместной прогулки по благоухавшему розами саду посол предупредил ее:

– Англичане на своих островах живут обособленно. Они не любят, когда чужестранцы вмешиваются в их дела. Советники короля боятся вашей власти над ним. Я слышал мнения, что Англией скоро будут управлять из Испании.

– Но я не делаю ничего, что противоречит интересам Англии, – запротестовала слегка задетая Екатерина.

– Разумеется, нет, – успокоил ее Карос. – Вашу милость очень любят здесь, это ясно, но если о вас начнут думать, что вы ставите интересы Испании выше английских, то вызовете не меньшую ненависть к себе.

– Я никогда этого не сделаю, – заверила посла Екатерина. – К тому же интересы двух стран сходятся: король Фердинанд и король Генрих жаждут видеть Францию поверженной.

Она не сказала Каросу, что убедила Генриха вступить в тайное соглашение с Фердинандом с целью подорвать могущество короля Людовика в Италии, которое, как она сама была вынуждена признать, не сулило особой выгоды Генриху, зато давало солидные преимущества Фердинанду. Но как бы там ни было, Англии это не могло повредить. Не сообщила она послу и о распоряжении Фердинанда передавать ему все планы Генриха. Муж полагался на ее мнение, чтобы поступать правильно. Вернувшись к мужу и вместе с ним наблюдая, как лучшие юные рыцари Англии борются за почести, она не сомневалась, что с ее помощью интересы обоих королевств будут соблюдаться наилучшим образом.

Так прошло то прекрасное, золотое лето – бесконечный круг удовольствий, развлечений и приемов. Генрих упивался роскошью: содержал великолепный двор, который буквально сверкал драгоценными камнями, золотом и серебром. Сотни людей стекались сюда: обвешанные золотыми цепями дворяне, роскошно одетая, честолюбивая молодежь, придворные короля и королевы, раздувшиеся от сознания собственной важности личные советники, законники, церковники, послы разных земель. Большинство из них ничего не делали, кроме как искали продвижения по службе, стремясь воспользоваться преимуществами, которые открывала перед ними щедрость юного короля.

Генрих готовил планы строительства новых дворцов и обновления уже существующих. Он сам точно не знал, сколько их у него.

– Десятки! – говорил он. – И я все их сделаю подходящими для приема моей любимой королевы!

Запах опилок и свежей краски навсегда свяжется у Екатерины с ранними годами ее брака.

Испанский двор, по детским воспоминаниям Екатерины, представлялся ей очень строгим и чопорным. Однако и здесь появились невиданные прежде строгости церемониала: Генрих вознамерился сделаться еще более блистательным монархом, чем его отец. Однако он знал, когда следует отступиться от правил, и довел свое чутье в этом деле до уровня искусства. Вот что влекло к нему людей. Екатерина пришла в восторженное изумление, когда застала своего супруга играющим в кости со смотрителем винных погребов. Ее отец никогда не снизошел бы до такого. И ей никогда не забыть удивления на лицах венецианских посланников, когда, гуляя однажды с ней по саду, Генрих увидел, что они наблюдают за ним из окна, подошел, отпустил какую-то шутку, посмеялся с ними и даже сказал несколько слов по-итальянски.

– Это великая честь, – говорили ему послы, явно не способные постичь, как может король быть таким свободным и легким в общении.

Генрих действительно выглядел самым любезным и добродушным государем в мире.

Так же непринужденно общался он со множеством ученых мужей, которых привечал при своем дворе. Многие были родом из Италии. Часто, когда они с Екатериной обедали, доктора, философы и богословы стояли вокруг стола, и разговоры при этом велись самые блестящие.

– Здесь собраны все богатства и культурные сокровища мира, – благоговейно заметил Екатерине один гость из Венеции, рассматривая погруженного в беседу короля.

Его окружали строго одетые господа, и вид их подчеркивал великолепие приемного зала – гобелены, золоченый потолок и резной фриз на стенах с изображением резвящихся херувимов.

– Я хочу окружить себя учеными людьми, – однажды сказал Генрих, когда они вместе сидели после обеда в дворцовой библиотеке. – Я предпочту проводить время с ними, чем с кем-нибудь другим, исключая вас.

«Он и сам мог бы стать ученым», – подумала она. Ее супруг любил вступать в споры и готовился к вечерним битвам умов, читая труды Фомы Аквинского и философа Габриэля Биля. Екатерина должна была проверять логику и ораторское искусство мужа, а партнером для тренировок он был прекрасным. Какие бы аргументы – пусть и достаточно резкие – ни выдвигались в процессе спора, делалось это всегда с замечательной учтивостью, притом Генрих никогда не выходил из себя.

– Биль прав, утверждая, что все церковное правосудие исходит от папы, – заявил король, откладывая в сторону книгу философа.

– Неужели кто-то может думать иначе?

– Некоторые полагают, что власть внутри Церкви должна принадлежать Вселенскому собору. Фрэнсис Брайан сегодня вечером будет отстаивать эту точку зрения, а я намерен оппонировать ему.

– Слишком многие хотят изменений. Они ставят под вопрос то, в чем не должны сомневаться. И жалуются на злоупотребления внутри Церкви.

– О, злоупотребления имеются, Кэтрин, это точно. Но это не вина Церкви. За них в ответе люди, которые их творят, вот с кого нужно спрашивать. Однако это совершенно другая дискуссия!

Страсть Генриха к общению с учеными людьми привлекала внимание многих. Было хорошо известно, что великий гуманист и ученый Эразм Роттердамский называл его универсальным гением. Екатерина верила, что это не просто лесть. Очевидно, что ни один монарх до Генриха не обладал большей эрудицией и рассудительностью. Он имел недюжинные способности и наблюдательность, мог мгновенно разобраться в человеке или ситуации. Екатерина не переставала удивляться широте его кругозора, – казалось, ее супруг знает что-нибудь обо всем. Он бегло изъяснялся на латыни и французском, а сейчас с ее помощью изучал испанский. Много времени на досуге Генрих уделял чтению, это удовольствие Екатерина разделяла с ним. Они часто обменивались книгами, рекомендовали их друг другу и с наслаждением обсуждали прочитанное.

«Кроме того, очевидно, – снисходительно думала Екатерина, – что он высокого мнения о себе, но у него для этого есть веские основания, потому как мало кто может с ним сравниться!» Она знала это, потому что постепенно привыкала к общению с учеными гостями, которых милостиво встречали при дворе, и могла оценить их таланты. Она даже выказывала свои дарования в жарких дискуссиях, которые происходили в ее покоях.

– Это совсем не похоже на двор, – такие слова услышала Екатерина от одного приезжего священника, – это, скорее, храм муз.

– Сколько себя помню, мне всегда нравилось учиться, – сказал ей Генрих однажды вечером, когда она увлеченно включилась в какой-то особенно оживленный спор. – Это все благодаря моим родителям и бабушке. Я никогда не пренебрегал занятиями и не собираюсь делать этого. А теперь у меня жена – чудо образованности. Даже Эразм поет вам хвалу, Кейт! – Так он теперь называл ее наедине.

– Мне повезло иметь просвещенных родителей, которые полагали, что их дочери должны получить образование. Такое благо дается немногим женщинам.

– Это изменится, – заявил Генрих. – Мы будем обучать наших дочерей так же, как сыновей.

Екатерина взглянула на мужа – его глаза горели верой в блестящее будущее. Пришло время раскрыть ему секрет, который она лелеяла в глубине души.

Генрих издал ликующий возглас и заключил ее в объятия.

– Подумай об этом, Кейт, – с восторгом сказал он, – сын, он увенчает наше счастье и продолжит мою династию! Теперь нам не будет грозить гражданская война и я смогу участвовать в турнирах!

Через несколько дней Генрих влетел в ее покои с выражением нетерпения на лице и сделал фрейлинам знак удалиться.

– Кейт, сегодня утром ко мне подошел доктор де ла Саа. Он слышал, что я посещал вас в постели, и убеждал меня не делать этого, пока вы носите ребенка. Он сказал, что так поступать не подобает и что это может быть опасно.

По первому порыву Екатерина хотела выбранить врача за вмешательство. Что знает этот давший обет безбрачия доктор о любви? Как смеет он встревать между нею и Генрихом?

Но потом она увидела смятение в глазах мужа.

– Кейт, мне грустно говорить это, но сейчас мы не можем рисковать, – обнимая супругу, сказал он. – Признаться честно, я не представляю, как смогу спать в одиночестве, но, зная, как сильно желаю вас, боюсь утратить власть над собой и навредить нашему сыну.

Екатерина прижалась к нему. Это было ужасно. Генрих стал необходим ей в постели по ночам, так же как нужны ей были свет, вода и пища. Она ценила не только любовные утехи, но и уединение, возможность быть вместе без свидетелей, такая редкая в их жизни, до крайности публичной. Екатерина не знала, как сможет обойтись без всего этого.

Но она уступила, как обычно. Генрих всматривался в ее лицо, моля взглядом о понимании.

– Конечно, – сказала она, выжимая из себя улыбку. – Мы должны прежде всего думать о ребенке.

Как она скучала по нему, как ей не хватало его крепкого тела рядом в постели, его рук, обнимающих ее в темноте, его нежного бормотания на ухо, всей полноты их физической близости. Каким бы внимательным и любящим он ни был в течение дня – а он таким был, отдадим ему должное, – это не одно и то же. Однако замужние дамы из свиты уверяли Екатерину, что в браке так и должно быть: мужья не посещают жен в постели во время беременности. Некоторые женщины даже приветствовали это… Так что Екатерину уговорили смотреть на это как на доказательство заботы Генриха о ней и об их ребенке.

По велению Генриха Екатерина неохотно согласилась в последний раз принять Фуэнсалиду. Тот принес ей тысячу глубоких извинений за то, что подвел ее, и получил формальное разрешение на отъезд в Испанию. С ним пришел и доктор де Пуэбла, старый и дряхлый, с печатью смерти на челе. Спустя несколько месяцев Екатерина узнала, что Пуэбла умер, и почувствовала необъяснимую печаль. Вероятно, все это время она неверно судила о нем, полагая, что старый дипломат предает ее. Донья Эльвира подбрасывала дров в очаг недоверия и враждебности, и смотрите, какой лживой оказалась она сама! Генрих настаивал, что доктор всегда старался ради нее. Так говорил его отец, и, вероятно, был прав. Жаль, что она не знала об этом раньше. Но отчаяние, в то время отравлявшее ей жизнь, теперь казалось давним ночным кошмаром. Люди, перенесшие вместе с ней все это, получили достойную награду, а те немногие, что покинули ее, были почти забыты. Екатерина слышала, что Франсиска де Касерес горько сожалела о том, что упустила возможность получить все выгоды от положения фрейлины при дворе королевы, но теперь ей было просто жаль бедную девушку.

Генрих одобрил пребывание брата Диего на службе у Екатерины.

– Надеюсь, что буду держать его при себе, сколько смогу, – сказала она супругу. – Его советы в духовных вопросах очень важны для меня.

Екатерина передавала монаху содержание своих частых бесед с Каросом, очень мало о чем умалчивая, однако брат Диего казался напряженным и немного возмущенным, когда слышал об их все крепнущей дружбе. Наконец Екатерина спросила монаха, что его так тревожит.

– Посол хочет избавиться от меня, – ответил он. – Вы не должны слушаться его во всем. Он уже дал вам плохой совет. Пусть вас лучше наставляет король Фердинанд.

– Зачем ему избавляться от вас?

– Он знает, что я говорю вам правду! А он хочет склонить вас к своей воле, а не к воле вашего отца.

Екатерина вздохнула:

– Брат Диего, как я могу жить благополучно, если два человека, призванные давать мне советы, враждуют между собой?

Брат Диего нахмурился:

– Вы должны решить, кому доверяете.

– Но я не верю, что дон Луис хочет избавиться от вас. Он хороший, совестливый человек. Прошу вас, проявляйте по отношению к нему всевозможную учтивость, если вы меня любите.

– Очень хорошо, ваше высочество. Я счастлив, что ошибался. Но я буду настороже.

Когда духовник ушел, Екатерина вошла в свой маленький кабинет и встала на колени у аналоя. Но в голове было слишком много всего, о чем она могла бы помолиться. Брат Диего вновь оказался объектом нападок. Почему люди так его не любят? Может, завидуют его влиянию на нее? Екатерина тщательно обдумала все его действия и поведение с тех пор, как она стала королевой, но не отыскала ничего, что не шло бы ей на пользу. Так какие же причины у Луиса Кароса отвергать ее исповедника?

Нет, сейчас она должна положиться на собственную рассудительность. Екатерина встала и расправила юбки. Генрих относился к монаху хорошо. Если Генриху не в чем упрекнуть брата Диего, то ее тоже все устраивает.

Глава 11

1510–1511 годы

Довольная Екатерина лежала в своих покоях в Гринвиче, накрыв одной рукой возвышавшийся холмом живот, и наблюдала, как ее фрейлины перебирают ткани, ленты и украшения для костюмов, которые наденут на праздник Двенадцатой ночи[10].

Генрих едва не лопался от радости и немедля сообщил ее отцу в письме прекрасные новости. С октября живот ее значительно вырос. Послушать мужа, так можно было подумать, что это будет первый ребенок в мире; во всяком случае, первый совершенно особенный.

Рядом с Екатериной на столе лежал прекрасно иллюстрированный молитвенник – преподнесенный утром новогодний подарок Генриха. Екатерина взяла его, перелистнула страницы, нежно проводя пальцем по тонко прорисованным миниатюрам и цветочным бордюрам. Она наслаждалась мирной передышкой от всех празднеств, пользуясь возможностью набраться сил перед вечерним пиршеством.

Вдруг раздались звуки музыки и смех, дверь распахнулась – и десяток мужчин в масках, скача и грохоча, ворвались в комнату. Екатерина привстала в испуганном изумлении, ребенок, потревоженный участившимся биением ее сердца, завозился внутри, а фрейлины, разинув рты, побросали свои безделки. Но потом Екатерина заметила, что буйные визитеры были одеты в одинаковые зеленые бархатные костюмы и шапочки с перьями, в руках же держали луки со стрелами.

– Если угодно вашей милости, Робин Гуд и его веселые приятели готовы услужить вам! – провозгласил их предводитель, и по голосу Екатерина узнала супруга. – Мы, разбойники, страстно желаем получить удовольствие от танцев с дамами!

Как по команде ввалившиеся в комнату следом за масками музыканты завели мелодию. Фрейлины, немедленно развеселившись, составили пары с разбойниками и пустились в пляс.

Потом Робин Гуд низко склонился перед королевой:

– Один почетный круг, мадам! Я не посмею утруждать вас в вашем положении.

Под гудение гобоев и переливы труб он повел ее в медленной паване, подстраиваясь под ритмичный бой барабанов. Танец следовал за танцем, пока наконец Робин Гуд не поднял руку.

– Хозяева зеленого леса, вы сегодня проявили себя храбрецами, но пришло время снимать маски, – провозгласил он и поклонился Екатерине. – Мадам, вы окажете мне эту честь?

Екатерина встала и сняла личину, обнаружив за ней прекрасное, восторженное лицо Генриха в венце из спутанных волос. Она притворилась приятно удивленной и поцеловала его, вокруг раздавались визг и хохот – это дамы опознавали тех, кто скрывался под масками их партнеров. Затем подали вино, леди и джентльмены много смеялись и флиртовали. Для Екатерины вечер закончился в объятиях Генриха, она горячо благодарила его за развлечение.

Как прекрасна была жизнь! И скоро они переедут в Вестминстер, где родится их сын. Ее время приближалось.

Никогда Екатерина не испытывала такой боли. Но становилось еще хуже, когда схватки прекращались и давали ей отдых от мучений. Тогда подступало осознание того, что все это напрасно. Рано, слишком рано!

Генрих ни мгновения не сомневался, что родится мальчик. Он месяцами планировал, как будет устроен двор принца, как пройдет крещение, какие последуют турниры, что мальчик будет носить…

Но сегодня, в последний день января – о, какая жалость! – все эти планы обратились в ничто. Екатерина проснулась от тупой, тянущей боли внизу живота, которая отдавала в спину. Когда она встала, то увидела, к своему ужасу, свежую алую кровь на простыне. Тут она вскрикнула и позвала на помощь.

Прибежали служанки, послали за повитухой. Когда та явилась, Екатерину уже скрутила сильная боль. Королеву уложили на соломенный тюфяк. Мучения продолжались несколько часов, пока она не почувствовала непреодолимого желания тужиться. Потом все закончилось. Екатерина в изнеможении отвела взгляд, пока повитуха возилась с чем-то у края кровати. Затем старуха передала крошечный, завернутый в ткань сверток горничной, и та быстро вышла с ним за дверь. По щекам королевы тихо потекли слезы.

Екатерина была слишком утомлена, чтобы плакать. Она должна вынести испытание, которое послал ей Бог, с храбростью и терпением.

– Что это было? – слабо спросила она.

– Девочка, ваша милость, – ответила повитуха. – Не берите в голову. У кого в первый раз родится мертвый ребенок, часто рожают второго здоровенького.

И опять все сначала!

К ней пришел Генрих, любящий и жаждущий утешить, но она точно могла сказать, что перед этим он плакал. Это противоестественно. Такому молодому сильному мужчине, как Генрих, не пристало плакать.

– О, какое несчастье! – сказала она сквозь слезы. – Мне так жаль!

– Кейт, вам не стоит беспокоиться, – успокаивал ее супруг, гладя по влажным волосам и отводя их со лба.

– Я обманула ваши надежды! – рыдала она. – Я так хотела порадовать вас и всех подданных принцем!

Екатерина содрогалась при мысли о том, какую ужасную потерю понесли она сама, Генрих, Англия.

– И вы порадуете, любовь моя. – Он взял руку Екатерины и сжал ее. – У нас будут и другие дети, вот увидите. Как только вы оправитесь, мы сделаем еще одного.

Екатерина отвернулась. Сердце ее переполняла печаль из-за потерянного ребенка и пошатнувшихся надежд.

Она восстановилась быстро, уже через неделю после родов ей позволили сидеть. Ребеночек был крошечный, так что она не пострадала от разрывов, сказала повитуха. В следующий раз все будет хорошо. Вскоре ей разрешили вставать и отдыхать на стуле, а потом пришло время идти в церковь. Церемония прошла тихо, потому что не было ребенка, за которого следовало бы благодарить Бога. Екатерина могла возносить молитвы лишь за свое счастливое избавление от родовых мук и опасностей, связанных с деторождением.

Получив благословение и очистившись, королева вернулась к повседневной жизни. Она поеживалась от сочувственных, встревоженных взглядов, которыми одаривали ее окружающие. И неудивительно: она поняла причину, стоило ей взглянуть на себя в зеркало. Лицо у нее было бледное и печальное, общий вид нездоровый.

Приближенные всячески старались ее утешить. Будут еще дети, говорили они. Потерять первого – это обычное дело.

– Я лишилась сына, когда ему было два месяца, – сказала Мод Парр, и ее глаза затуманились слезами. – Я знаю, как это тяжело, но ты учишься жить заново.

Генрих делал все возможное, чтобы взбодрить супругу: приносил ей книги, которые, как он думал, ей понравятся, выписывал из Испании апельсины и зелень. Часами сидел с ней, забывая о государственных делах, и утешал, как только мог. Велел доставить свой переносной орган и исполнил для нее прекрасный гимн, недавно им сочиненный, «О Бог, создатель всех вещей». Теперь это произведение регулярно исполняли в королевских церквях. Он говорил, что работает над двумя мессами, в пяти частях каждая. Екатерина изо всех сил старалась не остаться глухой к этим усилиям, улыбаться, стать прежней. Но знала, что получается у нее неубедительно.

Королеву переполняло чувство вины. Наверняка это из-за нее был потерян ребенок. Она без конца размышляла о том, что сделала или чего не сделала в предшествовавшие родам дни. Ответов не было. Может быть, она чем-то прогневила Господа. Стоя на коленях, Екатерина искала Его прощения и постилась, чтобы искупить вину.

– Вы написали отцу? – спросил Генрих с озабоченно-мрачным лицом.

– Зачем? Чтобы сообщить ему, как я подвела вас? У меня не хватает духу.

– Вы не подвели меня, дорогая, – в сотый раз заверил ее Генрих. – Позвольте мне написать королю Фердинанду.

– Нет! – воскликнула Екатерина.

– Хорошо. Но, Кейт, он обрадуется вашему письму, я уверен.

Несколько дней она размышляла об этом, потом заставила себя взять перо. Екатерина молила отца: «Прошу Вас, Ваше Величество, не гневайтесь на меня. Это не моя вина, но воля Божья. Король, супруг мой, воспринял это без особой печали, и я благодарю Господа за то, что Вы избрали для меня такого мужа». И она повторила, чтобы подчеркнуть особо: «Это воля Божья».

Настал май, и она снова понесла.

– Это самая желанная для меня новость! – воскликнул Генрих и обнял ее. – Я не ожидал, что это случится так скоро.

– Вы не теряли времени, – улыбнулась она, вспоминая его неистовый пыл после воссоединения супругов.

– Вы нуждались в утешении, а Англии необходим наследник. На этот раз, да будет на то воля Господня, мы получим сына!

– После всего случившегося я думала, что чем-то прогневила Бога и Он не соизволит даровать мне еще одного ребенка, – призналась Екатерина, – но теперь Ему угодно было стать моим целителем. Мы должны поблагодарить Его за бесконечную милость.

– Я принесу ему тысячу благодарностей! – истово поклялся Генрих. – Смотрите, уже сейчас у вас выпуклый живот.

Он погладил ее ниже пояса. И правда: прошло всего два месяца, а она уже ослабляла шнуровку на платье.

– Надеюсь, это первый из сотни внуков моего отца! – сияя взглядом, сказала Екатерина.

– Ваша милость, могу я поговорить с вами наедине?

Екатерина оторвала взгляд от пяльцев, на которых постепенно появлялся сложный черно-белый орнамент из цветов и фруктов. К ней обращалась ее фрейлина Элизабет Фицуолтер. Из двух сестер Бекингем леди Фицуолтер – полная, рассудительная и по-матерински заботливая – была любимицей Екатерины. Окинув взглядом комнату и склоненные головы занятых шитьем дам, Элизабет заметила, что ее сестры, Анны Гастингс, среди них нет.

– Конечно! – Екатерина встала. – Пройдемте в мой кабинет.

Она проследовала в служившую ей молельней в Гринвиче комнату, отделанную деревянными резными панелями с узором в виде складчатой материи.

– Так чем я могу быть вам полезной?

Элизабет Фицуолтер не находила себе места.

– Мадам, я бы никогда не сказала вам то, что должна сообщить, но вы все равно узнаете, и лучше от меня, чем от кого-то другого.

– Что же это? – встревожившись, спросила Екатерина.

– Я беспокоюсь о репутации моей сестры и хочу спасти свою семью от скандала, поэтому доверилась ее мужу и моему брату-герцогу.

«Но какое отношение все это имеет ко мне?» – задумалась озадаченная Екатерина. Неужели леди Фицуолтер беспокоится, не повредит ли дурная репутация ее сестры королеве? Что ж, она с ней поговорит.

– В чем дело?

– Ваша милость, простите меня, в последнее время при дворе много говорят о том, что она слишком сблизилась с сэром Уильямом Комптоном.

Ах вот оно что! Беспутный, но премилый Комптон, давний друг короля. Конечно, леди Фицуолтер хочет, чтобы она поговорила с Генрихом.

Но леди еще не закончила:

– Говорят, эти любовные интриги затрагивают короля и сэр Уильям отвлекает на себя внимание, чтобы злые языки перестали болтать.

Екатерина пришла в ярость:

– Кто говорит такое?

– Испанский посол, мадам. До него дошли слухи, и он беспокоится, что вы тоже можете их услышать.

– Я поговорю с королем! – Екатерина была не в силах поверить услышанному.

Не укладывалось в голове, что Генрих мог хотя бы посмотреть на другую женщину. В последнее время он относился к ней с такой любовью, с таким вниманием, хотя, стоило ей сообщить ему о своем состоянии, он, конечно же, стал воздерживаться от посещения ее постели.

– Он уже знает, что все открылось, мадам! – со страдальческим лицом воскликнула леди Фицуолтер. – Мой брат-герцог явился в комнату Анны и потребовал объяснений, но, пока он был там, явился сэр Уильям Комптон, и произошла ужасная ссора, герцог жестоко корил его и употребил много резких слов. Сэр Уильям пожаловался королю, который был так оскорблен, что лично наказал герцога, после чего мой брат покинул двор.

– Но это не доказывает, что король вовлечен в интригу, – возразила Екатерина.

– Увы, мадам, когда муж прямо спросил Анну, она во всем призналась.

Екатерина будто окаменела. Этого не может быть. Не с Генрихом – не с ее любимым Генрихом.

– Пришлите ко мне вашу сестру, – распорядилась она.

– Мадам, она уехала. Лорд Гастингс отвез ее в монастырь в шестидесяти милях отсюда. И теперь я боюсь, король начнет обвинять меня.

– Дайте мне все обдумать. Идите.

Оставшись одна, королева опустилась на колени у аналоя. Ее не держали ноги. Чему верить? Что предпринять?

Пролежав много часов без сна, плача в подушку, она заставила себя встать с кровати и попыталась привести лицо в порядок. Явились фрейлины, чтобы подготовить королеву к выходу. Ожидался прием миланских посланников.

Леди Фицуолтер среди дам не было.

– Где она? – спросила Екатерина.

– Ваша милость, она сейчас придет, – ответила Джейн Попинкур.

Как и остальные, она выглядела необычно подавленной. Екатерина чувствовала, что все они украдкой поглядывают на нее.

Ее одели, и она впервые почувствовала тошноту, свойственную ранним срокам беременности. Тут появилась Элизабет Фицуолтер, в дорожном платье и, подобно Екатерине, со следами слез на лице.

– Ваша милость, я пришла попрощаться с вами, – сказала она. – Король отсылает меня и лорда Фицуолтера от двора.

– Но почему? – ужаснулась Екатерина.

– Его милость очень недоволен. Он призвал меня к себе сегодня утром и сказал: ему известно, что я рассказываю сказки вашей милости. Он обвинил меня в том, что я использую женщин, чтобы следить за каждым его шагом и доносить вам о его поступках. И еще добавил, что хотел бы всех их удалить от двора, но опасается, не произойдет ли от этого слишком большой скандал.

– Но это неправда…

– Да, мадам, это неправда. Я не использую шпионок, как думает король, я только пыталась угодить вам, рассказав то, что узнала. Теперь я должна уйти, опасаясь еще сильнее разгневать его милость промедлением.

– Предоставьте это мне, – сказала Екатерина.

Никогда она не осуждала Генриха и не противоречила ему. Ее воспитали в убеждении, что ее обязанность – хранить любовь и гармонию в отношениях с супругом, и до сих пор ей не на что было пожаловаться. Но взамен она ожидала верности. Подозрение об измене Генриха глубоко ранило Екатерину, и ей нужно было узнать правду. Она должна помнить, что не сделала ничего дурного.

Королева послала пажа в покои короля, прося аудиенции. Вслед за этим в дверь влетел сам Генрих, махнув фрейлинам, чтобы скрылись с глаз. Выражение его лица было суровым, прекрасное лицо пылало.

– Сир, почему была изгнана леди Фицуолтер? – спросила Екатерина, внутренне сжавшись, но решившись стоять на своем.

– Потому что она лгунья, – сказал Генрих, сердито глядя на супругу.

Екатерина собралась с духом:

– Она сказала мне, что вы и леди Гастингс стали слишком близки, а сэр Уильям Комптон притворялся, что ухаживает за этой дамой, дабы отвлечь подозрения от вас. Она не хотела, чтобы я узнала об этом от кого-нибудь другого. Генрих, я должна знать: это правда?

– Конечно нет! – закричал он. – Не ее дело говорить вам такие вещи. Со стороны Уильяма это был просто флирт.

– Тогда почему леди Гастингс утверждает, что это были вы?

– Потому что она глупая женщина, которой нравится думать, будто я влюблен в нее! Кейт, я не желаю, чтобы вы вот так меня допрашивали.

– Вы мой муж, Генрих, и обязаны хранить верность мне.

– Я верен! Но даже если нет, обязанность жены – не роптать.

– Я не собиралась роптать! – заявила Екатерина. – Вы должны были лучше следить за тем, чтобы не давать повода для сплетен.

Лицо Генриха побагровело.

– Я должен был – я должен… Кто вы такая, чтобы говорить мне, что я должен, а чего не должен делать? Я оказал вам честь, взяв вас в жены, отдав вам свое тело, и ожидаю беспрекословного послушания. Вы не имеете права осуждать меня! Я король, помазанник Божий!

– Именно поэтому вы должны быть вне подозрений! И не кричите – мои дамы услышат вас.

– Пускай! Пускай слышат, как вы забываете о своем долге передо мной!

– Генрих… – Екатерина взяла его за руку, но он оттолкнул ее.

Это было ужасно. Невозможно, чтобы они так рассорились.

– Генрих, пожалуйста… Я должна знать. Было что-нибудь между вами и леди Гастингс?

– Нет! Я уже сказал вам. Вы ставите под сомнение слово монарха?

– Нет.

Гнев ее стихал, оставляя в душе неуверенность. Екатерина готова была разрыдаться.

– Отлично! Тогда я оставлю вас поразмыслить о долге жены перед мужем!

Весь двор знал об их ссоре. Генрих избегал общества Екатерины, а при встречах держался холодно. Екатерина хотела верить в его невиновность, но, сказать по правде, уверения Генриха не убедили ее, и она отвечала ему такой же холодностью. А с сэром Уильямом Комптоном не разговаривала вовсе, но давала ему почувствовать свое неудовольствие.

Повидаться с Екатериной пришел Луис Карос, и следом за ним – брат Диего. Наконец-то эти двое были заодно.

– Ваше высочество, меня беспокоит положение дел, – сказал Карос. – Мне кажется, король старался уберечь вас от публичного унижения, и вы только ухудшаете ситуацию своим нерасположением к его другу. Боюсь, если вы продолжите вести себя так, то подвергнете опасности свое влияние на короля.

– Ставки очень высоки, – вмешался брат Диего. – Мы должны иметь в виду интересы Испании. Король Фердинанд рассчитывает на вашу милость. Пренебрегать долгом по отношению к нему – великий грех.

Но Екатерина чувствовала себя глубоко оскорбленной. Неужели никто не понимает, что это она обижена, а не Генрих? Но она ждала ребенка, испытывала тошноту и слабость, ей все это было не нужно. Екатерина осознала, что перед ней стоит выбор: ввязаться в битву, которую она не в силах выиграть, или с достоинством проглотить горькую пилюлю и восстановить свои позиции.

– Очень хорошо, – сказала она. – Я помирюсь с его милостью.

Екатерина попросила о личной встрече с Генрихом. Он пришел так быстро, что у нее возникло подозрение: вероятно, он сам желал как можно скорее покончить с этой ужасной размолвкой. Она присела в глубоком реверансе и не поднималась.

– Боюсь, я огорчила вас, – тихо произнесла она, – и искренне сожалею об этом. Я не должна причинять боль тому, кого люблю больше всего на свете.

Внезапно ее подняли крепкие руки, потом она взглянула в прекрасное лицо своего мужа, и он улыбнулся ей. На нее как будто сквозь пелену туч упал луч солнца.

– Ничего, моя дорогая. Будем снова друзьями.

Когда он наклонился поцеловать ее, Екатерина почувствовала знакомый аромат душистых трав, среди которых хранилось его белье. Внутри у нее тихонько шевельнулся ребенок – наследник, что обеспечит будущее Англии и запечатлеет любовь к ней Генриха. Только это имело значение. Теперь Екатерина знала точно: у нее хватит сил верить в крепость их брачных уз и не обращать внимания на уколы.

Восьмого октября двор переехал в Ричмонд. Округлившаяся Екатерина сидела, обложенная подушками, в кресле, а Генрих разыгрывал потешные баталии, чтобы ее развлечь. Бóльшую часть государственных дел он теперь предоставлял попечению своего олмонера[11] и казначея Томаса Уолси. Король постоянно нахваливал Уолси как способного и преданного слугу, но в грузной фигуре этого человека, в его мясистом лице и елейном голосе было нечто отталкивающее. Он всегда был любезен с королевой и брал на себя, снимая с плеч короля, многие заботы, от которых Генрих сам не прочь был отделаться. Но Екатерина не поддавалась влиянию Уолси и как могла избегала общества этого господина.

– Он сын мясника! – фыркнула Мария с презрением к простолюдинам, которое унаследовала от череды своих высокородных предков. – Не подобает такому человеку давать советы королю.

Екатерина была с этим согласна и не сомневалась, что ее мнение разделяет большинство знатных лордов при дворе. Они ненавидели Уолси за то, что тот был выскочкой незнатного происхождения и узурпировал их освященное вековыми традициями место главного советника короля. Лорды не делали секрета из своего враждебного отношения к казначею, если, конечно, поблизости не было Генриха. Однако Екатерина не хотела быть никоим образом причастной к осуждению короля или его фаворита.

– Уолси учился в Оксфорде, – заметила она Марии. – Он умен, и сомневаться в его способностях и трудолюбии невозможно. Покойный король произвел его в капелланы.

– Для священника он слишком привязан к благам земным! Любит роскошь ради нее самой.

– Король нашел уместным наградить его и продвинуть по службе, он не сделал бы этого без причины, – возразила Екатерина, удивляясь, с чего это она вдруг вступилась за Уолси.

По правде говоря, ее беспокоило, что олмонер втирается в доверие к Генриху и становится для него незаменимым, освобождая короля от множества государственных обязанностей, которые тот сам считал скучными. Она заметила, что в те дни, когда Генрих должен был посещать заседания совета, он часто отправлялся на охоту или на теннисный корт, а в дождливые дни играл в азартные игры или музицировал в своих покоях.

– Мои советники, особенно епископ Фокс, так медленно все делают, – с досадой жаловался он в упомянутый выше день.

– Так скажите им, чего вы хотите, и заставьте выполнить это, – посоветовала Екатерина, устав слышать одно и то же.

– Всегда что-то мешает мне сделать то, что я хочу, – проворчал Генрих.

Екатерина подозревала, что это всего лишь отговорка. Она ведь знала, чего он хочет на самом деле: проводить время за развлечениями в компании молодых щеголей из своей свиты, многие из которых выросли при дворе, бок о бок с принцем.

– Советники ставят меня в положение школяра, – сетовал Генрих, досадливо кривя лицо. – Ноют, что я транжирю отцовские богатства. Называют это мотовством и все время напоминают, что он собирал их долгие годы. Обвиняют меня в пренебрежении делами государства ради «фривольностей», – Генрих очень похоже передразнил интонацию епископа Фокса, – и постоянно жаждут видеть меня на своих бесконечных собраниях, а я этого не выношу.

– Но разве вы не должны присматривать за теми, кто управляет вашим королевством? – мягко спросила Екатерина.

– Они знают, какова моя воля по большинству дел. Если им нужен совет, могут прийти и спросить меня или Уолси. Уолси знает все.

Екатерина про себя вздохнула. Именно этого она и боялась. Уолси не доставлял королю хлопот и не жаловался. Он управлялся с делами, тихо приобретал влияние, и никто не успевал заметить, как многие дела государства оказывались в его руках. А Генриху он предоставлял полную свободу охотиться, строить планы славных кампаний, расточать свое наследство на пиры и писать любовные песни. Ничего из этого Екатерина не могла сказать вслух даже Марии. Ни с кем не могла поделиться своими опасениями, что Генрих слишком полагается на своего нового друга. Если так будет продолжаться, настанет день, когда Уолси захватит всю власть и сделается истинным правителем Англии.

Позже, когда они сидели за столом с Уолси и Брэндоном, Екатерина наблюдала за Генрихом. Мужчины шутили и смеялись, и она заметила, что Генрих постоянно обращается к Уолси, интересуется его мнением, а тот с нескрываемым удовольствием высказывается. Сказать по правде, Генрих предпринимал попытки вовлечь в разговор, в котором участвовал и добродушный Брэндон, и Екатерину, но ей казалось, что Уолси предпочел бы обойтись без нее.

Генрих говорил, что хочет как можно скорее вторгнуться во Францию.

– Браво! – воскликнул Брэндон, улыбаясь Екатерине.

– Величайшие победы достигаются в дипломатии, а не на поле брани, – заметил Уолси.

– Это говорит служитель Церкви! – отозвался Генрих. – Томас, я хочу завоевать славу для Англии! По праву я – король Франции и намерен покорить ее.

– Тогда я буду всеми силами содействовать вашей милости.

Сидевший по другую сторону стола герцог Бекингем потянулся вперед:

– Ваша милость может рассчитывать на поддержку родовитого дворянства!

Между ним и Уолси не было симпатии. Но Генрих проигнорировал намек и поднял кубок в сторону Бекингема:

– Мы позабавимся во Франции, а, Нед!

– Это будет знаменательный день, когда вашу милость увенчают короной в Реймсе, – проговорила Екатерина в надежде, что не будут произнесены более сильные слова.

– И вы будете рядом со мной, моя дорогая. – Генрих улыбнулся и поднес к губам ее руку. – Как обрадуется ваш отец!

Уолси промолчал. Екатерина уже и так подозревала, что по неведомой ей причине он не любит Испанию. Может быть, она и ошибалась и на самом деле он не хотел допускать именно ее влияния. Но с ним вместе, косвенно конечно, и Испании. Она всегда чувствовала на себе его взгляд – выгадывающий, рассчитывающий, оценивающий… Этот человек мог оказаться грозным противником.

Пока они разговаривали, ребенок ворочался и что было сил пинался. Екатерина положила руку мужа на свой живот, и Генрих усмехнулся:

– У нас там превосходный командир, любовь моя! Это будущий принц Уэльский и, да будет на то воля Господня, дофин Франции!

В последнее время король заказывал роскошное убранство для спальни сына и писал наставления о ежедневном уходе за ним. Он снова твердо верил, что родится мальчик. Екатерина даже перестала напоминать ему, что может быть и девочка. А себе запрещала вспоминать о крошечном мертвом тельце, которое вынесли из ее покоев меньше года назад.

За несколько недель до появления младенца Екатерине полагалось удалиться от света.

– Мой отец завел такое установление в отношении родов королевы, – сказал ей Генрих, – и я бы хотел, чтобы вы следовали примеру моей матери. В последние недели беременности ни один мужчина не должен попадаться вам на глаза, кроме меня и брата Диего. Вы должны распорядиться своими дамами так, чтобы они взяли на себя обязанности всех слуг-мужчин; они должны быть дворецкими, стольниками и пажами, и все предметы, в каких у вас возникнет нужда, следует принимать у входа в ваши покои.

Екатерина сделала, как ей велели, и теперь все было готово. В комнату доставили все необходимые вещи. В буфете стояла золотая посуда, была запасена лучина для растопки, принесен переносной алтарь. В огромном сундуке у изножья ее роскошно убранной королевской кровати лежали свивальники, крошечные чепчики, послеродовые пояса и покрывало, в котором ребенка понесут крестить, а также разное льняное белье и голландское полотно, которое понадобится во время родов. Екатерина раздумывала, не приложил ли Уолси руку и к этому.

Ее затворничество началось вскоре после Рождества. Прежде всего Екатерина прослушала мессу и помолилась о благополучном разрешении от бремени и здоровье ребенка. Потом, выставив вперед высокий живот, возглавила процессию из придворных в свой приемный зал, где с облегчением погрузилась в парадное кресло. Подали вино и вафли, после чего ее камергер лорд Маунтжой вышел вперед и низко поклонился королеве.

– Мой господин, я прощаюсь с вами и со всеми присутствующими, – произнесла Екатерина. – Настало время мне удалиться в свои покои.

Маунтжой повернулся к собравшимся вокруг придворным:

– Да будем все ради королевы молить Господа о ниспослании ей благополучного разрешения от бремени!

Раздались аплодисменты, зазвучали добрые пожелания. В сопровождении фрейлин Екатерина прошла в свои личные покои, а оттуда – в опочивальню. Дверь за ней закрыли и задвинули тяжелой гобеленовой портьерой. В камине пылал огонь, и в комнате было очень тепло: гобелены закрывали и все окна, кроме одного. На шпалерах были изображены сцены из «Романа о Розе» в обрамлении множества ярких цветов. Генрих заверил Екатерину, что там не будет ни одной мрачной или страшной фигуры, которая могла бы напугать ребенка, и распорядился на этот счет особо.

Следующие три недели Екатерина провела в своей опочивальне, лежа на роскошной кровати под балдахином, на подушках из серебристого дамаста, на простынях из тонкого батиста и алом бархатном покрывале с каймой из меха горностая и золотой парчи. Занавески и подзоры были из красного атласа с вышитыми на них коронами и гербом королевы. Это было спокойное и приятное время. Ее дамы музицировали или пели вместе с ней, читали вслух и развлекали ее последними сплетнями. Они с Марией потратили много часов за любовным шитьем крошечных вещичек для приданого новорожденного. Брат Диего охотно содействовал Екатерине в ее духовных нуждах, а Генрих приходил каждый день, чтобы посидеть с ней и рассказать, что происходит в мире за пределами ее покоев. Он суетился вокруг нее, умолял сказать, не нужно ли ей чего, и без конца заклинал беречь себя.

– Кого мы возьмем в восприемники? – спросил Генрих однажды вечером после обеда, за которым им прислуживали фрейлины.

Екатерину тронуло, что он спросил ее об этом.

– Архиепископа Кентерберийского? – предложила она, вытирая салфеткой губы.

– Превосходная идея! – одобрил Генрих. – Думаю, нам нужно также пригласить графа Суррея и мою тетушку графиню Девон.

Екатерине нравилась графиня, сестра покойной матери Генриха и принцесса из дома Йорков; а Томас Говард, граф Суррей, был дворянином старой закалки, человеком большой честности и прекрасного воспитания.

– Полагаю, мне стоит обратиться и к королю Людовику, – добавил Генрих.

Екатерина напряглась. Ей было неприятно думать, что восприемником ее бесценного ребенка станет недруг отца, но она смолчала.

– Может быть, нам стоит позвать и герцогиню Савойскую? – предложила она.

Это была та самая Маргарита Австрийская, которая вышла замуж за ее бедного брата Хуана, а потом ненадолго стала соперницей Екатерины в борьбе за руку Генриха.

– Пусть будет, как вам угодно, – согласился Генрих, светясь улыбкой. – Вы знаете, что я ни в чем не могу отказать матери моего сына.

Миновало Рождество. Для Екатерины приготовили праздничную кабанью голову и жареного павлина, пироги и свиной студень, а Генрих заходил к ней так часто, как только мог, хотя был очень занят приемом гостей, устройством пиров и прочих увеселений.

Однажды поутру он принес Екатерине подарок – подвеску с крупным бриллиантом.

– Я хотел, чтобы вы получили это до Нового года – на случай, если позже вам не представится возможности насладиться подарком, – сказал он, целуя ее.

В ответ Екатерина преподнесла ему иллюстрированную книгу для его библиотеки, которую заказала несколько месяцев назад. Генрих тепло поблагодарил супругу и описал великолепные рождественские представления, живые картины, маскарады и пиршества, пение и танцы в главном зале, происходившие под треск святочного бревна в очаге.

– В следующем году вы разделите со мной все эти радости, – сказал он ей. – Вы и наш сын. К тому времени этот брыкающийся в вашем животе малыш уже достаточно подрастет, чтобы все это заметить.

От полноты чувств Екатерина заулыбалась. Она представила себе Генриха с их сыном. Это будет прекрасный отец.

– Я сочинил новую песню, – сказал он, – и исполню ее для вас.

Генрих принес лютню, на которой играл весьма умело, и когда запел, голос его звучал сильно и чисто.

Веселье в хорошей компании

Любить не престану до смерти.

Не жалую похоть, но не откажу,

Да будет Бог рад, как я жизнь провожу!

Для развлеченья своего

К охоте, танцам, пению

Имею вожделение.

Любой хороший спорт

Подарит мне комфорт.

И нужно ль дозволение?

В песне было еще три строфы, в которых говорилось о том, что он обратит в бегство Праздность, подругу всех грехов, а сам направится по стезе Добродетели, наслаждаясь радостью и весельем в честной компании.

– Браво! – с улыбкой зааплодировала Екатерина.

Она любила эти моменты совместного музицирования в уединении.

Через несколько дней после Рождества Генрих пришел и принес нечто совершенно особенное:

– Это доставили для вас сегодня от настоятеля Вестминстера.

Генрих почтительно положил на сундук что-то завернутое в дамаст, потом развернул и вынул из свертка хрупкий, потрескавшийся синий шелковый поясок.

– Это пояс Богородицы, одна из самых ценных реликвий аббатства. Настоятель сказал, что его давали на время моей матери, а теперь он хочет, чтобы вы подержали его у себя. Он дает особую защиту при родах.

В благоговейном восторге Екатерина смотрела на пояс. Подумать только: когда-то его носила Мать Христа, а теперь она сама сподобилась особой милости надеть эту опояску в трудный момент.

– Дайте его мне, – сказала она, взяла пояс с трепетом и поцеловала его. Легкий как перышко, он источал аромат старины и благовоний. – Я буду беречь его больше жизни, – пообещала Екатерина.

Теперь она знала, что ей нечего бояться. Все будет хорошо.

В последний день года начались схватки. Сперва слабые, постепенно они набрали силу. Дамы помогли Екатерине улечься на соломенную постель и осторожно надели на ее округлившееся тело пояс Богородицы. Екатерина почувствовала себя в безопасности и возблагодарила Господа за то, что Он позволил ей выносить ребенка до конца срока.

Мучения ее продолжались много часов. Колокола отзвонили полночь, возвещая наступление нового, 1511 года. К тому часу Екатерина была совсем без сил и даже подумала, что больше ей не вынести.

– Теперь уже недолго, ваша милость, – сказала повитуха. – Скоро головка выйдет!

– Прошу тебя, Матерь Божья, пусть это закончится поскорее! – взмолилась Екатерина.

Она начала тужиться, напрягая все оставшиеся силы, чтобы явить миру своего ребенка.

– Еще раз потужьтесь! – командовала повитуха.

Екатерина опять напряглась во всю мочь.

– Хвала Господу! – закричала повитуха. – Прекрасный принц!

Глава 12

1511 год

Генрих был вне себя от радости. Он стоял, держа на руках сына, и слезы текли по его щекам.

– Кейт, я никогда не смогу отблагодарить вас! – повторял он. – Вы дали мне наследника для Англии! Он похож на меня, вам не кажется?

Лежа на своей кровати под балдахином, вымытая, облаченная в чистую ночную сорочку и безмерно счастливая, Екатерина улыбнулась ему:

– Конечно похож. У него рыжие волосы, как у вас и у меня.

Генрих положил спеленутого младенца на руки Екатерине. Это была правда: ребенок – вылитый Генрих. Она с обожанием смотрела на его маленький зевающий ротик, на губы, нежные, как бутон розы, на крошечные, похожие на звездочки руки, заглядывала в молочно-синие глаза, которые сумрачно таращились на нее. Малыш был совершенством во всех смыслах. Она положила его в королевскую колыбель – просторную, обтянутую алой тканью с золотой бахромой. Он выглядел таким крошечным рядом с нарисованными на спинке кроватки гербами Англии.

– Его нужно назвать моим именем, – заявил супруг Екатерине. – Генрих Девятый! – Король наклонился и поцеловал жену. – Вы доставили великую радость мне и осчастливили все королевство. Слышите перезвон церковных колоколов? Они будут исполнять «Te Deum» по всей стране. Мне доложили, что горожане развели костры по всему Лондону, и я распорядился, чтобы городские фонтаны наполнили бесплатным вином.

– Хотелось бы мне увидеть это! – сказала Екатерина.

– Оставайтесь здесь и приходите в себя! – распорядился Генрих.

Через пять дней после рождения маленького принца понесли крестить, одев в рубашечку, которую Екатерина привезла с собой из Испании, и обернув в пурпурное бархатное крестильное покрывало с длинным шлейфом. Быстро шедшая на поправку Екатерина лежала, опираясь спиной на подушки. Мария помогла ей надеть роскошную мантию из алого бархата с горностаевой каймой и подходящий для встречи гостей после церемонии наряд. Блистательный Генрих сидел рядом с ней в золотом и зеленом – цветах, которые выгодно оттеняли рыжину его волос.

– В Англии не принято, чтобы король и королева присутствовали на крестинах своего ребенка, – сообщил он Екатерине. – Это день крестных родителей.

Они слышали, что процессия возвращается из церкви – до них долетали возбужденный говор и радостные восклицания. Вскоре покои королевы наполнились разодетыми гостями. Послы от папы, из Франции, Испании и Венеции низко кланялись, поздравляя Екатерину с рождением благородного отпрыска. Когда герцогиня Девонская с улыбкой передала маленького принца Генриха ей на руки, чтобы она в первый раз назвала его по имени и благословила, Екатерина была совершенно счастлива.

Почтить ее пришел Луис Карос.

– Ваше высочество, вечером после крестин я был в Лондоне, люди толпились на улицах и ликовали. Слышали бы вы их! Они кричали: «Долгих лет Екатерине и благородному Генриху! Долгих лет принцу!»

– Англичане всегда давали мне почувствовать себя желанной гостьей, – отозвалась Екатерина, – чему стоит удивляться, ведь король говорит мне, что обычно они ненавидят чужаков!

Генрих объявил, что отправляется в паломничество в Норфолк, дабы возблагодарить Господа за сына в святилище Богоматери Уолсингемской.

– Она покровительница матерей и детей, – объяснил он. – Я поблагодарю ее и от вашего имени тоже, любовь моя. Отдыхайте и сосредоточьтесь на выздоровлении, чтобы скорее очиститься после родов. Я задумал большой праздник! Все должны разделить с нами радость рождения сына.

Он оставил Екатерину в покое и безмятежности, исполненной благодарности за великое благословение, дарованное Господом. А когда через неделю Генрих вернулся, она уже поднялась с ложа и суетилась в своих покоях. Ей не терпелось снова вернуться к свету.

– Кейт, как я рад видеть вас в добром здравии! – воскликнул Генрих, обнимая ее с вожделением и не обращая внимания на взгляды фрейлин: те явно полагали такое недопустимым для женщины, еще не прошедшей очищение. – Как я скучал по вас, любовь моя! Как восхитительно было бы стоять на коленях рядом с вами в Священном доме… Вы знаете, что он был построен ангелами по образцу дома Марии в Назарете? И последнюю милю паломничества требуется пройти босиком, оставив обувь в Башмачном доме. Я сделал это с радостью, со всеми остальными, но видели бы вы, в каком состоянии были мои ноги! Священную реликвию – бесценное молоко Мадонны – я тоже видел и поклонился ей. О Кейт, мое сердце не может успокоиться, я готов благодарить и благодарить без конца!

Екатерина впитывала в себя каждое слово Генриха.

– Я обязательно съезжу к ней когда-нибудь, – поклялась она. – И поблагодарю ее лично.

Генрих начал перечислять, какие торжества он задумал.

– Вы должны очиститься как можно скорее, чтобы мы могли уехать в Вестминстер и начать праздновать.

– А принц, он поедет с нами?

Генрих покачал головой:

– Я не стану рисковать нашим бесценным сокровищем даже ради вас. Здесь, в Ричмонде, воздух чище и меньше всякой заразы.

– Но я не вынесу разлуки с ним! Он такой крошечный! Ему нужна мать. – Екатерина почувствовала себя так, будто из нее выкачали все жизненные соки; никто, она была в этом уверена, не позаботится о младенце лучше ее. – Позвольте мне остаться здесь, Генрих, молю вас!

– Дорогая, ваше место – рядом со мной. Люди будут ждать вас там. Маленький Гарри в хороших руках – ни у одного ребенка еще не было лучших или более заботливых кормилиц. Вы исполнили свой долг – теперь насладитесь аплодисментами. А когда празднования закончатся, вы сможете вернуться в Ричмонд и повидаться с ним. Это недалеко.

Екатерина позволила убедить себя, хотя была едва способна вынести мысль о предстоящей разлуке. Когда момент прощания наступил, она прижала к себе малыша и поцеловала его так, будто готова была никогда не выпускать из рук. Но потом Екатерина собралась с духом, передала его на руки главной воспитательнице и позволила увезти себя обратно в Вестминстер. Но чувствовала, что сердце ее остается в Ричмонде.

– О Генрих! – выдохнула Екатерина.

Прекрасный рыцарь верхом на коне остановился перед королевским балконом, где она сидела вместе со своими фрейлинами. С перил свешивались драпировки из пурпурного с золотом бархата, который король приказал расшить золотыми «Г» и «Е» в знак любви к супруге. И вот Генрих вступал на ристалище в качестве ее заступника – сэра Верное Сердце.

Он был в своей стихии. Турниры вошли в его плоть и кровь, возможность самому принять участие в поединках приводила молодого короля в крайнее возбуждение, ведь теперь у него имелся наследник.

– Отныне и впредь я буду устраивать турниры два раза в неделю! – сообщил он Екатерине, и глаза его при этом восторженно сияли в предвкушении удовольствия. – И в каждый Майский праздник тоже!

Доспехи Генриха сверкали, накидку поверх них и конскую попону украшали «Coeur Loyal» – «Верное Сердце» и вышитые буквы «Г» и «Е». Генрих низко поклонился, сидя в седле, вытянул копье и салютовал им Екатерине. Она встала, закутанная в меха от февральского холода, и сама повязала на древко свой желтый шелковый платок. Фрейлины сделали то же своим избранникам-рыцарям. Потом Генрих послал даме сердца воздушный поцелуй и ускакал легким галопом, провожаемый радостными возгласами зрителей и восхищенными взглядами фрейлин.

Всякий раз, когда ее заступник с громким топотом мчался по площадке навстречу новому сопернику, Екатерина переставала дышать. Ей не стоило беспокоиться. Тут было много молодых людей, которые, как она хорошо знала, превосходно владели приемами опасного искусства поединков, но сегодня самым заметным среди них, самым энергичным в схватках как верхом, так и спешившись и самым азартным был ее муж. Он сражался умело, сломал больше турнирных копий, чем любой другой участник состязаний, и легко превзошел всех. Он провел несколько поединков со своими любимыми партнерами Уильямом Комптоном и Чарльзом Брэндоном и выиграл их все. Нетерпеливо следившие за этим зрители были очарованы. Друзья Генриха и публика на трибунах разразились бурей одобрительных возгласов, когда Екатерина встала, чтобы наградить подъехавшего к ней Генриха.

– Моя госпожа! – выкрикнул он, сверкая ослепительной улыбкой. – Мать моего сына!

В эту ночь Генрих и Екатерина впервые со дня рождения принца предавались любви. Екатерина беспокоилась, что все будет не так, как прежде, и Генрих найдет ее изменившейся: она еще не сбросила вес, набранный за время беременности, а ее груди несколько утратили упругость. Но она переживала напрасно. Генрих был в таком упоении, восстанавливая свои права на нее, что ничего не заметил. Он любил ее так сильно, что никакие недостатки не имели значения. И вновь она возблагодарила Господа за такого мужа.

Лелея в душе тайну, что они снова стали любовниками, и подавляя тягостную тоску по сыну, Екатерина тем не менее находила удовольствие в сложных живых картинах, которые организовал Генрих при помощи главного устроителя празднеств. Вместе со всеми зрителями Екатерина задержала дыхание, когда толпа дикарей в звериных шкурах и гирляндах из листьев буйными скачками с воем и рычанием ворвалась в зал, а вслед за ними катилась повозка, которую тянули золотой лев и серебряная антилопа. На деревянном помосте был сооружен лес со скалами, холмами, долинами, деревьями, цветами, боярышником и травой, сделанными из бархата, шелка и дамаста; из-за укрытий появлялись танцоры, одетые, как обитатели лесов, в зеленый бархат. Посреди леса возвышался золотой замок, перед ним сидел мужчина и плел гирлянду из роз для принца. Когда помост с живой картиной остановился перед Екатериной, из замка выскочили вооруженные рыцари и вызвали весь двор на арену, чтобы устроить новый турнир.

Было показано еще несколько живых картин, устроены пиры, банкеты и, конечно же, танцы, в которых Генрих проявил себя превосходно – прыгал и скакал, доказывая свою неутомимость. Он пребывал в таком воодушевлении, что приказал оставить двери в Белый зал открытыми, дабы простолюдины заходили внутрь и смотрели на торжества. Екатерина не могла оторвать глаз от мужа – он выглядел таким беззаботным и жизнерадостным. Золотые буквы «Г» и «Е» с его турнирного костюма были перешиты на пурпурный атласный дублет, чтобы он мог и теперь объявлять всему миру о своей любви к Екатерине.

Луис Карос восхитился этими инициалами:

– Они, конечно, не из настоящего золота, ваша милость?

– Я так не думаю, – вмешался граф Суррей.

– О, они золотые, уверяю вас, – сказал Генрих, – но если вы мне не верите, я докажу это! – Одним ловким прыжком он вскочил на трон, и на него обратилась сотня пар глаз.

– Дамы и господа! – провозгласил Генрих. – Некоторые из присутствующих здесь сомневаются в том, что эти накладки золотые, так что сейчас мы потанцуем, и я предлагаю вам всем попытаться снять их с меня, чтобы вы сами смогли убедиться, какие они! Дайте музыку!

Музыканты на галерее заиграли живую мелодию. Генрих взял Екатерину за руку и вывел ее в центр зала. Покружил, поклонился, обхватил за талию и пустился в пляс, а придворные пытались сорвать нашитые на его одежду инициалы. Но и простолюдины, решив, что щедрость короля распространяется и на них, устремились вперед и начали хватать и срывать с него что попало. Прошло совсем немного времени, и дублет Генриха был разорван, он стоял в рубашке и коротких штанах, беспомощно смеясь, а его добрые подданные теперь нацелились на лордов и разоблачали их, лишая нарядов.

Екатерина нашла убежище на помосте вместе с дамами из своей свиты, где к ней поспешил присоединиться Генрих.

– Не думаете ли вы, что их пора остановить? – нервно спросила она.

Генрих лишь усмехнулся:

– Пусть получат свое от моих щедрот в честь принца! Я прокричу это! Налетай! Разбирай! Матерь Божья, глядите!

Екатерина посмотрела в ту сторону, куда указывал Генрих. Сэр Томас Найвет, канцлер казначейства, карабкался вверх по колонне, чтобы избежать хищных рук толпы, и был абсолютно гол, так что дамам открывался широкий вид на его мужские достоинства. Генрих от души веселился.

– Они зашли слишком далеко, какой стыд! – возмутилась Екатерина, вставая на ноги: разохотившаяся толпа начала двигаться к помосту.

У нее на глазах двое одетых в домотканое платье детин протянули лапищи к ее дамам, пытаясь ухватить бело-зеленый шелк платьев, надетых для участия в живых картинах. Генрих тоже это заметил.

– Довольно! – проревел он трубным гласом и подал знак стражникам.

Вооруженные пиками воины мигом оказались в центре толпы, вытолкали чернь к дверям, а потом и вон из зала, оставив короля и его оборванных придворных дивиться друг на друга. Кто-то бросил бедному Найвету рваную накидку. Генрих снова засмеялся. Повисла пауза, а потом его примеру последовали остальные и не останавливались, пока стропила не задрожали, эхом отражая раскаты хохота.

– Давайте начнем банкет! – крикнул король. – В таком виде! – Он взял Екатерину за руку и повел свою веселую потрепанную свиту в зал для приемов.

Зазвучали трубы, Генрих и Екатерина возглавили процессию, которая прошествовала в главный зал. Следом за королем и королевой шли фрейлины, иностранные послы и знать. Генрих сам проводил послов к отведенным им местам, потом сел рядом с Екатериной за стол на помосте под навесом, украшенным королевскими гербами Англии.

Екатерина сомневалась, сможет ли вынести еще один пир. Ей казалось, что за последние недели она ничего больше не делала, кроме как ела и пила; она чувствовала, что каждый день прибавляет в весе. Екатерина слышала, что при французском дворе идеалом считались тонкая талия и упругий зад; что ж, зад у нее был, но она сомневалась, что ее талия когда-нибудь снова постройнеет. Генрих же вовсе не заботился о своей фигуре: та оставалась подтянутой благодаря постоянным упражнениям и разнообразным занятиям. Во время пира он голодными глазами смотрел на огромные блюда, которые ему с большими церемониями подносили. Тут были разные сорта мяса, приправленные дорогими специями и соусами, пышные пироги с толстыми корками и – самое замечательное – павлин, зажаренный и снова одетый в оперение.

Один дворянин поставил перед королем блюдо с мясом.

– Кейт, позвольте мне обслужить вас, – любезно предложил Генрих, отхватил своим ножом самые лакомые кусочки и положил их на серебряную тарелку с позолотой, стоявшую перед Екатериной. – Вина королеве!

У стола мигом появился паж с кувшином.

Екатерина подняла кубок:

– За вас, мой возлюбленный супруг!

Генрих пожирал ее глазами.

– Да будет так всегда! – заявил он. – Кейт, я написал для вас новую песню, зимнюю балладу. После обеда вы ее услышите!

– Буду ждать с нетерпением.

Генрих не мог долго сидеть на месте. Вскоре он уже ходил вокруг столов, разговаривал с гостями, потом на некоторое время исчез. Вернулся он одетым в турецкое платье, в сопровождении группы актеров, с которыми начал танцевать, к удовольствию собравшейся компании. Потом, раскрасневшийся от напряжения, купаясь в овациях, он присоединился к Екатерине за столом, как раз когда принесли десерт – огромную сахарную скульптуру в форме замка, при виде которой многие восхищенно ахнули.

– Об это можно доблестно обломать зубы, – тихо пробормотал Генрих на ухо Екатерине и вежливо махнул рукой, чтобы угощение убрали со стола, за которым сидели самые почетные гости.

После этого король безуспешно пытался скрыть веселье при виде того, как другие участники пира пытаются угоститься этой твердокаменной сластью.

– По крайней мере, вид впечатляющий, – с улыбкой заметила Екатерина.

Когда скатерть убрали и поставленные на козлы столешницы унесли, Генрих приказал дать ему лютню. Разговоры умолкли, и он запел чистым, красивым голосом.

Как остролист зеленеет

И никогда не желтеет,

Так и я во все времена

Был верен любви сполна!

Когда остролист зеленеет,

С ним рядом зелен лишь плющ,

Нигде не видать ни цветка,

Ветви голы, и ветер колюч.

Тогда своей госпоже

Торжественно обещаю:

Из всех других только к ней

Я сердце свое склоняю.

Адью, моя госпожа.

Прощайте, моя дорогая,

Пленившая сердце мое,

Знайте, вам верен всегда я!

Выводя последние строки, он встретился взглядом с Екатериной, которая едва не лишалась чувств от радости.

– Браво! – крикнула она и хлопнула в ладоши, давая тем начало шквалу оваций. – Это прекрасная песня!

– Благодарю вас, моя милая, – сказал Генрих, кланяясь и принимая аплодисменты. – Думаю, можно добавить припев, что-нибудь вроде: «Зеленеет остролист, вьется-вьется старый плющ…» Я еще не придумал последние строки.

– Еще, сир! – раздался голос с дальнего конца низкого стола; он принадлежал сэру Томасу Болейну, одному из партнеров Генриха в поединках на копьях.

– Да! Да! – поддержали остальные.

– Прошу вас, сэр! – эхом подхватила Екатерина.

Тут откуда ни возьмись появился граф Суррей и что-то тихо сказал на ухо королю. Генрих повернулся к супруге:

– Кейт, меня призывает срочное дело. Вернусь, как только смогу.

Он встал, поклонился ей и вышел вслед за Сурреем через дверь сбоку от помоста.

– Может быть, наши менестрели исполнят для нас какую-нибудь мелодию! – воскликнула Екатерина. – Давайте танцевать!

Она просидела минут пять или десять, наслаждаясь музыкой и видом плавно двигающихся вдоль зала пар, но тут вернулся Суррей, без короля.

– Мадам! – Длинное и плоское, как стена, лицо графа было мрачным. – Его милость просит вас пройти в его кабинет.

Екатерина встала, удивляясь про себя, к чему все это, и торопливо пошла вместе с Сурреем в апартаменты короля, фрейлины – следом. Когда они проходили по опустевшему залу для приемов и личным покоям, охранники вытягивались в струнку. В передней перед входом в кабинет Суррей повернулся к Екатерине:

– Мадам, его милость желает переговорить с вами наедине.

– Вы можете идти, – сказала она своим дамам и толкнула дверь.

Сердце ее было полно недобрых предчувствий.

Генрих зажег две свечи. Пляшущие огоньки освещали его заплаканное, полное горя лицо. Тогда она поняла, что он скажет ей, но приготовилась всем своим существом дать отпор этой новости, не поверить в нее. Пока слова не произнесены, ужасной правды не существует.

Генрих протянул к ней руки и заговорил. Она вдруг начала кричать, кричать без остановки, потом кто-то подхватил ее в объятия, а она погружалась и погружалась в ужасную темноту…

Она лежала на промокшей подушке, не в силах остановить поток слез, которые лились уже много часов.

– После такой великой радости… быть пораженными такой скорбью, – всхлипывала она.

– Кейт, я не знаю, что сказать вам.

Голос Генриха оборвался. Он все время был с ней, лежал рядом, безуспешно пытался утешить. Его руки снова крепко обхватили ее.

– Он не страдал, – сказал Генрих. – Его душа сейчас у Бога среди невинных.

При этих словах глаза короля наполнились слезами.

– Мы молоды, у нас будут еще другие дети, – говорил он.

– Я хочу вернуть своего ребенка! – рыдала Екатерина. – Мне нужен мой маленький сыночек! Я не должна была оставлять его. Я его мать, но меня не было рядом, когда он нуждался во мне.

– Мы не должны подвергать сомнению премудрость Божью. Если бы вы были там, то все равно не спасли бы его. Это случай, простуда… Он был совсем малыш. – Голос короля вновь задрожал, грозя оборваться.

– Пусть Бог заберет меня! – рыдала Екатерина. – Я не могу жить без него. Мне не вынести этой боли. Мой маленький мальчик… – Она не могла уняться.

Пришел брат Диего и строго заговорил с ней:

– Бог понимает твою печаль, дочь моя, но такое неумеренное переживание – это грех против Его воли. Разве святой Павел не говорил об усопших как об уснувших, а не как о мертвых? Твой сын почил в Боге и познаёт радости вечной жизни.

Из чувства долга Екатерина попыталась видеть в случившемся благо, но руки ощущали болезненную пустоту. Отчаянно мучило неутолимое желание видеть ребенка, прикасаться к нему.

Генрих был для нее единственным утешением. Скрывая свою печаль, он оставался с ней в самые черные дни скорби, поддерживал ее во время приступов бурных рыданий и пытался развлечь музыкой и играми.

– Траура при дворе не будет, – распорядился он.

Тем не менее в тот день, когда маленького принца погребли в Вестминстерском аббатстве, король оделся в черное и потратил на похороны огромную сумму. Вся эта помпезность – ночные бдения, свечи и факелы – предназначалась для одного крошечного младенца, но сыну короля полагалось быть упокоенным с великолепием среди своих праотцев.

А мать горевала о нем и причитала, затворившись в своих покоях. Сердце ее было разбито. Приданое новорожденного пришлось убрать подальше: оно не пригодилось.

Глава 13

1513 год

Читая письмо, Екатерина хмурилась. Оно было от Франсиски де Касерес: та молила, чтобы ее вновь приняли на службу. Муж ее умер, и она не желала ничего иного, кроме как быть полезной королеве.

Екатерина показала письмо брату Диего.

– Вашей милости не следует соглашаться ни при каких условиях, – строго заявил он. – От нее одни беды, и мне бы не хотелось видеть ее во дворце!

Екатерина посчитала такую строгость излишней. Казалось, брат Диего едва ли не боится Франсиски, и королева даже мимоходом подивилась: какие у него для этого причины и не отнеслась ли она четыре года назад слишком предвзято к словам своей фрейлины? Но обвинения в безнравственности в отношении брата Диего не могли быть правдивыми – Екатерина не допускала мысли, что ее духовник мог вести себя предосудительным образом. Он служил ей долгие годы, и за все это время не дал Екатерине ни малейшего повода усомниться в его добродетели.

Потом пришло еще одно письмо от Франсиски, затем еще одно. Очевидно, эта женщина не собиралась останавливаться. Она могла стать причиной осложнений, которые плохо отразились бы на королеве.

Однажды вечером Екатерина разделяла трапезу с Генрихом в своих покоях, при этом присутствовали только Уолси и Мария. Заговорили о бесчестных слугах – Уолси был вынужден прогнать одного за воровство. Екатерина упомянула о назойливости Франсиски, пересказав, что случилось несколькими годами раньше.

– Я знаю брата Диего как человека добропорядочного. Она сказала неправду. Но у нее сложилось стойкое предубеждение против него, и он опасается, не предъявит ли эта женщина новых лживых обвинений.

– Мы не можем этого допустить, – сказал Генрих. – То, что затрагивает его, касается и вас. Томас, что вы посоветуете?

Уолси сложил руки домиком у себя под подбородком.

– Почему бы не избавиться от нее, отправив за границу? – предложил он. – Если вы напишете рекомендательное письмо, место при каком-нибудь иностранном дворе ей будет обеспечено. Осмелюсь ли я дать вам совет обратиться к регенту Нидерландов?

Екатерина покачала головой:

– Боюсь, следовать таким курсом опасно. Франсиска участвовала в грязных интригах Фуэнсалиды и утверждала, что он открыл ей какие-то секреты брата Диего. Стоит ли подвергаться риску, что она устроит какое-нибудь безобразие за границей или станет распространять безосновательные слухи, которые плохо отразятся на мне? Регентша Маргарита была моей невесткой. Я бы не хотела отправлять к ней такую сомнительную личность.

– Тогда, мадам, мы пошлем ее обратно в Испанию, – сказал Уолси.

Вдруг Екатерина поняла, почему Генрих так полагался на этого человека. Ему без труда удавалось находить нужные решения и освобождать других людей от проблем. И все же, несмотря на глубокую благодарность, она не могла проникнуться к нему симпатией.

Когда Екатерина сообщила брату Диего, что Франсиска будет отправлена домой, его глаза наполнились слезами облегчения и благодарности.

– Эта женщина – чистый яд! – негромко сказал он. – Наконец-то и я, и ваша милость будем от нее избавлены.

И вновь Екатерина посчитала его волнение преувеличенным. Неужели ему есть что скрывать?

– Генрих, забудьте об этом, – говорила Екатерина, понизив голос.

Они вышли в Гринвичский парк пострелять в мишень: Генрих пустил стрелу мимо цели, лук Екатерины лежал поблизости на траве. Мягкая весенняя погода вызвала массовый исход из душных дворцовых покоев, и большая толпа оживленных придворных стояла на почтительном расстоянии, наблюдая за упражнениями.

– Какой позор! – кипятился ее супруг. – Если бы только ваш отец оказался на месте, когда был нужен. Проклятье!

Стрела попала в самый край мишени.

– Это было недопонимание, – убеждала его Екатерина, глядя, как он снова прицеливается. – Моего отца нельзя винить, обеспечение вашей армии было плохим – это факт.

Екатерина не могла допустить, чтобы ответственность за совместное неудачное выступление против Франции целиком ложилась на Фердинанда. Во всем виноват Уолси! Его хваленая распорядительность на этот раз подвела.

Генрих нахмурился – вторая стрела тоже попала не в яблочко. Он упражнялся ежедневно и был превосходным стрелком. Брэндон говорил, что Генрих натягивает тетиву с большей силой, чем любой другой мужчина в Англии, но сегодня король был слишком расстроен и не мог сосредоточиться. Генрих взял еще одну стрелу из ящика рядом.

– Это не вина Уолси, – пробормотал он. – Мой лорд в Дорсете сказал мне, что напрасно ждал атаки вашего отца с юга. – Они вели этот разговор уже не в первый раз, и все равно позорное отступление армии продолжало вызывать досаду короля. – Он жаловался, что Фердинанд растратил попусту драгоценное время, пытаясь поддержать атаку на Наварру.

Екатерина понимала: такой ход давал Фердинанду преимущество, но промолчала. Ей была невыносима мысль, что Генрих сомневается в мудрости ее отца или плохо думает о нем.

– Мой отец не виноват в том, что повальная дизентерия скосила вашу армию, – сказала она. – Если бы болезнь не распространилась так быстро, он бы пришел, я в этом уверена.

Но было ясно, что упущенного не наверстать.

– Это было бесславное отступление, – фыркнул Генрих.

– Не стоит больше об этом думать. Соберите новую армию и совершите еще одно вторжение в этом же году! Мой отец хочет того же. Вместе вы одержите победу!

Генрих прислушался к словам Екатерины. Он легко поддавался влияниям, потому что любил свою жену и жаждал видеть ее счастливой. Но до сих пор иногда замечал грусть в ее глазах, когда какие-нибудь мелочи напоминали ей об умершем сыне и боль утраты возвращалась. Но при виде того, с каким энтузиазмом ее супруг занялся приготовлениями ко второй кампании, по сердцу Екатерины разлилось тепло.

– Я сам поведу своих людей к победе! – заявил он.

Все разговоры Генриха вертелись вокруг Черного принца, Генриха V и прошлых триумфов Англии во Франции. Он не мог думать ни о чем другом, кроме славы на поле брани.

Аудиенции у королевы попросил Луис Карос. Она сразу заметила, что посол озабочен.

– Ваше величество, вам известно, что Испания так же стремится напасть на Францию, как и король Генрих, но здесь, кажется, не слишком этому рады. Олмонер любит французов и вместе с другими советниками пытается отговорить короля от войны.

– Им это не удастся. Король склонен начать войну.

– А вы, ваше высочество?

– Я тоже за это, и думаю, он ко мне прислушается.

– Хорошо. – Карос выглядел успокоенным. – Говорят, в Англии даже самые мудрые советники не могут противостоять королеве.

Екатерина подыскивала удобный момент и не упустила его. Выйдя однажды в дворцовый сад, она натолкнулась на Генриха: в компании с несколькими придворными он играл в шары, а рядом стоял Уолси и наблюдал.

– Господин олмонер, мне известно, что вы отговариваете короля от вторжения во Францию, – тихо произнесла Екатерина.

– Я за мир, мадам, не за войну. – Уолси озадаченно посмотрел на нее.

– Посол моего отца полагает, что вы благоволите к французам. – Она в упор смотрела на него, но Уолси был непроницаем.

– Значит, он неправильно меня понял, мадам. Мне бы не хотелось, чтобы вы решили, будто я хоть в чем-либо враждебно настроен к Испании. Моя цель – защитить интересы Англии. Это маленькое королевство, а в христианском мире главенствуют две великие силы: Испания и Франция. – Он терпеливо объяснял ей это, как будто женщине такие вещи трудно понять. – Дружба Англии обеспечивает баланс сил и сохраняет мир, а потому если король отдает предпочтение Испании или Франции, значит у него есть на то веская причина.

– Я с трудом могу представить себе, что он предпочтет Францию, когда женат на испанке.

– Вполне естественно, что ваша милость придерживается такого мнения. Но история показывает, что ни один союз не вечен.

– Будьте уверены, я приложу все свои силы, чтобы сохранить этот, – твердо сказала королева.

Уолси лишь склонил голову, как будто уступая ей.

– Похоже, Брэндон настроен на победу, – произнес он, возвращая внимание к игре.

Обратно Екатерина шла под руку с Генрихом.

– Не позволяйте им отговорить вас от войны с Францией, – сказала она.

– Вы разговаривали с Уолси.

– Он объяснял мне, как работают союзы, – скривилась Екатерина.

Генрих засмеялся:

– Как будто вы сами этого не знаете, любовь моя! Уолси ненавистна сама идея войны. Он переубедил бы меня, если бы мог. Но не волнуйтесь, Кейт, я не отстану от Франции, что бы он ни говорил!

Екатерина ощутила себя победительницей. Наконец-то она переиграла Уолси.

Ближе к концу весны Генрих подписал соглашение с Фердинандом и их союзником императором Максимилианом, связав себя обязательством вторгнуться во Францию в текущем году.

– Это будет замечательное приключение! – воскликнул он, полный воинственного духа.

Екатерина знала: Генрих уже видит свое победное возвращение в лавровом венке и с короной Франции.

– Более того, – добавил он, – это будет священная война, нет, Крестовый поход.

– Людовик всегда был врагом Церкви, – сказала Екатерина. К французскому королю она питала лишь презрение. – Кто еще мог бы вторгнуться в личные владения папы?

– Не бойтесь, – успокаивал ее Генрих. – Я не намерен ни отдыхать, ни останавливаться, пока он не будет разгромлен. Благодарю Господа за моего дорогого испанского отца. Я знаю, он поддержит меня и никогда не бросит.

– Я тоже окажу вам содействие, мой Генрих.

– Да, я знаю, что могу на вас рассчитывать. – Он поцеловал ее, потом стал серьезным и мрачно посмотрел на нее. – Кейт, я решил сделать вас регентом Англии. Вы будете управлять страной, пока я во Франции.

Гордость переполнила сердце Екатерины.

– Это большая честь, – прошептала она.

– Клянусь, вы будете такой же хорошей правительницей, как ваша мать Изабелла!

– Я сделаю все, что потребуется. Не подведу вас.

– Уолси отправится со мной, но я оставлю здесь архиепископа Уорхэма и графа Суррея – они будут вашими советниками. К тому же приняты все меры для защиты границы на случай, если шотландцы решат воспользоваться моим отсутствием.

– Они этого, разумеется, не сделают. Ваша сестра замужем за королем Яковом.

– Но Шотландия – друг Франции! Якову я не доверяю. Он поддерживал самозванца Уорбека против моего отца. Будьте начеку. Вы можете положиться на Суррея. Он весьма опытен. – Генрих помолчал. – Я рад, что вы ждете ребенка, Кейт. В противном случае я бы не уехал.

Екатерина погладила легкую выпуклость под распущенной шнуровкой:

– Я очень надеюсь, что это снова будет сын.

Именно эти слова Генрих хочет услышать от нее. По правде, она боялась надеяться на удачный исход этой третьей беременности. Они ждали достаточно долго: прошло уже больше двух лет с момента рождения бедного маленького Генриха. Екатерина все еще горевала о нем и знала: память о малютке навсегда сохранится в тайниках ее сердца.

– Вы должны заботиться о своем здоровье, – сказал Генрих.

Он никогда не упрекал ее за то, что новой беременности пришлось так долго ждать.

– Я буду делать все, что скажет повитуха, и стану молиться каждый день, чтобы Господь даровал нам здорового малыша.

– А я буду молиться о благополучном исходе родов, – сказал Генрих, ища губами ее губы. – Вы мне очень дороги.

– Не знаю, как я вынесу ваше отсутствие, – промурлыкала Екатерина. – Берегите себя, мой господин! Избегайте ненужного риска!

Носилки Екатерины потряхивало – ее везли вверх по крутому склону в Дуврский замок. Впереди ехал король, а позади – его лорды, офицеры и марширующие в ногу одиннадцать тысяч солдат. Вдоль дороги на всем пути следования процессии по графству Кент выстроились толпы, люди выкрикивали благословения королю и подбадривали его храбрых воинов. Наконец они добрались до границы королевства, где на белых скалах высилась, как страж, наблюдающий за морем, огромная крепость. Над ней в ясном июньском небе кружили и пронзительно вскрикивали чайки, а внизу, в гавани, где стоял на якоре могучий флот, пенились серые волны.

В главной башне древнего замка в присутствии всего двора Генрих возложил на Екатерину обязанности регента, а она дала клятву не пощадить сил в делах на благо короля и Англии.

В ту ночь Генрих разделил с ней ложе. Несмотря на беременность, она лежала в кольце его крепких рук, сознавая, что он страшится момента разлуки так же, как она. Утром, услышав, как супруг напевает в умывальной комнате военные марши, она поняла: он уже покинул ее. Тем, кто уезжает, всегда легче, чем остающимся, к тому же Генрих отправлялся на войну, которой всегда желал. У него будет много дел. К счастью, на ее долю тоже выпадет немало занятий, которые заполнят ее дни.

Король и королева прощались на пристани. Огромные военные корабли со скрипом качались на сердитых волнах, чайки кричали, и небо расстилалось над головой голубым пологом.

– Благодарю Бога за такую могучую ратную силу! – воскликнул Генрих, простирая руку в сторону колонны хорошо вооруженных воинов, грузившихся на корабли. – Вы видели когда-нибудь нечто более прекрасное, чем этот флот?

Он отвернулся от Екатерины, его ум был занят мыслями о планах кампании и грядущей славе.

Екатерина решилась быть твердой, но, когда Генрих освободился из ее объятий, не смогла сдержать слез. Неожиданно рядом с ней очутился галантный Суррей и обнял за плечи, будто защищая. Так они наблюдали за королем, всходившим на флагманский корабль: вот он обернулся помахать на прощание толпе на берегу. Никогда еще Генрих – высокий и полный энергии, с развевающимися на ветру золотисто-рыжими волосами – не выглядел таким прекрасным.

Якоря были подняты, суда величаво тронулись из гавани. Тут Екатерина ощутила тошноту. Она стояла бы на пристани, пока корабль с ее мужем на борту не скроется из виду, однако Суррей настоял, что пора отправляться.

– Наблюдение за тем, как уезжает любимый, лишь продлевает муку разлуки, – заметил он.

«Я должна быть сильной», – сказала себе Екатерина. Она была назначена хранителем королевства своего мужа и должна сберечь его для любимого. Кивнув Суррею, Екатерина отвернулась и пошла прочь от моря, высоко держа голову.

По пути обратно в Ричмонд старый граф рассказывал Екатерине истории из своей юности.

– Мне сейчас семьдесят, и я многое видел, – говорил он ей.

Суррей не делал секрета из того, что когда-то служил королю Ричарду.

– Почему бы и нет? – говорил он. – Конечно, после Босуорта я был отправлен за это в Тауэр. Почивший король спросил меня, почему я сражался за тирана, и я ответил, что он был для меня коронованным правителем и, если бы парламент водрузил корону на пень, я бы сражался за этот пень. Думаю, королю понравились мои слова, потому что вскоре меня простили и позволили служить ему. Но я был лишен права наследовать Норфолк – герцогство своего отца.

– Это очень печально, – посочувствовала Екатерина, решив поговорить с Генрихом.

Столь важный и благородный лорд должен получить вознаграждение за свои заслуги.

– Я не виню его милость, – продолжил Суррей. – Он всегда был расположен ко мне. Но есть и другие люди, которые меня не любят. Должен признать, наша неприязнь взаимна.

Разумеется, речь шла об Уолси. Екатерина знала, что Суррей его ненавидит, так же как Бекингем и многие другие лорды. Этот сын мясника поднимался все выше и выше, оттесняя их с важных постов. Но Екатерина ничего не сказала, чтобы Суррей не подумал, будто она осуждает короля. По крайней мере, влияние мастера олмонера не распространялось на спальню! Она знала: Генрих скорее прислушается к ней, чем к Уолси. Разве не было тому подтверждений?

Вскоре Екатерина поняла, что Генрих, занятый военной кампанией, не расположен к писанию писем. Она распорядилась об устройстве эстафеты, чтобы гонцы переправляли сообщения между Лондоном и Францией, однако после нескольких дней молчания не желала уже ничего иного, кроме как узнать о здоровье короля. Особенно когда ей стало ясно, что французы продвигаются вперед. Целыми днями она стояла на коленях в своем кабинете и молила Господа не оставить ее супруга своим попечением. Екатерина не могла найти покоя, пока не получит известий.

Уолси находился с армией во Франции и, конечно, знал обо всем происходящем, поэтому Екатерина написала ему, прося сообщить о короле. «Я верю, уповая на Господа, что он вскоре вернется домой с великой победой, как подобает каждому государю на свете», – завершила она свое послание.

Но прошло две недели, прежде чем Екатерина дождалась ответа. За это время она едва не лишилась рассудка от беспокойства за Генриха. Как же велико было ее облегчение, когда Уолси сообщил, что все обстоит благополучно.

Екатерина ответила, что была крайне встревожена сведениями о риске, которому подвергает себя король. Для ее успокоения Уолси написал, что следит за Генрихом, и, полная искренней благодарности, она выразила ему признательность. «Молю вас, добрый господин олмонер, напоминайте королю, чтобы всегда действовал осмотрительно, дабы, по милости Божией, не приключилось каких неприятностей. Если вы примете во внимание, в каком я нахожусь положении, не имея ни утешения, ни малейшей радости, пока не получу новостей, вы не будете в обиде на меня за причиненное беспокойство».

В августовскую жару Екатерина со своими фрейлинами занималась шитьем штандартов, флагов и нагрудных знаков для находившейся во Франции армии. Она также изготовила новое нижнее белье, чтобы послать его Генриху. Она-то знала, как он взыскателен по части свежего белья, а получить его во время военных действий не так-то просто. Екатерина шила и шила, закатав тяжелые рукава и сняв из-за жары головной убор. Ребенок шевелился у нее под поясом.

Четыре года она наблюдала за тем, как Генрих управляет Англией, и давала ему советы, впитывала в себя запутанные и нигде не записанные правила английского двора. Теперь она чувствовала себя готовой к роли регента: присутствовала на заседаниях совета, выслушивала мнения лордов и принимала во внимание их рекомендации. Большинство дел, которыми они занимались, были невероятно скучными. Она как раз обсуждала отправку сена, овса и бобов для королевских лошадей, когда в зал совета ворвался Суррей и без церемоний бросил на стол письмо:

– Мадам, шотландцы готовят нападение!

На мгновение воцарилась тишина. Все были ошеломлены, лорды в замешательстве переглядывались. Наконец Екатерина встала. Она поняла: настал ее час доказать свою состоятельность. Как дочь своей матери, она должна быть смелой и решительной.

– Значит, мы должны их встретить. Мужайтесь, господа, нам придется вступить в битву.

– Ваша милость, но не можете же вы… – Суррей умолк, не договорив. Он смотрел на высокий живот Екатерины.

– Добрый Суррей, я, конечно, не намереваюсь сама вести вас в бой, но могу собрать войско и буду поддерживать вас во всем, – задорно добавила она. – Смею напомнить вам, что моя мать, королева Изабелла, ехала верхом вместе с армией до самых родов и вскоре после них снова была в седле. Но я намерена воспользоваться вашим руководством, мои лорды.

Они поаплодировали ей за решительность и принялись обсуждать план защиты королевства. Казалось, лорды обрадовались возможности разобраться с шотландцами. Екатерина возблагодарила за это Господа. Конечно, Англия и Шотландия враждовали издавна; англичане были бы рады взять верх над королем Яковом. Какое коварство – вторгаться в Англию, когда ее правитель бьется за пределами страны во имя святого дела!

Когда наконец все было готово, набрали людей, старый вояка Суррей на коне возглавил армию.

– Я рад, несмотря на седые волосы, снова быть полезным, – сказал он Екатерине, любезно прощаясь с ней. – Горю желанием отправиться на север и проучить шотландцев. Да дарует нам победу Господь!

Екатерина смотрела вслед старому храбрецу и истово молилась о том, чтобы он вышел из битвы победителем.

Вскоре пришло известие о вторжении короля Якова в Нортумберленд.

– У него восьмидесятитысячное войско! – в тревоге сказала Екатерина архиепископу Уорхэму. – Надеюсь, мы сможем его одолеть.

– Не бойтесь, мадам. В лице лорда Суррея мы имеем непревзойденного военачальника.

И все-таки Екатерине хотелось бы, чтобы Генрих – юный, сильный, энергичный – сам был здесь и справился с этой угрозой.

Через три дня из Франции была получена восхитительнейшая новость. Генрих и Максимилиан взяли город Теруан. Потом, почти сразу вслед за этим, пришло хвастливое известие от самого Генриха о еще одной великой битве, в которой он со своими союзниками разгромил французов. «Их армии хватило одного взгляда на наши превосходящие силы, чтобы обратиться в бегство, – писал король, – потому мы называем это сражение Битвой шпор».

Екатерина задумалась: насколько значительны эти победы? Вымостят ли они дорогу в Реймс? Генрих наверняка сказал бы «да». Может быть, это предвестники более важных викторий. Она молила Бога, чтобы состоялся решающий триумф, как при Азенкуре.

Однако Екатерина не собиралась умалять достижения своего супруга. Она поспешила написать Уолси: «Король одержал столь великолепную победу, что, думаю, таких прежде не видывали. Вся Англия и особенно я должны благодарить Бога за его успехи».

Вскоре после этого Екатерина получила письмо от самого Генриха. Узнав о вторжении шотландцев, он приказывал ей со всей возможной поспешностью готовиться к защите королевства.

«Мы сделали это, и даже больше, с великим усердием, – сообщила она ему. – Ваше королевство в надежных руках».

Тем временем срок беременности увеличивался, ребенок становился все более активным. «Это, наверное, мальчик, – думала Екатерина, – по милости Божьей это должен быть мальчик».

Она отяжелела и передвигалась с трудом, но отправилась на север в Бекингем, где хотела дожидаться новостей от Суррея. Он оставил тридцать тысяч человек резерва стоять лагерем под городом, и все они до единого радостно приветствовали Екатерину, когда она приехала повидаться с ними. Спустившись с носилок, Екатерина забралась на колоду – ей помог крепко сложенный командир – и обратилась с речью к столпившимся перед ней мужчинам. Старалась говорить громко, чтобы ее голос разносился далеко. Она помнила, что много лет назад в Испании так поступала ее мать.

– Я желаю увидеть вашу победу! – выкрикнула она. – Господь Бог улыбается тем, кто встает на свою защиту, и помните, отвагой англичане превосходят все другие народы!

Как они приветствовали ее!

Екатерина остановилась у Эдварда Фоулера, богатого торговца, в его хорошо обставленном доме из дерева и кирпича – Касл-Хаусе. Именно туда однажды вечером, где-то в середине сентября, ей доставили письмо от Суррея. Трепеща, она сломала печать.

«Ваша Милость, спешу сообщить Вам, что Господь сподобил нас одержать великую победу, – читала Екатерина. – Король шотландцев и цвет шотландской знати полегли на поле брани у Флоддена».

– Благодарю Тебя, Господи! – воскликнула Екатерина и перекрестилась.

Сердце ее тяжело билось, и ребенок ворочался внутри. На такое она даже не рассчитывала.

Екатерина продолжила чтение. «Наши англичане сражались как герои. Произошло великое побоище, и десять тысяч шотландцев были убиты».

Остановившись на этом месте, Екатерина подумала о своей золовке, королеве Маргарите. Та внезапно овдовела, а ее малолетний сын, тоже Яков, теперь станет королем вместо отца. А это означает долгое регентство. Клыки Шотландии были вырваны; погибло столько приближенных Маргариты, что пройдут годы, прежде чем страна и королева восстановят силы. Англия была в безопасности. Это действительно великая победа.

Екатерина пошла в приходскую церковь Бекингема и вознесла благодарственные молитвы. За спиной у нее толпились горожане. Отдельно она помолилась за Суррея. Старый храбрец – как хорошо он выполнил свой долг! Она постарается добиться для него от короля достойной награды.

На следующий день пришло еще одно письмо от Суррея с подтверждением: тело короля Якова было найдено среди мертвых. Гонец также передал ей посылку. Когда Екатерина вскрыла ее, то обнаружила внутри королевское знамя с гербом Шотландии и разорванный, окровавленный дублет Якова. Это потрясло королеву, но она не поморщилась и не отпрянула. А приказала герольду отправить знамя и дублет во Францию королю.

– Передайте его милости, что теперь я возвращаюсь в Ричмонд, – распорядилась она.

И там по воле Божьей родится их сын. По ее расчетам, ребенок должен был появиться на свет через несколько недель. Екатерина постоянно молилась и постилась ради того, чтобы роды прошли удачно. Что еще она могла сделать для этого?

Екатерина прекратила писать, перо замерло над пергаментом. Был ранний вечер, тишина стояла в гостевом доме аббатства Уоберн, где она остановилась, прервав поездку. Темнота теперь наступала быстро, и королева приказала подать свечи, чтобы писать Генриху.

Сир, к этому времени Вам уже должно быть известно о славной победе, которую Господь даровал Вашим подданным в Ваше отсутствие. Я считаю, эта битва послужила к великой чести Вашей Милости и всего Вашего королевства, больше даже, чем если бы Вы завоевали корону Франции.

Она перечитала написанное. Не подумает ли Генрих, что она умаляет его достижения по другую сторону Ла-Манша, превознося триумф над шотландцами? Разумеется, нет! Он поймет, насколько важно это было по большому счету. Да, она оставит все как есть.

Екатерина снова взялась за перо. «Ваша Милость должны увидеть, как я держу свое обещание, посылая Вам знамя и дублет Якова. Я подумывала, не отправить ли Вам его тело, но сердца англичан не выдержали бы этого». Забальзамированный труп был помещен в чулан во дворце Ричмонда. «Лорд Суррей, мой Генрих, предвидел, какое удовольствие доставят Вам похороны короля шотландцев. Молю Бога, чтобы Он послал Вас домой как можно скорее, потому что без Вас здесь всякая радость не полна».

Она подумала, следует ли рассказать Генриху о том, что она собиралась предпринять. Станет ли он упрекать ее за такую дальнюю поездку на позднем сроке беременности? Или посчитает, что на такой риск пойти стоило? В итоге Екатерина решила, что Генрих одобрил бы ее. Ставки были так высоки, что она чувствовала себя обязанной поехать, несмотря на слабость, которую ощущала после стольких недель напряженной работы и переездов. Поэтому она написала: «И теперь я отправляюсь к Богородице Уолсингемской, которую обещала посетить много лет назад». Екатерина была уверена, что Богородица, сама мать короля, поймет, как нужен Англии здоровый наследник. Его появление прекрасно увенчало бы славные победы!

Екатерина босая приблизилась к святилищу и встала в очередь вслед за другими паломниками. Здесь, перед лицом Господа, все были равны. После ослепительного солнца снаружи у входа в церковь было темно. Но впереди, справа от алтаря, разливалось сияние – там стояла на постаменте небольшая статуя Богородицы Уолсингемской, сверкавшая драгоценными камнями, золотом и серебром и освещенная бесчисленными свечами.

В благоговейном трепете Екатерина преклонила колена, чтобы помолиться и получить Святое причастие. Взяв от нее приношение, монах вынес фиал из хрусталя и золота с какой-то похожей на сливки жидкостью.

– Святое молоко Мадонны, – тихо сказал он, поднося его к губам Екатерины для поцелуя.

Она с чувством приложилась к сосуду, в сердце моля Марию благословить ее сыном. И внезапно почувствовала уверенность, что так и будет. Сердце преисполнилось благодарностью.

Когда Екатерина вышла на солнечный свет, вокруг нее столпились люди. Они просили ее благословения и желали ей счастья.

– У вас там мальчик, госпожа моя! – крикнула ей какая-то женщина. – Я вижу это по тому, как вы его несете.

Только незнакомка произнесла эти слова, ребенок шевельнулся. «Теперь уже недолго», – подумала Екатерина, радуясь в душе словам женщины не меньше, чем обретенной в святилище уверенности. Уже почти сбылось. Только бы роды прошли удачно, а там все будет хорошо.

Генрих захватил еще один город – Турне. Суррей и Уорхэм доставили Екатерине это известие, когда она сидела в саду Ричмонда.

– Это французский город, но он лежит в отдалении от других, в Бургундии, – объяснил Суррей.

– Его милость творит чудеса, – сказала Екатерина. – Одержать столько побед! И выйти из битв невредимым. Бог действительно не оставляет его своим попечением.

– Гонец сообщил, что король после этих усилий стал бодрее, чем был прежде.

– Не знаю, как он выдерживает это, – заметил Уорхэм.

– Вы знаете короля – он никогда не может сидеть тихо и спокойно, – с улыбкой проговорила Екатерина.

Странно, но у нее сложилось впечатление, что ни Суррей, ни Уорхэм не радовались новостям так, как должны бы были.

– Теперь он перейдет к большим делам, – добавила она. – Я начинаю верить, что он действительно завоюет Францию.

– Мы все надеемся на это, мадам, – отозвался Суррей. – Но уже осень, пора военных кампаний заканчивается. Король находится в Лилле со своими союзниками. Они договариваются о том, чтобы сообща напасть на Францию не позднее следующего июня.

– Еще король желает устроить брак принцессы Марии с эрцгерцогом Карлом, – добавил Уорхэм.

– Это хорошие новости, – одобрила Екатерина. – Союз с сыном королевы Хуаны укрепит узы дружбы между двумя нашими народами.

Она с горечью вспомнила о своей сестре: та все еще томилась в Тордесильясе, от нее не поступало никаких известий. Екатерина часто молилась, чтобы Хуана зашла в своем безумии достаточно далеко и не понимала, что с ней приключилось. Задумывалась она и о том, как относится к матери Карл, не повредила ли ему разлука с ней и ужасная кончина отца. Бедное дитя – остаться фактически сиротой так внезапно, ему ведь всего тринадцать. Ее материнское сердце сжалось от боли. Дай Бог, чтобы живая и красивая принцесса Мария принесла радость в его жизнь.

– Люди одобрят этот союз, – сказала Екатерина. – Благодарю Бога, что все складывается для нас хорошо после стольких недель тревог и беспокойства.

– Все это было тяжелым испытанием для вашей милости, – поддержал беседу Уорхэм. – Вы ждете ребенка, и за это мы особенно должны благодарить Бога.

– Вы забыли, архиепископ, кто была моя мать! – Екатерина засмеялась. – Я чувствовала себя очень хорошо и вполне справлялась с делами, которые мне выпали.

– Король здесь! – крикнула Мария, едва переводя дух. – Я только что видела его с галереи, он въезжал через арку дома при воротах с небольшой свитой.

Екатерина встала, расправила складки юбки и поправила чепец. Времени переодеваться не было. Она взяла зеркало и пощипала свои бледные щеки. Как ждала она этого часа – целых четыре месяца! И как в конце концов стала бояться его.

Теперь она жалела, что не написала ему, но не было никаких гарантий, что он получит письмо на пути к дому. Да и желания писать у нее не было. А теперь слишком поздно, и он сразу все узнает…

– Кейт! Кейт!

Она слышала, как Генрих выкрикивает ее имя, слышала приближающиеся нетерпеливые шаги. Судя по звукам, он был не один. Но вот и он, с головы до ног – вернувшийся герой, выглядит таким возмужалым и прекрасным в костюме для верховой езды и как будто стал выше ростом. К тому же теперь его окружала незнакомая и манящая уверенность в себе.

– Я примчался во весь опор! – Генрих прижал Екатерину к себе, накрыл ее губы своими, не обращая внимания ни на помощников, жадно взиравших на них, ни на усмешки Брэндона, Комптона и Болейна.

– Мой господин, я так горжусь вами! – сказала она ему, когда смогла заговорить. – Глаза мои жаждали видеть вас. Прошло столько времени. Я едва могу поверить в то, что вы наконец-то здесь.

– Я скучал по вас, моя дорогая. – Генрих снова поцеловал ее, а потом промурлыкал на ухо: – Не отделаться ли нам от всех этих людей, чтобы побыть наедине?

– Мне бы хотелось этого больше всего на свете, – прошептала она.

Пока ничто в его поведении не указывало на понимание: он нашел ее не такой, как ожидал. Однако Генрих был хорошим притворщиком. Екатерина взмолилась о том, чтобы он не стал укорять ее, когда они останутся вдвоем.

Он не укорял. Вместо этого занял стул у камина и посадил ее к себе на колени, заключил в объятия и целовал, на этот раз долго и страстно.

– Боюсь, я взвалил на вас слишком много, – мягко сказал он. – Мне рассказали, что случилось. Мне очень, очень жаль. – Он обнял ее крепче.

Екатерина крепилась, чтобы не заплакать. Ничто не должно было омрачить их воссоединение.

– Мне тоже очень жаль, Генрих. Я сожалею, что не оправдала ваших надежд. Нужно было лучше заботиться о себе, но столько всего приходилось делать, и я была счастлива заниматься этим.

Нельзя допустить, чтобы муж подумал, будто она сердится на него за то, что он возложил на нее столько обязанностей.

– Это воля Божья, – сказал Генрих, и лицо его напряглось, – мы не должны роптать. Он благословил нас многим другим. Больше всего меня заботит ваше здоровье.

Екатерина вспомнила о долгих часах родовых мук, о боли, крови, маленьком хрупком тельце, которое отчаявшаяся повитуха встряхивала, пытаясь вызвать дыхание. Но младенец лишь тихо захныкал, а потом обмяк, восковой и безжизненный в руках бабки, когда сама родильница раскрыла рот в беззвучном крике…

– Я почти пришла в себя, – солгала Екатерина. – Видеть вас, мой Генрих, – это все, что мне нужно для восстановления сил.

– Благодарение Господу! Кейт, мы не должны скорбеть, потому что пришло время радости. Пойдемте, я поприветствую дам!

В эту ночь он возлежал с ней, несмотря на то что кровотечение еще не совсем прекратилось. Екатерина знала: ей надо худеть и ее груди потеряли упругость, после того как молоко пропало. Беременности сказались на ее теле. И чего ради все это?

Но Генрих получал свое удовольствие с той же страстью, что и прежде, хотя и старался быть нежным, заботясь о ее чувствах. После этого он поцеловал Екатерину и затих, обнимая ее.

Но Екатерина еще долго бодрствовала рядом со спящим Генрихом. Бог пожелал забрать всех троих ее детей! Эта мысль безмерно ее тревожила. Какой прекрасной была бы жизнь, если бы Он позволил ей сохранить их. Маленькому Генриху было бы сейчас три года, его сестре – на год больше, а последний младенец сейчас лежал бы в колыбели. У Англии было бы два наследника, а она была бы счастливой матерью и не страдала бы от боли утрат и страха за будущее.

Она завидовала Мод Парр, у которой был здоровый сын Уильям и дочь, милая рыжеволосая крошка Кейт, крестница королевы. Благословение Божье смягчило горе Мод от потери сына. Екатерине же оставалось только оплакивать потерянных детей.

Она знала, что Генрих наверняка испытывал те же чувства. Больше всего Екатерина хотела подарить ему то, в чем он так нуждался, – сына, который будет жить. Бог свидетель, она старалась как могла. Три беременности за четыре года в браке – и все же она оставалась бездетной.

«Чем я прогневала Тебя?» – продолжала она вопрошать Господа.

Разумеется, грех, повлекший за собой такое наказание, не мог не быть очевидным ей. Она снова и снова перекапывала глубины своей совести, но все в них было спокойно, а вот разум ее покоя обрести не мог.

Екатерина положила руки на мягкую округлость недавно носившего ребенка живота и заплакала обо всех рухнувших надеждах. Она не переставая думала о том маленьком мертвом тельце, которое даже не подержала на руках, и из ее груди вырвались рыдания.

Это разбудило Генриха.

– Дорогая, – сказал он, мигом насторожившись. – О дорогая… – Он повернулся и обнял ее, крепко прижав к себе. – Оставьте это в прошлом, Кейт. Такие вещи случаются. Моя мать потеряла трех малолетних детей, и все равно у нее были я и Артур, и Маргарет, и Мария.

– Что я сделала? – сквозь слезы вопрошала Екатерина. – Почему Бог забирает моих детей?

– Вы ничего не сделали. – Генрих в утешение гладил ее по волосам. – Мы ни в чем не виноваты.

– Это Божья кара!

– За что? – спросил он, отстраняясь и глядя прямо на нее.

– Я не знаю! Хотелось бы мне это понять.

Генрих закрыл глаза. Казалось, ему было больно.

И тут Екатерине пришла в голову ужасная мысль.

– А что, если наш брак может быть незаконным? – произнесла она с дрожью в голосе. – Некоторые – Уорхэм, например, – считают, что он противоречит Писанию. Но папа одобрил его. У нас есть разрешение.

– Это здесь ни при чем, – твердо сказал Генрих. – Не хотите ли вы представлять на суд Церкви всякую пару, потерявшую троих детей? Очередь была бы бесконечной. А что насчет моей сестры Маргариты? Господу угодно было забрать у нее пятерых детей. Дорогая, вы не должны относиться к этому так серьезно. Нет причин для беспокойства. Мы молоды, вам еще не исполнилось двадцать девять. У нас будут другие дети, я вам обещаю. А теперь постарайтесь заснуть и забудьте о своих страхах.

Они поцеловали друг друга на ночь, и Екатерина стала искать забвения, впрочем напрасно. Забрезжил рассвет, но она так и не сомкнула глаз. Генрих лежал к ней спиной, и в тусклом свете, лившемся сквозь окно со средником, Екатерина заметила, что его плечи тихо подрагивают.

Глава 14

1514 год

Новые лошади были великолепны. Генрих и Екатерина восхищенно следили, как грум на конюшенном дворе в Гринвиче показывал возможности двух кобыл, подаренных маркизом Мантуи.

– Браво! – крикнул Генрих, прикрывая рукой глаза от резкого июньского солнца.

– А теперь, ваши милости, они покажут искусство верховой езды в испанском стиле, в качестве приветствия для ее высочества, – объявил итальянский посланник.

Екатерина смотрела как завороженная. На нее нахлынули воспоминания об отце и брате – те были прекрасными наездниками.

В конце показа лошади отвесили поклоны ей и Генриху.

– Я послал тысячу благодарностей его милости маркизу Мантуи за этот подарок, – сказал Генрих и вместе с сестрой Марией подошел к кобылам – погладить их и дать им лакомство.

– Что вы думаете, мой дорогой герцог? – спросил Генрих, оборачиваясь к одному из своих лордов-помощников.

Это был француз герцог де Лонгвиль, захваченный в плен во время Битвы шпор и с тех пор состоявший при короле в качестве заложника, – красивый мужчина лет тридцати пяти, с темной лопатообразной бородой и высокими скулами, одетый в короткое платье пепельного цвета с пышными рукавами. Первые месяцы заключения герцог, по распоряжению Екатерины, провел в лондонском Тауэре, но Генрих, вернувшись осенью, вызвал де Лонгвиля ко двору, одарил благосклонностью и оставил при себе. Герцог пользовался большим уважением и наслаждался всеми преимуществами придворной жизни. Тем не менее это была для него золотая клетка, и ему приходилось оставаться в ней в ожидании огромного выкупа, назначенного Генрихом.

Однако создавалось впечатление, что герцог вовсе не торопится домой: всем было очевидно, что он нашел утешение в обществе Джейн Попинкур. Екатерина нахмурилась, увидев Джейн рядом с ним: вообще-то, той полагалось сопровождать свою госпожу. Но женщина эта, по общим отзывам, сама теперь была госпожой – госпожой сердца. Екатерина сделала себе мысленную заметку: надо предупредить Джейн, что ее поведение вызывающе. Уже поползли слухи, и это отразилось на ней – королеве!

– Это лучшие кони, каких я когда-либо видел, ваша милость, – сказал де Лонгвиль на прекрасном английском.

Слава Богу, свободного времени для совершенствования у него было предостаточно. Однако взгляд герцога был прикован скорее к Джейн, чем к лошадям.

– Ваша милость изволили сказать, что я могу обсудить с вами дела Мантуи, – произнес посланник.

– Не сейчас. Поговорим в другое время. Мы уже опоздали к обеду, а потом должны быть танцы.

Итальянец выглядел возмущенным. Екатерина подавила досаду: вот опять Генрих пренебрегает делами государства. И это после того, как посол проделал столь долгий путь, да к тому же с такими прекрасными подарками! Без сомнения, кончится тем, что положенные почести ему, как обычно, окажет Уолси.

Они вместе вернулись во дворец. Екатерина смолчала. В тот момент у нее были другие заботы. Она беспокоилась из-за грядущей стычки с Джейн Попинкур и раздумывала, не пришла ли пора открыть Генриху собственные приятные новости, но решила не делать этого. Брэндон, Комптон и эти повесы Николас Кэри и Фрэнсис Брайан шли у них за спиной. Брэндон, как обычно, увивался за принцессой Марией, ловя каждое ее слово. Это также тяготило Екатерину. Брэндон был уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что к чему, однако он не делал секрета из своих любовных интересов, и Мария поощряла его, несмотря на предполагаемый брак с эрцгерцогом Карлом.

Екатерина хотела дать понять Генриху, как ее беспокоит Мария. Она уже дважды говорила ему о своей тревоге, но он лишь отмахивался:

– Это безобидный флирт. Мария знает свой долг. По общим отзывам, эрцгерцог – серьезный юноша. Пусть она позабавится, пока может.

– Но, Генрих, она любит Брэндона, это ясно как день.

– Она знает, что он ей не пара.

– Пожалуйста, попросите его держаться от нее подальше.

Тогда Генрих терял терпение и начинал сердиться на нее. Казалось, он ни в чем не может отказать Брэндону.

– Они всего лишь шутят друг с другом и смеются. Брэндон ни разу не прикоснулся к ней. Он не посмеет. – В голосе Генриха послышалось раздражение. – Кейт, вы беспокоитесь о пустяках.

После пяти лет супружества Екатерина знала, когда лучше придержать язык. Она смолкла, хотя и продолжала тревожиться за эту своевольную девушку. Но Генрих не прислушается к ее словам. Потом пришла непрошеная мысль: а что, если об этом скажет Уолси?

Усиливавшееся влияние Уолси продолжало беспокоить Екатерину. Он был ей несимпатичен, и она ему не доверяла. Бывший олмонер стал епископом Линкольна, затем архиепископом Йорка. Огромные доходы с епархии позволяли ему содержать роскошный двор, который соперничал по богатству с королевским, к тому же Уолси постоянно что-то строил. Особняк в Йорке – его епископская резиденция – должен был стать вторым по величине зданием в Лондоне после дворца Ламбет; рядом с ним даже королевские резиденции выглядели скромно. А теперь он взялся за возведение собственного дворца – Хэмптон-Корт на Темзе в графстве Суррей.

Не подобало скромному сыну мясника и служителю Бога иметь так много собственности, думала Екатерина. И использовать для обогащения свой высокий ранг в Церкви тоже было неправильно. Он был лицемером, слишком самодовольным, слишком сладкоречивым, и ему явно недоставало смирения, столь необходимого и похвального для князя Церкви. Но хуже всего было то, что Уолси испытывал слишком сильные симпатии к французам. Может быть, лишь с целью противопоставить что-то ее собственному влиянию, хотя, конечно, сам он отрицал это. Екатерина не могла понять, почему Генрих, считая, что имеет права на французский престол, под чужим влиянием вел внешнюю политику, выгодную давнему врагу Англии. Впрочем, Испании тоже. Не стоит забывать об этом.

Наверное, лучше было помалкивать, но слишком многое стояло на кону. В ту ночь, после того как Генрих закончил предаваться любви, Екатерина решила, что теперь супруг в подходящем настроении и прислушается к ее словам, как бывало всегда. Она была уверена: стоит ей поделиться с ним своей новостью – и он будет готов согласиться со всем, что она скажет.

– Может быть, мой Генрих, нам не следовало сегодня любить друг друга, – проговорила Екатерина, уткнувшись в шершавую кожу его щеки.

– Ммм? Дорогая, вы плохо себя чувствуете? – спросил он, улыбаясь и целуя ее в висок.

– Самочувствие мое прекрасное, – она подняла на него взгляд, – какое и должно быть у женщины в моем положении!

Голубые глаза Генриха расширились.

– Хвала Господу, Кейт! Вы уверены?

– Уже три месяца. Я не хотела говорить вам раньше. Надо было подождать. Но теперь я знаю точно, и я очень счастлива!

Генрих обнял ее крепче и радостно поцеловал:

– Это самая приятная новость, какую я слышал после Битвы шпор! Дорогая, я так рад! Я говорил вам, что Бог нас не забыл. На этот раз все будет хорошо – я знаю! Когда это случится?

– Думаю, к Рождеству.

Они лежали и разговаривали о принце, который, Генрих не сомневался в этом, находился в ее утробе. О его будущем дворе, о турнирах, которые устроят в честь его рождения.

– Уолси должен стать крестным отцом, – сказал Генрих.

– Я бы предпочла кого-нибудь другого, – осмелилась перечить Екатерина, зная, что сейчас можно.

– Почему же нет?

– Боюсь, Уолси слишком симпатизирует нашим врагам-французам. Думаю, он противится моему влиянию и, мне кажется, постоянно работает против интересов Испании.

Она почувствовала, как Генрих напрягся в ее объятиях.

– Я так не считаю, – помолчав, произнес он. – Он верен мне и очень прагматичен, когда дело касается внешней политики. Я бы доверил ему свою жизнь и свое королевство.

– Именно это ему и нужно! Править здесь, пока вы играете роль короля.

Тут же она пожалела о сказанном.

– Кейт, вы действительно так думаете?

– Генрих, пока вы проводите время за играми и пирами, Уолси приобретает все больше влияния и узурпирует власть, которая по праву принадлежит вам как миропомазанному королю. И так думаю не только я. Уолси вызывает недовольство у многих ваших приближенных.

Генрих откинулся на подушку:

– Они просто завидуют. Ни один из них не достоин носить для него свечу.

– Генрих, вашими советниками должны быть ваши лорды. Они рождены для этого, происходят из древних родов со славной историей службы короне.

– Кейт, с незапамятных времен церковники имели влияние в этом королевстве, так же как в Испании! – с возмущением ответил Генрих. – Разве ваша мать не опиралась на монаха Торквемаду, который заставил ее основать инквизицию? Вы не имеете права судить меня. И прежде чем вы продолжите, запомните: отныне при моем дворе ценятся способности, а не родословная. Дни могущественных вельмож миновали. Я отдаю предпочтение новым людям перед старой знатью – таким как Брэндон, Болейн, Комптон и Уолси. И я готов вознаграждать за хорошую службу, а не за длинную родословную.

– Но Уолси служит вам скверно! Как можно полагаться на человека, который благосклонен к вашим врагам? И какой истинный служитель Церкви накапливает такие богатства?

– Вы повторяете слова Уорхэма, который вечно скулит и ноет что-то о богатствах Уолси. Если бы он служил мне так же хорошо! А что до влияния Уолси на мою внешнюю политику – поверьте, он не симпатизирует французам, и вы должны позволить мне самому судить об этом. Это мужские дела.

Он как будто дал ей пощечину. Никогда еще Генрих не разговаривал с ней так пренебрежительно. До сих пор он внимал ее советам, говорил, что ценит их, а теперь в одно мгновение заставил ее почувствовать, будто ее слова не имеют никакого значения. И во всем виноват Уолси. Этот умный, тонкий, беспринципный человек вытеснял ее из числа советчиков короля – с места, принадлежавшего ей по праву, и Генрих не хотел или не мог заметить этого. Как же она будет защищать интересы Испании, если муж не прислушивается к ее мнению? Что же теперь будет с доверием, которое сложилось между ними?

– Простите, если я обидела вас, мой господин, – сказала она, поворачиваясь спиной к Генриху и накрываясь одеялом.

– Вы прощены, Кейт, – добродушно ответил Генрих, как будто это она была виновата. – Я понимаю, вы сейчас склонны к капризам. Забудьте об Уолси и делах государства. У вас есть более важные дела, которые должны занимать ваши мысли, например подготовка к рождению нашего сына. – Он погладил ее по плечу, встал с постели, надел ночной халат, колпак и ночные туфли и, мягко ступая, двинулся к двери. – Спокойной ночи, Кейт.

А вслед за тем к Екатерине пришло известие о болезни супруга. Врачи с вытянувшимися лицами пришли и сообщили страшное: у короля оспа. Екатерина закачалась, будто вот-вот упадет в обморок. Ее усадили, открыли окно, принесли вина и заверили, что беспокоиться не о чем.

– Его милость крепок телом, – говорили ей. – Он скоро поправится.

«Да, – подумала она, – но не будет ли его золотисто-рыжая мужественная красота испорчена навеки?» Она умоляла о встрече с супругом.

– Об этом не может быть и речи, мадам, особенно в вашем положении. Риск заразиться слишком велик.

Так что Екатерина была принуждена многие недели ждать и страдать, терзаться неизвестностью и надеяться, что от нее не утаят дурных вестей. Что происходит там, за закрытыми дверями личных покоев Генриха? Она не могла вынести мыслей о его возможной смерти. Она потеряет своего короля, своего любимого, своего защитника, Англия останется без наследника, пока не родится ребенок, которого она носила под сердцем. Может даже начаться гражданская война, потому что немало отпрысков королевской крови могут предъявить свои сомнительные притязания на престол. И Екатерина молилась, молилась и молилась о выздоровлении Генриха.

И Господь внял ее мольбам. Через несколько недель король был снова на ногах и, как обычно, полон неисчерпаемой энергии. Он строил планы следующей военной кампании против Франции.

Из-за болезни Генриха Екатерина отложила разговор с Джейн Попинкур, но теперь вызвала ее и не предложила сесть.

– Говорят, вы слишком сблизились с герцогом де Лонгвилем. Вам известно, что он женат?

Джейн покраснела:

– Да, мадам, но он несчастен в браке.

Екатерина вздохнула:

– Это вас не извиняет. Мои фрейлины должны быть безупречными. Меж тем ходят слухи, что вы его возлюбленная, и не только в галантном смысле.

Вдруг обычно сдержанная Джейн бросилась на колени перед Екатериной:

– Я люблю его, мадам! Я живу ради него. И я уверена, он отвечает мне тем же чувством.

Екатерине стало жаль ее. Она знала, каково это – любить и знать, что счастье с любимым вероятно не более, чем путешествие на Луну.

– Дело не только в любви, – мягко сказала она. – Речь идет о соблюдении приличий. Прожив при дворе шестнадцать лет, вы должны знать, что это значит.

Джейн плакала, плечи ее вздрагивали.

– Что же мне делать? – всхлипывала она. – Я не могу бросить его!

Екатерина положила ладонь ей на голову:

– Любовные игры и ухаживания – это одно, я не имею ничего против них. Но все, что больше этого, – грех в глазах Господа. Флиртуйте с вашим возлюбленным, наслаждайтесь его обществом, будьте беззаботны и честны, но не подвергайте риску свою репутацию. И мою тоже.

Джейн схватила руки Екатерины и поцеловала их.

– О, благодарю вас, я так и сделаю, так и сделаю, обещаю!

Усаживаясь рядом с Екатериной на галерее с краю теннисного корта, принцесса Мария вся сияла: рыжие волосы блестели, зеленые глаза искрились. Генрих и Брэндон, раздетые до нижних рубашек и панталон, готовы были начать игру. Мария не могла оторвать глаз от любезного ей кавалера. Мужчины обсуждали стратегию игры, цветущая, юная и восторженная Мария пыталась вставлять фразы в их разговор. Екатерина слушала, все еще опечаленная тем, что Генрих не внял ее советам, и ей казалось, будто она смотрит на все это откуда-то из-за стекла. Ее заботы и тревоги были очень далеки от того, что занимало этих троих, и рядом с ними она ощущала себя старой и степенной. А ведь ей еще не исполнилось двадцати девяти! Тем не менее Екатерина знала, что за пять лет супружества сильно прибавила в теле и на фоне Марии выглядела бледно. Благодарение Господу, но Генрих, кажется, не замечал перемен в ней.

Мужчины заняли места на корте, Екатерина и Мария остались вдвоем следить за игрой. Для Екатерины это была возможностью поговорить с золовкой. Игра шла быстро и была яростной. Екатерина любила смотреть, как играет Генрих, как его белая кожа просвечивает сквозь тонкое полотно рубашки. Но сегодня голова ее была занята другими мыслями.

– Сестрица, – она накрыла руку Марии своей, – я заметила, вы с Брэндоном добрые друзья.

Мария вспыхнула.

– Я люблю его, – прошептала она. – И он любит меня.

– Вам не следует так говорить! – мягко укорила Екатерина, сожалея, что ее тревоги по поводу этой девушки оказались не напрасными. – Вы помолвлены с эрцгерцогом. У принцесс, как мы с вами, в таких делах нет выбора.

– Вашей милости очень повезло, – возразила Мария. – Вы вышли за моего брата, и вы любите друг друга. Но все говорят, что эрцгерцог – мороженая рыба, человек бесчувственный. Говорят, челюсти у него такие кривые, что он не может толком закрыть рот.

– Это только слухи, – с осуждением сказала Екатерина. – Я ничего такого не слышала, и он мой племянник. А если он сдержан, то заслуживает вашего сочувствия, ведь его отец умер, когда мальчику было всего шесть лет, а его мать сошла с ума и заключена в монастырь. Вашим долгом будет полюбить его и исцелить эти раны.

– Да, мадам. – Весь вид Марии выражал сомнение.

Она вовсе не была безнравственной девушкой, просто ее сердце склонилось не к тому мужчине. Екатерина в душе сокрушалась о ней.

– Мне понятны ваши чувства, – заверила она Марию. – Но ради себя самой попытайтесь отдалиться от Брэндона и проводить меньше времени в его обществе. Иначе вам придется очень тяжело, когда настанет время отправляться в Брюссель.

– Может, я никогда туда не поеду! – взорвалась Мария. – Дата не назначена.

– Вскоре это случится. Я уверена. По условиям соглашения, которое заключил ваш отец, вас выдадут замуж в этом году. Король, ваш брат, уже написал Совету Фландрии, спрашивая, готовы ли они принять вас в качестве невесты эрцгерцога. Мы ждем их ответ.

Мария сглотнула.

– Помолитесь за меня! – прошептала она.

– В этом не сомневайтесь, – пообещала Екатерина.

Она встала, улыбаясь, чтобы поаплодировать Генриху, который обыграл своего друга. Король стоял на корте, воодушевленный победой, и надевал теннисную куртку из черного бархата.

С багровым от гнева лицом Генрих ворвался в покои Екатерины и одним огненным взглядом обратил в бегство ее дам.

– Ваш отец обманул меня! – взревел он.

– Не могу в это поверить! – воскликнула она. – Мой отец любит вас.

– Ха! Вы, Кейт, сама невинность или притворяетесь таковой! Меня обвели вокруг пальца и сделали дураком в глазах всего христианского мира. Послушайте это: Фердинанд и Максимилиан, которые должны быть моими союзниками, подписали секретный договор с королем Людовиком и оставили меня воевать с Францией в одиночку. Нет, не говорите ничего, сначала выслушайте меня, а потом уж бросайтесь на защиту своего отца, потому что теперь совершенно ясно: ни один из них никогда не собирался помогать мне завоевать французскую корону. От побед, которые я одержал при Теруане и Турне, выгоду получил один только Максимилиан. А хуже всего то, что Людовик заранее договорился с ним и с вашим отцом, что мне позволят выиграть эти битвы, чтобы я отправился домой удовлетворенным и предоставил им одним преследовать свои дьявольские цели.

– Но зачем они это сделали?

Конечно, она знала, знала… Обманывала сама себя, позволяя надеждам затуманить разум. Но сейчас стало яснее ясного: ни один из этих монархов никогда не имел серьезного намерения помочь Генриху стать королем Франции. Зачем им делать это, когда они могли разделить страну между собой? Но если Генрих был обманут, то же самое произошло и с ней. Отец заморочил ей голову заверениями и обещаниями…

От стыда Екатерина не могла говорить, но это не имело значения. Генрих, вне себя от гнева, не интересовался ее мнением.

– А теперь Совет Фландрии отказывается принимать Марию в качестве невесты эрцгерцога Карла! Максимилиан нарушил соглашение, и вы, вероятно, тоже в этом замешаны, потому что ваш отец уж точно не остался в стороне. Как могли эти двое болтать чушь о совершенной любви и согласии, которые царят между нами как союзниками, когда все это время водили меня за нос! Это непостижимо! Такое ужасающее предательство, и меня-то выставили дураком. Как мог я им довериться! Больше я никому не могу верить в этом мире, кроме себя самого, и Богу это известно!

Екатерина залилась слезами. Таким она Генриха никогда не видела, и ее это потрясло.

И никогда он не обращался с ней так грубо.

– Это вы виноваты! – кричал он. – Годами вы склоняли меня к тому, чтобы я пользовался советами вашего отца. Что ж, любуйтесь, к чему это меня привело! И вы еще имели смелость осуждать меня за то, что я прислушиваюсь к Уолси, и вы обвиняли его в том, что он благоволит к французам! Вот что, мадам, больше я вас слушать не стану. Вы должны понести ответственность за вероломство вашего отца!

– Я ничего не сделала! – напоследок выкрикнула Екатерина. – Клянусь, я знала не больше, чем вы!

Генрих был неумолим:

– Вы старались как могли заставить меня принести интересы Англии в жертву Испании. Вы пытались сделать меня вассалом своего отца. Могу напомнить вам, что короли Англии никогда не уступали свое место никому, кроме Бога!

– Вы говорили мне, что цените советы моего отца!

– Я слушался вас, Екатерина, какой же я был дурак! Я следовал скорее вашим советам, чем рекомендациям Уолси. Теперь оказывается, я обвенчан с дочерью человека, который все это время был моим врагом.

– Кто мой отец, не имеет никакого значения, – в слезах говорила Екатерина, теперь уже сильно задетая. – Значение имеет только любовь и доверие, которое есть между нами…

– Не говорите мне о любви и доверии! – выпалил Генрих. – Они были преданы, и в будущем, мадам, я не буду прислушиваться к вашему мнению!

Не сказав больше ни слова, он шумно протопал к двери, вышел и захлопнул ее за собой.

Екатерина окончательно пала духом, когда рассказала о случившемся брату Диего.

– Ваше высочество, ваш долг определен, – сказал он. – Вы должны забыть Испанию и все испанское, ради того чтобы сохранить любовь короля и англичан.

– Но как быть с моей верностью отцу? – в смятении спросила она. – И что будет с союзом между Англией и Испанией, сохранению которого я обязана содействовать?

– Превыше всего – ваш долг перед мужем! – настаивал монах.

Совершенно сбитая с толку, Екатерина послала за Луисом Каросом. Было крайне важно объяснить ему, что случилось, и описать, как сердился на нее Генрих.

– Меня не должно быть здесь, ваше высочество, – сказал посол. – Король ясно дал понять мне, что мой повелитель – его враг, и лучше бы никто не видел, что я даю вам советы.

– Но я молю вас, выслушайте меня и помогите! – не отставала Екатерина, снова едва не плача. – Мне необходимо вернуть доверие короля.

– Ваше высочество, мой совет – поступать по желанию короля Генриха. Не вмешивайтесь в политику. Выполняйте свои церемониальные обязанности, управляйте своим двором. Пусть ему не на что будет пожаловаться. Вас всегда связывала большая любовь, и когда гнев короля уляжется, он вспомнит об этом.

– Но как быть с интересами Испании? Брат Диего говорит, что я должна забыть о них.

– Ваше высочество, в данный момент лучший способ для вас помочь Испании – это слушаться супруга вашего короля. Ублажая его, вы сможете как-нибудь восстановить свое влияние. На это мы все должны надеяться.

«Это будет нелегко», – подумала Екатерина после ухода Кароса. Пять лет она находилась в центре событий, Генрих доверял ей и пользовался ее советами. Он уважал ее точку зрения, а теперь будет пренебрегать ею. Об этом страшно было даже подумать.

Но хуже всего то, что теперь перед Уолси открылась возможность захватить ее место в королевском совете, и этого она вынести не могла. Но Екатерина понимала: Карос дал ей мудрый совет. Она должна проявить терпение и положиться на Господа, чтобы тот помог преодолеть этот ужасный разрыв между ней и Генрихом. А если она выносит королю наследника, то сможет и влияние вернуть. Вот чего не способен был сделать Уолси!

Зато Уолси мог выражать свое превосходство другими способами. Екатерина пришла в ужас, узнав, что он предложил новый альянс с французами. Разумеется, именно этого он все время и добивался и, раз уж она попала в немилость, тут же воспользовался моментом.

В продолжение этих долгих, ужасных недель Генрих обращался с Екатериной с холодной любезностью. Он слушал Уолси и не принимал в расчет ее мнение. Казалось, весь двор знает о его недовольстве королевой. Екатерину мучило сознание несправедливости такого к ней отношения, тем не менее она сдерживалась и, появляясь на людях вместе с Генрихом, демонстрировала радостное оживление и грацию. Наедине дело обстояло иначе, потому что Генрих почти перестал приходить в ее покои, и ей оставалось только оплакивать его отсутствие. Немало было дней, когда Мария подставляла Екатерине свое плечо, чтобы та выплакалась; много ночей она рыдала в подушку.

Возникла и еще одна неприятная сторона дела: теперь Екатерина была испанкой при дворе, где в моду входило все французское. Как ей это вынести, если англичане вслед за королем лишат ее своей любви?

Наконец, когда она уже думала, что ее разбитое сердце больше не выдержит, Генрих пришел к ней, раскрасневшийся после игры в теннис. Екатерина в надежде поднялась на ноги, полная любви и готовая все простить, сделала самый глубокий реверанс из возможных. Но нет, Генрих сохранял холодность и отстраненность.

– Кэтрин, я пришел сообщить вам, что принцесса Мария выйдет замуж за короля Людовика, – объявил он.

Уолси потрудился на славу! Убедить Генриха сдружиться с врагом, которого он еще так недавно клялся сбросить с престола! Должно быть, это потребовало каких-нибудь особых лживых ухищрений. Хотя Генрих, обозленный предательством Максимилиана и Фердинанда, был бы рад составить мощный союз против них даже с Людовиком.

Как ей удалось удержать на лице улыбку, Екатерина не знала. Бедная, бедная Мария… Потратить жизнь на этого ужасного человека, на этого французского монстра! Эрцгерцог, по крайней мере, был молод, но Людовик Французский уже давно состарился, был дряхл и слаб здоровьем. Со своей первой женой он развелся по причине ее бесплодия, а его вторая супруга недавно умерла, измученная многочисленными беременностями. Но выжили только две дочери, а так как во Франции женщины не могут наследовать трон, Людовику требуются сыновья. Утешит ли корона прекрасную девушку девятнадцати лет, которая к тому же любит другого?

Генрих пристально вглядывался в Екатерину.

– Это важнейший союз, – сказал он. – Никогда прежде английская принцесса не становилась королевой Франции. И все это благодаря тому, что я один действовал с чистейшей верой в то, что Господь одобряет мои замыслы. – Он посмотрел на нее.

– Сир, я радуюсь вместе с вами и Марией, – ответила Екатерина под его тяжелым взглядом, стараясь, чтобы ее голос не противоречил смыслу слов. – Когда свадьба?

– В октябре. Лонгвиль ведет переговоры от лица Людовика. На следующей неделе здесь, в Гринвиче, состоится свадьба по доверенности. Я надеюсь, вы в добром здравии и сможете присутствовать.

– Я чувствую себя хорошо. Теперь плод уже быстро растет.

– Хвала Господу!

В глазах Генриха промелькнула искра тепла, и на какое-то мгновение Екатерина решила, что он отбросит холодность и хотя бы жестом выразит свою привязанность к ней. Однако супруг лишь поклонился и вышел.

Но все же они свиделись. Лед был сломан, и теперь от нее зависело, сумеет ли она снова завоевать его любовь и уважение. Ей следовало подавить свою ненависть к французам, собраться с силами и терпеливо вынести все эти церемонии. Когда к ней пришла плачущая Мария – а Екатерина знала, что так будет, – она убеждала принцессу слушаться короля и быть довольной участью, какую он ей уготовил.

Поведение Джейн Попинкур не вызывало у Екатерины нареканий: та показывала, что прислушалась к советам своей госпожи. Теперь она одолжила свою фрейлину Марии, чтобы та помогла принцессе совершенствовать французский. Герцог де Лонгвиль тоже был причастен к устройству этого брака, но Екатерина надеялась на осмотрительность влюбленных. Она напомнила Джейн о ее обещании.

– Уверяю вас, мадам, я не сделала ничего, за что вы могли бы упрекнуть меня, – сказала девушка.

Екатерина поверила, что фрейлина говорит правду. Перед самой свадьбой ничто не должно было бросить тень на репутацию Марии.

Жарким августовским днем Екатерина величаво восседала рядом с Генрихом и наблюдала за тем, как архиепископ Уорхэм соединяет священными узами брака принцессу и короля Франции, которого представлял великолепно одетый герцог де Лонгвиль. На королеве было платье пепельного цвета из переливчатого атласа, со стянутым золотыми цепочками лифом, чепец из золотой парчи. Вместе с королем и всем двором она проследовала в церемониальную опочивальню. Там Марию в свадебном платье уложили на кровать под балдахином, и рядом с ней улегся де Лонгвиль. У каждого одна нога была оголена до колена. Под всеобщими жадными взглядами Лонгвиль приложил свою обнаженную голень к голени принцессы. Джейн Попинкур при виде этого залилась краской.

– Теперь мы можем считать брак заключенным, – с оттенком удовлетворения произнес Генрих.

При этом он улыбался архиепископу Уолси, чье лицо сияло триумфом. Екатерина понимала: сейчас не время пытаться бросить вызов его влиянию и любая попытка принести пользу Испании лишь повредит ее собственным интересам. Так что она невозмутимо сидела на троне, улыбалась, кивала и обменивалась любезностями с окружающими, как будто в ее мире царил полный порядок.

Екатерина помогла Марии составить список тех, кого золовка хотела взять в свою свиту, чтобы эти люди сопровождали ее во Францию. Его должен был одобрить Людовик.

– Не будет ли возражать ваша милость, если я возьму с собой Джейн Попинкур? – спросила Мария. – Я очень полюбила ее, и она будет рада возможности вернуться во Францию. Кроме того, вместе со мной отправляется один лорд, к которому она неравнодушна.

– Женатый лорд, – заметила Екатерина. – Что ж, я не стану ее удерживать. Возьмите ее, я даю свое благословение.

Уолси просмотрел список и кивнул, а потом и Генрих его утвердил. Но через две недели бумага вернулась назад, и имя Джейн Попинкур было вычеркнуто рукой самого короля французов. Мария сильно опечалилась. Она очень ценила дружбу Джейн и полагалась на эту женщину, рассчитывая, что та поможет ей освоиться с этикетом и обычаями при французском дворе.

– По сведениям Уолси, наш посол в Париже предостерег короля от распутства Джейн, сказав ему, что она состоит в любовной связи с де Лонгвилем, – сказал Генрих жене и сестре. – Кроме того, на свадьбе короля будет присутствовать сама мадам Лонгвиль.

– И ничего нельзя сделать? – взмолилась Мария.

– Нет. Людовик написал мне в очень твердых выражениях. Он утверждает, что его единственной заботой является благополучие его новой королевы. А в качестве утешения, дорогая сестрица, он прислал вам это.

Генрих передал Марии серебряную шкатулку. В ней на подушечке из мягчайшего флорентийского бархата лежал самый большой бриллиант, какие Екатерина когда-либо видела. К нему была присоединена сверкающая жемчужная подвеска.

Мария ахнула.

Генрих жадно рассматривал украшение.

– Это знаменитый бриллиант «Зерцало Неаполя», он стоит по меньшей мере шестьдесят тысяч крон! – сказал он сестре, и в голосе его слышались нотки зависти. – Ты счастливейшая из женщин!

Мария обрадовалась подарку и заявила, что наденет его на свадьбу. Но тут же осеклась: вспомнила, что вскоре ей придется отправиться в чужую страну, выйти замуж за незнакомца, оставив здесь не только Брэндона, но и любимую подругу. Екатерина заметила, как Мария отвернулась, чтобы Генрих не угадал ее чувств. И она могла представить себе, что будет чувствовать Джейн Попинкур, когда потеряет своего возлюбленного, который отправится со свадебным кортежем во Францию.

Екатерина стояла рядом с супругом на продуваемой всеми ветрами пристани в Дувре. Они провожали Марию. По крайней мере на этот раз Генрих не уплывет прочь и не оставит ее одну, сказала она себе. На корабли уже погрузили бессчетное количество сундуков; офицеры и слуги были на борту, а фрейлины дрожали на ветру, ожидая, когда смогут вместе с принцессой подняться на палубу. Октябрьская погода была ужасна, и двор задержался в Дувре на целых две недели, дожидаясь, когда уляжется шторм. Екатерина молилась о том, чтобы это затишье продержалось, пока ее золовка не доберется до Франции. Ей не забыть, как сама она была напугана и как ее тошнило во время морского перехода в Англию.

Мария, сосредоточенная и побледневшая, прощалась с придворными лордами и леди. Когда очередь дошла до Брэндона и тот с поклоном поцеловал ей руку, никто не догадался бы, что для них обоих это был миг наивысшей печали. Мария проявила восхитительное самообладание. Жизнь не была добра к сестрам Генриха: вот Мария принуждена покинуть любимого человека, а в Шотландии жила Маргарита, потерявшая нежно лелеемого короля Якова в кровавой битве при Флоддене. А потом, как им стало известно только месяц назад, вышла замуж вторично – за графа Ангуса и утратила опекунство над своими сыновьями. Шотландская знать была в ярости: они ненавидели нового супруга королевы и стремились не допустить его влияния на юного короля.

Тут же стояла Джейн Попинкур. Она почти не пыталась скрывать свою печаль, когда герцог де Лонгвиль отвесил ей вежливый поклон и бесстрастно поцеловал руку на прощание. Как ей, должно быть, хотелось обнять его в последний раз, поцеловать в губы… Екатерина отбросила эти мысли и сказала самой себе: так будет лучше.

Между тем Генрих все больше нервничал, и Екатерина догадалась: несмотря на все его речи о важности союза с Францией, он боялся расставания с сестрой. Когда для Марии настал черед прощаться с братом и попросить его благословения, у того на глазах стояли слезы.

– Не грусти, брат, – сказала Мария. – Молю Бога, чтобы мы скоро снова встретились.

– А я молюсь о том, чтобы Людовик оказался для тебя хорошим мужем, – с большим чувством ответил Генрих.

– Хороший муж – это благословение Господне, – заметила Екатерина.

Но, бросив взгляд на Генриха, испугалась: в его глазах читалось страдание.

– Хочу попросить вас об одной вещи, – сказала Мария. – Молю вас оказать мне эту милость. Король Людовик – старый, больной человек, как все говорят. Если он умрет, дадите ли вы мне обещание, что следующего мужа я смогу выбрать сама?

– Забавно отправляться на собственную свадьбу и думать о вдовстве, – отозвался Генрих и выдавил из себя смешок. – Очень хорошо, я обещаю. А теперь я вверяю вас воле моря и супруга вашего, короля, и да пребудет с вами Господь!

Когда Мария в сопровождении своей свиты поднималась по сходням, Екатерина заметила темноволосую девочку: та держалась позади всех дам и со страхом смотрела на пенящиеся внизу воды.

– Похоже, эта юная фрейлина не хочет садиться на корабль, – сказала Екатерина.

– Это дочь Болейна, Мария, – ответил ей Генрих. – Она недавно при дворе.

– У него ведь две дочери? – Как хорошо было снова беседовать с Генрихом.

– Да. Младшая живет при дворе эрцгерцогини Маргариты в Брюсселе. Он говорит, что она очень хорошо воспитана.

Екатерина не задержалась мыслями на малышке Болейн. Она вспоминала эрцгерцогиню, дочь Максимилиана, в те далекие дни, когда юная Маргарита была замужем за инфантом Хуаном. В памяти Екатерины она осталась шумной, вечно смеющейся, полной жизни девушкой. По всеобщим отзывам, Маргарита повзрослела и превратилась в грациозную и умную женщину, которая исполняла обязанности регента вместо своего отца в Нидерландах и растила племянника Екатерины, эрцгерцога Карла. Хотелось бы повидаться с ней еще раз.

Мария Болейн была уже в слезах. Ее отец, выйдя вперед, резким тоном приказал ей поспешить на корабль, шикал на нее и подгонял идти вверх по сходням. Екатерина покачала головой: ей было жаль ребенка. Она знала Томаса Болейна как человека амбициозного, озабоченного своим успехом при дворе. Генрих любил его безмерно. Болейн был хорошо образован и наделен многими способностями, полезен как дипломат благодаря владению иностранными языками, к тому же слыл опытным турнирным бойцом, что обеспечивало ему благосклонность повелителя.

– Она пошла, – с усмешкой заметил Генрих. – Вы можете не сомневаться в Томе Болейне, он своего добьется. Никто не сравнится с ним в искусстве убеждать. Браво, Том! – провозгласил король, когда сэр Томас подошел к нему, качая головой.

– Дерзкая девчонка! – пробормотал тот. – Какой толк в дочерях, если они не делают то, что им велят? Я говорю, счастливо сбыл ее с рук, а, Гарри?

Король захохотал, но Екатерина посчитала, что Болейн слишком фамильярничает. Она не любила этого человека и не доверяла ему. Даже Генрих сказал однажды, что прежде всего Болейн действует ради выгоды.

Вот сэр Томас присоединился к своей жене Элизабет Говард, дочери Суррея. Легко было заметить, что когда-то эта женщина с овальным лицом, тонкими чертами и темными глазами была красавицей. Много лет назад придворный поэт Джон Скелтон посвятил ей стихи, еще не забытые при дворе. Екатерина читала их и была потрясена намеками на то, что леди Болейн не отличалась примерным поведением. Стоит ли удивляться, что она редко появлялась при дворе, если люди говорили о ней такое. Сегодня у леди Болейн была причина выглядеть несчастной, ведь она приехала проводить дочь. Тем не менее Екатерина почувствовала, что между мужем и женой существует какая-то отчужденность.

Но думать об этом королеве было некогда. Корабль отчаливал, принцесса и ее фрейлины махали руками и посылали воздушные поцелуи, уносимые ветром. Джейн Попинкур рыдала на плече Исабель Варгас. Генрих поднял руку на прощание, по его щекам текли слезы.

Екатерина потихоньку сплела его пальцы со своими, он не противился.

Вскоре после возвращения двора в Гринвич Луис Карос потребовал срочной аудиенции у королевы.

– Он хотел бы поговорить с вами наедине, мадам, – сообщил ей лорд Маунтжой.

– Очень хорошо, проводите его сюда, – приказала Екатерина.

Карос, этот опытный дипломат, казалось, был в крайнем смятении. Он стоял перед Екатериной напряженный и хмурый.

– Ваше высочество, мне нужно обсудить с вами одно деликатное дело. Могу я говорить свободно?

– Несомненно, – ответила Екатерина, удивляясь про себя: что ее ждет?

– Это касается вашего исповедника брата Диего. Он относится ко мне с большим недоверием.

– Увы, он всегда считал, что вы добиваетесь его удаления от двора.

Последовала пауза.

– Я бы и впрямь этого хотел, ваше высочество, – сказал Карос. – Боюсь, он повредился умом.

– Лучше объясните, что вы имеете в виду.

– Брат Диего, что вполне естественно, имеет заметное влияние на ваше высочество, но делает все возможное, чтобы не позволить мне и другим получать аудиенции у вас. Становится все труднее видеться с вами; почти каждый раз он не пускает меня, говоря, что вы молитесь или не расположены к встрече. Ваши слуги боятся его. Они не смеют ему перечить, потому что знают: он может прогнать любого, если пожелает.

Екатерина слушала посла со все возрастающим недоверием.

– Превосходно, боюсь, вы так же повредились умом в отношении к брату Диего, как, очевидно, он – к вам. Мне бы хотелось, чтобы оба вы постарались примириться и стать друзьями. Дело дошло до такой точки, где я уже чувствую себя виноватой, если выкажу предпочтение одному из вас.

– Ваше высочество, вы не все знаете о брате Диего, я бы постыдился говорить о таких вещах. Но я в жизни не встречал более безнравственного человека.

Это было невыносимо.

– Вы наслушались сплетен! – наставительно оборвала его Екатерина. – Мне известно, что послы именно этим и занимаются, но, умоляю вас, будьте рассудительны. Я знаю, люди плохо отзываются о брате Диего, но это все ложь и зависть. Уверяю вас, он хороший человек, а вовсе не безнравственный.

У Кароса был такой вид, будто он ужасно хочет сказать больше, но Екатерина не собиралась и дальше выслушивать его жалобы. Монах исключительно верно служил ей и заслужил ее доверие.

– Вы говорили, есть еще какое-то дело, – твердо сказала она.

– Да, ваше высочество. – Последовала долгая пауза.

– Ну же?

– Я получил донесение от венецианского посла в Риме. Это вполне может оказаться безосновательным – вы знаете, как искажаются факты при передаче, – но в августе в папской курии распространились слухи. Думаю, вам нужно ознакомиться с этим.

Он вынул из-за пазухи письмо и передал его Екатерине, потом отступил назад.

Екатерина увидела печать с венецианским львом. Она быстро пробежала письмо глазами, потом перечитала еще раз – вслух и не могла поверить.

Король Англии намерен развестись со своей женой, потому что она не способна иметь детей, и жениться на дочери французского герцога де Бурбона. Говорят, он собирается аннулировать свой брак и получит от папы желаемое.

Екатерина заметила, что ее трясет. Она вернулась мыслями к тому прошлогоднему разговору с Генрихом, когда высказала свои опасения по поводу законности их брака. Тогда он уверял ее, что беспокоиться не о чем. Однако Екатерину пробрала дрожь. Неужели она сама возбудила в супруге сомнения?

Отчаянным усилием она постаралась сохранить спокойствие.

– Этого не может быть. Ясно, что эти слухи не имеют под собой никакого основания. Задолго до августа его милость знал, что я ношу для него ребенка. Он никогда не решился бы на развод со мной, особенно притом что оба мы молимся о даровании нам сына.

– Конечно нет, ваше высочество. Невозможно помыслить о том, чтобы в такой момент король затеял процесс и обратился к папе. Мы все молимся о рождении принца.

Екатерина была рада отделаться от Кароса. Мысли ее были в смятении. Возможно ли, что тогда, в июне, Генрих в озлоблении наговорил что-то такое, что было воспринято как желание отделаться от нее? В таком случае Уолси, конечно, ухватился бы за эту идею. Он всегда видел в ней соперницу и вполне мог придать более серьезное значение высказываниям своего повелителя. Неужели он прощупывал почву на предмет возможности аннулирования брака? Уолси был бы рад избавиться от нее по многим причинам. Она знала: за его внешним добронравием скрывается глубокая порочность, и потому недолюбливала его, и это было ему известно. Но не только в этом состояло дело.

Екатерине хотелось бы поделиться своими опасениями с Генрихом, но между ними только-только восстановилось хрупкое согласие, и она боялась все испортить. Генрих напоказ изъявлял заботу о ее благополучии, каждый день приходил к ней и справлялся о самочувствии, часто клал руку на ее живот, чтобы ощутить, как шевелится ребенок. Он снова стал оказывать ей знаки внимания и уважения как своей королеве. Однако Екатерина чувствовала, что супруг не простил ей измену отца. Бóльшую часть времени он охотился, проводя короткие ноябрьские дни в седле, а по вечерам играл, танцевал или любезничал с дамами, часто из ее свиты. Он всегда делал это, полагая флирт с фрейлинами своей рыцарской обязанностью, и Екатерина никогда не видела в этом беды. Но теперь почувствовала угрозу. На седьмом месяце беременности она не могла соперничать с молодыми женщинами, которые вились вокруг ее мужа – все грациозные лилии в полном цвету. Что ни говори, он был всего лишь мужчина, а в молодости все они охочи до чувственной любви. Устоять перед такими искушениями трудно, особенно учитывая то, что Генрих столько месяцев воздерживался от посещения ее ложа. Тем не менее давнишняя ссора из-за леди Гастингс научила ее: верность супруга сомнению лучше не подвергать, и большинство замужних фрейлин королевы придерживались мнения, что жены должны закрывать глаза на измены мужей. Так что лучше ей помалкивать и сохранять свое достоинство.

До рождения ребенка еще оставалось время, и Екатерина несколько раз в день опускалась на колени и молила Бога о сыне. Если у нее на руках появится наследник, она будет прощена и все снова станет хорошо.

А вот что произойдет, если и этот ребенок умрет, она не смела и думать.

Глава 15

1514–1515 годы

С уст придворных не сходило имя Бесси Блаунт. Очаровательная шестнадцатилетняя девушка, дальняя родственница лорда Маунтжоя, была одной из фрейлин королевы, и ничего удивительного, если окружающие отмечали ее красоту. В отличие от своих образованных родственников, Бесси не блистала умом, но, мягкая, добрая и покладистая, она привлекала всеобщую любовь.

Как оказалось, покладистой она была даже чересчур. Екатерина невольно ловила ухом перешептывания своих фрейлин, и в доносившихся до нее отрывочных фразах имя Бесси связывалось с королем. Осознание этого так ее потрясло, что она удалилась в свою спальню и села на кровать, дожидаясь, когда успокоится разбушевавшееся сердце. Королева взяла зеркало и посмотрела на свое отражение. Полная усталая женщина с печальными глазами. Стоит ли удивляться, что Генрих поглядывает на сторону?

Она пришла в такой ужас, что не способна была даже заплакать. Чем она сможет привлечь его на восьмом месяце беременности, измученная печалями и тревогами? Неужели ему не дороги воспоминания о пяти восхитительных годах, когда они были всем друг для друга? Нет, не мог он забыть, как сильно любил ее. И с Бесси Блаунт – это всего лишь флирт, мимолетная фантазия, чтобы отвлечься, пока ложе супруги для него под запретом.

Екатерина и сама не знала, сколько просидела так. Вечерние тени уже удлинились, когда она наконец встала, расправила покрывало на постели и задвинула шторы, даже не замечая, что выполняет обязанности слуг. Потом, исполненная решимости не дать сломить себя этому последнему испытанию, она призвала своих дам и приказала им обрядить себя в пышное платье, ибо собиралась этим вечером почтить двор своим присутствием. Должен был состояться ужин в зале для приемов, а потом музыка и танцы. Ради этого Екатерина облачится в дерзкие оттенки красного.

Она распорядилась, чтобы подготовили ванну, села в нее, застланную голландским полотном, на мягкие губки, и блаженствовала в ароматизированной травами воде, пока сестры Варгас растирали ее кастильским мылом.

– Я надену платье из алого бархата, у которого рукава с разрезами. Мария, принеси, пожалуйста, мой крест с жемчужиной и ожерелье из четырехлистников.

Мария настороженно посмотрела на нее:

– Принести ли вашей милости брошь для корсажа?

– Да, с вензелем Христа. И я хочу, чтобы волосы у меня были распушены на висках и заплетены на затылке. Принеси мою венецианскую шапочку, пожалуйста.

Екатерина понимала, что слишком блюдет свое достоинство, но не могла облегчить свою ношу и довериться хотя бы Марии. Сделай она это, потом было бы не унять слез.

Когда приготовления закончились, Екатерина осталась довольна своим видом. Платье имело низкий вырез и выгодно подчеркивало округлость живота. Она покусала губы, чтобы они стали краснее, слегка брызнула на себя дамасской розовой водой. Одобрительно улыбнулась дамам, которые должны были сопровождать ее, одетые в черно-белые платья.

Екатерина не сомневалась, что Генрих, поднимая ее из реверанса и целуя, находился под впечатлением.

– Кейт, вы прекрасно выглядите.

Впервые за долгие месяцы король назвал ее Кейт, и она посмела надеяться, что наконец-то будет прощена.

Они вместе сидели за столом и весело болтали. За ужином Бесси Блаунт не было, она появилась позже, когда придворные собрались в зале для приемов на танцы. Екатерина увидела ее на другой стороне зала в обществе Комптона, Элизабет Кэри и Брэндона, новоиспеченного герцога Саффолка. Они все смеялись, Саффолк явно нашел чем утешиться после разлуки с Марией. Герцогства и двух милых дев вполне хватило ему, чтобы развеять печаль.

Видя, как Бесси кокетничает с ним и Комптоном, Екатерина разуверилась, что Генрих мог иметь интерес к этой девице, по крайней мере серьезный. Один раз она заметила, как Комптон поманил Генриха к ним, но тот покачал головой и повернулся к Екатерине. Он просиживал рядом с ней каждый второй танец, а в промежутках приглашал спуститься на площадку всех замужних дам по очереди, полагая это долгом приличия. Ни разу Екатерина не заметила, чтобы он хотя бы взглянул в сторону Бесси.

Все в прошлом, сказала себе Екатерина. Так должно быть. Может, ничего вообще и не было.

Двумя днями позже Генрих пришел повидаться с Екатериной.

– Кейт, мне необходимо обсудить с вами одно серьезное дело. Некоторые ваши придворные приходили ко мне в слезах и жаловались, что ваш исповедник блудит с женщинами. Кто-нибудь говорил вам об этом?

– Брат Диего блудит? – переспросила Екатерина, отложив в сторону роскошный чепец, к которому пришивала подкладку. – Никогда в такое не поверю. Но мне известно, что некоторые из моих слуг завидуют его влиянию, и я не исключаю, что они могли все выдумать.

«Или Карос», – подумала она, но упоминать его не стала, чтобы не давать Генриху повода для дальнейшего недовольства Испанией.

– Не возражаете, если я сам его расспрошу? Ничто не должно затрагивать честь моей королевы.

– Конечно не возражаю, – согласилась Екатерина.

При этом она не сводила глаз с Бесси Блаунт: склонив светловолосую головку, та шила напрестольную пелену.

– Во что бы то ни стало расспросите его.

Королева кивком подозвала пажа и послала его за монахом.

Когда брат Диего услышал, какую напраслину на него возводят, его смуглое лицо побагровело от гнева.

– Я отрицаю это, сир! – прорычал исповедник.

– Тем самым вы, верно, намекаете, что к вам плохо относятся? – уточнил Генрих.

– Именно так. И если ко мне плохо относятся, то к королеве – и того хуже!

У Генриха вытянулось лицо, брови нахмурились. Опасался ли ее супруг, что монах сейчас отбросит осмотрительность и обвинит короля в блуде с Бесси Блаунт?

– Вам бы лучше объясниться, – сказал король, – и будьте осторожнее. Я не позволю вам бросать на кого-либо тень подозрения без достаточных причин.

Брат Диего смотрел на короля почти с ненавистью:

– Я имел в виду, ваша милость, что вам бы следовало получше присмотреться к моим обвинителям, прежде чем слушать их наветы. Я знаю, кто они и что они злятся на меня за отказ в отпущении грехов. Их следует удалить со службы ее милости. Одна из них клятвопреступница и изменница, у другой внебрачный сын, а третья ведет безнравственную жизнь.

– Значит, ничто вас не связывает ни с Томасиной Хаверфорд, ни с Сесилией Свон?

Екатерина вздрогнула от неожиданности. Король назвал имена ее прачек!

Брат Диего тоже опешил. И опроверг слова короля после слишком долгой паузы, чем и воспользовался Генрих.

– Ах, вы просто занимались с ними, наглец, так да или нет?

– Нет, сир, я ничего не делал! – огрызнулся монах.

– Я вам не верю и не допущу, чтобы честь моей королевы задевал хотя бы легкий намек на скандал. Вы уволены со службы и немедленно вернетесь в Испанию.

Екатерина собралась было протестовать, но брат Диего опередил ее:

– Ваша милость, это несправедливо. Девять лет я верно служил королеве. Ради нее я вынес много зла. Теперь, ваша милость, вы объявляете меня распутником. Клянусь святым Евангелием, это обвинение ложно! Никогда я не имел ничего общего ни с одной женщиной в вашем королевстве. Меня признали виновным, даже не выслушав! Оклеветавшие меня – мои враги, бесстыдные негодяи! И все же я желал бы забыть обо всех этих нападках и готов остаться в услужении у королевы, если вы хотите этого, но только при условии, что меня выслушают честные судьи.

Никто и никогда, Екатерина была в этом уверена, не говорил с Генрихом в такой снисходительной манере, и неудивительно, что король побагровел от ярости.

– Вы готовы? Вы желали бы забыть… Вы что же, подвергаете сомнению справедливость моих суждений? Я не честный судья? – Он едва не лопался от бешенства. – Убирайся! Во-о-он!

Брат Диего поклонился:

– Как будет угодно вашей милости. – Голос его дрогнул. – Где бы я ни оказался, я буду молиться, чтобы у вас родились сыновья. – Он отвесил поклон Екатерине. – Да пребудет с тобой Господь, дочь моя.

После этого исповедник ушел.

Генрих все еще кипел от гнева:

– Этот человек лжец, да к тому же еще и бабник!

– Если это правда, у вас не было другого выбора, кроме как прогнать его, – выдавила из себя Екатерина, пытаясь свыкнуться с разоблачением монаха.

– Это правда, – упорствовал Генрих. – Женщины, о которых шла речь, пожаловались, что он донимает их. Он фамильярничал с ними в исповедальне, пытался соблазнить их. Я не стану вдаваться в подробности.

За пределами королевской спальни Генрих стыдился обсуждать такие вещи.

Екатерина вспомнила те времена, до ее замужества, когда брат Диего прикасался к ней и она принимала это просто за попытку утешить. Заключалось ли в этих жестах нечто большее? Она с трудом могла заставить себя поверить в это, однако…

– Неужели я оказалась так глупа? – прошептала она после долгой паузы. – Значит, Франсиска была права и дон Луис тоже? Но я отказывалась принимать их доводы. Что же получается, я поступила с Франсиской несправедливо?

– Вы слишком исполнены добродетели, чтобы видеть зло, даже когда оно перед самым вашим носом, – произнес Генрих и умолк.

Думал ли он о другом зле, которого она не замечала, – об услужливой светловолосой деве? Но может быть – Екатерина надеялась на это, – она ошибается.

Генрих прочистил горло.

– Не корите себя, Кейт. Я предпочитаю, чтобы похоть не проникала даже в ваши мысли.

Король ушел, пообещав найти Екатерине нового исповедника. На сердце у нее было неспокойно. Она чувствовала себя виноватой, что не вступилась за брата Диего, а ведь он столько лет служил ей. Она даже не задала ему вопросов сама и не настояла на том, чтобы ему дали возможность объясниться. Генрих, несомненно, прав, и монах вел себя безнравственно. Но и она в этом деле выглядит не лучшим образом.

Раскаялся ли брат Диего в своих ужасных грехах? Если нет или если снова впадал в них, тогда у него мало надежд узреть Царствие Небесное. Священнику доверяют, и обманывать такое доверие – наихудший вид предательства. Но как же могла она так долго оставаться слепой к его порочности? Екатерине не давали покоя сомнения, чувство вины за то, что Генрих – и она сама – поступили с монахом не по совести. Но единственное, что она могла теперь сделать, – это дать брату Диего хорошие рекомендации к королю Фердинанду и отдать его должность Хорхе де Атеке. А еще надеяться, что отстранение послужит монаху уроком.

«Он верно служил мне все то время, что провел в Англии, и намного лучше, чем некоторые другие, старавшиеся для вида», – писала Екатерина отцу, чтобы Франсиска де Касерес не начала распространять свои наветы в Испании. Екатерина не хотела, чтобы Фердинанд подумал, будто она настолько глупа и недальновидна, что держала у себя на службе человека с дурными наклонностями. И она понимала, почему Генрих так поспешно устранил монаха. Малейшее дыхание скандала могло сказаться на ней, его королеве.

Все говорили, что это был несчастливый год. В отношениях между королем и королевой сохранялась натянутость, и Екатерина начинала сомневаться, что когда-нибудь они снова смогут, как прежде, дарить друг другу радость. Ребенок, которого она носила, должен был послужить к их сближению, но она все чаще предавалась раздумьям о потерянных детях и о боли, которую ей предстоит вынести, прежде чем этот младенец появится на свет. Уолси подорвал ее влияние на мужа. Англия была прикована кандалами к Франции, но, по крайней мере, письма Марии вселяли надежду. Судя по всему, она крутила и вертела своим дряхлым мужем как хотела. Екатерина же теперь осталась без исповедника, на которого всегда полагалась. Справедливо с ним поступили или нет, но для самой Екатерины это была тяжелая потеря в такое трудное время.

Об отце своей супруги, Фердинанде, Генрих упоминал не иначе как с презрением. А Фердинанд отзывался в письмах о Генрихе исключительно в уничижительном тоне. «Если кто-нибудь не наденет узду на этого жеребца, то с ним будет не сладить», – ярился он. Екатерина обнаружила, что ее преданность обоим грубо попрана. Когда Генрих пускался в яростные нападки на Фердинанда, он не прощал Екатерине ничего, и, выслушав порцию его крика вперемешку с проклятиями, она искала убежища в своей спальне и заливалась слезами. Однажды в ноябре она рыдала так долго, что из носа у нее весь вечер текла кровь.

На следующее утро начались схватки.

– Матерь Божья, еще слишком рано! – всхлипывала Екатерина.

Ее еще даже не перевели в особые покои.

Спешно вызванная акушерка строго сказала королеве:

– Если вы будете продолжать в том же духе, ваша милость, это не принесет пользы ни вам, ни ребенку. Перестаньте стенать. Я приняла уйму восьмимесячных детей, которые потом росли прекрасно.

Много часов Екатерина промучилась, молясь о том, чтобы все это оказалось не напрасно. Дай Бог, чтобы столь продолжительные родовые муки были свидетельством здоровья ребенка. Потом страдалица уже не могла больше рассуждать, ей показалось, что она попала в какой-то длинный темный туннель боли и ее единственной целью было избавиться от этой беспощадной пытки. Все кричали, чтобы она тужилась, но, кажется, не понимали, что она нуждается в их помощи. Пусть сделают что-нибудь, облегчат ее мучения. Только ощутив, как ее тело сильно скрутило и будто разорвало надвое, Екатерина вспомнила, что дает жизнь ребенку, и натужилась изо всех оставшихся сил. Вскоре возникло болезненно-жгучее ощущение, что-то влажное проскользнуло между ног, и младенец был извлечен.

Она слышала только тишину. Мария, сидевшая рядом с ее постелью, без чепца и с засученными рукавами, крепко держала ее за руку и качала головой.

– Что там? – хрипло спросила Екатерина.

– Мальчик, ваша милость, – ответила акушерка, перекладывая что-то на сундук в изножье кровати.

– Принц! – слабым голосом произнесла Екатерина. – Я родила принца!

Потом она осознала, что не слышала крика младенца. Постаралась приподняться и увидела на пеленке крошечное окровавленное тельце. Акушерка яростно растирала грудь младенца.

– Дайте мне воды, – задыхаясь, приказала она. – Это может оживить его.

Воду принесли, обильно обрызгали помятое синеватое личико ребенка. Он слабо кхекнул и больше не шевелился.

– Нет! – закричала Екатерина.

Крик перешел в долгий отчаянный вопль.

На этот раз Генрих был раздавлен и не мог скрыть своего отчаяния.

– Чем я заслужил это? – стенал он. – Чем прогневил Бога?

У Екатерины не было слов, чтобы успокоить или утешить его. Довериться она могла только Марии: каждую ночь после родов та просиживала у ее постели и говорила с ней о случившемся.

– Я и так уже была в немилости, – плакала Екатерина, – и теперь я знаю, что любовь короля ко мне умерла. Он продолжает считать меня виновной в предательстве моего отца, как он это называет, и я боюсь, что потерю сына он объяснит каким-нибудь изъяном во мне. Но я так ждала этого ребенка, жаждала родить его! Я так хотела, чтобы он жил!

– Я уверена, его милость понимает это. Вы оба пережили тяжелый удар, – сочувствовала Мария и сама при этом выглядела обезумевшей от горя.

– Бог, должно быть, любит меня, раз посылает такие страдания, – рыдала Екатерина.

Однажды поздно вечером Мария доверительно сообщила Екатерине, что влюблена в удивительного человека и тот хочет жениться на ней.

– Не могу поверить, что это наконец случилось! – сказала она Екатерине, и глаза ее засияли.

– И кто же этот счастливый джентльмен?

– Лорд Уиллоуби. Он хочет поговорить с вашей милостью.

Екатерина была немного знакома с Уиллоуби – светловолосым гигантом с приятными манерами и тысячей акров земли. Это будет достойная пара.

– С нетерпением жду встречи с ним, – проговорила Екатерина, стараясь принять довольный вид. – Я так счастлива за тебя, моя милая подруга. Ты заслуживаешь счастья.

Но радость Марии едва коснулась сердца Екатерины – так велико было ее собственное горе.

Пройдя церковное очищение, она была готова вернуться к придворной жизни. Но, посмотрев на себя в зеркало, увидела печальный призрак. Последняя беременность обезобразила ее: плотный лиф английского киртла уже не мог обеспечить прочную опору дряблой плоти, и фрейлинам пришлось изготовить испанский корсет vasquina, чтобы надевать его под сорочку и плотно зашнуровывать. Екатерина с болью сознавала, что рядом с Генрихом, который сиял зрелой красотой и был полон жизненной силы, она выглядит бледной тенью. Теперь Екатерина начала сокрушаться: ах, напрасно она выбирала себе фрейлин, обращая внимание на внешность, а не только на благородство происхождения. Больше они не дополняли ее, а подчеркивали недостатки: на их фоне она казалась старой.

Тем не менее Екатерина осознавала, что нужно набраться смелости, чтобы жить дальше. Они с Генрихом оба старались не выказывать горя и изображали счастливую пару. В Рождество Генрих устроил маскарад в Гринвиче, и Екатерина всем своим видом выражала, что ее это очень радует. Когда король привел лордов и леди в масках в ее покои, чтобы устроить танцы, показалось, будто вернулись прежние времена. Она от души поблагодарила супруга за такой усладительный вечер и даже поцеловала, удивляясь собственной смелости.

Генрих тут же поцеловал ее в ответ – это был настоящий, долгий поцелуй, и все присутствующие захлопали в ладоши. В эту ночь впервые за долгие месяцы он пришел к ней в спальню и был с ней нежен, даже страстен. На всю ночь Генрих не остался, но, когда он ушел, Екатерина лежала и думала, что его визит – это добрый знак. Они начинали все заново.

Сразу после Нового года пришло известие о смерти короля Людовика. Екатерина была мыслями с Марией: та овдовела, не пробыв замужем и трех месяцев. Судя по ее письмам, Людовик был любящим и снисходительным супругом, а потому Екатерина не знала, чувствовать ей облегчение или огорчаться за нее. Задумывалась она и о том, преодолела ли Мария свое увлечение Саффолком.

– Складывается впечатление, что она его заездила, – сказал Генрих.

Одетые в черное сообразно случаю, они обедали с Уолси в личных покоях короля.

– По общим отзывам, это был нехороший человек, – сказал Уолси, – да упокоит Господь его душу, – и перекрестился.

«Вот как? Вы же были его креатурой, – подумала Екатерина, – и, может быть, даже на жалованье».

– Этот новый король – кузен Людовика, Франциск Ангулемский… Что мы о нем знаем? – поинтересовался Генрих.

Екатерина почувствовала в нем внутреннее напряжение. В Генрихе уже взыграла ревность к своему неизвестному юному сопернику. Чего еще от него можно было ожидать, учитывая многолетнюю вражду Англии и Франции?

– Он еще не король, сир, – ответил ему Уолси. – Пока неизвестно, носит ли ребенка сестра ваша королева.

Глаза Генриха засветились.

– Английский король на французском троне! Это бы мне очень подошло! Она написала, что отправилась в уединение.

– Ее милость должна находиться в своих покоях сорок дней, за это время станет ясно, enceintre[12] она или нет.

– Дай Бог, чтобы да! – воскликнул Генрих.

– Аминь, – сказала Екатерина, – покончим с этим. Но мне жаль ее. Я слышала, во Франции покои овдовевшей королевы сплошь завешаны черным, даже окна. Она должна довольствоваться лишь светом свечей, носить белый траурный наряд и ни с кем не общаться, кроме своих фрейлин.

– Держу пари, мать Франциска глаз с нее не сводит, – высказал предположение Генрих.

– Стремления мадам Луизы всем хорошо известны, – заметил Уолси.

Обнаружилось, что Марией интересуется не только мадам Луиза. Вскоре Генрих начал получать от сестры все более истерические письма с жалобами на то, что и сам Франциск зачастил к ней с визитами, и она теряется в догадках, каковы его намерения. Вполне вероятно, они не слишком достойны, а если так, одному Богу известно, какая участь ее ждет, и, если ее любимый братец не пришлет посланников, которые отвезут ее домой, она не знает, что ей делать, он даже не представляет себе, в каком затруднительном положении она оказалась, боясь обидеть короля Франциска, ведь, Бог свидетель, она не беременна, а значит, он законный король, но она боится, что его замыслы окажутся пагубными для Генриха и Англии и особенно для нее, так как для него она всего лишь пешка на политической шахматной доске, поэтому пусть Генрих изыщет способ немедленно вернуть ее домой, пока не случилось что-нибудь ужасное, и если он этого не сделает…

Последнее письмо Генрих смял и опустил голову на руки:

– Был ли когда-нибудь человек зажат в такие тиски? Она хоть и в истерике, но рассуждает здраво, моя любимая сестрица. – И он показал Екатерине, что написала Мария.

– Я бы не доверяла Франциску и французам вообще, – сказала Екатерина после долгой паузы. – Не хотела бы я оказаться на ее месте. Это, должно быть, невыносимо.

– Она не останется в таком положении, – заявил Генрих, вставая. – Ясно, что Франциск намерен выдать ее замуж к своей выгоде. Ну так меня это не устраивает. Если кто-нибудь и найдет для нее мужа, так это я!

Конечно, не время было напоминать Генриху о его обещании, данном Марии перед отплытием во Францию, что она может сама выбрать себе следующего супруга. Но из всех возможных кандидатов Генрих почему-то выбрал именно Саффолка и отправил его в Париж, чтобы тот препроводил Марию домой.

Екатерина думала, ей никогда не забыть гнева Генриха. При попустительстве французского короля Саффолк тайно обвенчался с Марией. Оставалось только радоваться, что ее золовка не видела этого взрыва ярости.

– Но, Генрих, вы обещали, что она может сама выбрать своего следующего супруга, – увещевала мужа Екатерина, пораженная таким доселе невиданным проявлением королевского нрава Тюдоров. – Я сама это слышала.

Спорить с ним было бесполезно. Раньше его недовольство супругой выражалось в холодной ярости, теперь же Генрих раскалился добела.

– Кейт, вы что, дура? – взревел он. – Незамужняя Мария была для меня политическим капиталом. Она могла бы обеспечить Англии важный союз с какой-нибудь страной и дать значительные преимущества.

– Они любят друг друга.

Генрих фыркнул:

– Много радости они получат друг от друга, когда я покончу с ними! Я любил Саффолка, он был моим добрым товарищем, я продвинул его по службе, осыпал милостями. И вот чем он отплатил мне! Самой черной неблагодарностью! – Генрих расхаживал по комнате взад-вперед. – Сын рыцаря, как бы ни гордился он своим родом и герцогством, не пара моей сестре!

Сказав это однажды, Генрих повторил те же слова бессчетное количество раз, вернее, прокричал каждому, кто оказывался поблизости. Не было предела карам, которые он намеревался обрушить на несчастного Саффолка, как только тот вернется в Англию. Дошло до того, что Генрих пообещал лишить его головы, раз так… Он грозился отправить Марию в Тауэр и даже начал пинать мебель.

Екатерина не спорила с ним. Он был похож на разъяренного быка, каких она видела ребенком на арене в Испании, урезонить его было невозможно. Даже Уолси держался в стороне. Но тайком работал над устройством примирения. Именно Уолси в конце концов унял Генриха и смирил разбушевавшиеся воды. Надо отдать ему должное, он добился этого очень дипломатично. Супруги Саффолк согласились выплатить баснословного размера штраф и отдали Генриху «Зерцало Неаполя». Как по волшебству Генрих пришел в доброе расположение духа и соблаговолил вернуть им свою милость. Виновникам скандала разрешили возвратиться домой.

Для Екатерины эта весна стала особенной из-за живых картин, которые Генрих устроил для венецианского посла по случаю Майского праздника. Одетая в роскошное испанское платье алого бархата, она ехала верхом рядом с королем во главе длинной свиты; они направлялись в Гринвичский парк, в котором располагалось тайное место празднества. Генрих напускал на себя все больше таинственности и, по правде говоря, едва сдерживался, но тут впереди открылось свободное пространство, и они оказались на поляне, уставленной столами с богатым угощением.

– Добро пожаловать в убежище Робин Гуда, дамы и господа! – в возбуждении выкрикнул Генрих. – Мы в самом сердце Шервудского леса и будем веселиться!

Это была его любимая тема, он возвращался к ней снова и снова.

Вдруг как по команде звонко запели птицы – Екатерина приметила развешанные среди ветвей деревьев клетки. Мелодичные звуки гобоев, крамхорнов, лютней, свирелей, переносных органчиков, дудок и тамбуринов доносились из-под увитых листвой навесов, где играли невидимые гостям музыканты. Потом из лесу вышли Робин Гуд и его веселые друзья, одетые в знакомые зеленые костюмы из линкольновской ткани, как принято у веселых разбойников, и с луками в руках.

– Милостивые государи, добро пожаловать в лес, заходите и смотрите, как живем тут мы, разбойники! – провозгласил Робин Гуд.

Екатерина опознала Уильяма Корниша, человека из ближнего круга Генриха, талантливого музыканта и устроителя пиров.

Оживленно переговариваясь, все расселись за столы; королю и королеве подали сочную оленину.

– Наверняка настреляли без спроса в моих королевских лесах! – усмехнулся Генрих и поднял кубок с вином за хозяев праздника.

После этого для развлечения иностранных гостей было устроено состязание в стрельбе из лука. Генриху, разумеется, пришлось принять в нем участие, и, само собой, он победил.

Кульминацией вечерних забав стало венчание на царство Королевы Мая – милой смешливой Урсулы, дочери Маргарет Поул. Девушка сильно покраснела, когда Генрих возложил ей на голову венок из листьев. Тем и завершился этот волшебный день, пришла пора возвращаться во дворец. Целая вереница золоченых триумфальных колесниц, украшенных фигурами гигантов, дожидалась гостей, чтобы доставить их обратно. Пока участники торжества отъезжали в сопровождении королевской стражи, продолжала звучать музыка и все пели. Слух о пире в лесу распространился по округе, многие местные жители сбежались посмотреть на это представление. В последней колеснице сидели улыбавшиеся и махавшие руками Генрих и Екатерина, и по дороге к дому за ней следовала тысячная толпа.

А потом вернулась Мария Тюдор, блиставшая красотой и купавшаяся в любви своего мужа. Оба супруга смиренно опустились на колени перед Генрихом, он великодушно простил их и заключил в объятия.

– Забавно, что Генрих думал, будто это злодейский умысел Чарльза, – поделилась с Екатериной Мария, – но это я сама принудила его к браку. Предупредила: если он откажется, уйду в монастырь. И много плакала… – При этом воспоминании Мария лукаво улыбнулась.

Через неделю состоялась еще одна свадьба – в Гринвиче, на этот раз со всеми королевскими атрибутами, как полагается. Генрих не мог допустить, чтобы его сестра была выдана замуж украдкой и все ограничилось проведенной в Париже тайной церемонией. Нет, ее полагалось провести со всем великолепием, достойным принцессы из дома Тюдоров! Ему самому хотелось покрасоваться перед всем светом в новом наряде из золотой парчи и похвалиться «Зерцалом Неаполя».

С почетного места у алтаря в церкви францисканского монастыря, где когда-то отслужили брачную мессу и для нее, Екатерина наблюдала за тем, как жених и невеста дают обеты. Подумать только: прошлым летом Мария была в полном отчаянии, ожидая брака с нелюбимым. Как же круто повернулось колесо Фортуны! Теперь, когда Людовик умер, Марии удалось устроить возвращение Джейн Попинкур во Францию, и та уехала, радуясь возможности воссоединиться со своим любовником. Екатерина была очень довольна, что и Мария, и Джейн обрели счастье. Отношения Генриха с сестрой наладились.

Глава 16

1516–1517 годы

– Прекрасная здоровая девочка, ваша милость! – светясь от счастья, объявила акушерка и благоговейно положила на протянутые руки Екатерины завернутого в пеленки младенца.

Опустив взгляд на маленькое личико, изумленная Екатерина обнаружила миниатюрную копию себя самой – тот же вздернутый носик, твердый подбородок, похожие на бутон розы губы и широко распахнутые глаза. Но рыжие волосы роднили девочку и с Генрихом тоже. Новорожденная была истинной Тюдор и настоящей Трастамара.

И все же какое разочарование, что не сын! Малышка громко кричала и подавала все признаки того, что выживет. Потеряв четверых детей, Екатерина считала чудом, что держит на руках здорового младенца. Она не переставая благодарила Бога за бесценный дар и не могла оторвать глаз от милого маленького личика.

Чудо это случилось в пятом часу темного февральского утра. Гринвичский дворец еще был погружен в тишину ночи. Но как только Екатерину вымыли, одели в чистую ночную рубашку и уложили на ложе под балдахином, человек был послан разбудить короля и передать ему, что у него родилась дочь. Не прошло и нескольких минут, как Генрих прилетел – в халате на меху и с перекошенными полами, выдававшими спешку. Не веря своим глазам, застывший Генрих смотрел на Екатерину с младенцем на руках.

– Хвала Всевышнему! – воскликнул счастливый отец и бросился целовать жену.

Когда он взял на руки дочь, фрейлины смотрели на него, лучась улыбками, но при этом утирали слезы.

– Здоровая, крепенькая принцесса! – провозгласил Генрих исполненным чувства голосом. – Да благословит и да хранит тебя Господь во все дни твоей жизни, моя малютка! – Он посмотрел на Екатерину. – Вы справились, Кейт, и справились очень хорошо. Это прекрасная девочка. Надеюсь, с вами все в порядке?

Екатерина улыбнулась, с упоением глядя, как ее супруг качает на руках ребенка.

– Я устала, но очень рада, что все прошло благополучно. Я была бы совсем счастлива, если бы родила вам сына.

Генрих покачал головой:

– Главное, что ваши мучения позади, все окончилось хорошо и у нас есть здоровый ребенок. Мы оба молоды. Даже если на этот раз родилась дочь, по милости Божьей за ней последуют сыновья. Мы назовем ее Марией в честь Пресвятой Девы. Вас это радует?

– Лучше не придумать, – радостно согласилась Екатерина. – И это в честь вашей сестры.

– Мы устроим роскошные крестины в церкви францисканцев. Маргарет Поул будет восприемницей. Но мы можем обсудить это позже. А сейчас вам надо отдохнуть. Где няня? – Вперед вышла женщина, и король передал ребенка ей на руки. – Положите девочку в колыбель и качайте ее, чтобы малышка сладко спала. – Генрих встал. – Благословляю вас, Кейт! – Он наклонился еще раз поцеловать жену. – Я навещу вас, когда вы оправитесь.

Когда Екатерина начала садиться после родов, в числе первых ее навестила герцогиня Саффолк, больше известная как «королева Франции». Екатерина испытывала облегчение оттого, что, пролежав несколько дней пластом, могла наконец-то сесть прямо. Еще больше обрадовалась она, увидев склоненное над собой улыбающееся лицо милой Марии. За последние месяцы они очень сблизились.

– Какой прелестный младенец! – воскликнула «королева Франции», заглядывая в просторную колыбель и откидывая в сторону парчовое покрывало. Малютка Мария, спеленутая и в чепчике, сладко дремала. – Надеюсь, Господь сподобит меня произвести на свет такого же милого ребенка!

Сама «королева Франции» уже была близка к тому моменту, когда ей придется удалиться в личные покои, и Екатерина быстро предложила своей гостье сесть.

– Весь двор ликует, – сказала «королева Франции». – Во всей Англии радость по случаю рождения принцессы.

– Нам это тоже принесло много радости, – поддержала разговор Екатерина. – Мы с Генрихом снова любим друг друга, как прежде.

– Я знаю, последние два года были нелегкими, – заметила ее золовка. – Даже Людовик сочувствовал вам. Он понимал, что союз с Францией плохо на вас отразится.

– Виной тому не только союз… Генрих винил меня за мнимое предательство моего отца.

– Он поступал несправедливо. Мне жаль, что я ничем не могла помочь. Я знала, что для вас настали тяжелые времена, но ведь невозможно судить брата, к тому же мне хватало своих забот. Я боялась покидать Англию и все, что мне дорого, ради брака с Людовиком.

Екатерина пожала руку Марии:

– Но он оказался не таким уж плохим мужем.

«Королева Франции» вздохнула:

– Он был очень добр. Устроил столько праздников в мою честь, был щедр и проявлял любовь ко мне. Он говорил, что я его рай, можете в такое поверить? И все время извинялся за то, что здоровье не позволяет ему принимать участие во всех торжествах. К нему легко было привязаться. Я этого не ожидала. А все прочее… – Мария слегка покраснела. – Было не так уж плохо, если не считать того, что Людовик без конца похвалялся, мол, он три раза переплыл реку в нашу брачную ночь! Этого не было, но я не собиралась ничего отрицать. Конечно, я чувствовала себя неловко, но это ничто в сравнении с тем, что пришлось вынести бедной Шарлотте д'Альбре, когда она вышла за Чезаре Борджиа. За ними подсматривали в замочную скважину. И их брак совершался шесть раз! Говорят, я уморила Людовика в постели, но это очень далеко от истины. В продолжение нашего недолгого супружества бóльшую часть времени он был болен.

– Бедный Людовик! Но я рада, что он был добр к вам. – Екатерине было неловко обсуждать такие интимные подробности. Лучше бы они оставались секретом тех двоих, кого касались. – Но теперь вы счастливы, – добавила она, меняя тему.

– Никогда не была счастливее, – заявила «королева Франции», и глаза ее заискрились. – Главное, что Генрих по-настоящему простил нас. Мне бы хотелось чаще бывать при дворе и видеться с вами. Но вы ведь понимаете, мы не можем себе этого позволить.

Екатерина знала: у Саффолков уйдут годы на то, чтобы выплатить долг Генриху.

– Сейчас вы здесь, – сказала она и протянула руку, – я очень этому рада. В последние несколько дней мне все время хотелось плакать. Это глупо, когда я так счастлива, но повитуха говорит, это нормально в такое время. Генрих был восхитителен. Он приходил два раза на дню, чтобы повидаться со мной, и он обожает Марию. Вам надо увидеть его с малышкой на руках!

Представив себе эту картину, Екатерина улыбнулась.

И все же она чувствовала: Генрих что-то утаивает от нее. Сомнений в его радости при виде дочери не было, но Екатерина подозревала, что он таит в душе недовольство, сожалеет, что родился не сын. Она не могла винить его, ведь это было так естественно: король озабочен проблемой наследования власти, да и всякий мужчина, правитель он или йомен, хочет иметь мальчика – продолжателя рода.

Однако Екатерина, дочь Изабеллы Кастильской, иногда удивлялась про себя: почему так важно, чтобы правителем был именно мужчина? Ее мать была великой королевой, и с Божьей помощью Мария унаследует способности Изабеллы, а потому сама Екатерина не видела убедительных доводов, почему ее дочь не могла бы править. Но говорить об этом Генриху пока рано. Этот разговор она отложит до удобного момента.

После вечерни Генрих вновь пришел ее навестить. Ребенок спал – такая милая крошка, и Екатерина сидела высоко, опираясь спиной на подушки. Пыталась читать молитвенник, но бóльшую часть времени глядела обожающим взглядом на колыбель. Увидев в дверях Генриха, она отложила книгу: от его присутствия комната будто осветилась.

Он присел на кровать и взял Екатерину за руку:

– Я надеюсь, вы сегодня чувствуете в себе больше сил, дорогая.

– Да. Слава Богу, я не бросаюсь в слезы по всякому поводу. Надеюсь, скоро мне позволят встать. Не терпится вернуться к обычной жизни.

Генрих улыбался одними губами, глаза не светились весельем. Вообще, он казался рассеянным.

– Кейт, – начал Генрих, – есть новости, которые я не хотел передавать вам, пока вы не окрепнете достаточно, чтобы их вынести, но чувствую, что не должен и дальше утаивать их от вас. Ваш отец умер, да упокоит Господь его душу.

Екатерина заплакала. Это были настоящие слезы, рожденные горем, а не женскими капризами. Невероятно грустно было потерять человека, который всю жизнь был для нее путеводной звездой, видеть такое величие обращенным в прах. Грустно, что Фердинанд ушел как раз в тот момент, когда они с Генрихом помирились. На это потребовалось много времени, но прошлой осенью гнев Генриха перегорел, и между супругами заново установилось согласие.

Генрих ясно дал понять, что больше никогда не будет ходить на поводу у Фердинанда.

– Я никому не позволю управлять собой, – говорил он.

Но к тому моменту Екатерине хватало для счастья уже того, что двое самых дорогих для нее мужчин больше не враждовали.

Восшествие на престол нового короля Франции немало этому поспособствовало. Король Франциск был на три года моложе Генриха – элегантный, получивший хорошее образование, печально известный распутством и невероятно богатый. Его двор уже стал самым блестящим во всем христианском мире, это был центр притяжения для художников, ученых и прекрасных женщин, а сам монарх в делах политических успел проявить себя столь же коварным, как и все его хитромудрые предки.

Генрих завидовал, и немало. Ведь он больше не был ни самым молодым, ни самым красивым, ни самым популярным монархом в Европе. С самого начала, особенно после того, как ему сказали о попытках французского короля соблазнить его сестру, пребывавшую в трауре, Генрих проникся к Франциску недоверием и неприязнью. Ревность была взаимной, и между двумя монархами возникло острое чувство соперничества.

Генрих намеревался доказать, что он – наилучший король во всех отношениях. Екатерина стала свидетельницей неловкой сцены, когда ее супруг спросил венецианского посла, действительно ли король французов так же высок, как он.

– И так же крепок? Какие у него ноги?

– Худые, ваша милость.

– Взгляните! – торжествующим голосом провозгласил Генрих. – Какие у меня прекрасные икры! – И он радостно продемонстрировал свои ноги красивой формы и с рельефными мышцами, чем крайне сконфузил посла.

Радостно предвкушая новую войну с Францией, Генрих распорядился о постройке нескольких больших кораблей для военного флота. Это был предмет особой гордости короля. Екатерина ездила с ним в Саутгемптон, и они поднимались на борт «Henry Grace à Dieu» и «Mary Rose»[13]. Генрих, одетый в матросскую куртку и короткие штаны из золотой парчи, в тот день пребывал в отличном настроении. Он радовался, как мальчишка, играющий в кормчего, свистел в свисток так громко, будто дул в трубу, оглушая всех вокруг. Это был счастливый день.

Само собой разумеется, король отвернулся от Франции и вновь стал искать дружбы Испании. Екатерина была преисполнена радости, ибо Генрих снова стал любящим супругом. Теперь она сопровождала его во время праздников и пиров, пользовалась его полным вниманием, придворные доискивались ее милостей, и Бесси Блаунт робко стояла среди остальных фрейлин. Но что будет дальше?

Генрих поддерживал ее, был с ней нежен, пока она не выплакала свое горе. Она сокрушалась, что не может рассказать отцу о том, что наконец-то родила здорового ребенка. А ведь как раз собиралась написать ему и сообщить радостную весть. И вот Господь дарующий забрал, и в какое время! Он послал ей ребенка в утешение. Эта мысль успокоила Екатерину.

– Что же теперь будет? – спросила она, расшнуровывая платье и откидываясь на подушки.

– Ваш племянник Карл унаследовал корону всей Испании и Неаполя. В шестнадцать лет он возьмет власть в свои руки. Номинально он является соправителем Кастилии вместе с вашей сестрой Хуаной, но на самом деле будет править один.

– Он получит богатое наследство.

– В один прекрасный день он станет самым могущественным владыкой во всем христианском мире. Когда Максимилиан умрет, Карл получит Нидерланды и Австрию, а потом, возможно, станет императором. Слава Богу, что вы его тетка и у нас прочные торговые связи с Нидерландами, потому что нам потребуется его дружба.

– Я думаю о нем как мать, раз уж Хуана не может быть для него матерью. И хотя я бы все отдала, чтобы увидеть своего отца живым, но объединение – это благо для Испании.

– Это очень хорошо, – подтвердил Генрих. – Прежде я не говорил вам, что после смерти вашей матери, когда ваш отец перестал быть королем Испании и превратился всего лишь в короля Арагона, мой отец заставил меня тайно отречься от помолвки с вами, потому что рассчитывал женить меня на более именитой принцессе. Но я не отказывался от вас все эти годы, и теперь вы снова испанская принцесса.

– Я этого не знала! Помню, как меня огорчала его холодность, казалось, он собирается вечно держать нас в разлуке. Теперь все ясно – и перемена вашего отца ко мне, и его требования к моему отцу. Я никогда не могла понять, почему он так недобр ко мне, хотя прежде ему не терпелось выдать меня за Артура.

– После смерти матери мой отец изменился. Его сердце очерствело. – Генрих горько усмехнулся. – Надеюсь, я поправил дело, Кейт. И вот что, Кейт… – Он помолчал, потом сжал ее руку. – Я наговорил вам много резкостей о вашем отце и о вас. Теперь я очень сожалею об этом, очень.

– Они забыты, – сказала Екатерина, думая о том, что горести тоже могут породить благо.

Той весной Екатерина вместе с Генрихом радостно встречала посла короля Карла в Англии. Ее супруг выглядел просто великолепно – восседал на позолоченном троне в шапочке из алого бархата, полосатом дублете из красно-белого атласа и алых шоссах. Мантия из пурпурного бархата тяжелыми складками спадала к его ногам. С широкой цепи свисал бриллиант размером с крупный лесной орех.

С радостью Екатерина устраивалась рядом с мужем во главе стола на пиру в честь посланника. Правда, застолье продолжалось семь часов, и она думала, что лопнет от такого количества жирной пищи. С удовольствием она занимала место на королевском балконе во время турниров по случаю приезда ее соотечественников. Вместе с ними и «королевой Франции» любовалась, как Генрих искусно выделывает трюки верхом, от которых дух захватывало. Все пораскрывали рты от изумления, когда его боевой конь, по кличке Говернаторе, неутомимо выполнял совершенно невероятные прыжки, надолго зависая в воздухе. Потом, сменив лошадь, король, ко всеобщему удовольствию, заставил свежего скакуна прямо парить над землей.

Пиры, турниры, обеды в тесном кругу в покоях королевы – Генрих оказывал ее землякам всевозможные почести. В главном зале состоялся роскошный прием. Екатерина гордо поглядывала на всех, пока Генрих со светящимся от удовольствия лицом показывал посланникам малютку Марию.

Единственным облачком, омрачавшим ее небосвод, было присутствие вездесущего Уолси. В прошлом году папа сделал его кардиналом – слишком большая честь для такого заносчивого плута, погрязшего в мирских страстях. Потом Генрих назначил его лорд-канцлером, невероятно приумножив власть своего любимца. Когда Уолси важно шествовал по двору, в мантии из красного шелка, с тяжелой золотой цепью на шее, Екатерина наблюдала за этим со все растущим возмущением. Она знала, что Уолси не допустит усиления ее влияния на короля до прежнего уровня. Генрих был слишком занят развлечениями, проматывая отцовские сокровища; больше, чем когда-либо, он желал препоручить государственные дела чьим-нибудь опытным рукам. Кардинал теперь буквально правил страной, и сердце Екатерины сжималось при мысли, с какой легкостью Генрих позволяет ему делать это.

Луис Карос не замедлил выразить свою озабоченность.

– С его милостью теперь невозможно поговорить, – сказал он, отводя Екатерину в сторону после безуспешной попытки встретиться с королем. – О любом важном деле прежде всего надо докладывать кардиналу, а не королю. Ваше высочество, что бы вы ни делали, остерегайтесь разозлить этого человека.

– Я не собираюсь злить его, – заверила посла Екатерина.

У нее имелись свои способы, как сделаться незаменимой для Генриха, и, если Господь в следующем году пошлет им сына, ее позиции упрочатся. Поэтому, когда Уолси пригласил ее и Генриха осмотреть его новый дворец Хэмптон-Корт, она решила натянуть на лицо улыбку. Однако, когда его преосвященство, облаченный в яркий, безвкусный наряд, распираемый гордостью, неимоверно суетясь, показывал ей свою огромную резиденцию из красного кирпича, личные апартаменты, отделанные позолоченными резными панелями, с масштабными стенными росписями работы итальянских мастеров, с потолками, покрытыми изящной золоченой резьбой, комнаты для тысяч слуг и разные другие чудеса, Екатерина кипела от ярости – этот дом кардинала был намного роскошнее и величественнее любого королевского дворца. И Уолси легко мог позволить себе такую расточительность, потому что король проявлял к нему сказочную щедрость. Но слуге не подобало выглядеть богаче своего господина!

Екатерина видела, с какой завистью Генрих смотрел на показанную им роскошь. Было похоже, что их мысли совпадают. Однако, когда их в барке везли обратно в Гринвич, король был в приподнятом настроении и не подавал виду, что хоть немного завидует Уолси.

– Посещение Хэмптон-Корта заставило меня по-другому взглянуть на собственные жилища, – сказал он. – Многие из них требуют ремонта. Я намерен расширить и приукрасить Гринвич, Ричмонд и Элтем, и очень скоро они превзойдут великолепием Хэмптон-Корт.

Они высадились на берег уже в сумерках и шли по саду при свете факелов, которые несли за ними слуги. Потом из вечерней темноты раздался мужской голос, который пропел очень внятно, так что, несмотря на разговоры, все услышали:

Ты почему не идешь ко двору?

Ко двору короля или к хэмптонскому?

Двор короля, конечно, главнее,

Но в Хэмптоне преосвященнее!

Раздался взрыв глумливого хохота, но Генрих был хмур. «Не может же он не слышать, что говорят об Уолси люди?» – подумала Екатерина. Однако по отстраненному виду короля можно было заключить, что он просто ничего не хочет знать.

Екатерина полагала, что Генрих будет рад принять свою сестру Маргариту Тюдор, королеву шотландцев, но, судя по всему, радости это ему не доставило. Разумеется, он обставил ее приезд пышно: сам отправился в Тоттенхэм встречать беглянку, взял с собой смирную верховую лошадь, которую послала для золовки Екатерина. Генрих сопровождал сестру, процессия двигалась по столице, при этом оба благосклонно принимали восторженные приветствия глазевшей на них толпы: король в расцвете сил и красоты и бедная, перенесшая много невзгод шотландская королева, вынужденная бежать из страны, ставшей для нее второй родиной, после того как местная знать лишила ее регентства. Вернувшись в Гринвич, Генрих воссоединился с двумя своими сестрами. Глядя, как они весело пируют и рассказывают друг другу о своей жизни за последний десяток лет, никто не догадался бы, что Генрих очень сердит на Маргариту.

– Ее место – рядом с мужем, – сказал он позже, когда они с Екатериной лежали в постели. – Да, я знаю, с ней плохо обходились в Шотландии, несправедливо лишили должности и отняли у нее сына-короля, – мой Бог, она беспрестанно жалуется на это. Но она сама настояла на поспешном браке с графом Ангусом. Знала, что лорды ненавидят его. Бог свидетель, это было худшее, что она могла сделать.

– Ее заключили в темницу, – заметила Екатерина. – Вынудили бежать в Англию, когда ей пришло время рожать. Удивительно, что она не потеряла ребенка.

– Да, и поэтому я должен оказать ей помощь, ведь нельзя же позволять им так обращаться с моей сестрой. Но я измучен ее многолетними жалобами. Вы не представляете, Кейт, что я вынес, и я не стану нагружать вас подробностями. А теперь мне придется мирить ее с шотландскими лордами. Как будто у меня своих забот мало!

Екатерине стало жаль Маргариту. Она понимала, что граф Ангус оставался со своей женой лишь до тех пор, пока та не родила от него ребенка, а потом умчался обратно в Шотландию в надежде обеспечить себе регентство. Дочуркой Маргариты и ее тезкой Екатерина восхищалась. Девочку поселили в Гринвиче в королевской детской и растили вместе с принцессой Марией. Генриху племянница, которая была на пять месяцев старше его собственной обожаемой дочери, тоже полюбилась. Он ласково называл ее Маргет. Кузины были похожи друг на дружку, и Екатерине нравилось представлять себе, что они уже подружились.

Много счастливых часов провела Екатерина со своими золовками – французской и шотландской королевами. У этих трех королев было много общего. Маргарита потеряла пятерых детей младенцами и прекрасно понимала, что выстрадала Екатерина. Все три познали большую любовь и недавно стали матерями. Екатерина, держа на коленях Марию, с завистью смотрела на «королеву Франции», которая с гордостью показывала всем своего новорожденного сына, названного в честь короля Генрихом.

Сестринская идиллия длилась недолго. «Королева Франции» не могла позволить себе задерживаться при дворе и должна была отправиться домой, а Маргарите Генрих предоставил Скотланд-Ярд – лондонский дворец королей Шотландии.

– Я не оставлю ее при дворе, чтобы она продолжала изводить меня своим нытьем! – заявил он.

Мария де Салинас тоже покидала двор. Получив права подданной английского короля, она собиралась выйти замуж за лорда Уиллоуби. Мария вся сияла, она с головой ушла в любовь, и Екатерина радовалась, что ее подруга наконец-то нашла себе достойную пару.

– Ох, я буду скучать по тебе, моя дорогая, – сказала она, обнимая на прощание свою наперсницу. – Ты так много пережила вместе со мной за прошедшие пятнадцать лет.

– Я тоже буду скучать по вас, ваше высочество, – со слезами на глазах ответила Мария, – но мы можем навещать друг друга. Я буду приезжать ко двору как можно чаще, и надеюсь, ваша милость посетит нас в нашем новом доме в Линкольншире.

Король подарил супругам на свадьбу замок Гримсторп.

– Охотно! – согласилась Екатерина. – Лорд Уиллоуби! – (Крупный, представительный мужчина с добрыми глазами выступил вперед и поклонился.) – Я знаю, вас не нужно просить хорошо заботиться о моей Марии, вы и так будете это делать, но я прошу вас иногда отпускать ее ко мне. Она была моим верным другом.

– Мадам, для меня будет большим удовольствием привозить Марию ко двору, когда бы вы ни пожелали этого, – ответил добряк Уиллоуби.

После множества поцелуев и объятий они уехали, и Екатерина почувствовала себя брошенной. Но по крайней мере, Мария была счастлива со своим Уильямом.

К счастью, у Екатерины оставались малышка Мария, которая занимала все ее мысли, а также Маргарет Поул и Мод Парр – они должны были заменить уехавшую. Мод теперь имела постоянное жилище при дворе и проводила время частью здесь, а частью – в доме мужа на Стрэнде, где следила за воспитанием детей. Генрих вернул Маргарет Поул графство Солсбери, которое было образовано стараниями ее благородных предков. С улучшением положения матери умный и весьма одаренный сын Маргарет Реджинальд был избавлен от печальной участи влачить жалкое существование в аббатстве Сион. Одаренный особым покровительством Генриха, он теперь обучался в Оксфорде за счет короля. Екатерина подозревала, что ее супруг, как и она сама, чувствует потребность загладить вину перед семейством Поул за те незаслуженные горести, которые им пришлось пережить в прошлом, хотя он никогда не признался бы в этом.

Король всегда хвалил Маргарет Поул.

– Она самая праведная женщина в Англии! – говорил он. – Я знаю всего нескольких леди, столь же набожных и ученых, и одна из них – вы, Кейт!

Генриха не беспокоило, что новоиспеченная леди Солсбери принадлежала к древнему королевскому роду, потому что ее преданность монарху была всем известна.

Екатерина любила проводить время с Маргарет за разговорами о детях. Старшая по возрасту и более опытная женщина давала советы, когда Екатерина нуждалась в них, и даже Генрих с упоением слушал ее.

– Я всегда считала, что не стоит кормить грудью до двух лет, – сказала Маргарет однажды утром. На улице было холодно, осень оставила на листьях деревьев ржаво-красный налет. Они втроем стояли в королевской детской, Екатерина держала на руках Марию и целовала ее пушистую рыжую головку. – Пока вашей милости не стоит беспокоиться об этом! Но какая же милая, сладкая крошка моя крестница!

– Она воистину наше благословение, – сказала Екатерина, крепко обнимая малышку.

Леди Брайан, по-матерински заботливая гувернантка Марии, поймала ее взгляд и с улыбкой кивнула:

– Это и правда так, ваша милость. С ней никаких хлопот – такой принцессой можно гордиться.

Генрих взял Марию из рук матери и поднял ее высоко в воздух, отчего девочка радостно завизжала.

– Эта малышка вчера проявила себя как нельзя лучше, – сообщил король. – Когда я показывал ее венецианскому послу и тот поцеловал ей ручку, она вела себя по-королевски. Я сказал ему, что она никогда не плачет.

– Это правда, сэр, – заметила леди Брайан. – Это самый довольный ребенок, какого я когда-либо видела.

– Она посмотрела на органиста и сказала: «Поп! Поп!» – поделился новостью Генрих. – Правда, моя маленькая леди?

Мария засмеялась, показывая три новых жемчужных зубика.

– Леди Брайан, вы воспитываете ее очень хорошо, – похвалила гувернантку Екатерина.

– При таких родителях у нее наследственная грация. Радостно видеть, как она любит своего отца, – сказала наставница. – Каждый раз, завидев его милость, она подскакивает у меня на коленях.

– Бог не мог послать нам лучшего ребенка, – заявил Генрих, передавая Марию Маргарет Поул, к которой маленькая девочка очень быстро привязалась.

Позже, когда Генрих ушел и Екатерина прогуливалась с Маргарет по осеннему саду, та делилась с ней планами относительно замка Уорблингтон. Королева была задумчива: она размышляла обо всех своих невыживших детях. Какими бы они были? Екатерина помимо воли представила себе, как они носятся по аллеям, возятся в беседках, радуя сердце матери, здоровые и счастливые наследники английского престола.

– Если Бог пошлет нам сына, я буду совершенно счастлива, – сказала она.

– Ваша милость молоды. У вас еще много времени.

– Вы счастливица, Маргарет. У вас было пятеро сыновей и дочь, когда вам еще не исполнилось тридцати. Мне уже тридцать, и у меня всего одна дочь.

– Запаситесь терпением и молитесь, мадам. Я уверена, ваши молитвы будут услышаны.

И тут у Екатерины зародилась идея. Она знала о недоверии Генриха к своим родственникам Плантагенетам. По примеру отца он рассматривал их как угрозу своей безопасности на троне, боялся заговоров с их стороны.

– Некоторые из них больше всего на свете хотят восстановления дома Йорков, – однажды поведал он супруге. – Считают нас, Тюдоров, узурпаторами. Они забыли, что мой отец женился на законной наследнице дома Йорков. Говорю вам, Кейт, я не потерплю никаких притязаний на мою корону!

Три года назад именно за такое преступление он казнил своего кузена Эдмунда де ла Поля, предыдущего герцога Саффолка. Тем не менее за границей скрывался отправленный в изгнание брат де ла Поля, Ричард, которому нравилось называть себя Белая Роза. Генрих был уверен, что в позапрошлом году он пытался вторгнуться в Англию из Бретани, хотя было заявлено, что целью вторжения являлась защита герцогства.

– Я слежу за ним, – рычал Генрих, – и не удивлюсь, если этот лис, король Франциск, предложил ему поддержку лишь для того, чтобы подразнить меня, как делал Людовик!

За прошедшие годы были обезврежены несколько других соперников короля, а их дети еще не доросли до того, чтобы представлять угрозу. Но когда они повзрослеют, то могут свернуть на ту же дорожку…

Екатерина размышляла. Ей представлялось, что есть способ покончить с этим соперничеством – лучший, чем все придуманные доселе.

– Маргарет, – сказала она однажды, отрываясь от вышивания, – вам не кажется, что брак Реджинальда с принцессой гармонично свяжет старую королевскую линию с новой? Это будет похоже на союз между родителями короля – объединение Ланкастеров и Йорков, а оно положило конец гражданской войне. Узы между домами Тюдоров и Плантагенетов укрепятся, и наши семьи свяжет вечная любовь.

Маргарет смотрела на королеву, и на ее продолговатом бледном лице отображалось движение чувств.

– Знаете, мадам, – сказала она, расплываясь в улыбке, – иногда я думаю, что лучше бы заниматься политикой предоставили нам, женщинам!

Рассвет майского дня 1517 года выдался золотисто-розовым, что предвещало прекрасную погоду. Дворцовые слуги были на ногах уже несколько часов, готовясь к дневным торжествам. Генрих выбрал место в парке Элтема, откуда открывался впечатляющий вид на Лондон, и там под деревьями были накрыты столы для королевского пикника. Неподалеку на поросшей вереском пустоши мирно паслись олени с молодым выводком; сегодня охотники их не потревожат.

Екатерина сидела в мягком кресле, зажав в руке письмо лорда Уиллоуби. Она была рада за Марию, с трепетом читала, какие у нее новости, но отчаянно завидовала ей и ненавидела себя за это. Потому что Мария родила своего первого ребенка – здорового сына, которого они с Уильямом, разумеется, назвали в честь короля. Лорд Уиллоуби спросил, не соблаговолят ли их милости оказать им честь быть восприемниками дитяти. О, конечно, конечно, они соблаговолят, и Екатерина собралась отправить своего священника Хорхе де Атеку, назначенного Генрихом епископом Лландаффа, провести обряд крещения. И все же она не могла удержаться и не сравнивать себя со счастливицей Марией. Казалось несправедливым, что ее подруга с такой легкостью и так скоро родила сына, а все сыновья самой Екатерины умерли. О чем только думает Господь?

Генрих повернулся к ней:

– Очнитесь, Кейт! Отведайте вот этого пирога. Он восхитителен!

Генрих жевал с очень довольным видом и сам наполнил тарелку Екатерины, не понимая, какие противоречивые чувства ее взволновали. Стоит ли сообщать ему новости Марии? Не хотелось портить его жизнерадостное настроение.

Они только что покончили со второй переменой блюд и им заново наполнили кубки, когда Екатерина краем глаза заметила, как к ним мчится Уолси, похожий на галеон под алыми парусами. За ним по пятам семенили несколько личных помощников.

– Ваша милость, – задыхаясь, возгласил кардинал, как только оказался в пределах слышимости, – в городе беспорядки! Подмастерья ополчились на иностранцев.

Генрих вскочил на ноги. За миг до этого он смеялся, но сейчас его лицо стало мрачнее тучи.

– Боже, как они смеют?! Годами я поощрял иностранных купцов, чтобы они селились в Лондоне, и следил, чтобы их здесь привечали.

– Да, сэр, и они процветали. Многие из них – соотечественники ее милости. – Уолси коротко кивнул в сторону Екатерины.

– И Англия от этого процветала, – сказал Генрих, пылая от гнева. – Как смеют эти негодяи нападать на тех, кто находится под моим покровительством!

– Сэр, многие возмущены. Люди не любят иностранцев, считают, что те отнимают у них работу. Но кто бы ни был прав, мы должны действовать. Шайки подмастерьев орудуют на улицах, и я опасаюсь за безопасность наших иностранных гостей.

– Я сейчас же отправлюсь в город, – заявил Генрих. – Пошлите вперед моих стражников и скажите, чтобы они усмирили бунтовщиков как можно скорее.

Уолси удалился. Генрих поспешил вернуться во дворец вместе с Екатериной и придворными, а оттуда неистовым галопом умчался в Лондон.

На следующий день Екатерина получила известие, что бунты подавлены и орды подмастерьев согнаны в Вестминстер-Холл, где они ожидают королевского правосудия. Ей надлежало немедленно сесть на барку и отправиться туда.

По прибытии Екатерину провели на высокий помост в просторном, но переполненном людьми зале. Однажды она уже была здесь – во время коронационного пира. Генрих сидел на троне, сбоку от него с видом повелителя восседал Уолси. С суровым лицом супруг поцеловал Екатерину и пригласил ее занять место рядом с ним. Она посмотрела вниз. Перед ней стояло множество молодых мужчин, у каждого на шее была удавка. Их испуганные лица, все до одного, были с мольбой обращены к королю, имевшему вид грозный и неумолимый.

Генрих склонился к Екатерине:

– Мир должен увидеть, что я тверд в решимости отомстить за оскорбления, нанесенные нашим иностранным гостям, а потому намерен учинить жестокую расправу. Мне желательно ваше присутствие, Кейт, чтобы вы засвидетельствовали, как свершится правосудие, потому что некоторые жертвы – ваши земляки. Но вы можете почувствовать, что где-то позволительно проявить милосердие. – Он приподнял бровь, глядя на нее. – Я оставляю это на ваше усмотрение.

Екатерина мигом сообразила, что от нее требуется. Она должна дать возможность королю умерить суровость милостью. Его слава строгого судьи не пострадает, если она будет молить его о снисхождении к кому-то.

Стальным голосом Генрих обратился к пленникам:

– Вы повинны в самом гнусном и постыдном преступлении против честных людей, которых я взял под защиту как гостей моего королевства. Какой иностранный купец решится рисковать своим делом и приедет в Лондон после этого ужасного майского дня? Они должны быть уверены, что Лондон – безопасное место и горожане примут их радушно. Поднявшие на них руку глумились над моим покровительством, и на их примере я покажу, что значит быть под покровительством короля. Я приговариваю всех вас к казни через повешение.

На лицах подмастерьев, по большей части людей молодых, отобразился ужас. Откуда-то сзади, из глубины просторного зала, раздались жалобные рыдания и причитания.

– Мы распорядились, чтобы матери и сестры виновных в преступлении явились сюда и слышали мой приговор, – провозгласил Генрих.

Некоторые из подмастерьев и сами уже плакали.

– О несчастные! – вздохнула Екатерина.

Будучи сама матерью, она могла представить себе, что чувствовали эти женщины. Как ужасно терять сыновей, совсем юных, и таким постыдным образом! Некоторые из осужденных, казалось, еще не доросли до того, чтобы бриться.

Екатерина понимала, чего ждет от нее Генрих, но она в любом случае сделала бы это, а потому встала со своего места, опустилась перед королем на колени и воздела сцепленные в мольбе руки. Из глаз ее непроизвольно полились слезы.

– Сир, – умоляющим тоном произнесла Екатерина, – ради меня и ради этих несчастных женщин, которые вот-вот потеряют своих сыновей, я прошу вас, пощадите подмастерьев.

К ее удивлению, Уолси тоже неуклюже преклонил колени.

– Позвольте мне прибавить свою мольбу к просьбе ее милости, – обратился он к королю.

Екатерина не могла отделаться от мысли, что это был обдуманный шаг, предпринятый ради повышения своей – и Генриха – популярности в народе.

Создалось впечатление, что вздохи и стоны стоявших в зале несчастных вмиг выжидательно смолкли. Генрих в раздумье смотрел на двоих коленопреклоненных просителей у его ног. Екатерина молилась, чтобы он проявил человеколюбие; конечно, он не упустит возможности завоевать любовь своих подданных.

Глаза короля подобрели, как только он остановил взгляд на Екатерине.

– Ни в чем не могу отказать вам, – произнес он, потом повернулся к Уолси. – Ваши молитвы услышаны, мой верный советник. – Король поднялся. Его голос зазвучал колокольным звоном. – Все прощены и освобождены. Вы, молодые люди, можете благодарить королеву и кардинала за спасение ваших жизней.

Раздались радостные крики, подмастерья скидывали с шей удавки, подбрасывали их в воздух и проталкивались сквозь толпу к своим родным. Раскаты смеха и возгласы ликования эхом разносились по сводчатому залу, и отовсюду слышались молитвы за добрую королеву, мягкая просьба которой возобладала над гневом короля. Екатерина слышала, что говорят люди, и была глубоко тронута.

Генрих стоял подбоченясь и с широкой улыбкой наблюдал за сценой, которая разыгрывалась внизу.

– Вы хорошо сделали свое дело, Кейт, – сказал он. – И вы, Томас, тоже. – Король поднял руку, отвечая на приветственные крики в свой адрес. Мало что любил он больше, чем выражение любви поданных. – Теперь все довольны, и никто не пострадал.

Екатерина была вынуждена признать: в деле управления государством ее супруг достиг немалого искусства.

Вскоре после этого Екатерина с некоторым облегчением распрощалась с Маргаритой Тюдор и ее маленькой дочкой. Они уже около года жили в Скотланд-Ярде на содержании у Генриха. Муж Маргарет, граф Ангус, к огорчению супруги, отказался воссоединиться со своим семейством и обнаружил корыстные мотивы женитьбы, присвоив себе ее ренту в Шотландии. С тех пор Маргарита только и делала, что причитала и жаловалась, и даже Екатерина, сочувствуя несчастной, устала от этого.

Генрих заключил новое перемирие с Шотландией, что давало Маргарите надежду на восстановление регентства и опеки над юным королем Яковом и позволяло Генриху наконец отправить ее домой. Генрих с не делающей ему чести поспешностью назначил герцога Шрусбери сопровождать королеву Маргариту на север. Прощание брата с сестрой было натянутым. Когда кавалькада удалилась по Большой северной дороге и скрылась из виду, Генрих повернулся к Екатерине и испустил долгий вздох.

– Слава Богу! – тихо произнес он. – Если еще когда-нибудь пойдут разговоры о том, что она снова здесь появится, мне придется быстро спланировать кампанию во Франции!

Глава 17

1517–1518 годы

– Кейт, мы должны немедленно покинуть Лондон! – сказал Генрих, дико вращая глазами. – Я сейчас узнал, что в городе появился первый больной потницей.

Екатерина сразу подумала о Марии в детской в Ричмонде. Она слышала об эпидемии потницы, которая поразила Англию в тот год, когда отец Генриха заполучил корону, но это было давно. Враги почившего короля считали это Божьей карой, ведь тогда умерли тысячи людей.

Для человека храброго почти во всех отношениях Генрих чрезмерно страшился болезней и смерти. Они ужасали его и вызывали в нем отвращение. Екатерина потеряла счет случаям, когда он показывал ей какое-нибудь пятно или сыпь на своем теле и спрашивал, не думает ли она, что это симптом какого-нибудь ужасного недуга. Если он подхватывал простуду, то лечил ее как серьезное заболевание. А находиться в обществе человека, пораженного какими-нибудь язвами или болячками, и вовсе не мог.

Екатерина задумалась, не внушили ли Генриху этот страх смерть Артура и последовавшая вскоре кончина матери. Она предполагала, что эта боязнь лишь усиливалась скорбным осознанием того, что в случае смерти у него не останется наследника. Но Екатерина была уверена: ее супруга приводила в панику не только возможность гражданской войны. Это было нечто гораздо более личное.

Она помнила, как Генрих убегал от чумы, которая навещала Лондон почти каждое лето и процветала на грязных узких улочках. Не раз наблюдала, как он, чтобы избежать заражения, прятался в каком-нибудь удаленном доме с несколькими слугами. «Чума, – часто говаривал Генрих, – не имеет почтения к личностям, и я должен беречь себя». И все же Екатерина еще ни разу не видела своего мужа таким испуганным, как сейчас. Он рассеянно привлек ее к себе. Он дрожал.

– Потница смертельна, – бормотал Генрих, – она гораздо хуже чумы. Кейт, нам повезло, что на нашем веку еще не случалось вспышек этой болезни, но я слышал о ней ужасные вещи. – Король повернулся к своим трепещущим докторам. – Доктор Чемберс знает, как она опасна.

– В самом деле, ваша милость. Это отвратительное заболевание и страшное, потому что человек может быть здоров за обедом и отправляется в мир иной к ужину.

– Большинство заразившихся умирают, – мрачно произнес Генрих.

– К тому же болезнь крайне заразна, – добавил доктор, – и распространяется с ужасающей скоростью. Ваша милость поступает мудро, удаляясь из Лондона.

– Но что происходит с теми, кто заражается? – поинтересовалась Екатерина, продолжая беспокоиться о Марии.

– Мадам, болезнь начинается с оцепенения, дрожи, головной боли, иногда головокружения. Больной испытывает сильный упадок сил. Через один-три часа развивается обильное потоотделение, пульс учащается, и эти симптомы продолжают усиливаться, пока не наступает кризис.

Екатерина вздрогнула:

– Принцесса в безопасности?

– Я распорядился, чтобы при первом же сообщении о заболевшем ближе пяти миль ее тут же перевезли в другое место, – отозвался Генрих. Он оставил Екатерину и взволнованно закричал ее фрейлинам: – Собирайтесь! Немедленно! Мы уезжаем в деревню!

Екатерина поспешила написать записку Маргарет, леди Брайан, которая отвечала за детский двор Марии, приказывая ей принять строжайшие меры предосторожности.

– Проследите, чтобы это отправили в Ричмонд немедленно! – велела она одному из конюших, сунув ему в руку письмо, а сама спешно вышла из своих апартаментов.

На крытой галерее у входа их ожидал Уолси, чтобы попрощаться. В детстве он переболел потницей и выздоровел, поэтому был невосприимчив к болезни, а значит, мог остаться в столице и заниматься делами.

– Объявите всем без исключения, чтобы ни при каких обстоятельствах ни один человек, бывший с больными потницей, не приближался к нам, – распорядился Генрих.

Потом вскочил на ожидавшего его скакуна – и был таков. Екатерине показалось, что они упаковали вещи и тронулись в путь за десять минут.

Через несколько часов, погоняя лошадей и выжимая из них все возможное, они прибыли во дворец Уокинг, который практически не использовался с того времени, когда им владела бабушка Генриха, леди Маргарет. Как только копыта простучали по подъемному мосту, Генрих заперся в наскоро приготовленных для него комнатах и стал придумывать профилактические средства против потницы. Он хорошо знал медицину и с удовольствием готовил для себя лекарства.

Екатерина оставила его заниматься этим, ни на миг не надеясь, что придуманные им зелья помогут в борьбе с этой смертельной напастью. Голова у нее раскалывалась весь день, что вызывало немалые опасения, а потому королева удалилась в свои покои полежать и отдохнуть. Уснуть ей не удавалось. Она тревожилась за малышку Марию и хотела быть с ней. И еще молилась, чтобы утихла головная боль, но напрасно. Когда Генрих пришел в ее комнаты ужинать, она слишком плохо себя чувствовала, чтобы разделить с ним трапезу, и начинала все сильнее беспокоиться. Услышав, что супруг спешно покинул ее покои, Екатерина не удивилась.

На следующий день она была бесспорно больна и оставалась в постели, кашляла до боли в груди и страшилась умереть, оставив Марию без матери. Доктор Чемберс заверил Екатерину, что это совершенно точно не потница, и прописал настой из листьев иглицы, ягод, лепестков ириса и корней окопника с медом. Вкус был мерзкий, но Екатерина послушно пила лекарство. Привезли письмо от леди Брайан: с Марией все в порядке и поблизости не было случаев потницы. Беспокойство о том, что может произойти в Ричмонде, мешало Екатерине забыться и отдохнуть, а это было необходимо для борьбы с недугом.

На шестой день болезни она почувствовала себя немного лучше и тогда поняла, что уже второй раз у нее нет месячных. «О, прошу Тебя, Господь Всемогущий, пусть я буду беременна!» – молилась Екатерина. Она встала с больничного одра и провела много часов в молитве на коленях в церкви; она давала обеты Богу, она постилась.

– Мадам, вы вредите себе, – увещевала ее Маргарет Поул. – Если вы ждете ребенка, нужно заботиться о себе.

– Но я должна показать Господу, что достойна иметь этого ребенка, – возразила Екатерина.

– Он это знает, можете не сомневаться. Пожалуйста, вернитесь в постель. Вы неважно выглядите. Позвольте мне помолиться о том, чтобы Господь благословил вас сыном.

Екатерина с благодарностью утонула в подушках. Вскоре она уснула, а когда пробудилась, над ней нависало встревоженное лицо Генриха.

– Как вы, Кейт? – спросил он, беря и пожимая ее руку. – Я беспокоился о вас. Чемберс запретил мне видеться с вами из-за опасности заразиться, но я все время справлялся о вас.

– Мне лучше, – заверила супруга Екатерина и ответила на его рукопожатие. – И знаете, Генрих, кажется, я жду ребенка!

Екатерина снова была на ногах, и Генрих обращался с ней как с хрупким стеклянным венецианским кубком. Она вполне оправилась, и новости из Ричмонда приходили утешительные. Только по утрам ее слегка подташнивало, и она испытывала добрые предчувствия по поводу этой беременности, хотя не смела говорить о них.

Мод Парр тоже снова носила ребенка, и как приятно было сидеть рядом и говорить о будущих детях, шить из тончайшего батиста и мягкой шерстяной ткани крошечные чепчики и другое приданое для новорожденных. И – радость из радостей – пришло письмо от Марии, полное новостей о ее дорогом малыше Генрихе и чу́дном Уильяме. Живой остроумный стиль письма вызвал у Екатерины воспоминания о детских годах, которые они с Марией провели вместе, а потом о том времени, когда она стала королевой, а Мария – ее наперсницей. Такие мысли всегда поднимали ей настроение.

Однако сообщения о потнице заставляли нервничать. Лихорадка бушевала в Лондоне и распространилась на все окрестности. Количество смертей увеличивалось, а вместе с тем возрастал и страх Екатерины за дочь.

В сентябре лорд Уиллоуби написал ей, что их с Марией сын стал жертвой потливой лихорадки. Мария восприняла это очень тяжело, и сердце Екатерины сжалось от боли за подругу. Она прекрасно поняла, что это означает. И двух недель не прошло с тех пор, как она читала об успешном развитии милого Генриха, о его шелковистых темных кудряшках и первых зубиках. Ей было известно, каково это – смотреть на любимое детское личико и видеть на нем печать смерти. Екатерине хотелось поехать к Марии, утешить ее, как делала та, когда умирали дети самой Екатерины; она рвалась увидеть свою дочку и убедиться, что с ней все в порядке. Но это было невозможно. Только сумасшедший рискнул бы отправиться в путешествие по стране, в которой свирепствовала лихорадка. Болезнь могла притаиться и поджидать жертву за любым углом. Поэтому Екатерина зажгла свечи, поминала маленького Генриха Уиллоуби, чья душа наверняка пребывала у Бога, и молилась за его скорбящих родителей. Она послала им прекрасно иллюстрированную копию книги леди Джулианы Норвич «Откровения Божественной любви» и сама плакала над словами утешения, которые в ней содержались: «Бог не говорил, что у вас не будет забот, что вы не будете поруганы, что вы не пострадаете; но Он сказал: вас не осилят». Это были любимые строки Екатерины, они приносили ей успокоение в тяжелые моменты.

Когда она передала новость о смерти сына Марии Генриху, он крепко обнял ее, закрыл глаза, лицо его исказилось от боли. Он тоже почувствовал, через какие страдания проходили Уиллоуби. Но его тревожило другое.

– В Суррее появились заболевшие, – нервно сказал Генрих. – Мы должны покинуть Уокинг.

– Поедем в Ричмонд? – воскликнула Екатерина.

– Нет, Кейт. Мария пока там в безопасности. Суррей – большое графство.

Они отправились на запад, в Гемпшир. На этот раз Генрих ехал на коне впереди, а Екатерину везли следом в носилках. Была ли тому виной болтанка на изрезанной колеями дороге или последствия недавно перенесенной болезни, Екатерина сказать не могла, но, когда они прибыли в уединенный частный дом, который Генрих реквизировал у владельца, по ногам ее на пол стекала кровь…

Екатерина наблюдала, как Мария, приподняв юбки, пыталась подражать реверансу леди Брайан.

– А теперь попробуйте еще раз для своей дорогой мамочки, – наставляла гувернантка.

Мария закачалась, а потом со смехом повалилась в ворох юбок. Она действительно была очаровательнейшим ребенком – такая беспечная, такая резвая, такая добродушная.

Стоявший рядом сэр Томас Мор весело захохотал. Этот новый личный советник короля был знаменитым ученым и прекрасным человеком. Он находился при дворе совсем недолго, однако и Екатерина, и Генрих уже успели полюбить его. Сегодня Екатерина пригласила сэра Томаса познакомиться с Марией, зная, что тот ратовал за образование женщин, и предчувствуя, что вскоре ей понадобятся его советы и содействие.

– Попробуй еще раз! – сказал Мор Марии.

Двухлетка встала на ножки, готовая порадовать этого добряка с кроткими глазами.

– Смотри на меня, – приказала девочка и сделала прекрасный реверанс.

Все зааплодировали и заулыбались, даже Мод, которая имела мало поводов для веселья. В ноябре от потницы умер ее муж, а вслед за этим она разродилась мертвым ребенком – видимо, от испытанного потрясения и глубокой печали. Они с Екатериной сблизились, разделяя общую скорбь по утратам. Дочь стала утешением для Екатерины, а потом к этому добавилось еще и ожидание нового ребенка, который шевелился у нее в животе, и ей радостно было видеть Мод немного оживившейся и проявлявшей интерес к жизни.

Маргарет Поул увела Марию: девочке пора было идти гулять. Екатерина хотела, чтобы ее дочь каждый день хотя бы недолго, но дышала свежим воздухом.

– Принцесса очаровательна, – сказал королеве Мор, когда они вместе прогуливались по галерее, выходившей окнами в сад Гринвича.

– Я слышала, сэр Томас, что ваши дочери хорошо образованны. – Пока Екатерина говорила эти слова, ребенок у нее под сердцем ворочался и пинался.

– Меня осуждали за то, что я даю им такое же образование, как сыновьям, но я не вижу оснований, почему дети не должны быть воспитаны одинаково. Девочки не менее способны к учебе, что видно и на примере вашей милости. Англии повезло иметь королевой такую благочестивую и образованную леди.

– Вы мне льстите, сэр Томас! – Екатерина улыбнулась. – Скажите, как дела у леди Элис?

– Моя жена отлично себя чувствует, мадам, и все так же решительна и прямолинейна, как обычно! – Мор хохотнул. – Конечно, я шучу, мадам! Я необыкновенно счастлив в семейной жизни. Несмотря на то что Элис, пренебрегая поучениями святого Павла относительно покорности мужу в доме, женщина весьма решительная и достойная соперница в спорах.

– Мне не терпится познакомиться с ней, – улыбнулась Екатерина.

Задержавшись у окна, Екатерина следила за Марией: та скакала по саду, сбросив на землю накидку, хотя стоял ноябрь и было холодно. Мор остановился перед висевшим на стене портретом:

– Неужели это мой друг Эразм?

– Он великий ученый. Король и я – мы оба очень высокого мнения о нем.

– И великий гуманист. Я горжусь знакомством с ним. Как говорит Эразм, жизнь без друга – не жизнь, но смерть; наша дружба совершенно особая и длится уже много лет. В моем доме всегда готова комната для него, если он вдруг удостоит меня посещением.

– При дворе ему тоже всегда рады. Ученых мужей король любит несколько больше, чем развлечения. Сэр Томас, он просил меня пригласить вас отужинать с нами сегодня. Вы придете?

– Это будет для меня большая честь, мадам, – ответил Мор, поклонился и поцеловал протянутую ему руку.

Генрих задумал ужин в узком кругу в покоях Екатерины, присутствовать должны были только они втроем. Он хотел подробно поговорить о предметах, интересовавших обоих – его самого и его нового друга.

Сэр Томас явился без промедления и признался, что вздохнул с облегчением, узнав об оказанном ему внимании.

– Я очень обрадовался, получив приглашение в покои вашей милости, – сказал он Екатерине. – За придворной трапезой, когда все болтают без умолку, трудно вести содержательную беседу.

– Добро пожаловать, Томас, – сердечно приветствовал Мора Генрих, дружески хлопая его по спине. – Садитесь. Обойдемся сегодня без церемоний. Я перечитывал вашу «Утопию», и у меня возникло много соображений, которые я хотел бы с вами обсудить. Это невероятно, каким вам видится идеальное государство. Я был бы не прочь устроить такое в Англии!

– Я тоже с наслаждением прочла «Утопию», – поддержала короля Екатерина.

– Для меня это двойная честь! – лучась от удовольствия, произнес Мор.

Генрих сам разлил вино, и, когда подали первую перемену блюд, выложил на стол книгу Мора. В ней было несколько закладок.

– Эта часть особенно поразила меня глубиной, – сказал он. – Если правитель не заботится о том, чтобы его подданные были хорошо образованными, а потом наказывает их за совершенные в неведении преступления, к какому еще можем мы прийти заключению, кроме того, что он сам взращивает воров, а потом карает их! – И король положил себе на тарелку кусок жареного каплуна.

– Что приводит нас к следующему аргументу, – произнес Мор несколько свободнее. – Вместо того чтобы налагать суровые кары на тех, кто нарушает закон, гораздо эффективнее снабдить каждого человека средствами для обеспечения своего существования.

– Но некоторые из них неисправимые злодеи, – заметил Генрих.

– Это правда, сир, но в этом мире очень много несправедливости. Бедность и невежество – основа многих преступлений и зависти. Какая же справедливость в том, что богач, который вообще ничего не делает, живет в довольстве и роскоши, тогда как бедный человек – скажем, возчик, кузнец или пахарь, – который трудится тяжелее, чем скот, зарабатывает себе лишь на скудное пропитание и обречен влачить такое жалкое существование, что даже скотское в сравнении с ним предпочтительнее?

– Томас, вы еретик! – скривился Генрих. – Кому дозволено ставить под сомнение положение, в котором он пребывает по воле Божьей?

– Я последний человек, которого можно назвать еретиком, – улыбнулся Мор. – Но я не осуждаю материальные богатства. Невежество и нужда изгоняются посредством учения. Вашей милости это известно лучше, чем кому бы то ни было другому, ведь при вас расцвели все свободные искусства, вы образованнее и рассудительнее любого предыдущего монарха. В «Утопии» никто ничем не владеет, но все богаты.

– Но кто-то должен пахать землю, – сказала Екатерина.

– Совершенно верно, – согласился с ней Генрих. – А некоторые призваны быть королями. Томас готов всех нас уравнять!

– Перед лицом Господа мы все равны, сир, но самым лучшим пахарем будет счастливый пахарь. Только не забывайте, что «Утопия» – это идеальное государство, в котором все совершенно.

– И поэтому оно неосуществимо. Но нечто подобное может появиться – когда-нибудь. Это могучие идеи, Томас, все короли должны прочесть вашу книгу. Я дам ее своему сыну, когда он подрастет.

Генрих улыбнулся Екатерине и гордо взглянул на ее живот.

Екатерина ответила улыбкой и отхлебнула вина.

– Сэр Томас, я подумала, это немного нескромно, что утопийцы показывают жениха и невесту друг другу обнаженными перед бракосочетанием.

Генрих хохотнул, а Мор усмехнулся:

– Ах, мадам, но они удивились бы нашему безрассудству! Если мы покупаем коня, то хотим рассмотреть его во всех подробностях, чтобы никакие сюрпризы не укрылись от нас под сбруей; а при выборе жены, от которой зависит счастье мужчины во всю оставшуюся жизнь, он должен отважиться вступить в брак наугад. Не каждый мужчина настолько мудр, чтобы выбирать жену только за ее добронравие и хорошие манеры. Милого личика бывает достаточно, чтобы подцепить на крючок муженька.

– Введите этот обычай, и все женщины по всему христианскому миру побегут искать убежища в монастырях! – усмехаясь, заметил Генрих. – Многие мужчины женятся, поддаваясь очарованию милого лица, полагаю, это верное наблюдение. Тем не менее оно оправданно только в отношении бедняков, потому что у принцев нет выбора; они вынуждены брать в жены женщин, которых для них выбрали другие люди. Мне повезло. – И он поднес руку Екатерины к своим губам.

– Красота может привлечь мужчину, но, чтобы удержать его, необходим характер и великодушие, – заметил Мор. – Ни одна женщина не может сравняться в этих качествах с ее милостью. Мне доставляет большое удовольствие видеть, что ваши милости так счастливы вместе.

Принесли подслащенное вино, вафли и сливы в меду.

– Долго же пришлось уговаривать этого парня приехать ко двору, – сказал Екатерине Генрих. – Он принял предложение с большой неохотой, и это притом что все вокруг донимают меня просьбами о повышении по службе и должностях.

Мор выглядел огорченным.

– Не считайте меня неблагодарным, сир. Мне не хотелось оставлять тихую домашнюю жизнь и менять ее на публичную деятельность.

– А теперь вам нравится жизнь при дворе? – поинтересовалась Екатерина.

– Мадам, я должен быть честен. Как я и боялся, она мне в тягость. Я чувствую себя здесь так же неуютно, как плохой наездник в седле. Однако его милость чрезвычайно любезен и добр ко всем, и оба вы сделали все возможное, чтобы я почувствовал себя желанным гостем. Для меня большая честь, что вы одариваете меня своей особой дружбой.

– Я знаю, чем вы пожертвовали, дабы уважить меня, – сказал Генрих, посерьезнев. – Мне было бы неприятно думать, что мое общество хоть в чем-нибудь становится помехой вашим домашним радостям. Я просто заинтригован столь редким явлением – мужчиной, у которого нет амбиций и который довольствуется семейной жизнью, своими книгами и своими животными.

– По моему мнению, сир, каждый, кто активно борется за пост на государственной службе, делается непригодным для какой бы то ни было должности вообще! – сострил Мор, и они все засмеялись.

Каким интересным собеседником был этот человек!

– Что ж, Томас, при дворе все же есть одна вещь, которая должна доставить вам удовольствие. Я слышал, вы интересуетесь астрономией. Сам я тоже очень ее люблю, так что сегодня вечером мы вместе поднимемся на крышу и посмотрим на звезды!

– Это будет для меня одновременно и честь, и удовольствие, сир!

Но когда мужчины встали и Генрих, положив руку на плечо Мора, повел его к дверям, Екатерине показалось, что в ответе сэра Томаса есть оттенок фальши. Она была уверена: он предпочел бы вернуться домой и провести остаток вечера с семьей.

– Это несносно, просто ужасно – думать, что принцесса должна стать невестой дофина! – выпалила Екатерина Томасу Мору.

Завернувшись в подбитые мехом накидки, они быстрым шагом шли по зимнему парку Гринвича, держась подальше от фрейлин и немногих других людей, отважившихся выйти на улицу в такой холодный день.

Екатерина не могла сдерживаться. К счастью, она знала, что может положиться на благоразумие Мора, хотя и чувствовала, что чуть-чуть предает Генриха, высказывая вслух свое недовольство. Но на самом деле Екатерина больше злилась на Уолси, чем на Генриха. Против короля она никогда не посмела бы сказать хоть слово, но чувствовала, что Мор, который тоже не был дружен с Уолси, все поймет и с уважением отнесется к ее доверию.

Сэр Томас печально покачал головой и сочувственно посмотрел на Екатерину мягким и добрым взглядом.

– Соглашения между принцами не высекаются на камне, – тихо произнес он.

– Дай Бог, чтобы вы оказались правы! Я так надеялась, что Мария выйдет замуж за Реджинальда Поула или за самого короля Карла Кастильского… Но впустую отдать ее Франции! К тому же она так дорога мне. Такие виды на будущее для меня невыносимы, дорогой друг.

– Я не могу судить политику короля, ваша милость, но понимаю ваши чувства.

Екатерина внутренне сжалась, уловив неодобрительный оттенок в словах сэра Томаса.

– Я сама не осмеливаюсь судить решения его милости, поэтому никогда даже не упоминала об идее брака с королем Карлом при Генрихе. Когда я заикнулась о Реджинальде Поуле, он отнесся к моим словам пренебрежительно. Сказал, что Поул не пара принцессе и что она предназначена для более великой судьбы. Но, сэр Томас, Реджинальд древних королевских кровей и, несомненно, был бы подходящим мужем для нее!

– Я представляю, как сильно задевает чувства короля идея о браке его дочери с одним из Плантагенетов, – заметил Мор, криво усмехнувшись.

– Так и есть. – Екатерина вспомнила потрясенное выражение лица Генриха, которое сказало ей, что вопрос закрыт.

Она вздохнула и присела на низкую каменную ограду. Нерожденный ребенок деловито возился у нее в чреве. Ждать уже недолго… Екатерина пригласила Мора сесть рядом с ней.

– Меня утешает только то, что дофин пока еще очень мал. Пройдут годы, пока они с Марией достигнут брачного возраста, а за это время многое может произойти. Случается, что помолвки разрывают… Вы знаете, как тяжело мне было присутствовать на празднике по случаю подписания договора, но я заставила себя улыбаться и была любезна с французскими посланниками. – Екатерина поморщилась, вспомнив о том, что в центре торжеств находился Уолси, ставший теперь папским легатом в Англии. – За этот альянс я должна благодарить кардинала! – негодовала Екатерина. – Кажется, он теперь уже руководит и королем, и всем королевством. Я помню времена, много лет назад, когда он говорил: «Вашей милости следует поступить так-то и так-то». Потом это превратилось в указание: «Нам следует сделать». А теперь – я сама несколько раз слышала, как он произносил: «Я поступлю так». Кардинал – все равно что король. Об этом говорят все, даже Луис Карос.

Холод пробирался сквозь накидку. Екатерина встала и пошла обратно ко дворцу. Мор не отставал от нее.

– Сам король едва ли знает, как обстоят дела в государстве, – тихо произнес он. – Всем управляет кардинал. Он умный человек. Я заметил, что он всегда говорит королю, как следует поступить, но никогда не упоминает о том, что король способен сделать. В этом он весьма дальновиден, ведь если лев узнает свою силу, им станет трудно управлять.

Екатерина всмотрелась в сэра Томаса, однако искренняя озабоченность на его лице убедила ее, что эти слова не продиктованы неуважением к Генриху. Она решила не заострять на этом внимания, но эти речи ее встревожили. Намекал ли сэр Томас на то, что Уолси не позволяет Генриху полностью осознать свои возможности в качестве короля? Или – но это точно нет! – что для всех будет лучше, если он не достигнет этого осознания?

– Надеюсь, если этот ребенок окажется мальчиком, я получу достаточное влияние на короля, чтобы уравновесить воздействие на него кардинала, – произнесла Екатерина.

Она знала, что Генрих ни в чем не откажет матери своего сына.

– От всего сердца молюсь, чтобы этот ребенок вашей милости оказался принцем. Ничто не может принести королевству большей стабильности и покоя.

– Я тоже молюсь об этом что есть сил, как вы сами понимаете.

Мор улыбнулся ей:

– Бог наверняка прислушается к мольбам такой истинно верующей леди.

«Хотелось бы мне верить в это», – подумала Екатерина.

– Как дела у леди Элис? – намеренно меняя тему, спросила она.

– Вы очень добры, что интересуетесь. Она здорова и счастлива. Я слышал о вашем триумфальном визите в Оксфорд; мне сказали, студенты встретили вас такими проявлениями радости и любви, как если бы вы были Юноной или Минервой.

При воспоминании об этом Екатерина улыбнулась:

– Я была глубоко тронута. Они приветствовали меня от всей души. Говорят, кардинал планирует основать в Оксфорде новый колледж.

– Опять кардинал! – Мор задумался.

Некоторое время они шли молча, потом он спросил:

– Его милость говорил вам, что пригласил меня сегодня снова вместе с ним смотреть на звезды? Я надеюсь, что вы тоже придете.

– Если смогу подняться по лестнице! – Екатерина засмеялась, глядя на свой огромный живот.

Она понимала, что Генрих все больше и больше досадует из-за отсутствия наследника.

– Турки вторгаются в Европу с востока, – говорил он Екатерине. – Не успеем мы оглянуться, как они будут стоять у ворот Вены. Как бы мне хотелось организовать Крестовый поход против них. Увы, это невозможно! – Он вздохнул и в отчаянии стукнул кулаком по подлокотнику кресла. – Мне нельзя рисковать собой, пока не обеспечена надежная передача власти.

Опасаясь очередного несчастья, они держали беременность Екатерины в секрете до тех пор, пока скрывать ее стало абсолютно невозможно. Шли месяцы, ничего плохого не происходило, и они позволили себе надеяться на лучшее. Генрих даже устроил праздник, чтобы отметить начало быстрого роста плода. Теперь время родов было близко, Екатерина вот-вот должна была отправиться в уединение в свои покои, а Генрих все отказывался отпускать ее, опасаясь, как бы чего не вышло. Он почти не давал ей двигаться, настолько боялся, что она потеряет ребенка. Поэтому Екатерина лежала и лежала без конца, и голени у нее отекли ужасно. А Генрих все кружил и кружил вокруг нее, к плохо скрываемому возмущению фрейлин, которые считали, что деторождение – дело исключительно женское.

– Мне так не хочется оставлять вас, дорогая, – сказал Генрих. – Я не поеду в Лондон, пока вы благополучно не разрешитесь.

– Я прекрасно себя чувствую, – ответила Екатерина.

И это было правдой.

– Вам очень хорошо известно, что счастливый исход не гарантирован, – строго произнес Генрих. – Помните, я очень надеюсь.

Она помнила и поэтому выполняла все просьбы супруга, чтобы доставить ему удовольствие. Сама же хотела только одного: пусть пройдут роды и у нее на руках окажется сын.

Екатерина удалилась в свои покои, благодаря Господа, что дошла до этого момента. И пока она пребывала там в уюте и довольстве, король, двор – и вообще все королевство – напряженно ждали новостей. А потом, к большому облегчению Екатерины, приехала Мария, чтобы королеве было с кем посплетничать до и после родов. Она повзрослела, изменилась под воздействием любви и горя утраты, располнела в сравнении с прежними временами, но все-таки это была та же самая, любимая подруга королевы. Когда она сняла дорожную накидку, вид ее, в дорогом платье из алого дамаста вместо черно-белого, которое она всегда носила как фрейлина, показался странным. Потом Мария повернулась, и Екатерина увидела, что корсаж у нее на животе расшнурован.

– Моя дорогая! – воскликнула Екатерина. – Ты тоже ждешь ребенка!

– Весной, ваше высочество. Этот малыш очень бойкий.

Лицо Марии стало печальным. Было ясно, что она подумала о том, другом малыше, который безвозвратно потерян.

– Значит, он унаследует черты своей матери, – заявила Екатерина.

– Бедняжка! – Мария улыбнулась. – Как вы себя чувствуете, ваше высочество?

– Гораздо лучше, благодарю тебя, хочу только одного – поскорее качать на руках свое дитя.

– Глядя на вас, можно заключить, что ждать осталось недолго!

Мария оказалась права. Младенец родился ночью – это была девочка, крошечное, тихо хнычущее создание с пучком золотистых волосиков. Хотя сердце Екатерины упало, когда ей сообщили пол ребенка, она взглянула на новорожденную дочь и влюбилась в нее. «Изабелла, – подумала Екатерина. – Я назову ее в честь матери, если Генрих согласится».

Генрих… Королеве была невыносима мысль о его разочаровании. Она боялась встречи с ним. Как он воспримет весть о ее неудаче? Будет ли любить малышку так же, как полюбил Марию?

Король пришел к ее ложу удрученный. Взял ребенка на руки и благословил его, но в глазах Генриха безошибочно читалась досада, и он пробыл в покоях королевы совсем недолго – к неудовольствию Марии, которое она почти не пыталась скрывать. Той ночью Екатерина проплакала много часов, боясь, что потеряла любовь мужа навсегда. Но и ее собственные надежды тоже были перечеркнуты. «Чем я заслужила такую злую участь?» – спрашивала она себя.

– Что говорят при дворе? – строго спросила Екатерина Маргарет Поул и Марию на следующий день.

Маргарет смотрела на нее печальным взглядом:

– Многие разочарованы. Говорят, если бы этот ребенок родился до помолвки, принцессу не обручили бы. Теперь люди думают, что она могла бы стать наследницей здесь. Особенно боятся того, что через ее брак Англия может покориться Франции.

– Они говорят так, будто я больше не смогу вынашивать детей! Но, Маргарет, у меня будут еще дети, непременно. Мне всего тридцать три.

– Я знаю женщин, которые вынашивали сыновей и в более солидном возрасте. – Маргарет говорила твердым, ободряющим тоном.

– Вот, например, я старше вашего величества, а посмотрите-ка на меня. – Мария похлопала себя по животу. – Тридцать три – это еще не возраст!

Екатерина слабо улыбнулась:

– Вы обе очень добры.

– Пожалуйста, отдохните немного, дорогая мадам, – вздохнула Маргарет. – Вам нужно снова набраться сил, чтобы родить этих сыновей!

Генрих и Екатерина склонились над колыбелью, лица их были исполнены тревоги. Сердце Екатерины разрывалось. Новорожденная принцесса, двух дней от роду, слабела и угасала, а потому призвали короля. Они смотрели на малышку и молились, крошечные ручки затрепетали и безжизненно упали. Екатерина ахнула, не веря своим глазам, и сгребла в охапку обмякшее тельце.

– Изабелла, моя малютка Изабелла! – в отчаянии голосила она и качала на руках ребенка, как будто это могло вернуть малышку к жизни.

– Кейт, прошу вас, – успокаивал ее Генрих с бо́льшим чувством, чем она могла ожидать. – Это Господня воля.

– Сколько раз вы мне уже это говорили? – рыдая, закричала она.

– Кто мы такие, чтобы подвергать ее сомнениям? – беспомощно сказал Генрих, по его щекам текли слезы. – Она и мой ребенок тоже! Дайте мне подержать ее.

Король забрал у Екатерины маленький сверток, сел и прижал его к груди, издавая громкие, сотрясающие все тело всхлипы.

– Я не вынесу еще одной утраты! – плакала Екатерина. – За что Бог наказывает нас?

– Честно сказать, я не знаю, – произнес Генрих, глядя на маленькое восковое личико.

– Даже окрестить не успели! – стенала Екатерина. – Теперь ее душа в преддверии ада, она никогда не узрит Бога.

– Никогда не верьте в такое! – возмутился Генрих. – Некрещеные души наслаждаются теми же блаженствами, что и все прочие. Я читал об этом. Вам следует придерживаться такой мысли, Кейт. И мы должны отпустить ее. – Голос короля дрогнул. – Я распоряжусь, чтобы ее похоронили у стены на монастырском кладбище.

Эта седьмая беременность окончательно испортила фигуру Екатерины.

– Зашнуруйте меня плотнее, – приказывала она фрейлинам в день введения во храм, но толку не было.

Ее тело походило на колоду, тяжелую грудь стискивал низкий квадратный вырез корсажа, лицо опухло от слез. Неужели Генрих когда-нибудь возжелает ее? И как сможет она сама, перегруженная горем утрат и неудачами, снова с радостью отдаться его объятиям?

Но Генрих не подал виду, что заметил произошедшие в ней перемены. Через час после очищения он пришел в покои Екатерины и поцеловал ее с обычной страстью.

– Как хорошо, Кейт, что вы снова вернулись к нам. Мы должны попытаться оставить все печали в прошлом.

– Да, – ответила она, думая о том, что никогда больше не будет счастлива.

Только бы ее несчастья не сказались на принцессе Марии, которую она брала с собой ко двору при каждом удобном случае! Не дай Бог, чтобы Мария когда-нибудь заподозрила, что родители любят ее не так сильно, как любили бы сына. Но это было не единственной причиной для беспокойства Екатерины.

– Генрих, мы можем поговорить?

– Разумеется. – Он сел у камина напротив нее, у его ног пристроилась собака.

– Кое-что волнует меня, – сказала Екатерина, наливая ему вина. – Я опасаюсь, что мы теряем детей не без причины. Я долго размышляла, Генрих, и должна спросить: не гнев ли это Божий из-за того, что мой брак с Артуром был замешен на крови?

– Замешен на крови?

– Вы наверняка знаете о судьбе графа Уорика, брата леди Солсбери…

– Что с того? – нахмурился Генрих.

– Мой приезд в Англию был бы невозможен без его устранения. Мне это известно. Я слышала, как мой отец говорил об этом.

Брови Генриха сдвинулись сильнее.

– Мой никогда о таких вещах не упоминал. И не стал бы этого делать. Он был кривой, как гнилой сук, и все держал в тайне. Хотя я могу в это поверить. Отец всегда во всем искал выгоду.

– Подумайте об этом, Генрих. Мы зачали семерых детей, и выжила одна только Мария. В глазах людей, имея одну дочь, вы все равно что бездетны. Может быть, Бог этим о чем-то говорит нам?

Генрих встал, подошел к супруге, присел на корточки и взял ее за руки:

– Кейт, вы переутомились. Это нелепость. Вы ни в чем не виноваты.

– Вы ведь знаете, что говорят о грехах отцов!

– Но, Кейт, что бы ни говорили и ни совершали ваш отец или мой, Уорик состоял в сговоре с самозванцем Уорбеком. Он совершил измену.

– Маргарет говорит, он был простак и легко шел на поводу у всякого. Его очень просто было сбить с верного пути.

– Это, случайно, не леди Солсбери внушила вам такие фантазии?

– Нет, конечно нет! Этот вопрос тяготит мою душу долгие годы. Генрих, должна быть причина, почему наши дети умирают, или это со мной что-то не так! Я покорно смирялась со своими утратами, но чувствовать себя несостоятельной очень тяжело, и это угнетает меня. Люди скажут, что я негодная жена. Они будут говорить, что вам не следовало жениться на мне, что я для вас слишком стара. Бог знает, я это чувствую! Вы знаете, как отозвался обо мне король Франции? Я слышала это от Луиса Кароса. Франциск заявил, что у вас нет сыновей, хотя вы молоды и хороши собой, потому что у вас старая и уродливая жена.

– Тише, Кейт. Я не стану слушать такое злословие. Вам не в чем упрекнуть себя. Мы все в руках Божьих.

– Но это правда! – выпалила Екатерина. – Я больше непривлекательна. Моя фигура ни на что не похожа.

– Чепуха! – Генрих не задумываясь отмахнулся от ее слов, и Екатерине стало легче. – Для меня вы прекрасны, и это главное, так я считаю. По всеобщему мнению, у Франциска скверный вкус в отношении женщин!

– Для меня благословение иметь вас своим супругом. – Екатерина схватила руку Генриха и прижала к своей щеке. – Но скажите мне, вы никогда не задумывались, почему Бог отказывает нам в таком важнейшем даре – в сыне?

– Я думаю об этом все время, но живу надеждой. Я добрый сын Церкви, веду добродетельную жизнь. Не стану притворяться, что меня не заботит отсутствие наследника. Мой трон держится на более прочном основании, чем отцовский, но все равно есть те, кто может бросить мне вызов, и я опасаюсь их дерзких притязаний, если вдруг завтра меня не станет. Может начаться гражданская война. Жизнь Марии будет в опасности, и моя династия окажется под угрозой. Это мучает меня в ночных кошмарах. Мы должны надеяться, что вскоре вы снова понесете.

– Молю Бога, чтобы вы правили нами долгие годы, мой Генрих, и к тому же Мария обладает многими прекрасными качествами, она может стать достойной королевой, как моя мать.

– Кейт, мы уже говорили об этом. В Англии не правят королевы. Ваша мать была исключительной женщиной, но женское превосходство над мужчинами противно природе. Сотни лет назад у одного короля была дочь Матильда, которая заявила права на престол и развязала гражданскую войну против своего кузена, короля Стефана. Она победила, но через две недели, не успела она короноваться, жители Лондона выгнали ее. Они не могли вынести ее высокомерия. Это было так неестественно для женщины. С тех пор никто не хочет иметь в Англии королеву.

Екатерина знала, что спорить бесполезно. Взгляды Генриха по этому вопросу были непоколебимы.

Глава 18

1519–1520 годы

Участники представления были одеты по итальянской моде и носили шитые золотом шапочки. Тем не менее невозможно было не опознать среди них высокого широкоплечего мужчину. Генриху, казалось, никогда не надоест рядиться в разные костюмы; не удручало его и то, если его маскировку раскрывали. Он получал удовольствие, представая перед публикой в чужом обличье, хотя прекрасно знал, что этим уже давно никого не удивишь. Сегодня он изображал Троила – в паре со своей сестрой Марией в роли Крессиды. Оба они обожали пьесы старика Джеффри Чосера. Генрих был в прекрасном настроении, кланялся дамам и велеречиво приглашал их танцевать, хотя они не нуждались в особых уговорах.

Двор находился в Пенсхерст-Плейсе, где герцог Бекингем с невероятной щедростью принимал и развлекал гостей. Екатерине нравилось красивое, многократно перестроенное старое здание, расположенное среди очаровательных садов зеленого графства Кент – в самом цвету июньских красок. Ее впечатлил и прекрасный зал, где резвились маски, и гостеприимство хозяина. И все же в Бекингеме было нечто лишавшее Екатерину покоя. Опытный придворный, человек с благородными манерами, почтительный к своим сюзеренам, но гордый и несдержанный на язык, он не заботился о том, кого задевают его речи, даже если мишенью для острых стрел был сам всемогущий кардинал. Герцог не делал тайны из своей враждебности к Уолси, а тот по большей части пропускал выпады мимо ушей. Посмотрите на него хотя бы сейчас: он увлечен игрой масок и оживленно беседует со своей соседкой графиней Суррей. У Екатерины уже давно сложилось ощущение, что Бекингем и Генриха недолюбливает – он как будто постоянно пытался затмить короля! И ее супруг, она это заметила, часто провожал Бекингема взглядом.

Но это беспокоило Екатерину меньше всего. Больше ее тревожило другое: казалось, фрейлины что-то скрывают. Невозможно было не заметить взгляды, которые они тайком бросали на нее и друга на друга, к тому же Екатерина ощущала, что за ее спиной перешептываются. Она была уверена: все это ей не померещилось. В последние несколько дней Екатерина почувствовала осязаемую напряженность атмосферы в своих покоях, при ее появлении разговоры мигом смолкали. Она опасалась, не имеет ли это отношения к Марии: та только что сообщила в письме о благополучном рождении девочки – крестницы королевы, названной Кэт в ее честь. Однако, читая между строк, Екатерина видела: роды были очень тяжелые. Она молилась, чтобы не произошло беды ни с Марией, ни с ее ребенком. Но такие известия от нее точно не стали бы скрывать.

На следующее утро во время прогулки по саду она спросила леди Солсбери:

– Маргарет, что-нибудь случилось? Пожалуйста, не притворяйтесь, что ничего не происходит. Я уверена, что люди косо смотрят на меня.

У Маргарет был такой вид, будто она готова провалиться на месте.

– Ваша милость, вы правы, кое-что есть, и я бы предпочла, чтобы об этом вам сказал кто-нибудь другой.

– Так что же это? – Екатерина присела на каменную скамью и собралась с духом.

Щеки Маргарет порозовели от смущения.

– Бесси Блаунт родила королю сына.

Екатерина ахнула, у нее вдруг перехватило дыхание. Она почувствовала головокружение и подумала, что умирает. Люди иногда падают замертво, получая дурные известия, разве нет?

Она заставила себя сохранять спокойствие и сделала несколько глубоких вдохов.

– Это правда? – шепотом спросила она, с трудом выдавливая из себя слова и прекрасно зная ответ.

Ведь Бесси, эта блондинка с волосами медового цвета, кроткая и застенчивая, приходила к ней в феврале и молила отпустить ее домой, чтобы побыть с больной матерью. Жалея девушку и одновременно ощущая облегчение в связи с ее отъездом, Екатерина дала согласие, и с тех пор особенно не задумывалась о причинах столь долгого отсутствия своей фрейлины.

– Если судить по слухам, то правда. – Маргарет села рядом с Екатериной и взяла ее за руку. – Я стараюсь не слушать сплетен, но, кажется, это сейчас единственная тема для разговоров.

«Еще бы, – подумала Екатерина, – любовница может родить сына королю, а супруга – нет».

– И я узнаю об этом последней! – сокрушенно проговорила она и задышала ровнее.

Однако боль, причиненная неимоверным предательством Генриха, усиливалась, разбухала и превращалась в нечто ужасное и непотребное. Хуже всего было убийственное осознание того, что сыновей у них нет по ее вине. Либо у нее имелись какие-то телесные изъяны, либо она прогневила Бога. Но разве Бесси Блаунт не согрешила куда сильнее? Так почему же ей было дано родить сына?

Екатерина больше не могла обвинять Генриха за поход на сторону. Белокурая Бесси – ей не откажешь в привлекательности – была веселой девчонкой, любившей петь, танцевать и развлекаться. На ее стороне были молодость и энергия, она могла составить приятную компанию и более того… и более… Внешность самой Екатерины поблекла, а потеря шестерых детей состарила ее и сделала суровой, набожной и углубленной в себя. Она уже не та золотоволосая принцесса, на которой Генрих женился.

И все же, надо отдать ему должное, король оставался для нее любящим, добрым, заботливым супругом. Он регулярно приходил в ее постель, и они любили друг друга, чего же еще ей желать. «Лучше бы мне вообще не знать о Бесси Блаунт, – подумала Екатерина, – тогда я и не догадывалась бы о том, что что-то неладно. А теперь придется справляться с этой ужасной болью и столкнуться с публичным унижением».

– Что говорят люди? – спросила она. – Скажите мне правду.

Маргарет вздохнула:

– Очевидно, его милость отослал ее в один дом в Эссексе. У него необычное название – Иерихон.

– Я знаю этот дом. Король нанимает его у монастыря и использует как охотничий домик.

И очевидно, как место для тайных свиданий.

Казалось, Маргарет не хотела продолжать.

– Об этом доме ходит много слухов, – сказала она, потом сглотнула. – Говорят, никому не дозволено приближаться к его милости, когда он останавливается там, и слуги предупреждены не спрашивать, где он, не говорить о его занятиях или времени отхода ко сну.

Это было ужасно, отвратительно.

– И там родился ребенок?

– Да, мадам. Мне бесконечно жаль. Должно быть, вам очень тяжело.

– Благодарю вас, Маргарет. Но я хотела знать правду. Как назвали ребенка?

– Генри… Генри Фицрой.

Фицрой – сын короля. Генрих, который обычно проявлял такую осмотрительность, не мог более откровенно заявить миру о том, что у него наконец-то есть сын. И кто станет винить его? Все мужчины хотят иметь сыновей, особенно монархи, а Генрих был великолепным, полным сил мужчиной двадцати девяти лет. Отсутствие наследника угнетало его, умаляло достоинство и отражалось на престиже короля как мужчины. Но теперь этому конец. Скоро весь мир узнает, что Генрих Тюдор способен зачать сына.

Екатерина представила себе радость Генриха, когда ему сообщили новость, момент, когда ему принесли и показали ребенка, его благодарность женщине, которая сделала это счастье возможным. Ей стало больно, что не она, а другая преподнесла королю этот дар, а кто, как не она, его жена, должна была дать супругу то, чего желало его сердце.

– Есть еще кое-что, мадам, – сказала Маргарет, когда они поднялись и пошли обратно к дому. – Кардинал Уолси назначен восприемником ребенка, и он устраивает брак Бесси с лордом Тейлбойсом. Достойный брак для недостойной женщины! – припечатала Маргарет с нехарактерной для нее суровостью.

Екатерина была потрясена:

– Кардинал забыл о своем призвании? Как он может опускаться до такого?

– Не беспокойтесь, мадам, многие возмущаются этим. Люди открыто осуждают его. Они говорят, что таким образом кардинал подталкивает молодых женщин распутничать, чтобы заполучить более высокопоставленных мужей.

– Так и есть.

Екатерина ощутила жгучую ненависть к обоим – и к Генриху, и к Уолси. Король день и ночь посвящал себя удовольствиям, а все дела оставлял на попечение кардинала. Этот человек управлял всем! А теперь проявил себя и в постыдной роли сводника.

Что сказал бы о таких новостях ее племянник? Но жаловаться, предавая мужа, Екатерина не хотела. Да и будет ли прок? После недавней смерти Максимилиана ее девятнадцатилетний племянник стал императором Священной Римской империи и владыкой половины христианского мира, однако и он не всесилен. Тем не менее за одну ночь и положение самой Екатерины стало куда прочнее и выше. Пусть она почти бездетна, однако олицетворяет в Англии объединенную мощь и славу Испании и империи.

Но чего все это стоит? Королева лежала без сна, глядя на догорающие в камине угольки. Генрих теперь дружен с королем Франциском и поглощен мыслями о встрече с ним этим летом, что делало невозможным любое сближение с Карлом. Сама она сейчас не оказывала почти никакого влияния на государственные дела, и ее роль королевы при Генрихе свелась к чисто церемониальной. Она стояла рядом с ним на приемах, встречала иностранных послов, сидела вместе с мужем во главе стола на пирах, банкетах и представлениях театра масок. В оставшееся время почти не покидала своих апартаментов. Церковные службы определяли ее дневной распорядок, и долгие часы она проводила на коленях в своей личной часовне, вымаливая у Господа сына. Несколько раз она совершала паломничества к Богородице Уолсингемской, но это не принесло пользы. Екатерина старалась как можно больше времени проводить с Марией, покрывала вышивкой бесконечные церковные ризы и алтарные пелены или шила одежду для бедных. Музицировала со своими фрейлинами, играла в карты и кости или читала молитвенники. Она чувствовала, что больше никому не нужна и потерпела неудачу во всех делах, хоть сколько-то важных.

На следующее утро от утомления, вызванного душевными муками и недостатком сна, у Екатерины кружилась голова, выглядела она измотанной. К ней зашел Генрих. Он посмотрел на нее долгим отстраненным взглядом, а потом опустил глаза. Самочувствием супруги он не поинтересовался, потому как явно не хотел услышать ответ, поцеловал ее в щеку и сел, блистая одеянием из золотой парчи: им предстоял обед с французскими посланниками.

– Боже, как жутко болит голова, – буркнул Генрих.

– Опять?

Несмотря на собственное недомогание, Екатерина забеспокоилась. Генрих уже несколько раз за последнее время жаловался на головные боли и мигрени.

Он потер лоб:

– Из-за этого читать и писать трудно, боль усиливается.

Екатерина подумала, не напрашивается ли он на жалость, чтобы отвлечь ее от подозрений или от злости.

Генрих уставился на свои ноги, стараясь не встречаться взглядом с Екатериной.

– Кейт, я пришел сказать вам, что мы с Франциском решили отложить нашу встречу до следующего года. Мы оба считаем, что не следует устраивать ее сразу после смерти императора.

Екатерина закивала: ее эта новость приободрила. Если встреча отложена на год, она может вообще не состояться.

– Думаю, это правильно…

Она гнала прочь мысли о мальчике по имени Генрих Фицрой и о том, как из-за него изменились отношения между ней и сидящим напротив мужчиной. Тем, кого она любила, но кто теперь казался ей совсем чужим.

– Но чтобы не забыть об уговоре, мы с Франциском обязались не бриться до встречи, так что я отращиваю бороду.

На подбородке у Генриха уже золотилась щетина.

Екатерина пришла в ужас. Она терпеть не могла небритых мужчин; к тому же, совпав по времени с его новым отцовством, борода Генриха стала символом неблагополучия их брака.

– О Генрих, прошу вас! – запротестовала она, не успев остановить свой порыв. – Не отращивайте бороды! Я люблю вас таким, как вы есть.

– Но я дал слово. Думаю, борода мне пойдет.

Может, он считал бороду внешним проявлением той мужественности, которую доказал другим способом?

– Вы знаете, мне не нравятся бороды, – настаивала Екатерина, понимая, что это бесполезно.

– Вы привыкнете, Кейт, я уверен. Мне даже нравится. – Он провел рукой по подбородку. – Тем не менее я пришел говорить не об этом. Меня встревожили новости из Германии об этом смутьяне-монахе Мартине Лютере. Помните, пару лет назад он прибил гвоздями к воротам церкви в Виттенберге свои возражения против так называемых злоупотреблений в Церкви? Я решил, что он просто немного не в себе, но его идеи пробираются и сюда, его надо остановить. Не хочу, чтобы эта язва разъедала Англию. Мы не можем позволить всякому простолюдину – Тому, Дику или Гарри – разглагольствовать о церковных проблемах. Поэтому я собираюсь написать книгу, Кейт, и опровергнуть доводы этого Лютера.

– Он, судя по всему, очень опасный человек. Это достойный повод не остаться в стороне. Я аплодирую вашему намерению.

– Для этого нужен человек вроде меня, влиятельный в мире и добрый сын Церкви. Хотя у Лютера есть справедливые замечания насчет индульгенций. Почему люди должны платить за отпущение грехов и выкупать себя из чистилища?

– Это неправильно, – согласилась Екатерина. – Стяжательство – грех. Священникам не пристало продавать отпущение грехов.

– Увы, это давно вошло в обычай. Этот человек прав, выступая против него, но лучше бы ему на этом и остановиться. Прочие его утверждения опасны. Вы знаете, что он отрицает пять из семи таинств? Что ж, я намерен без устали защищать их! Христиане Европы должны сплотиться перед лицом этой угрозы.

Видя Генриха таким рьяным защитником Церкви, Екатерина втайне дивилась. Как вот этот Генрих, человек твердых убеждений и высоких принципов, мог несколько лет тайком предаваться блуду с Бесси Блаунт и зачать с ней внебрачного ребенка? И как может она вот так спокойно сидеть рядом с ним и обсуждать ересь этого глупца Лютера? Почему не царапает ему лицо ногтями, не молотит кулаками в грудь?

Как можно одновременно любить и ненавидеть человека?

К неудовольствию Екатерины, приготовления к встрече с французами продолжались. В мае весь двор должен был переплыть Ла-Манш, прибыть в Кале и на короткое время разместиться в принадлежавшем Генриху замке в Гине. Английский Кале был частью Англии – последним форпостом владений, которые выкроили себе предки Генриха на территории Франции. Марию оставят в Ричмонде на попечение Маргарет Поул, которая сменила Маргарет Брайан в должности главной воспитательницы дочери короля. Так захотела Екатерина, потому что никому другому не могла доверить заботу о своем ребенке.

Уолси чувствовал себя как рыба в воде. Встреча монархов была его идеей, и он отвечал за все приготовления, начиная с улаживания неприятных вопросов придворного этикета и заканчивая разработкой конструкции шелковых шатров, которые будут выстроены на поле между Гином и Ардром, где короли наконец-то увидятся.

Екатерина не скрывала своего недовольства этим визитом на континент. Она собрала свой совет, назначенный королем для помощи в управлении ее поместьями.

– Кардинал устраивает показуху, какой свет еще не видывал, – сказала она своим советникам. – Обе стороны готовы пойти на любые траты, и чего ради? Чтобы наш двор и французский могли помериться богатством и великолепием. И какая будет польза от этого? Англия и Франция – извечные враги. Они никогда не смогут быть верными друзьями. Англии нужно искать торговые связи в землях империи.

Сначала на нее смотрели с задумчивым сомнением, и она предположила, что лорды осуждают ее. Но при упоминании о торговле с Фландрией, составлявшей основу процветания Англии, в глазах советников появилось уважение, они закивали, и Екатерина пришла к заключению, что задела нужную струну.

Потом распахнулась дверь – и вошел Генрих. Заскрипели скамьи, люди вставали и кланялись, Екатерина сделала реверанс. Король дал всем знак садиться и сам занял свободный стул у стола совета напротив своей жены.

– У вас очень серьезный вид, господа. Могу я поинтересоваться, что вы обсуждаете?

– Сэр, мы говорили о визите во Францию, – ответила Екатерина.

– А-а… – Последовала пауза. – Теперь я понимаю, почему у многих вытянулись лица.

– Вы можете передать его милости мои слова, – сказала Екатерина.

– Сир, – начал лорд Маунтжой, – ее милость представила больше возражений против поездки, чем мы осмелились бы сделать.

Он повторил аргументы Екатерины и заметно нервничал, что было для него нехарактерно. Но теперь закивал и сам Генрих, в его глазах читалось одобрение.

– Я впечатлен вашим пониманием дела, мадам. Вы правы, что высказались, я очень уважаю вас за это. Надеюсь, мои советники тоже согласятся с вашими доводами. Вы дали мне почву для размышлений.

Екатерина почувствовала, что заливается краской от удовольствия. Давно уже Генрих не прислушивался к ее мнению по вопросам политики.

– Правда в том, – сказал он ей той же ночью в постели после очередной попытки зачать наследника для Англии, – что мое отношение к этому альянсу с французами меняется. Я не доверяю Франциску и должен признаться, что нахожу дружбу с императором более привлекательной.

Слова его наполнили радостью сердце Екатерины. Она надеялась, что ее доводы помогли поколебать уверенность короля. Он слишком завяз в сетях Уолси, который испытывал чрезмерную любовь к французам и позволял этому чувству попирать все другие соображения, когда принимались политические решения.

Генрих приподнялся на локте и начал крутить между пальцами локон волос Екатерины.

– Карл направляется в Англию, – сказал он с усмешкой. – Мне сообщили сегодня.

Екатерина обхватила супруга руками:

– Это прекрасная новость!

– Я не сомневался, что вы обрадуетесь, любовь моя, – промурлыкал Генрих, нежно целуя ее. – Он прибудет до того, как мы отправимся в Кале. Говорит, ему не терпится завязать дружбу с Англией.

– Эта новость еще лучше! – воскликнула Екатерина, ликуя при мысли о таком удивительном обороте событий. – Мой Генрих, вы должны отменить встречу во Франции. В ней нет смысла.

– Любовь моя, я сделал бы это, если бы мог, но теперь слишком поздно. Уолси уже все устроил, и я потратил слишком много средств. Кроме того, внезапную отмену уже близкой встречи Франциск воспримет как непростительную обиду. Он получит полное право считать себя оскорбленным, и к чему это нас приведет? Войны начинались и по меньшим поводам! В любом случае я хочу с ним встретиться, чтобы понять, кто мой противник.

Екатерина оставила борьбу. Она слишком хорошо знала Генриха и понимала: переубедить его не удастся. Несмотря на скептицизм, много недель его воодушевляла мысль об этой поездке. Никогда Генрих не упускал возможности покрасоваться, особенно перед своим французским соперником. У Екатерины не осталось выбора, кроме как готовиться к поездке во Францию и притворяться, будто она смирилась и всем довольна. Не переставая, однако, молиться о том, чтобы какое-нибудь непредвиденное событие помешало визиту.

Был ранний вечер прекрасного майского дня 1520 года. Стоя у ворот церкви Христовой перед Кентерберийским собором, Екатерина едва могла сдержать радость: ей предстояла встреча с племянником-императором. Вокруг нее собралась большая свита из фрейлин, улицы заполонили возбужденные толпы, но самой Екатерине больше всех не терпелось увидеть приближающуюся процессию. Эта встреча Генриха с Карлом имела для нее важнейшее значение; она могла изменить соотношение сил и отодвинуть союз с французами, мысль о котором была ей крайне неприятна.

В честь визита императора они с Генрихом потратили огромную сумму на обновки для себя и слуг. Для Генриха было невероятно важно предстать перед Карлом богатым и величественным монархом, который ни в чем не уступает молодому человеку, властвующему над половиной христианского мира. Екатерина, слишком хорошо понимавшая, что пора ее расцвета позади, тем не менее в наряде из золотой парчи и фиолетового бархата, расшитого розами Тюдоров, чувствовала себя по-королевски; юбка расходилась спереди, из-под нее выглядывал киртл из серебристой тафты. На голове у Екатерины был черный бархатный чепец во фламандском стиле, украшенный золотом, драгоценными камнями и жемчугом, а шею ее обрамлял жемчужный карканет, к которому был прикреплен дорогой бриллиантовый крест.

Екатерина повернулась к «королеве Франции», одетой почти столь же роскошно. Какая радость, что золовка с ней, и какой стыд, что они видятся так редко! Супруги Саффолк до сих пор были обременены долгами, к тому же у Марии родилось уже трое детей, и они отнимали у нее много времени.

– Я давно мечтала увидеть сына своей сестры, – сказала Екатерина, ликуя при мысли, что ее мечта осуществится. – Благодарение Господу, наконец-то мы с ним встретимся! Это будет для меня самым большим счастьем, какое я могу обрести на земле.

«Королева Франции» бросила на нее пристальный взгляд. Она знала, чего хочет, но о чем не смеет упоминать Екатерина. Та рассчитывала, что Карл отговорит Генриха от встречи с Франциском.

Императорская процессия приближалась. Екатерина уже видела флаги с изображением черного двуглавого имперского орла и гербов Кастилии и Арагона, и это волновало ее до глубины души. Вот и Генрих – он велел называть себя «ваше величество»: Карл принял такое титулование, и он не хотел остаться в долгу перед своим собственным королевским достоинством. Генрих ехал рядом со своим гостем во главе длинной кавалькады из лордов и сановников и как раз поднял руку, указывая на возвышающийся впереди собор. Два государя спешились. Генрих тепло обнял Карла, потом повел гостя к тому месту, где ожидала Екатерина. Она опустилась в реверансе, император поднял ее, приветствовал по-испански и, кланяясь, снял с головы широкополую шляпу.

Но увидела она перед собой вовсе не такого миловидного юношу, каким рисовался ей в воображении сын Филиппа Красивого и Хуаны. У него были темные волосы, как у ее сестры, коротко остриженные надо лбом, а кроме того, тяжелый подбородок Габсбургов, такой вытянутый, что Карл не мог закрыть рот, как и утверждала много лет назад «королева Франции». Тогда Екатерина подумала, что Мария, наверное, преувеличивает, но теперь с грустью обнаружила, что ее золовка вовсе не сгущала краски.

Манеры Карла были скорее отточенными, чем теплыми; с теткой он обращался изысканно-вежливо. Во время обычного обмена любезностями она хотела спросить его о матери, но передумала. До нее доходило, что Хуана продолжает жить в заточении в Тордесильясе. Она провела там уже одиннадцать лет, бог знает, каково теперь состояние ее здоровья и рассудка. Екатерина надеялась, что Карл – послушный долгу сын и навещает мать.

Как и император, Генрих был чисто выбрит. Он отражал нападки Екатерины до ноября. Сэр Томас Болейн, его посланник в Париже, смирил гнев короля Франциска, объяснив, что во всем виновата королева.

– Он совсем не обиделся, – сказал ей Генрих. – Франциск развеселился, и благодаря вам, Кейт, я теперь известен по всей Европе как Самсон при вас – Далиле!

– По крайней мере, мир не был нарушен! – со смехом сказала Екатерина. – Я счастлива принять на себя эту вину.

Больно было смотреть, как Карл ест во время пира в его честь. Так как он не мог закрыть рот, то и пищу прожевать должным образом у него не получалось, в связи с чем, а также из-за присущей Карлу сдержанности разговор за столом не клеился. Однако после, когда они втроем удалились в покои Екатерины и был подан гиппокрас, Карл быстро перешел к главному:

– Я бы предпочел, братец, чтобы вы отменили предполагаемую встречу с королем Франциском. Мы оба знаем, в какой сфере лежат ваши подлинные интересы. Зачем продолжать этот фарс, когда вы знаете, что это ни к чему не приведет?

Генрих объяснил, почему встреча не может быть отменена.

– Королева с вами заодно, племянник, – добавил он, – тем не менее руки у меня связаны. Но когда я разделаюсь с Францией, давайте встретимся снова во Фландрии и поставим печати под договором.

– Мы сделаем это, даю вам слово.

Дело приняло не совсем такой оборот, как рассчитывала Екатерина, но этого хватило, чтобы поддержать ее в грядущих тяжких испытаниях.

Прекрасным ранним июньским днем огромная свита – более пяти тысяч человек – длинной извилистой змеей вползала в Гин. Помимо воли Екатерина с благоговейным восторгом взирала на новый дворец, который выстроил здесь Уолси, – скорее чудесную иллюзию, ведь на самом деле это было временное сооружение из дерева и холста. Тем не менее Екатерина посчитала этот дворец исключительным, самым достойным королевским жилищем из всех, какие она видела. Устроенные для нее покои поражали великолепием: войдя в них, она едва не ахнула. Кабинет был отделан златотканой парчой; алтарь в молельне украшен жемчугом и драгоценными камнями, на нем стояли двенадцать золотых статуэток; даже потолок был затянут расшитой золотом и самоцветами тканью.

«Королева Франции» глядела на все это в изумлении.

– Превосходно! – оценила убранство покоев она. – Грустно думать, что все это разберут, когда торжества закончатся.

– С содроганием думаю, сколько денег на все это потрачено!

Теперь, когда у Екатерины появилось время осмотреться в обстановке этой слепящей глаза роскоши, она начала находить убранство несколько безвкусным. Чего еще ожидать от сына мясника!

– Вы знаете моего брата! – со смехом отозвалась «королева Франции». – Он ничего не делает наполовину.

– Я скорее склонна полагать, что это работа Уолси. – Екатерина не могла скрыть отвращение.

«Королева Франции» взяла ее за руку:

– Мне понятны ваши чувства, Кейт, но я многим обязана Уолси. Если бы не его вмешательство, не сносить бы моему мужу головы. А потому я испытываю симпатию к этому человеку: у него есть сердце. Он помогал нам, хотя ему самому от этого не было никакой выгоды.

Екатерина сдержалась и не сказала, что Уолси, конечно, торговался со своим господином по поводу наложенного им непомерного штрафа, но при этом изрядно обогатил Генриха и обеспечил себе его преувеличенную благодарность, а кроме того, упрочил уважение короля к собственной персоне.

– Да, но он слишком сильно любит французов!

– Кейт, вам следует научиться скрывать свое нерасположение к Уолси. И так слишком ясно, что этот визит вам не по душе. Просто улыбайтесь и терпите. Каких-то две недели, и маскарад закончится.

– Жду не дождусь этого дня! – вздохнула Екатерина.

Принесли багаж. Две новые и очень услужливые горничные – сестры Марджери и Элизабет Отвелл, обеим чуть за двадцать, – начали распаковывать сундуки. Марджери вынимала и развешивала платья королевы с таким благоговением, будто это были алтарные завесы. Она поступила к Екатерине по рекомендации сэра Джона Пекча, у жены которого служила, и королева была девушкой довольна. Темно-рыжая Марджери, с открытым лицом, очерченным в форме сердца, была честна и усердна. Элизабет, блеклое подобие сестры, свои обязанности выполняла не хуже.

Екатерина улыбнулась, глядя на них обеих, а потом знаком подозвала к себе госпожу Кэри. Она была замужем за дворянином из ближнего круга короля, а потому ей выпала честь сопровождать королеву в качестве фрейлины.

– Будьте добры, принесите нам вина. День такой жаркий.

Госпожа Кэри улыбнулась и торопливо вышла. Улыбка осветила ее бесстрастное лицо, и Екатерина вдруг вспомнила: да ведь это та самая девочка, которая когда-то плакала и боялась подниматься на борт корабля.

– Я вижу, у вас при дворе Мария Болейн, – сказала «королева Франции» с едкой ноткой в голосе.

– Она ведь служила вам во Франции, – припомнила Екатерина.

– Да, и едва не заработала себе дурную репутацию. Ходили слухи, что с ней делил ложе сам король Франциск. Отец увез ее в деревню, пока доброе имя дочери не было окончательно загублено.

– Я понимаю, что привлекло Франциска. Она очень мила.

– Мила, и я полагаю – если быть честной, – что у нее не было выбора. Мне ли не знать – Франциск, этот дьявол, взял в осаду и мою добродетель! Он может быть весьма настойчивым и убедительным, к тому же он король. У маленькой мышки Болейн не было никаких шансов устоять против него.

– Что ж, теперь она благополучно вышла замуж.

Слава Богу, госпожа Кэри не входит в число ее постоянных фрейлин! Королеве не подобало иметь в окружении особ сомнительной добродетели.

– Это ничего не доказывает! – снова засмеялась «королева Франции».

Даже землю выровняли, чтобы ни один из королей не возвышался над другим. Генрих и Франциск мирно сошлись на поле между Гином и Ардром, они клялись друг другу в вечной любви, а между тем у каждого за спиной стояла армия. Короли встретились на фоне цветных, переливающихся на солнце, как драгоценные камни, шелковых павильонов, и трудно было сказать, что великолепнее – разодетые в пух и прах монархи, их блистательные придворные или фантастический пейзаж, составленный из ярких шатров. Столько павлиньих нарядов было выставлено напоказ – роскошных платьев и удивительных украшений; костюмы придворных сверкали и переливались на солнце золотой парчой, бессчетными цепями и ожерельями, цену которых невозможно было даже предположить.

Екатерина следила за тем, как Генрих с Франциском поприветствовали друг друга и обнялись. При обмене подарками она выдавила из себя улыбку и силилась не выказать отвращения, когда короли ставили подписи под новым договором о дружбе. Она молилась, чтобы Карл, когда узнает об этом, не посчитал себя задетым. Ей приятно было услышать, как Генрих говорит Франциску о своих надеждах на примирение Франции с Империей.

С виду Генрих и Франциск как будто были исполнены доброжелательства. Они вели себя как братья и лучшие друзья. Однако Екатерина знала Генриха, и интуиция подсказывала ей, что Франциск тоже разыгрывает роль. Эти двое соперничали не только как короли, но как мужчины, и настоящее согласие между ними было невозможно. Екатерина знала, и Генрих сам ей об этом говорил прямо и открыто: они с Франциском от души ненавидели один другого. Как ни крути, а этот весьма дорогостоящий спектакль лишь скрепил печатью непримиримое соперничество между королями. Было очевидно, что ревность Генриха к Франциску толкала его прямиком в руки императора.

Несмотря ни на что, оба короля мужественно изображали дружелюбие, наслаждались бесконечным круговоротом торжеств, турниров и пиров, устроенных, дабы отпраздновать их встречу. Дни шли за днями, развлечения, одно причудливее другого, сменяли друг друга, к вящему удовольствию обоих дворов. Все видели, как Генрих и Франциск щеголяют во все более роскошных новых нарядах, снедаемые плохо скрываемой завистью друг к другу.

Вопреки ожиданиям Екатерине понравилась супруга Франциска – благочестивая, полная, нескладная, косоглазая королева Клод. Екатерине стало жаль бедняжку – она сильно хромала и вообще выглядела неважно. Рядом с сестрой Франциска, королевой Наварры, прекрасно образованной женщиной с фиалково-синими глазами, Клод выглядела жалко и вызывала сочувствие. А Франциск еще называл ее, Екатерину, старой и уродливой! Она, по крайней мере, стояла прямо и была здорова, хотя ей уже тридцать четыре и она не страдает худобой. Но в одном жизненно важном отношении Клод вызывала восхищение Екатерины и даже зависть – она рожала сыновей.

– Супруга короля постоянно беременна все время замужества, – тихо проговорила «королева Франции», – и вынуждена мириться с его изменами. Неудивительно, что она так строга со своими фрейлинами!

Сердце Екатерины сжалось от боли за Клод. Они быстро привязались друг к другу.

Впервые вместе посетив мессу, королевы долго спорили, кому первой поцеловать Библию: каждая хотела уступить право первенства своей спутнице. В конце концов вместо святой книги они облобызали друг друга, и между ними зародилась дружба.

Потом настал день, когда Генрих вызвал Франциска помериться силами в борьбе, и у Екатерины упало сердце. Ее супруг, любивший поесть, начал полнеть. Она даже слышала, как один француз назвал его толстым, что было несправедливо, но Франциск был очевидно стройнее и моложе. Во время схватки наступил пугающий момент, когда он опрокинул Генриха на пол, отчего обе королевы и все зрители в ужасе затаили дыхание. Побагровев от ярости, Генрих поднялся на ноги и набросился бы на Франциска, если бы к ним не подскочили Екатерина и Клод. Женщины вклинились между монархами и шутками разрядили обстановку.

К счастью, Генрих лучше проявил себя во время турниров, и честь его была восстановлена. Екатерина с огромным удовольствием сидела на королевском балконе в испанском головном уборе. Пусть эти французы помнят, кто она такая!

Вечером Екатерина проводила Генриха в Ардр, в гости к королеве Клод, сама же должна была занимать Франциска на пышном банкете в Гине. Они обменялись любезностями, насколько позволял Екатерине ее небогатый французский, пока угощались изысканно украшенными тортами, марципановыми конфетами в золотых листочках и засахаренными фруктами. По ходу беседы Екатерина оценила остроумие и обаяние Франциска, и ей стало ясно, почему женщины покорялись ему. Но это был не тот тип мужчины, который нравился ей самой. С виду король казался слишком угрюмым, имел длинный нос, как у всех Валуа, и злобно-насмешливые глаза – настоящий французский дьявол. Франциск был человеком утонченным и воспитанным, но тем не менее, казалось, считал приемлемым и допустимым разговаривать с коронованной хозяйкой торжества и в то же время кокетничать с ее фрейлинами. Позже, когда фрейлины Екатерины танцевали для него, он даже не попросил Екатерину оказать ему честь потанцевать с ним, а вместо этого пожирал плотоядным взглядом госпожу Кэри: та залилась краской и не знала, куда деть глаза.

К возвращению Генриха Екатерина кипела от злости.

– У меня нет слов! – фыркнула она. – Это такой турок, какого свет еще не видывал. Женщине опасно находиться рядом с ним.

Генрих нахмурился:

– Надеюсь, Кейт, он не вел себя непочтительно с вами?

– Только до того, как перенес свое внимание с меня на ту, что больше ему приглянулась. Не сводил глаз с бедной госпожи Кэри и совсем ее сконфузил.

– Уиллу Кэри это не понравится. Франциск – развратник, и ему дела нет до мнения посторонних. Говорят, в Париже его главная любовница мадам де Шатобриан верховодит всем двором и никто не считает это возмутительным.

Екатерину передернуло. Бедная Клод! Слава Богу, Генрих никогда не подвергал ее саму такому публичному унижению. Он был неверен ей, но таил свои измены от света.

Все последующие дни до окончания торжеств Екатерина с трудом принуждала себя соблюдать приличия и быть вежливой с Франциском. Ей надоело долгими часами сидеть у площадки, где проводились бесконечные турниры, до которых Генрих был большим охотником; до отказа набивать утробу сытной пищей во время идущих чередой пиров; давать указания фрейлинам, переодевавшим ее в новый наряд для каждого события. Сильно скучая по дочери, она предпочла бы провести это время дома, в Англии, с Марией. Думать о том, сколько все это стоит, она даже не решалась. И Уолси был тут как тут, пресмыкался перед французами, не пропускал ни одного развлечения и наслаждался падавшими и на него отблесками славы Генриха, хотя вся она должна была принадлежать одному королю.

Наконец грандиозное представление завершилось – Екатерина уже не чаяла дождаться этого. Уолси отслужил мессу для обоих дворов. По завершении прощального пира все вышли на воздух, в бархатную июньскую ночь, посмотреть фейерверк. Огненная саламандра – эмблема короля Франциска – взвилась в небо, с шипением зависла над головами зрителей и рассыпалась на мириады искр: раздались восторженные восклицания.

Толпа начала рассеиваться, и тут Екатерина увидела госпожу Кэри рядом с темноволосой девушкой во французском чепце в форме венца, какие сейчас были очень модными в Париже. Екатерина новых веяний не одобряла. Она находила такой головной убор слишком дерзким для замужней женщины, потому что он не закрывал волос полностью, а они не должны быть видны. Однако золовка Екатерины, «королева Франции», носила такой чепец и выглядела в нем очень привлекательной.

Темноволосая девушка смеялась излишне громко, что не вязалось с элегантностью и грацией всего ее облика. Две молодые женщины обнялись, потом темноволосая отвернулась, взмахнув шлейфом, и Мария Кэри поспешила присоединиться к своей госпоже.

– Прошу прощения, ваша милость, но я должна была попрощаться с сестрой. Мы не виделись пять лет. Она была при французском дворе, служила королеве Клод, а сейчас состоит при сестре короля Франциска.

– Она преуспела, – заметила Екатерина, следя за удаляющейся фигурой, которая мелькала среди гостей.

Сестра Марии, как она отметила, не красавица, но не лишена определенной грации.

– Отец надеялся, что она найдет себе мужа при французском дворе, но у Анны свое на уме. Она согласится только на самое лучшее!

– Тогда я надеюсь, она удовлетворит желания своего сердца и одновременно порадует отца. Ну, нам пора спать. Завтра я даю прощальный обед в честь Франциска, поэтому хочу встать пораньше. Ведь мы уезжаем на следующий день, и надо многое сделать.

Екатерина шла по аляповатому временному дворцу, едва не подпрыгивая от радости. Всего тридцать шесть часов – и они отправятся в обратный путь, на встречу с императором!

Опять завертелась череда пиров, почти таких же обильных, как те, что недавно отшумели. Однако на этот раз Екатерина с жаром окунулась во все торжества: Генрих и Карл являли необычайное дружелюбие, не было и намека на какое-либо соперничество между ними.

Королевская чета встретила императора в Гравлине, после чего Карла проводили в принадлежавший Генриху город Кале, где разместили в Казначейском дворце. Теперь Екатерина с удовольствием играла роль хозяйки за ужинами, во время представлений с участием масок и банкетов, ведь их устраивали в честь Карла. Хотя он и был по натуре скрытным, но представлял Испанию, то есть все, что было дорого королеве.

– Говорят, Франциск брызжет ядом, узнав о нашей дружбе! – ликовал Генрих.

Он так и не простил Франциску, что тот сбил его с ног, и был рад уязвить соперника. Король охотно подписал с Карлом новый договор о дружбе, оба согласились в ближайшие два года не заключать союзов с Францией.

Екатерине было очень грустно расставаться с Карлом. На прощание она желала ему здоровья и счастья, а сама утешалась сознанием того, что Англия и Испания наконец-то снова стали союзниками.

Настала пора взойти на флагманский корабль и отправиться домой – в Англию!

Глава 19

1522–1523 годы

Это был один из самых знаменательных дней в жизни Екатерины: Генрих сообщил ей, что Карл просит руки Марии. Она посмотрела на свою пятилетнюю дочурку, которая хмуро, но довольно складно играла на вёрджинеле, и сердце ее переполнилось почти невыносимой гордостью. Эта крошка станет не только королевой Испании, но и хозяйкой половины Европы! От такой перспективы захватывало дух. И к тому же Мария прекрасно подходила на эту роль, была просто предназначена для нее самой судьбой. Принцесса уже весьма успешно участвовала в живых картинах, которые устраивали при дворе. В четыре года она сама принимала иностранных послов и играла для них, любила танцевать и могла кружиться так же красиво, как любая фрейлина. Принцессой Марией можно было гордиться во всех отношениях, и лучшей супруги для Карла Екатерина не могла и вообразить. И для Марии это была гораздо более выгодная партия, чем брачный союз с Реджинальдом Поулом.

Конечно, разница в возрасте составляла целых шестнадцать лет. Нелегко просить молодого мужчину в расцвете сил ждать по крайней мере лет семь, пока Мария не достигнет брачного возраста. А Екатерина надеялась, ведь мысль о расставании с дочерью была для нее невыносимой, что срок ожидания можно и увеличить, так как Мария росла медленно.

– Не могу выразить, как я взволнована, – сказала она Генриху.

– На иное я и не рассчитывал, – ответил он, обнимая супругу.

– Я всегда надеялась для Марии на брак с испанцем. Когда ее обручили с дофином, это меня не обрадовало, но кто я, чтобы осуждать ваши мудрые решения.

– Уолси обо всем позаботился. Помолвка расторгнута.

– Какое облегчение! – Екатерина наклонилась и погладила дочь по шелковистым рыжим волосам.

– Император – самая завидная партия во всем христианском мире, – гордо заявил Генрих, подхватил радостную Марию на руки и поцеловал ее. – Кто у нас будет императрицей? – посмеиваясь, спросил он.

– Я! – крикнула в ответ девочка.

Итак, брачный договор был подписан, посол императора прибыл в Гринвич улаживать формальности, чтобы весной Карл мог приехать в Англию заключить помолвку. Улыбка сияла на лице Екатерины, на ходу королева едва не подпрыгивала от радости, чувствуя любовь ко всему миру. Даже к Уолси, который вел переговоры о новом союзе.

Она знала, что Уолси имеет в этом деле свой тайный интерес. Он не скрывал, что хотел бы в один прекрасный день стать папой, а император, конечно, обладает большим влиянием в Ватикане. Надежды кардинала вспыхнули, когда в декабре умер папа Лев.

Однако император не удостоил Уолси вниманием и решил поддержать другого кандидата – своего бывшего наставника и регента в Испании. Мало для кого стало сюрпризом то, что одобренный императором претендент и был должным образом избран. На лице Уолси застыла каменная улыбка.

– Я так надеялся, что его императорское величество будет милостив ко мне, – говорил он Генриху за ужином в тот день, когда новость об избрании папы с невероятной скоростью достигла Лондона. – Став папой, я бы мог изрядно порадеть для блага вашего величества.

Генрих крутил в руке кубок с вином и хмурился:

– Причина не в недостатке давления. Я отправил сто тысяч дукатов, чтобы скупить голоса. Просил императора поддержать вас и послать в Рим армию, чтобы показать, насколько серьезны наши намерения. Томас, мне очень жаль, что все это оказалось напрасным. Тем не менее король Франции подскакивает от ярости, потому что папой был избран подданный императора. – Генрих злобно усмехнулся. – Может статься, это были и не напрасные усилия!

Екатерина ничего не сказала, но встревожилась. Если Уолси начнет действовать против императора, то может расстроить новый союз. Кардинал был всемогущ. Вспомнить хотя бы, что произошло в прошлом году с Бекингемом.

Герцога обвинили в предательстве, и не потому, считала Екатерина, что тот заявлял притязания на трон и втайне готовил заговор, но из-за его ненависти к Уолси. До ушей короля весьма кстати донеслись слухи, будто герцог имеет виды на его корону. Бекингем проявил неосмотрительность: не догадываясь о наличии среди слушателей доносчиков, он высказался в том смысле, что, мол, Господь покарал Генриха за смерть графа Уорика и забрал всех его сыновей, а потом намекнул, что сам он гораздо больше подходит на место правителя.

Не было секретом, что Бекингем, потомок длинной череды предков-королей, презирал Уолси. Екатерина сама стала свидетельницей того, как однажды, когда кардинал собрался омыть руки в той же чаше, что и герцог, Бекингем намеренно опрокинул ее и вода вылилась на башмаки Уолси. Кардинал с лихвой отплатил недругу за эту и прочие обиды. Бекингем сложил голову на плахе, и после этой кровавой расправы обширные земли герцога отошли королю. К тому же Генрих избавился от соперника, притязавшего на трон. Все это дало монарху еще более веские основания для благодарности и привязанности к Уолси.

Екатерина недолюбливала Бекингема, но не верила, что он виновен в измене королю. Если краски сгустили и представили дело Генриху в самом мрачном виде, это было делом рук Уолси. В будущем Екатерина собиралась проявлять бóльшую осторожность и не становиться на пути у всесильного кардинала. Она и без того опасалась, что Уолси уже наточил зуб против Испании.

В те дни, обедая в узком кругу с Екатериной, Генрих обязательно посылал за Томасом Мором, чтобы повеселился с ними – так называл это сам король. Нередко призывал он Мора и в свой кабинет, откуда не выпускал часами, обсуждая вопросы астрономии, теологии и геометрии. Последний предмет особенно увлекал Генриха, а на Екатерину навевал невыносимую скуку.

Она беспокоилась, что Генрих целиком завладел Мором. Король не переставал подшучивать над его нежеланием жить при дворе. Недавно Мор позволил себе обронить в разговоре, что уже много месяцев не имел возможности съездить домой к жене и детям. Генрих остался глух к намекам. Он любил общество Мора и все время просил у него советов по поводу своего трактата против Лютера, который писал на латыни. Больше года Генрих потратил на этот труд, и Екатерина присутствовала на многих затягивавшихся допоздна дискуссиях между королем и сэром Томасом, который разделял опасения своего господина относительно ереси.

Мор был верным католиком, и это вызывало симпатии Екатерины не меньше, чем его цельная прямодушная натура. Она была рада, что этот человек стойко поддерживал желание короля уничтожить новую ересь в зародыше.

– Не вижу ничего дурного в том, чтобы обсуждать отдельные положения церковной доктрины, – сказал однажды Генрих во время позднего ужина, за которым собрались они втроем. – Но ересь – это совершенно другое дело, и меня ужасает, что учению этого ничтожества может поверить хоть кто-то.

– Я абсолютно согласен с вашим величеством, – заявил Мор. Обычно он был мягок, но сейчас глаза ученого мужа сверкали. – Ересь – это болезнь, разъедающая верхушку Церкви. Ее нужно вырвать с корнем и уничтожить.

– Аминь, – сказала Екатерина. – Я опасаюсь за души тех бедных невежд, которые увлеклись этим опасным учением.

– Я разумный человек, – продолжил Генрих, – и знаю, что в Церкви есть злоупотребления, но я не стану поощрять ересь как средство их исправления. Это подрывает установленные Небом основы порядка в нашем обществе и вызывает у низших классов разочарование в государственных устоях.

– Это ведет к вечному проклятию, – добавил сэр Томас. – Вот почему сожжение еретиков есть акт милосердия: они получают представление об адском пламени и раскаиваются на пороге смерти. А если нет, тогда пусть не надеются на воскрешение из мертвых, а мир очистится от скверны.

Генрих с воодушевлением кивал:

– Я не потерплю ересей в своем королевстве и не допущу, чтобы идеи Лютера набирали силу. Он отрицает даже святость уз брака. Что ж, я намерен защитить это таинство, которое превращает воду желания в изысканное вино. Кого соединил Бог, тех никакой человек разлучить не властен! – Он улыбнулся Екатерине. – Лютер также отрицает авторитет папы, но я написал, что все истинно верующие признают Римскую церковь своей матерью. Честно говоря, я столь многим обязан папскому престолу, что не могу не оказать ему достойных почестей. Я намерен и дальше распространять и поддерживать власть папы на высочайшем уровне.

Екатерина улыбнулась в ответ, с гордостью замечая пылающий в глазах супруга жар. Словно истинный крестоносец, он неудержимо рвался встать на защиту Церкви.

Папа принял трактат Генриха с восторженными похвалами и в благодарность даровал ему титул «Защитник веры». Книга короля была напечатана, одобрена критиками и снискала широкую известность. Генрих купался в волнах низкопоклонства и лести.

Потом пришло послание от самого Мартина Лютера.

– Он смеет говорить, что я распалился, как взъярившаяся шлюха! – ревел Генрих. – Он пишет – прошу прощения, – что затолкает мою наглую ложь мне в горло. Он даже имеет наглость высказывать подозрения, что эту книгу написал вместо меня кто-то другой. Что ж, он будет принужден взять свои слова обратно. Я напишу этому ничтожному, больному, ополоумевшему барану, что всем прекрасно известно: эта книга моя и, клянусь, написал ее я!

Король негодовал и на протяжении всего праздничного застолья, устроенного при дворе, дабы отметить получение им нового титула, метал по сторонам гневные взгляды.

Екатерина пыталась разрядить обстановку.

– Не берите близко к сердцу этого негодного монаха, – утешала она Генриха. – Чего стоит его мнение, когда вас так высоко оценил папа?

– Я надеялся своими доводами заставить его замолчать!

Королевский шут, видя, что его господин удручен, выскочил вперед, звякнул унизанной колокольчиками палкой и скорчил гримасу.

– Что печалит вас, добрейший Генрих? – крикнул он. – Да бросьте! Давайте будем защищать и утешать друг друга, а вера пусть позаботится о себе сама!

Хотя король и был изрядно не в духе, даже он не мог не засмеяться над этой шуткой.

В мае со всей возможной роскошью был устроен турнир в честь послов Карла. Екатерина заняла свое обычное место на королевском балконе над турнирной площадкой, фрейлины уселись рядом с ней, оживленные предвкушением зрелища, ведь в турнире должен был принять участие сам король.

Вот и он, въезжает на площадку на великолепном, покрытом попоной коне, делает круг, кланяется с седла своей королеве, принимает восторженные аплодисменты ее фрейлин. Потом Генрих подобрал поводья и развернулся, тут Екатерина увидела, что сзади на попоне из серебряной парчи написано: «Она пронзила мне сердце».

На мгновение Екатерина обомлела. Чем она могла его расстроить? В обращении супруга не было и следов обиды.

И тут Екатерину осенило: ведь эти слова предназначены не ей! Голова закружилась. Турнирная площадка, балконы, море лиц – все поплыло перед глазами как в тумане.

Рыцари нередко помещали подобные девизы на попонах своих коней: это входило в правила любовной игры, которую вели при королевских дворах столетиями. Джентльмен – обычно одинокий джентльмен, а таких при дворе было немало – часто без особых надежд на успех посвящал себя леди, которой желал служить, леди с удовольствием становилась его госпожой, даже если была замужем или намного выше его по положению. Поклонник мог годами томиться и жаждать ее любви – как считалось, недосягаемой. Крайне важна была таинственность: никому не следовало знать имя избранницы. Отсюда и девизы, выражавшие душевную муку.

Как принцесса, а потом и королева, Екатерина никогда не играла в эту игру. Екатерина могла зажечь чувства во множестве поклонников, но целомудренное испанское воспитание не позволяло ей делать этого. Тем не менее своих фрейлин она не порицала, если те занимались этим с виду безобидным флиртом, и любила слушать их разговоры.

Но Генрих всегда был сдержан и тактичен. Со времен недолгих ухаживаний за Екатериной он больше не посвящал себя искусству придворного флирта. Она благодарила Господа за то, что муж не держал при дворе и не выставлял напоказ своих любовниц, но совершал свои неблаговидные поступки тайно. И вот теперь он, женатый мужчина, объявлял всему миру о своих страданиях по женщине – а как еще это можно понять? Такое поведение было не в его стиле и совершенно против правил.

Екатерине так не хотелось в это верить. От Бесси Блаунт Генрих давным-давно отделался: эта женщина была выдана замуж и, говорили, родила девочку. В любом случае ко двору она не вернулась, так что это предназначено не Бесси.

Тогда кому же?

Екатерина пыталась сосредоточить внимание на турнирной площадке, но плохо видела от слез. Когда толпа радостно кричала, она подхватывала крик. Когда победители выходили получать свои призы, она грациозно вручала их. Она улыбалась, громко зааплодировала, когда Генрих сбил с седла своего противника. И все это время внутренне умирала. Пыталась уверить себя, что, может быть, это ничего не значит, а игра в придворную любовь – безобидная забава. Конечно, так оно и было, все это лишь игра! Однако Екатерина знала, как и все: такие игры часто служили прикрытием для кое-чего менее рыцарственного. Генрих – король, красивый, атлетичный и могущественный. Она сама знала, насколько он неотразим. Немало женщин готовы без колебаний отдаться ему.

Екатерина обвела взглядом фрейлин, таких милых в замечательных черно-белых платьях. Может, кто-нибудь из них? Не похоже. Поведение фрейлин подозрений у нее не вызвало. В тот вечер за ужином в честь послов Генрих вел себя как обычно: был общителен, много говорил о турнирах и союзе с императором, заключение которого считал своим личным достижением. В его обращении с супругой ничто не указывало на серьезные перемены. Но потом Екатерина напомнила себе, что Генрих – великий притворщик.

В ту ночь он пришел к ней, как приходил нередко, не оставив надежды снова зачать с ней ребенка. После рождения малютки Изабеллы прошло уже три с половиной года, и супруги были близки к отчаянию.

У Екатерины не хватало духу сказать Генриху, что за прошлый год у нее три раза пропадали месячные. Трижды появлялась надежда, но продолжалась не более месяца. Прежде регулярные, как фазы луны, циклы сбились. Зная, что это может предвещать, Екатерина постоянно молилась, чтобы, пока еще есть время, Бог даровал ей возможность зачать. «Сын, – молила она, – наследник, чтобы порадовать Англию и мужа. Господи, даруй мне сына! Прошу Тебя, пожалуйста…» Разве это так много? Повсюду, куда ни глянь, везде она видела женщин со здоровыми сыновьями всех возрастов. Почему ей отказано хотя бы в одном мальчике?

Генрих никогда не упрекал ее. Он понимал, что она так же раздавлена, как и он, своей неспособностью выносить для него наследника. Это не ее вина, всякий раз заверял он Екатерину. Он пытался развеселить ее, говоря, что желание иметь сына – это хороший предлог, чтобы приходить к ней в постель. Однако постоянное давление необходимости забеременеть лишало акт любви былой прелести. Теперь он превратился лишь в средство достижения цели. Генрих продолжал быть любящим супругом, да, но Екатерина раздумывала: а будь дворец полон сыновей, приходил бы муж к ней так же часто?

Сегодняшняя ночь не стала исключением. Как обычно, Генрих встал на колени и произнес молитвы, забрался на постель, поцеловал ее, пробормотал несколько нежных слов, потом энергично утолил свое желание. Их любовные соития никогда не продолжались долго, и не в том дело. Потом они обычно немного лежали вместе и разговаривали, после чего муж оставлял ее и удалялся в свои покои. Во многих резиденциях Генрих построил секретные лестницы, соединявшие его комнаты с опочивальней Екатерины, чтобы они могли наслаждаться уединением. Принятый в Англии обычай гласных супружеских визитов он одобрял не больше, чем она. Но лучшими ночами бывали те, когда Генрих засыпал и оставался со своей королевой до утра, потому что тогда он мог вновь любовно соединиться с ней.

Екатерине не верилось, что мужчина, который приходил к ней почти еженощно, мог преследовать другую женщину. Наконец Генрих тихо засопел, и она задумалась об истинном смысле того девиза. Она пронзила мне сердце! Ну конечно! Дама отказала ему, каким бы невероятным это ни выглядело. Да кто же из женщин осмелился бы на такое? У кого хватило бы дерзости?

Эту загадку Екатерина продолжала разгадывать и два дня спустя, на пиру в честь послов, устроенном Уолси в Йорк-Плейсе – резиденции архиепископов Лондона, которую кардинал превратил в еще один огромный дворец. Екатерина поймала себя на том, что следит за Генрихом: не подаст ли тот знаков особого внимания какой-нибудь леди?

– Le Château Vert[14], – провозгласил кардинал, поднимаясь со своего места рядом с королем, чтобы милостиво принять выражаемое гостями восхищение.

На площадке для живых картин было выстроено три башни, с которых свешивались три вымпела: на одном – три разбитых сердца, на другом – женская рука, держащая мужское сердце; на третьем – женская рука, крутящая мужское сердце. Екатерина с болью подумала, не связано ли это каким-нибудь образом с раненным два дня назад сердцем короля. Но потом воспылала надеждой, решив, что все это часть одной затейливой метафоры. От этой мысли Екатерина просияла. Стоило Генриху встать и покинуть зал, как она почти уверилась в правильности своей догадки.

Вдруг из замка выскочили восемь женщин, все в платьях из белого атласа с миланским кружевом и золотой вышивкой, в разноцветных шелковых платках поверх миланских чепцов. У каждой на чепчике золотой нитью было вышито имя ее персонажа. Возглавляла труппу «королева Франции», все такая же прекрасная в свои двадцать шесть, и роль была ей под стать – Красота. Одна из самых близких Екатерине фрейлин – Гертруда Блаунт играла Честь. Наполовину испанка, с оливковой кожей и восхитительными черными волосами, Гертруда была дочерью лорда Маунтжоя и Агнес де Ванагас и недавно вышла замуж за кузена короля, Генриха Куртене. Верность изображала недавно появившаяся при дворе дочь лорда Морли Джейн Паркер, невеста наследника сэра Томаса Болейна, Джорджа – красивого и шаловливого придворного пажа. Дочь Болейна, госпожа Кэри, тоже была здесь – в роли Доброты, а ее сестра – девушка, которую Екатерина впервые увидела во Франции, исполняла роль Упорства.

Анна Болейн теперь состояла фрейлиной при дворе королевы. Лишь месяц назад сэр Томас обратился к Екатерине и объяснил, что после сближения Генриха с императором его дочери больше не рады при французском дворе, особенно в свете казавшейся неизбежной войны Англии с Францией. Пожалев девушку, Екатерина согласилась принять ее в свою свиту и была вознаграждена. Анна, не из тех красавиц, каких хотела иметь в своем окружении королева, обладала элегантностью, была воспитанна, музыкальна и остроумна. Ее очарование и веселый нрав внесли оживление в размеренную и несколько монотонную жизнь двора Екатерины. «Кроме того, госпожа Анна прекрасно танцует», – наблюдая за девушкой, отметила королева. Более миловидная сестра бледнела на ее фоне.

В зал вошли восемь роскошно одетых лордов: шляпы из золотой парчи, просторные накидки из синего атласа. Они именовались Любовь, Благородство, Юность, Преданность, Набожность, Верность, Удовольствие, Добронравие и Свобода. Несмотря на театральный костюм, было ясно, что внушительную фигуру Любви представлял сам король. Екатерина почувствовала себя неуютно. Лордов вводила в зал маска Страстное Желание, в накидке из алого атласа с пылающими языками пламени, вышитыми золотой нитью. В этом человеке нельзя было не узнать Уильяма Корниша – гения, который устраивал все развлечения при дворе.

Лорды с воодушевлением рвались к крепости под грохот выстрелов, однако леди отчаянно защищались, бросая в осаждающих конфеты и брызгая на них розовой водой. Мужчины платили тем, что закидывали замок финиками и апельсинами, и, вполне предсказуемо, в конце концов оборонявшиеся были принуждены к сдаче. Взяв пленниц за руки, лорды спустились с ними в зал, где исполнили очень грациозный танец.

Екатерина не могла оторвать глаз от сновавшего между танцорами Генриха: он наклонялся, кружился, подпрыгивал. Самого рослого и крепко сбитого из всех мужчин, его легко было узнать. Когда сняли маски, раздались шумные аплодисменты. Генрих, раскрасневшийся от удовольствия, проводил Екатерину в апартаменты, отведенные ей Уолси, где она должна была играть роль хозяйки на роскошном приеме в честь послов.

С удовольствием накладывая на тарелку и уплетая изысканные угощения, – а их были предложены сотни, – одновременно оживленно беседуя с кардиналом и его гостями, Генрих ничем не выдавал интереса к присутствующим дамам. Когда он от всей души расцеловал Екатерину, пожелал ей спокойной ночи и поблагодарил за гостеприимство, она почувствовала, что способна поверить в безосновательность подозрений. А сердца и девизы, которые показались ей такими зловещими, – это просто придворные игры, прелюдия к живым картинам.

Стоя в дверях главного зала, Екатерина держала за руку шестилетнюю Марию и ждала встречи с племянником Карлом. Весть о его прибытии в Англию для помолвки с Марией принесла ей немалую отраду. Наконец-то. Кроме того, Генрих, все-таки заставив себя взяться за управление государством, хотя бы в этот раз отверг настояния Уолси и вместе с Карлом объявил войну Франции, дабы укротить амбиции Франциска в Италии.

Генрих отправился встречать Карла и доставил его в Гринвич на барке. Когда юный император преклонил колена перед Екатериной, сердце ее переполняла радость.

– Почтенная тетушка, я смиренно прошу вашего благословения, – обратился к ней племянник.

Она с удовольствием благословила его, подняла с колен и расцеловала:

– Не могу выразить, как я счастлива видеть вас, ваше величество.

Карл расплылся в улыбке, что было для него большой редкостью:

– А это моя будущая невеста!

Он взял ручку Марии и поцеловал ее. Девочка очень мило сделала реверанс, широко расставив в стороны зажатую в руках дамастовую юбку.

– Судя по всему, вы станете прекрасной дамой, – сказал ей Карл, – точной копией своей матери-королевы.

Мария зарделась и улыбнулась, играя ямочками на щеках, потом показала Карлу приколотую к своему корсажу новую брошку. На ней было написано «Император». Генрих распорядился, чтобы для дочери изготовили такое украшение.

– Я счастливец, раз у меня такая преданная жена, – сказал Карл и погладил Марию по маленькой рыжеволосой головке.

Естественно, Генрих организовал турниры в честь гостя. В первый день Карл сидел рядом с Екатериной, наблюдая с галереи за площадкой, где проходили поединки, а на следующий сразился с Генрихом: хозяин позаботился, чтобы их единоборство закончилось вничью. Дальше последовал изысканный ужин, а за ним – танцы и представление театра масок.

В июне двор совершил поездку в Виндзор, где состоялась официальная церемония помолвки. Екатерина, тронутая до глубины души, следила за тем, как Мария, вложив свою крошечную ручку в мужественную длань Карла, лепетала слова обетов. Она выглядела такой крошечной рядом со своим женихом и в церкви, и за столом во время пира, который устроили в честь этого события. Екатерина была ошеломлена разноречивыми чувствами: удовлетворение свершившейся помолвкой умерялось сознанием того, что Мария, когда ей исполнится двенадцать, покинет ее и уедет в Испанию. И возможно – не дай Боже! – она никогда больше не увидит дочь.

Но как же мала Мария! Она и для своего возраста выглядела крошкой – такая хрупкая, уязвимая! Мысли Екатерины заполонили всевозможные сомнения. Как принцесса будет жить без материнской любви и наставления? Сумеет ли приспособиться к строгому этикету испанского двора после гораздо большей свободы при английском? Будет ли готова в двенадцать лет разделить ложе с Карлом, и будет ли он, дай-то Бог, нежен с ней? Теперь Екатерина поняла, что ощущала ее мать, Изабелла, когда ей приходилось отрывать от себя дочерей. Шесть лет, коротких шесть лет – всего-то и осталось ей провести с Марией. Как мало, почти совсем ничего!

За обедом Генрих не был, как обычно, общительным и откровенным. Испытывает ли он те же опасения, что и она? Или у него голова болит о своем? Карл, казалось, не замечал ничего необычного. Он говорил о грандиозных празднествах, которые устроит по приезде Марии в Испанию, и о великолепном дворе, который для нее создаст.

– Ей придется многому научиться и ко многому привыкнуть, – сказал он, вторя тревожным раздумьям Екатерины. – Я подумал: не согласитесь ли вы, что, вероятно, будет лучше, если она приедет в Испанию пораньше, чтобы получить образование и воспитание, подобающее будущей императрице и испанской королеве?

Вдруг пища потеряла для Екатерины всякий вкус. Ни за что не расстанется с Марией хоть на день раньше положенного срока!

Но, хвала Господу, у нее был Генрих!

– Нет, братец, – сказал он, – если бы вы стали искать во всем христианском мире человека, который обучил бы Марию испанским обычаям, вы не найдете никого, кто лучше знает их, чем ее мать-королева. К тому же Екатерина очень привязана к вам и сделает все, чтобы вы были довольны воспитанием Марии. В любом случае я сомневаюсь, что Мария будет в состоянии перенести такое путешествие или приспособиться к воздуху другой страны раньше, чем ей исполнится двенадцать.

Карл вежливо кивал, а Екатерина безмолвно возносила хвалы Господу.

– Благополучие принцессы должно быть превыше любых других соображений, – произнес император, но было ясно, что он разочарован.

Тем вечером Генрих пришел в спальню Екатерины уже очень поздно. Она лежала в постели, но он не стал раздеваться, а вместо этого принялся с обеспокоенным видом расхаживать взад-вперед по комнате. Потом сбросил накидку и сел на стул у камина.

Екатерина встала, надела ночную сорочку и устроилась напротив.

– Выпьете вина? – предложила она.

– Нет, Кейт, я уже выпил достаточно.

– Что вас тревожит? Я вижу, что-то не так. Вы беспокоитесь из-за Марии?

– Это будет мукой, если она уедет, но у меня на уме более тяжкая забота. Если Мария выйдет замуж за Карла, а у нас не будет сыновей, тогда Англия войдет в число владений Священной Римской империи или Испании. На сегодняшний день это вполне вероятно. Я не хочу остаться в истории последним королем Англии.

Екатерину охватил знакомый страх. Что, если она больше не выносит ни одного ребенка? С ее последней беременности прошло уже четыре года. Ей нечем было утешить Генриха. Он до сих пор не знал о нарушении ее цикла и не замечал ночных приливов потливости, которые случались у нее со все возрастающей регулярностью. Она заболела? Несомненно, в тридцать шесть лет она еще не слишком стара и может выносить ребенка. Почему, почему Господь глух к ее мольбам?

– Кейт, у меня есть сын, – мягко сказал Генрих, с настороженностью глядя на нее.

– Знаю, – ответила она, стараясь, чтобы в голосе не было упрека. – Очевидно, что причина наших неудач во мне, – произнесла она с трудом, запинаясь, с болью.

– Я не хотел намекать на это. Бог свидетель, я старался сделать так, чтобы вы ничего не узнали.

– При дворе невозможно хранить секреты.

Ей показалось, что при этих словах он побледнел.

– Я думаю вот о чем: если Бог не посчитает уместным одарить нас сыном, есть ли какая-нибудь возможность сделать этого мальчика законным наследником?

– Нет! – крикнула Екатерина. – Ваша наследница – Мария. Она имеет все задатки для того, чтобы стать такой же великой королевой, какой была моя мать. Она обладает теми же свойствами характера, это очевидно уже сейчас. Выйдя замуж за Карла, она сможет управлять Англией.

– И через нее управлять страной станет он, потому что она женщина и будет покорна своему супругу. Нет, не этого я хочу, Кейт, и мои подданные этого не потерпят. Вы сами видели, как они не любят иноземцев, не доверяют им.

– Ко мне они всегда выказывали большую привязанность, приняли всем сердцем. Они любят меня почти так же, как вас. А Мария – моя дочь и ваша. Они будут любить ее ради нас. Генрих, вы не можете лишить Марию ее прав!

«И вы не можете унижать ее и меня, заменяя нашу дочь своим бастардом», – вертелось у нее на языке.

– Тогда что мне делать, Кейт?

– Мы должны продолжать молиться, Генрих, и пытаться зачать сына.

– За этим я сюда и пришел, – сказал он, едва ли не устало.

Екатерина помогла ему раздеться, расшнуровала манжеты сорочки и сложила дорогую одежду на сундук. Он забрался голым в постель и прижал ее к себе. Они были близки – почти, – как только могут быть близки мужчина и женщина, тем не менее ничего не происходило.

– Простите меня, Кейт, – наконец тихо произнес Генрих. – Копье сегодня не удастся поднять для атаки. Должно быть, я сам не заметил, как выпил больше, чем нужно.

Это звучало как отговорка. Просто он был не в настроении, это ясно. У Екатерины возникло ужасное чувство, что он здесь скорее ради исполнения долга, нежели ради желания обладать ею.

Крючковатый нос на лице красивого смуглого мужчины выдавал еврейское происхождение гостя, хотя не могло быть и сомнений, что он истинный христианин. Екатерина протянула ему руку для поцелуя и попросила выпрямиться.

– Добро пожаловать в Гринвич, профессор Вивес[15], – с улыбкой сказала Екатерина. – Приятно видеть здесь одного из моих земляков, тем более такого известного. Господин мой король много рассказывал мне о вашей учености. Мы оба с удовольствием прочли ваш комментарий к святому Августину.

– Вы очень добры, ваше величество.

– Прошу вас, садитесь. Меня интересуют ваши взгляды на образование, особенно для женщин. Вы познакомитесь с сэром Томасом Мором, который обучает своих дочерей так же, как сыновей. Будучи наслышан о вашей репутации, он порекомендовал вас королю и мне.

Мужчина в темной, подбитой мехом накидке, какие носят ученые, сел напротив Екатерины.

– Я большой поклонник сэра Томаса Мора и благодарен ему за то, что он рассказал обо мне вашему величеству. Он показал всему миру, что образованная женщина скорее сохранит добродетель, чем та, что посвящает время писанию любовных писем!

Екатерина снова улыбнулась:

– Моя мать, королева Изабелла, придерживалась тех же взглядов, за что я ей очень благодарна. Я сама обучила свою дочь-принцессу письму и катехизису, но не имею достаточного опыта, чтобы стать для нее наставницей в дальнейших занятиях. Это подводит нас к причине, по которой его величество и я просили вас приехать сюда. Мне известно, что вы останетесь в Англии на некоторое время для чтения лекций в Оксфорде, но я хотела бы просить вас составить расписание занятий для моей дочери-принцессы.

Строгое лицо Вивеса осветилось радостью.

– Мадам, почту это за честь для себя. Во всем христианском мире нет королевы более известной своей образованностью, чем ваша милость.

За неделю Вивес с помощью королевы написал программу обучения: Священное Писание, древние классики, история. Романы были запрещены.

– Они приучают к легкомыслию, – объяснил Вивес, – принцесса получит больше пользы от поучительных историй, таких как «Терпеливая Гризельда».

Екатерина знала эту новеллу из «Декамерона» Боккаччо о женщине, которая вынесла много горя и унижений от своего мужа и тем не менее продолжала любить его. Пожалуй, заложенная в ней мораль послужит хорошим примером для Марии.

При обсуждении расписания занятий Вивес пылал энтузиазмом.

– Доктору Фетерстону можно поручить общий надзор за образованием принцессы, но латыни ее учить буду я.

Ричард Фетерстон, тихий, набожный человек, был духовником Марии и блестящим ученым.

– С переводами я помогу Марии сама, – сказала Екатерина.

На душе у нее было тепло оттого, что этот испанский профессор так глубоко вникает в дело и полон радостных надежд.

– Прекрасная идея, мадам, – согласился Вивес. – Она многое приобретет благодаря эрудиции вашего величества.

Свой труд он посвятил Екатерине. «Воспитывайте Вашу дочь в соответствии с этими принципами, и они ее сформируют, – написал он. – Она будет живым напоминанием об образцах честности и мудрости».

Екатерина показала составленный Вивесом курс Генриху:

– Вам не кажется, что это слишком сурово для семилетнего ребенка?

Генрих прочел и от всей души похвалил:

– Нет, я так не считаю. Мария – умная девочка. Даст Бог, она станет самой образованной женщиной христианского мира!

Мод Парр аплодировала Екатерине:

– Я учу своих дочерей читать и писать и хочу, чтобы они знали французский и латынь. По-моему, девочки ничуть не меньше способны к обучению, чем мальчики.

– Многие не согласятся с вами, – заметила Екатерина.

– Пусть себе злобствуют. Однажды мы докажем свою правоту!

Приступив к занятиям, Мария теперь напоминала птицу, отпущенную в небо. Она была послушна, упорна и трудолюбива, ей всегда не терпелось показать родителям, чем она занимается.

– Принцесса – редкостный ребенок, – говорил Вивес, – и исключительно одаренный.

Он был очень доволен ученицей.

Тем летом Екатерина заметила, что Анна Болейн ходит повсюду летящей походкой и с песенкой на устах. Вскоре королева выяснила и причину этого. Причиной был юный и прекрасный Гарри Перси – наследник герцога Нортумберленда. Тот пристроил сына на службу к кардиналу Уолси, несомненно надеясь, что таким образом его отпрыск будет замечен и получит должность при дворе.

Екатерине нравилось приглашать молодых людей в свои покои; она наслаждалась их обществом, а они под ее бдительным, но благосклонным оком могли весело проводить время с фрейлинами. Когда бы кардинал ни прибыл ко двору, Гарри Перси всегда появлялся у дверей Екатерины, и было очевидно, что они с Анной неравнодушны друг к другу.

Потом Екатерина обратила внимание, что другая ее фрейлина, Люси Тальбот, кажется, в ссоре с Анной. Они и правда почти не разговаривали.

– Не понимаю, что нашло на эту девушку, – сказала Мод. – Она ходит повсюду мрачнее тучи.

– Мод, прошу вас, поговорите с ней. Узнайте, что ее беспокоит.

Мод вернулась очень быстро, и вид у нее был раздосадованный.

– Она говорит, что все в порядке, мадам. Она больше не будет хмуриться.

– Лучше оставить ее в покое, – посоветовала Екатерина. – Они, вероятно, поссорились. Она справится с этим. Ах, посмотрите, вот идет Гарри Перси, опять!

Екатерина от всего сердца одобряла его ухаживание за Анной Болейн. Для девушки это была бы прекрасная партия, ведь Гарри не только страстно влюблен в нее, но и к тому же является наследником одного из самых больших и наиболее древних герцогств в Англии. Поэтому королева поощряла молодых людей и надеялась вскоре услышать об их помолвке.

Но настал сентябрьский день, когда фрейлины вбежали к ней и сообщили, что Анна Болейн лежит на постели и безутешно плачет и никто не может успокоить ее. Екатерина встретилась с ней наедине и была поражена, увидев эту обычно самоуверенную и примерную во всех отношениях фрейлину в таком жалком состоянии.

– Скажите мне, что случилось. – Екатерина села рядом с постелью и взяла Анну за руку.

– Мне приказано вернуться домой в Хивер, ваша милость, – прошептала Анна.

– Но почему? – Екатерина опасалась худшего, но едва могла поверить в то, что эта девушка опозорила себя и свою семью.

– Ваша милость будет сердиться на меня, если я расскажу, – шмыгала носом и давилась рыданиями Анна.

– Я должна заботиться о вашем благополучии. Вы моя фрейлина, и я за вас отвечаю. Если с вами что-то неладно, это отражается и на мне тоже.

Анна еще раз всхлипнула и села. Уложенные косы съехали набок.

– Ну что же, мадам, я вижу, что была очень глупа. Мы с Гарри Перси обручились.

Екатерина пришла в ужас. Какая дерзость!

– Ваши родители знают?

– Нет, мадам. Мы влюблены. Мы не подумали.

– Это действительно глупо, госпожа Анна. Вам следовало знать, что обручение – такое же обязательство, как и брак, и что оба вы должны были получить разрешение родителей. Гарри Перси – наследник герцогства, а ваш отец – влиятельный человек при дворе. Такие люди всегда долго думают, прежде чем избрать супруга для своего дитяти. Для Гарри же, как для дворянина, требуется еще и разрешение короля.

– Я знаю, я все это знаю, – сквозь слезы говорила Анна. – Мадам, мы не думали, что они будут недовольны, и мы вовсе не намеревались оскорбить короля, может быть, все вообще были бы рады нашему союзу, но кардинал сказал «нет». До него донеслись слухи о нас, и он сделал выговор за это Гарри. А меня назвал глупой девчонкой перед всем двором! Он изумлялся, как это Гарри додумался связаться со мной, и сказал, что, если он будет упорствовать, отец оставит его без наследства. А потом выяснилось, что Гарри много лет назад был обручен с дочерью герцога Шрусбери Мэри Тальбот.

Вдруг все встало на свои места. Мэри была сестрой Люси. Неудивительно, что та злилась на Анну.

– Гарри протестовал, мадам, – говорила Анна. – Он старался как мог, но кардинал приказал ему больше со мной не встречаться, а мне велел покинуть двор! – Анна была вне себя и снова на грани слез. – Ваша милость, я не могу без Гарри. Я люблю его больше жизни, я не хочу оставлять службу у вас. О, что мне делать?

Она опустила темноволосую голову на руки, плечи ее вздрагивали.

– Я поговорю с королем, – сказала Екатерина. – Но не могу обещать, что это принесет вам пользу.

О судьбе Анны Екатерина заговорила за ужином.

– Дочь Болейна хочет срубить дерево не по себе, – произнес Генрих, вытирая рот салфеткой. – Уолси поделился со мной своим беспокойством по поводу этого дела, и я приказал ему вмешаться. Перси уже помолвлен, и это хорошая партия, которую я от души одобрил. Зачем ему жениться на неровне?

– Анна очень подавлена, – осмелилась настаивать Екатерина.

– Она наговорила дерзостей Уолси, наглая распутница! – Генрих нахмурился. – Жизнь в деревне пойдет ей на пользу. Пусть передохнет там некоторое время и подумает о своем поведении. Мы не можем допустить, чтобы наследники герцогств резвились, как им хочется, и сами заключали помолвки с любой девкой, которая их охмурит!

– Но как быть с их обручением?

– Уолси позаботился об этом. – Генрих пожал плечами. – Я ему приказал.

– Тем не менее мне жаль госпожу Анну. Она верно служит мне. Вы не передумаете и не позволите ей остаться? Потерять человека, за которого она хотела выйти замуж, – это достаточное наказание, вы так не считаете?

– Уолси оскорблен ее грубостью. Я сожалею, Кейт, но ей придется уехать домой.

И она уехала. Екатерина сердечно попрощалась со своей фрейлиной.

– Когда придет время, госпожа Анна, можете быть уверены, здесь, при моем дворе, вас снова примут с удовольствием.

Екатерина чувствовала присутствие рядом, среди фрейлин, Люси Тальбот, которая гневно взирала на Анну.

– Благодарю вас, ваша милость. Вы были очень добры ко мне. Но, мадам, со мной обошлись несправедливо, и я глубоко оскорблена. – Теперь ярость, скрывавшаяся под скорбью, вырвалась наружу. – Если когда-нибудь это будет в моей власти, я доставлю кардиналу столько же неприятностей, сколько он принес мне!

Глаза девушки сверкали. Екатерина была поражена ее горячностью. Даже Люси выглядела встревоженной. В голову Екатерины пришла непрошеная мысль: «Не хотелось бы мне оказаться у нее на пути».

А вслух она сказала:

– Надеюсь, со временем вы найдете в своем сердце силы простить его. А теперь Бог вам в помощь.

Грациозный реверанс, тусклое «прощайте», и Анна Болейн уехала.

Глава 20

1525 год

Екатерина стояла на коленях перед аналоем в своем кабинете в Виндзоре. Голову она положила на руки и больше не молилась, но размышляла. Как сказать Генриху о том, что кровей у нее не было уже больше года и совершенно очевидно, что больше их не предвидится? Она спросила Маргарет Поул, взяв с нее клятву держать все в секрете, что означает прекращение ежемесячных кровотечений, и узнала худшее. Как часто, обманывая себя, она думала, что беременна, а на самом деле в ее организме происходили совсем другие перемены. Ее время кончалось. С тех пор со все возрастающими настойчивостью и отчаянием она молила Господа даровать ей последний шанс подарить Генриху наследника.

Три драгоценных месяца с ноября по февраль она пролежала, страдая от лихорадки. Даже подумала однажды, что, наверное, умрет, и задалась вопросом: неужели Господь таким неожиданным образом откликнулся на ее мольбы? Ведь если она покинет этот мир, Генрих будет волен выбрать себе другую жену. Ослабленная болезнью, которую доктор де ла Саа и доктор Гуэрси неуверенно определили как «несбалансированность жизненных соков», Екатерина погрузилась в печаль. И только когда в марте пришла новость о великой победе императора над французами при итальянской Павии и захвате в плен короля Франциска, настроение у нее стало улучшаться.

Генрих при известии о пленении Карлом его соперника радовался без меры. Он даже обнял гонца, принесшего весть, и сказал ему:

– Друг мой, вы как архангел Гавриил, объявивший о рождении Иисуса Христа!

Англия торжествовала.

Когда эйфория улеглась, Екатерина снова осталась один на один с мыслью, что у нее больше не будет детей. Ей неприятно было обманывать Генриха, заставлять его думать, будто еще есть надежда на появление наследника, когда в действительности ее не существовало. И дело не только в этом. Она боялась, что, узнав правду, он перестанет приходить в ее спальню. Какой мужчина возжелает близости со стареющей, не способной зачать ребенка, располневшей женщиной? И все же… Как она может рассчитывать на уважение к себе, если нечестна с мужем?

Екатерина чувствовала себя раздавленной ужасным грузом неудач. Что было еще хуже, из ее женских частей теперь сочились какие-то отвратительные, дурнопахнущие выделения. Но рассказать кому-нибудь о своей беде Екатерина стыдилась и молча страдала, считая это следствием тех изменений, которые в ней происходили.

В тот вечер Генрих впервые пришел к ней за время ее болезни. Впоследствии Екатерину будет передергивать всякий раз при воспоминании о том, что произошло между ними. Прежде мужская сила отказала Генриху лишь однажды, теперь это случилось вновь. Екатерина со стыдом сознавала, что ее лоно издает зловоние, и молилась о том, чтобы Генрих этого не заметил. Но он был необыкновенно брезгливым человеком с чувствительным носом, и она ощутила, как он с отвращением отпрянул от нее.

– Кажется, Кейт, я слишком устал, – сказал король, садясь и протягивая руку к своей ночной рубашке.

– Я все еще неважно себя чувствую, – пролепетала Екатерина, сгорая от унижения.

– Дайте мне знать, когда вам станет лучше, – сказал Генрих, вставая и подцепляя ступнями домашние туфли.

Екатерина села, надеясь на прощальный поцелуй. Она не могла вынести мысли, что муж считает ее нечистой и отвратительной. Но Генрих лишь вежливо поклонился, чем подтвердил ее подозрения: она ему неприятна. Это было слишком. Когда он взял свечу и повернулся, чтобы уйти, она залилась слезами.

– Что случилось? – спросил Генрих, медля у двери.

– Я должна вам кое-что сказать, – шмыгая носом, проговорила она. – У нас больше не будет детей. В этом смысле я больше не женщина.

Наступила тишина. Это было хуже, чем всплеск негодования, чем любые упреки.

Екатерина подняла мокрое от слез лицо. Генрих так и стоял неподвижно все на том же месте. По его щекам тоже струились слезы.

– Мне жаль, мне очень жаль… – давясь рыданиями, бормотала она, желая пролететь по комнате и утешить его.

– Все эти годы, все эти молитвы, – убитым голосом произнес он. – И все напрасно. Всё! У других мужчин есть сыновья! У бедняков их столько, что всех не прокормить. Но не у меня, не у короля, которому сын нужен больше, чем кому бы то ни было другому. Почему? Почему, о Господи?

Жизнь не могла бы преподнести ему более горькую пилюлю. Крепкому, здоровому, полному сил тридцатитрехлетнему человеку предстояло смириться с тем, что у него больше не будет законных детей. Это ложилось пятном на его достоинство как мужчины.

– Чем мы прогневили Его? – в сотый раз вопрошала Екатерина.

– Не знаю я! – крикнул Генрих. – Мне нужно время обо всем подумать. Я должен решить, как быть с наследованием. О Боже!

Пошатываясь, он добрел до камина, плюхнулся в кресло и сидел там, беспомощно глядя в огонь.

– Я должен объявить Марию своей наследницей, – после долгого молчания сказал король. – Вы знаете, что это означает. После моей смерти, при существующем положении дел, Англия станет провинцией империи. Карла нужно поставить в известность. Мне придется сообщить ему, что вы вышли из детородного возраста. Представляю, как он обрадуется. Еще одна территория присоединится к его владениям.

В голосе Генриха слышалась горечь.

Тут Екатерина снова расплакалась: тяжело было слышать такие пораженческие речи.

– Мне жаль, мне очень жаль… – все повторяла и повторяла она.

– Мне тоже жаль, Кейт: мне жаль вас и себя, и мне жаль свое королевство. Ужасно думать, что с моей кончиной династия Тюдоров прервется. Но я должен обеспечить передачу власти. Вы думаете, мне хочется, чтобы Карл завладел Англией? Скажите мне, есть ли у нас иной выбор?

– Сын Марии может стать наследником.

– Все равно это будет Габсбург на английском троне.

– Да, но с кровью Тюдоров.

– У меня есть сын с кровью Тюдоров, – Генрих, вдруг разозлившись, резко подался назад, – только не ваш, тем более жаль. Ей-богу, я мог бы заставить парламент объявить его законным наследником. Я могу даже получить разрешение у папы и женить его на Марии.

Екатерина остолбенела:

– Люди никогда не признают бастарда своим королем! Как вы могли о таком подумать!

– Я вынужден думать даже о таком! – резко возразил Генрих. – Положение отчаянное.

– Это может привести к гражданской войне, – посчитала своим долгом предупредить Екатерину. – Найдутся те, кто сочтет себя более достойными претендентами на престол, чем ваш бастард.

– Это меньшее из возможных зол. О Кейт, я не способен рассуждать здраво.

– Я сожалею, – повторила Екатерина.

– Это ни к чему. – Он сделал над собой видимое усилие. – Вы тут не виноваты.

Однако последствия оказались такими, как будто она все же была виновата и он ее наказывал. Время от времени Генрих посещал спальню супруги, но не прикасался к ней, а днем вел себя как обычно, изображал прежнего любящего мужа. Екатерина не могла пожаловаться, что он отдалился, кроме как в физическом смысле, и все же с болезненной ясностью осознавала: желание близости с ней в Генрихе умерло и он посещает ее опочивальню только для того, чтобы избавить свою супругу от стыда и людских пересудов. Слуги ведь не могут без сплетен.

И все же Екатерину не покидало ощущение, что нежелание Генриха прикасаться к ней было формой мести за ее материнскую несостоятельность. Сама она никогда не завлекала его на любовные утехи, и теперь у нее не хватало смелости начать. Что, если он ее оттолкнет? Ужасала одна мысль об этом. Кроме того, она так и не избавилась от своего постыдного недуга и знала, что будет неприятна Генриху. Поэтому, отвергнутая супругом, Екатерина молча страдала и, дабы исцелить эту боль, обратилась к молитве.

Потом ее постигло еще более страшное унижение.

В середине лета Генрих назначил день, когда будет жаловать дворянство разным достойным людям. По этому случаю устроили пышную церемонию в приемном зале дворца Брайдуэлл в Лондоне. Екатерина присутствовала там – сидела рядом с Генрихом, заставляла себя улыбаться и быть любезной, как будто дела идут превосходно. За спиной у нее стояли фрейлины. По залу, полному придворных, разносился взволнованный, выжидательный гул приглушенных разговоров. Сэр Томас Мор сосредоточенно разбирал стопку патентов, проверял, все ли в порядке. Наконец подал первый из них королю и кивнул.

Зазвучали трубы. Герольд у дверей прочистил горло.

– Лорд Рус! – провозгласил он.

Кузен Генриха Томас Меннерс, бородатый мужчина лет тридцати, очень похожий на короля, приблизился к помосту и преклонил колени. Мор возле Генриха зачитал вслух патент, делавший Меннерса его светлостью герцогом Ратлендом. Генрих поднялся, прикрепил к поясу Руса церемониальный меч, облачил его в накидку, надел ему на голову корону герцогства.

Потом вышел Генри Куртене, другой кузен короля, чтобы быть произведенным в маркиза Эксетера. Они с королем росли вместе, их матери были сестрами, а жена Куртене, Гертруда Блаунт, считалась одной из близких подруг Екатерины, так что королева радовалась за них обоих.

– Лорд Генрих Брэндон!

В зал вошел высокий рыцарь, неся на руках двухлетнего Генри Брэндона. Екатерина улыбнулась «королеве Франции». Как бы ей хотелось иметь такого милого мальчика! Генрих наклонился и погладил племянника по головке, а рыцарь, не спуская малыша с рук, опустился на колени, чтобы ребенка посвятили в дворянство. Для этого были изготовлены миниатюрные пояс, меч, накидка и корона. Екатерина заметила выражение лица Генриха, когда он производил племянника, названного в его честь, в герцоги Линкольна: всего на миг он утратил контроль над собой, и на лице его отобразилась тоска и даже глубокое внутреннее волнение. Екатерина подумала о маленьком братике и тезке этого мальчика, который умер три года назад в возрасте шести лет. «Королева Франции» тоже познала горе, но, по крайней мере, у нее остался живой сын. Екатерина помолилась о его здоровье.

– Сэр Томас Болейн!

Болейн в свою очередь прошагал к помосту и встал на колени. Этот человек с грубыми чертами лица и такой же грубой речью стал близким другом короля и много лет верно служил ему. Екатерина никогда не испытывала к нему особенно добрых чувств, но признавала, что он заслужил свои почести. Очевидно, другие тоже так считали: при его появлении по залу, как рябь по морской глади, пронесся приглушенный ропот. Когда Болейна произвели в виконты Рочфорда, за спиной у Екатерины кто-то пробормотал: «Плата за грехи!» Это была Анна Болейн, прощенная и вернувшаяся ко двору. Изумленная как самим замечанием, так и тем, что Анна осмелилась сделать его в адрес своего отца, Екатерина готова была повернуться и сделать ей замечание, однако объявление следующего имени заставило ее замереть на месте.

– Генри Фицрой!

Екатерина оцепенела. Возможно ли, чтобы Генрих прилюдно так унизил ее? Как он мог! Это возмутительно и жестоко – все равно что бросить ей в лицо упрек в несостоятельности. И все глазели на нее, пялились, выворачивали шеи, чтобы увидеть, как она отреагирует.

Екатерина взяла себя в руки. Она не доставит им этого удовольствия! Улыбка не сходила с ее лица, однако она не могла оторвать глаз от миловидного крепкого мальчика лет шести, который вышел, церемонно сопровождаемый тремя герцогами, и грациозно опустился на колени перед отцом, на которого был очень похож. А Мор оглашал целую череду почетных титулов – рыцарь благороднейшего ордена Подвязки, герцог Ноттингем, герцог Ричмонд, граф Сомерсет…

Екатерина ужаснулась. Это все королевские титулы! Отец Генриха до вступления на трон был герцогом Ричмондом, а имя Сомерсет навечно связано с его прославленными предками Бофортами. И все это отдано бастарду… Невыносимо! Улыбка на лице Екатерины закаменела. Королева понимала, что люди наблюдают за ней еще пристальнее, чем прежде, и что Уолси поглядывает на нее с самодовольной ухмылкой. Разумеется, ведь он был крестным отцом Фицроя. Нет сомнений, именно Уолси стоял за всем этим. Екатерина смотрела прямо перед собой, чувствуя, что щеки ее пылают от ярости. Как мог Генрих так обойтись с ней? Казалось, ее унижают намеренно. Или это наказание за неспособность родить сына?

До конца церемонии Екатерина сохраняла хладнокровие. Вот Генрих поцеловал сына и поздравил его с продвижением. С каким подобострастием этот мальчик взирает на отца! Королеву охватила жгучая, предосудительная для христианки ревность. Почему этот милый малыш не ее сын?

Она не могла ни взглянуть на Генриха, ни заговорить с ним, пока они сидели рядом за пиршественным столом и смотрели представление масок. Вернувшись наконец в свои покои, Екатерина испытала невероятное облегчение и несколько дней не покидала их, держа при себе дочь, чтобы та не услышала каких-нибудь сплетен и не начала задавать неприятных вопросов. О том, что Фицрою присвоено несколько высоких чинов, включая звание лорда верховного адмирала, Екатерине сообщила Маргарет Поул.

– Очевидно, король намерен дать ему воспитание, подобающее принцу в крупном государстве, – с горечью заметила Екатерина.

– Простите меня, мадам, но вам лучше знать, что говорят люди: по желанию короля он может быть вознесен еще выше. В это легко поверить.

Екатерина была опустошена. Генрих нанес ужасное оскорбление ей и их дочери; последнее простить было еще труднее. Тем не менее она понимала: все, что ей доступно, – это, не ропща, сохранять достоинство и терпеть. Когда Генрих, пожаловав к ней, даже не упомянул о юном Фицрое, она смолчала.

Стоял жаркий августовский день – слишком жаркий даже для Генриха, который намеревался отправиться на охоту. Вынужденная отсрочка привела его в дурное расположение духа: охотничий сезон уже начался, обычно в это время король отрывался от государственных дел и предавался своей страсти к преследованию дичи. Он мог загнать восемь и даже десять лошадей за день, и его придворные иногда жаловались, что король превращает охоту из развлечения в муку. Екатерина привыкла, что порой ее супруг за ужином по три-четыре часа хвастается своими успехами. Но сегодня он был беспокоен и мрачен.

– Карл написал мне, что каждый день носит изумрудный перстень, который вы прислали ему от Марии. – Она почувствовала необходимость чем-то его утешить. – Он с такой теплотой отзывается о ней.

Королева в это время проворно работала иглой, вышивая сложный узор черной нитью по белому полотну. Генрих любил, чтобы так были украшены манжеты и ворот его сорочек; теперь этой манере подражали все и всюду.

– Да, но продолжает настаивать, чтобы ее прислали в Испанию. – Генрих скинул дублет и закатал рукава рубашки.

– Вы не отпустите ее?

– Нет, я уже сказал, что она никуда не поедет до назначенного срока. Теперь Карл требует выплаты приданого в качестве жеста доброй воли. Я написал ему и напомнил, что в ближайшие три года это не предусмотрено.

Три года, три коротких бесценных года… А потом придется прощаться с Марией. Екатерина не могла представить всю глубину и тяжесть предстоящего расставания. Ее дитя, ее маленькая хрупкая девочка… Конечно, она еще не будет готова, понадобится отсрочка…

– Мне нужно идти. – Генрих встал. – Уолси хочет видеть меня. – Он вернулся через четверть часа, красный от ярости, и швырнул на стол пергамент. – Можно ли верить хоть кому-то в этом мире? – крикнул он. – Иногда мне кажется, что я единственный монарх, у которого осталась хоть какая-то честь! Император, – кипятился король, сверкая глазами на Екатерину, как будто это она была виновата, – завил, что так как он не получил ни приданого, ни невесты, то считает свою помолвку недействительной!

– Нет!

Екатерина привстала, но тут же упала обратно в кресло. Нет, этого не может быть! Нельзя допускать, чтобы такой выгоднейший союз был расторгнут.

– Генрих, вы должны предпринять что-нибудь, это нужно исправить. Дружба Карла очень важна для нас и для Англии. Подумайте, что станет с Марией из-за его отказа! Она выросла в сознании, что будет императрицей. Она любит его, по-своему, по-детски. Вы должны найти какой-то способ. Или Уолси – он ведь так сведущ в вопросах дипломатии.

– Кейт, если бы вы дали мне закончить, то знали бы, что ничего сделать уже нельзя! Карл нашел себе невесту побогаче – вашу племянницу Изабеллу Португальскую. У нее приданое в миллион крон, гораздо больше, чем я могу дать за Марией. Но что еще важнее, она уже в детородном возрасте и очень красива.

Генрих расхаживал взад-вперед, в ярости от собственного бессилия.

– Я всегда мечтала, – отрывисто произнесла Екатерина, – чтобы Англия и Испания объединились. Моим самым заветным желанием был брак Марии с испанцем. Это ужасно. Я не могу в это поверить!

– И я не могу поверить, что Карл оказался таким вероломным! – прорычал Генрих. – Уолси предупреждал меня, но я к нему не прислушался, потому что знаю: в душе он француз. Но, ей-богу, я почти жалею Франциска, который томится в мадридской тюрьме. – Генрих сел, кипя от гнева, потом с вызовом посмотрел на Екатерину. – Уолси хочет, чтобы я заключил новый договор с Францией, и, говорю вам, я намерен сделать это!

Екатерина встревожилась:

– Генрих, прошу вас, не принимайте поспешных решений. Уолси хочет, чтобы вы покинули императора. Он не простил и не забыл о том, как его лишили места папы.

– Мадам, а что может теперь предложить мне император? – спросил Генрих, снова распаляясь. – Уолси тут ни при чем. Речь идет о поддержании равновесия в Европе. Если Карлу нужна свобода, он ее получит, но ценой моего примирения с Францией, и тогда пусть он поостережется!

– Пожалуйста, Генрих, выслушайте меня!

– Помолчите, Кейт! Не в вашем положении выставлять требования.

Более жестокой отповеди он ей дать не мог, и Екатерина мигом осеклась. К ней тут же вернулось горькое сознание того факта, что из-за предательства племянника и собственного бесплодия ее голос теперь ничего не значит. И ответственность за это она по большей части возлагала на Уолси. Легко было представить себе кардинала по капле вливающим яд в ухо Генриху. Это он изо всех сил старался подорвать доверие к ней, настраивал мужа против нее.

Но без борьбы она не сдастся.

– Ваши интересы – это мои интересы, Генрих. – Екатерина встала, чтобы оказаться лицом к лицу с ним. – Я никогда не предлагала и не делала ничего такого, что могло бы нанести вам урон. Мне искренне жаль, что Карл поступил так ужасно. Но я в этом не виновата и молю вас не осуждать меня за это, хотя он и мой племянник. Если бы мне удалось сейчас увидеться с ним, я бы высказала ему все, что думаю.

– А уж если бы я его увидел! – прорычал Генрих.

На этом он ее оставил. Вскоре стало ясно, что Уолси снова взял короля в оборот. Через два дня Генрих вернулся, вел себя суетливо, а это было верным признаком того, что он принес неприятные новости.

– Теперь, раз Мария не едет в Испанию, ее нужно готовить к тому, что она станет королевой. Вы, Кейт, всегда этого хотели. Вы говорите, что она обладает нужными качествами, что она вылитая королева Изабелла. Что ж, я надеюсь, это окажется правдой.

Екатерина изумилась. После всего сказанного раньше казалось невероятным, чтобы Генрих вдруг согласился с мыслью о возможности женского правления. В душе Екатерина возрадовалась за дочь.

– Мария станет великой королевой! – заверила она супруга. – У меня в этом нет сомнений.

– Посмотрим. – Большей уступки от него ждать не приходилось. – Я не собираюсь делать ее принцессой Уэльской, но пусть она себя попробует в этой роли. Вы ведь помните, прежде моим отцом и дедом был заведен такой порядок: они посылали своих наследников жить в Ладлоу…

– Нет, Генрих! – перебила его Екатерина, мигом догадавшись, к чему он клонит.

Только она начала верить, что король нашел самый лучший, счастливейший выход из сложившейся ситуации, но ошиблась!

– Прошу вас, нет!

– Но, Кейт, лучшей науки для принцев не придумаешь. Я сам хотел бы иметь такую возможность, но был младшим сыном, поэтому туда отправили Артура. Там Мария лучше всего научится управлять. Ей девять, подходящий возраст, чтобы начать, и я намерен оставить ее там до замужества.

– Генрих, вы же знаете, что это означает для меня! – в панике воскликнула Екатерина. – Я рассчитывала держать Марию, единственного своего ребенка, при себе, пока ей не исполнится двенадцать. Она еще так мала, чтобы разлучаться с нами. Ей нужна я, ее мать.

– Кейт, это для ее же блага. Я ее отец. Вы не считаете, что я искренне забочусь об интересах дочери?

– Я знаю, это так, конечно, вы о ней заботитесь, но как же я? У меня нет другого ребенка, который стал бы мне утешением. Я не вынесу разлуки с нею. Посылайте ее в Ладлоу, если это так необходимо, но позвольте и мне поехать с ней! Я знаю Ладлоу, я жила там с Артуром, и я буду помогать ей.

Генрих остался непреклонен:

– Кейт, ваше место со мной, вы моя королева. У вас есть особая роль при дворе. Моя мать не ездила с Артуром, она знала, в чем ее долг.

Это было обидно. Но Екатерина не унималась.

– Генрих, я вас умоляю! – Она упала на колени и схватила его за руки. – Позвольте ей остаться со мной до двенадцати лет.

– Нет, Кейт, – ответил он, выдергивая из рук жены свои пальцы и не глядя ей в глаза. – В качестве воспитательницы с Марией поедет леди Солсбери. Пусть это вас успокоит.

«Слабое утешение, хотя я люблю Маргарет и доверяю ей, – подумала Екатерина, с трудом поднимаясь на ноги. – Я лишусь не только дочери, но и лучшей подруги, которая появилась у меня в Англии». И опять у Екатерины возникло отчетливое ощущение, что Генрих ее наказывает.

Дав волю чувствам, после ухода Генриха она рыдала так, что могла надорвать себе сердце. В таком положении ее застала Маргарет Поул.

– О ваша милость, дорогая моя, что случилось? – Сильные, ловкие руки обняли Екатерину.

Сквозь всхлипы и слезы та выдала все: крах имперского союза, унизительное возвышение Генри Фицроя, ее бесплодие, охлаждение к ней Генриха, а теперь еще и неизбежное расставание с Марией.

– И вас я теперь тоже потеряю! – завершила она свои жалобы.

– Мадам, мне очень жаль. Я знаю, каково это – когда мать разлучают с ребенком. Но послушайте. Я осознаю, какую честь оказываете мне король и вы, и клянусь вам спасением своей души, что буду заботиться о принцессе как нельзя лучше. Стану ей вместо матери и прослежу за тем, чтобы она регулярно писала вам. И буду привозить ее ко двору всякий раз, когда позволит его величество. Буду делать все, что делает хорошая мать, не сомневайтесь. Дорогая мадам, не плачьте. Бог посылает нам трудности, чтобы испытать нашу веру. Не забывайте, путь в Царствие Небесное покрыт терниями.

– Вы, Маргарет, мой самый лучший друг. – Екатерина обняла ее. – Для меня настоящее утешение то, что с Марией будете именно вы. Но знаете, я думаю, это все происки кардинала. Он старается настроить короля против меня, потому что боится моего влияния. Я во всем вижу руку Уолси. – Екатерина встала и, не в силах успокоиться, начала мерить шагами комнату. – Мы можем сохранить дружеские отношения с императором, даже если он женится на Изабелле Португальской, и это было бы мудро, потому что у Англии много важных торговых связей с подвластными ему странами. Но Уолси нужно разрушить этот союз: он любит французов и никогда не простит императору, что не стал папой. Он внушает королю идею сделать Фицроя своим наследником, даже вложил Генриху в голову, что можно женить мальчика на Марии, а ведь она ему сводная сестра! Теперь Уолси знает, что после Генриха королевой станет Мария, и боится моего влияния на дочь, поэтому хочет разлучить нас.

Маргарет нахмурилась:

– Мадам, я не могу обсуждать такие дела. Я бы только посоветовала вам не ссориться с Уолси. Он может оказаться грозным противником, если его разозлить. Помните, что случилось с Бекингемом.

– Мне этого никогда не забыть. Не беспокойтесь, я буду осторожна.

Но Екатерина знала, каким коварным может быть кардинал. С того дня, когда девять лет назад Генрих бросил завистливый взгляд на великолепие Хэмптон-Корта, он больше никогда не выказывал ревности к обширным владениям Уолси. Однако в последнее время у Екатерины сложилось впечатление, что короля все же начинают беспокоить растущее богатство и непомерная власть кардинала. Генрих теперь уже не тот наивный молодой правитель, которого наставлял Уолси, он стал зрелым мужем в середине четвертого десятка, набрался опыта в управлении государством и осознал свое особое положение. Во время визита в Хэмптон-Корт Генрих впервые отпустил замечание по поводу бьющей в глаза роскоши этого потрясающего дворца.

– Томас, вы затмеваете великолепием своего государя! – воскликнул он, хлопая Уолси по спине.

– Это только кстати, – с видимой неловкостью поспешил ответить кардинал, – что слуга вашего величества является отражением более яркого великолепия своего короля!

– Правда? – Генрих прищурился. – Скажите мне, какой из моих дворцов великолепнее этого?

Он обвел рукой прекрасные гобелены, вычурный позолоченный лепной фриз с резвящимися херувимами, сверкающее стеклами окно эркера и обилие золотой посуды на буфете.

Уолси начал торопливо превозносить красоты Гринвича и Ричмонда, и больше ничего сказано не было. Однако через неделю Генрих пришел в покои Екатерины, сияя широкой улыбкой и с дарственной на Хэмптон-Корт в руках. Кардинал, без сомнения, понял, что настал миг принести жертву, и преподнес своему господину дворец.

Екатерина усмотрела в этом начало конца Уолси, но она ошиблась. Что бы там ни было, а передача Хэмптон-Корта показала Генриху, как предан ему кардинал, и привязанность короля к старому другу только выросла.

– Был ли хоть один король так благословлен слугами? – повторял Генрих.

Уолси не прогадал.

Кардинал пришел к Екатерине – весь шуршание красной мантии и низкопоклонство.

– Мадам, король просил меня помочь вам с руководством для леди Солсбери относительно режима дня, которому будет следовать принцесса в Ладлоу.

Не дожидаясь приглашения, он сел за стол и достал из толстой кожаной сумы, которую всегда носил с собой, бумагу, перо и чернила.

Екатерина обуздала свои чувства. Она была матерью Марии, и ей решать, что хорошо для дочери.

– Относительно этого предмета, господин мой кардинал, я бы хотела, чтобы леди Солсбери обратила самое чуткое внимание на достойное образование принцессы и воспитание добродетелей. Мы с леди Солсбери придерживаемся по этому поводу одного мнения, и я расскажу вам о режиме дня. Мы уже обсудили его, осталось лишь занести на бумагу. Вы сделаете это?

– Я бы посоветовал… – Уолси нахмурился.

– В этом нет необходимости, – перебила его Екатерина. – Все уже решено. Принцесса будет много времени проводить на свежем воздухе и гулять в саду, чтобы быть здоровой и не скучать. Она будет заниматься музыкой, но не слишком долго, дабы не утомляться, а также продолжит изучение латыни и французского, однако уроки не должны быть изнурительными. Мария любит танцевать, и у нее должно хватать времени на это.

Уолси начал делать записи своим корявым почерком. Екатерина ждала, пока кончик пера не перестанет скрипеть, и старалась припомнить все то множество распоряжений, которые отдала по поводу Марии за прошедшие годы, считая само собой разумеющимся, что и дальше будет продолжать следить за ее воспитанием. Теперь Екатерина теряла влияние на жизнь дочери. И как же ей будет этого не хватать! Чрезвычайно важно было сделать так, чтобы ее дитя и в разлуке с ней ни в чем не нуждалось.

– Что касается пищи, пусть она будет простой, хорошо приготовленной, подается под приятную беседу и в достойной манере. Ее комнаты, одежда и все прочие вещи должны содержаться в чистоте и порядке, как подобает такой высокочтимой принцессе. Нигде рядом с ней не должно быть нечистых запахов, и ее слуги обязаны вести себя благоразумно, добродетельно и смиренно, обращаться к принцессе почтительно и скромно.

Екатерина решила, что позаботилась обо всем. Наверняка вспомнится что-нибудь еще, но тогда она сможет написать Маргарет, и ее пожелания, несомненно, будут безропотно приняты к исполнению. Мнением Уолси о своих распоряжениях она не поинтересовалась. Это ее дело, и кардинал здесь лишь для того, чтобы изложить ее указания на письме.

– Это все, господин мой кардинал, – заключила она.

В конце августа все было готово для переезда Марии из Ричмонда в Ладлоу. Генрих и Екатерина провожали дочь верхом до королевского охотничьего домика в Кингс-Лэнгли в Хартфордшире и там распрощались с ней. Екатерина страшилась этого момента – как бы не устроить сцену и не разреветься на глазах у всех. Но когда настала ее очередь в последний раз заключить Марию в объятия, она, видя радостное возбуждение дочери, предвкушавшей это новое, взрослое приключение, приободрилась, заставила себя улыбнуться и от души благословила ее. Потом Екатерина стояла рядом с Генрихом и следила за тем, как длинный кортеж трогается в путь на запад; она не сводила с него глаз, пока носилки с бесценным грузом не скрылись из виду на утопавшей в листве проезжей дороге.

Теперь от нее потребуется проявить стойкость. Это ведь ненадолго. До Рождества всего четыре месяца, а тогда Генрих наверняка призовет Марию ко двору. Всего каких-то пятнадцать недель. Она сможет вынести это.

В тот вечер за ужином в Кингс-Лэнгли Екатерина начала прощупывать тему:

– Мария ведь приедет ко двору в Рождество, да?

– Нет, Кейт, будет еще слишком рано, – твердо ответил Генрих. – Это только расстроит ее.

– Генрих, она уехала три часа назад, а мне уже трудно переносить разлуку. Мария – дитя, и ей нужна мать. Позвольте ей приехать на Рождество, прошу вас! – Екатерина слышала отчаянные нотки в своем голосе.

– Кейт, она принцесса и наследница этого королевства. Не может же она вечно цепляться за материнскую юбку, к тому же вам лучше других должно быть известно, что большинство принцесс покидают своих матерей в очень юном возрасте. И многие королевы их больше никогда не видят. Вы должны свыкнуться с этим, как и я смиряюсь. Мария ведь и моя дочь тоже. Но я распоряжусь, чтобы она провела Рождество так же торжественно, как если бы находилась при дворе. Пусть получит все радости этого дня. А мы должны радоваться за нее и научиться давать ей волю.

Екатерина сдалась: было ясно, что дальнейшие споры бесполезны. «Я Терпеливая Гризельда, – подумала она. – Люблю своего мужа, что бы он со мной ни делал, а это наихудший удар из всех, какие он мне наносил. Он забрал у меня дочь, не понимая, какая это мука для меня. И вновь я чувствую, что это сделано в наказание. Я не родила ему сына, а потому лишена всего, что придавало смысл моему существованию, – единственного ребенка, тела мужа, союза, который так много для меня значил, и гордости. При этом я продолжаю любить его».

Генрих собирался на охоту, но Екатерина решила не сопровождать мужа. С его разрешения, которое он дал ей с большой готовностью, она отправилась искать утешения для своей израненной души в аббатство Уоберн. Аббат Роберт и его белые братья приняли королеву сердечно и выделили ей комнату в гостевом доме – просто обставленную, чистую и светлую. К ней примыкала небольшая часовня, и Екатерина много часов провела в молитвах о даровании сил и смирения.

Потом случилось то, чего она боялась: пришло письмо от Маргарет Поул с сообщением о болезни Марии.

Екатерина перестала дышать. Нет! Нет! Этого не может быть, только не сейчас, когда она разлучена с любимой дочерью. Желание проскакать галопом через всю Англию и оказаться рядом с Марией было почти невыносимым и стало утихать, только когда гонец привез известие о том, что принцесса пошла на поправку. Екатерина отправляла Марии письмо за письмом, изливая в этих посланиях свою любовь и тревогу, рассказывая о том, как тяжело переносит ее отсутствие.

Большой радостью были для матери письма самой Марии, составленные с большой тщательностью и поступавшие с такой же регулярностью, с какой стрелки часов обходят циферблат. Не менее радовали ее и приложенные листки с письменными упражнениями, даже если в них содержалось по несколько простительных ошибок. Было ясно, что Мария продолжает жадно искать во всем материнского одобрения и постоянно думает о ней. Эта мысль проливалась бальзамом на страдающую душу Екатерины.

Глава 21

1526–1527 годы

Казна Генриха пустела, но он продолжал без счета швырять деньги на придворные развлечения. Турниров устраивали не так много, но он настоял на том, чтобы один состоялся в четверг на Масленой неделе, хотя погода обещала быть холодной. Такие незначительные неудобства не заботили короля. Подмораживало, и Екатерине вовсе не улыбалось долгие часы сидеть на королевском балконе, наблюдая, как король и другие рыцари преломляют копья и сходятся врукопашную. Но возражать было бессмысленно. Генрих хотел, чтобы она присутствовала и болела за него. А он, как много раз бывало прежде, наденет символ ее благосклонности и будет сражаться за ее честь. Это она ценила и, учитывая, что их брак стал одной видимостью, не хотела упустить случай побыть в центре внимания.

Фрейлины надели на Екатерину самое теплое платье и киртл с подбитыми мехом рукавами, а сверху – просторную шерстяную накидку на собольем меху. Голову защищал белый меховой чепец и капюшон накидки. Выйдя на улицу, к турнирной площадке, она надела плотные, украшенные вышивкой перчатки на толстой подкладке. Бланш де Варгас вышла чуть раньше, чтобы заботливо положить завернутый в ткань нагретый кирпич рядом с подставкой для ног, а когда королева прибыла на балкон, то обнаружила рядом со своим креслом весело пылавшую жаровню. Тепло одетые фрейлины собрались вокруг нее, пар от их дыхания туманил воздух.

Ждать начала аплодисментов и приветственных криков пришлось недолго. Появился Генрих в великолепном турнирном костюме из золотой и серебряной парчи, расшитой золотом. Екатерина разглядела на шелке изображение сердца, охваченного пламенем, а над ним слова: «Признаться не осмелюсь». И похолодела не только от пронизывающей февральской стужи.

Конечно, это ничего не значит – всего лишь метафора, как и девиз, который красовался на попоне коня Генриха на другом турнире. Когда это было, года четыре назад? И в тот раз никаких оснований для тревоги не оказалось. И почему она сейчас должна его подозревать? «Будь разумной! – увещевала себя Екатерина. – Это ерунда!»

Умер от лихорадки лорд Уиллоуби.

Екатерина уронила письмо из Гримсторпа на колени. Неровный почерк Марии выдавал глубину ее горя. «Я не могу есть, выпиваю лишь немного вина, – писала она. – Почти не сплю. Если Бог призовет меня последовать за ним, я пойду с радостью». Екатерина попыталась представить себе, что бы она почувствовала, если бы умер Генрих. Мир перестал бы существовать для нее, это точно, и она не беспокоилась бы о том, что с ней произойдет дальше. Но другие люди тревожились бы о ней, как сейчас ее саму волновала судьба Марии.

Екатерине хотелось только одного – утешить свою подругу. Все последние годы они не прерывали переписки – отправляли друг другу теплые остроумные послания с рассказами о повседневной жизни и детях. Мария трижды приезжала ко двору, но она потеряла еще одного сына, Франциска, и после этого ушла с головой в свою жизнь в Линкольншире, так что Екатерина не видела подругу уже два года.

– Я бы хотела съездить к ней, – сказала Екатерина Генриху, услышав печальные новости. – Риска заразиться нет. Лорд Уиллоуби умер далеко от дома, во время посещения Саффолка. Мария, к ее большому сожалению, не была с ним рядом.

Стоял октябрь, двор находился в Графтоне – новом дворце Генриха в Нортгемптоншире. Здесь завершался объезд королевства, начатый в Сассексе. Между супругами царил мир, и Екатерина почти позабыла свое февральское беспокойство по поводу девиза. «Какая чепуха! – подумала она, вспоминая свое тогдашнее смятение. – Марии пришлось гораздо хуже». Не стоит преувеличивать опасность, важно всегда соблюдать меру.

– Это не так уж далеко, – отозвался Генрих, – но Марии могут быть в тягость хлопоты, связанные с королевским визитом.

– Я поеду как частное лицо. Пожалуйста, отпустите меня.

– Конечно. Не смею вас задерживать. Прошу, передайте Марии от меня: наследство Уиллоуби переходит к ее дочери, которая является младшей, но главной наследницей. У нее не будет недостатка в поклонниках! А до тех пор, раз ее отец умер, она будет под моей опекой. Я хочу, чтобы вы сказали Марии: пока дочь может остаться с ней.

– Это очень правильное решение – и великодушное.

Опекунство над Кэтрин Уиллоуби – лакомый кусок, многие будут не прочь выкупить его. Королева рассчитывала, что щедрость Генриха не иссякнет до того момента, как девушка достигнет брачного возраста.

В поисках горничных и других слуг, которые должны были упаковать ее вещи для поездки, Екатерина вошла в свои покои и наткнулась на Марджери и Элизабет Отвелл. Укладывая в сундук чистое постельное белье, девушки лили слезы.

– Что случилось?

Марджери вскочила на ноги и вытерла слезы:

– Ваша милость! Простите меня. Я займусь своим делом.

На бледном лице Элизабет застыла печать страдания. Екатерина была тронута тем, что они так переживают понесенную Марией потерю.

– Это ужасная новость, – сказала она. – Она сильно повлияла на всех нас.

Сестры переглянулись.

– Да, мадам, – согласилась Марджери. Она явно совершала над собой невероятные усилия, чтобы удержаться от слез. – Мы очень сочувствуем леди Уиллоуби. Чем мы можем быть полезны вашей милости?

– Я собираюсь навестить ее, приготовьте необходимые для поездки вещи. Меня не будет дня три или четыре.

Вошла Мод.

– Я принесла вашей милости книгу, – сказала она, потом заметила вытянувшиеся лица сестер Отвелл и добавила оживленным тоном: – Ну, дамы, давайте же собираться!

Осень стояла нежная и мягкая, листва переливалась разноцветьем красок – золотая, рыжая, красная. Дороги были чисты и сухи. Небольшая свита Екатерины проделала путь в пятьдесят миль между Графтоном и Гримсторпом за два дня, на ночь воспользовавшись гостеприимством настоятеля монастыря в Питерборо.

Вечером после ужина Екатерина отправилась в большую монастырскую церковь. Внутри горела сотня свечей, но было пусто, и Екатерина наслаждалась этой краткой возможностью побыть наедине с собой. Она дошла по нефу до перекрестья, присела перед алтарем, потом повернула направо в трансепт и встала на колени в часовне Святого Освальда: его рука была одной из наиболее ценных реликвий аббатства. Екатерина с благоговением осмотрела ее, потом встала и двинулась по апсиде к прекрасной часовне Богородицы. Вернулась назад по северному приделу. Проходя мимо алтаря, по левую руку, Екатерина остановилась, сама не зная почему. На нее вдруг снизошло ощущение великого покоя, как будто она вернулась домой и вознеслась на небывалые высоты счастья.

Екатерина не знала, что и подумать. Она впала бы в грех гордыни, если бы позволила себе возмечтать, что это святой Освальд или какой-то другой из древних святых Питерборо сподобил ее получить духовное откровение. Возможно, ей почудилось – ощущение длилось какие-то мгновения, и в таком святом месте легко вызвать в себе чувство благодати во Христе. А может, это был знак, посланный, чтобы у нее хватило сил утешить Марию. Как бы там ни было, но именно об этом она молилась.

Гримсторп был старым замком с высокой башней, которую когда-то в прошлом переделали в удобное жилье. Ко всему здесь Мария успела приложить руку, следы этого были заметны повсюду – в том, как подобраны гобелены и резная мебель, как раскрашены потолочные балки, как выложен плиткой пол.

Екатерина ожидала застать Марию совершенно разбитой и намеревалась предложить ей поддержку и сочувствие. Но обнаружила, что подруга держится стойко и с удивительным достоинством справляется со всеми печальными заботами, которые приносит с собой вдовство. Только сейчас Екатерина поняла, какой внутренней силой обладала Мария. С момента, когда они прильнули друг к другу в холле Гримсторпа, и до часа расставания три дня спустя Екатерина ни разу не видела Марию в слезах.

Надежды Екатерины успеть на похороны не оправдались – тело лорда Уиллоуби уже предали земле.

– Болезнь была скоротечной, – сказала Мария за ужином, который подали в завешанной черным гостиной. – Совершенно неожиданной. Он уехал здоровым и выглядел прекрасно, как обычно, а потом мне сказали, что он мертв. Ему было всего сорок четыре. – Мария умолкла и глубоко вздохнула. – Я должна быть благодарна за десять счастливых лет, что мы провели вместе.

Екатерина протянула руку и накрыла ею ладонь Марии:

– В этом было твое благословение. И у тебя в утешение осталась дочь. – Королева была растрогана, увидев свою крестницу, семилетнюю Кэтрин Уиллоуби, милую живую девочку с темными локонами и победоносно вздернутым носиком. – Она похожа на тебя.

– Да, няня называет ее маленькой испанкой! – Мария улыбнулась. – Как поживает принцесса?

– Ей сейчас десять, и она развита не по годам, – с гордостью ответила Екатерина. – Хорошо бы тебе с ней повидаться.

Ей и самой этого хотелось.

– Да, хорошо бы, – поддержала Мария. – Она очаровательна. Я была бы так рада, если бы наши дочери подружились, как мы.

– С Божьей помощью и они подружатся.

А ведь Мария все еще привлекательна, даже одетая в черное траурное платье, хотя в волосах уже появилась легкая проседь. «Мы обе не помолодели, – думала Екатерина, – но в Марии изменилось что-то еще. Появилась какая-то напряженность, как будто она все время старается держать себя в руках. Наверное, в ее положении это естественно».

– Королевское жаркое! – радостно воскликнула Екатерина при виде поставленного на стол серебряного блюда с ягненком. – Я уже давным-давно такого не ела. А в детстве очень любила.

– Вы приехали очень кстати, – сказала Мария, отрезая для Екатерины куски мяса.

– Ты как будто знала о моем приезде. Мм, я таким и помню этот вкус. Перца в самую меру!

Они ели и делились новостями. Марии не терпелось узнать обо всем, что происходит при дворе, а потом она захотела поговорить об Уильяме.

– Когда говоришь о нем – это помогает, – сказала вдова. – В воспоминаниях он оживает. Спасибо, что выслушали.

Екатерина рассказала Марии обо всех последних придворных скандалах.

– Граф и графиня Норфолк разошлись, и она переехала в собственный дом.

– Это из-за Бесс Холланд?

– Да. Это продолжалось много лет, как мы все знаем, а потом Элизабет отказалась держать эту женщину в доме. Тогда граф оставил ее без содержания, а Бесс отомстила на славу – связала графиню и прыгала на ее груди, пока у несчастной не пошла горлом кровь.

Темные глаза Марии расширились.

– Это ужасно!

– А еще хуже то, что Элизабет только недавно родила, и говорит, что, когда пожаловалась графу, тот вытащил ее за волосы из постели и порезал ей кинжалом щеку. Он, разумеется, отрицает это, но ему никто не верит, и меньше всех я! Это отвратительный человек. Элизабет говорит, что он не блюдет ни заповеди Божьи, ни свою честь.

Мария оставила попытки есть и подлила себе вина.

– Не понимаю, что он нашел в этой Бесс Холланд! Она вроде бы его прачка?

Екатерина покачала головой:

– Это сплетни, на самом деле Бесс – родственница лорда Хасси. Но как бы там ни было, а она порочная женщина.

Свечи оплывали, тени становились гуще, а женщины все говорили о старых друзьях и других придворных.

– Полагаю, кардинал все так же на коне? – произнесла Мария с почти невинным видом. Как и Екатерина, она ненавидела Уолси.

– Ну конечно.

– Досадно, что король позволяет ему так возноситься.

Екатерина замялась. Не стоит ей осуждать Генриха в разговорах с друзьями. Но они были не при дворе, и слушала ее только Мария – Мария, которой она могла доверять.

– Генрих все так же порабощен им. Иногда мне кажется, что он видит в нем отца.

– Кому, как не вашему высочеству, знать, что движет королем в его отношениях с кардиналом.

– Мне? Почему я должна это знать?

– Помните брата Диего? Вы относились к нему так, будто он святой. Мы все удивлялись его поступкам, некоторые даже высказывали свои сомнения, но вы ничего не слушали. Для вас он был совершенством, воплощением святости. Может быть, таким же выглядит и кардинал в глазах короля.

– Воплощением святости? Я в этом сомневаюсь! – Екатерина усмехнулась. – Но в твоих словах, возможно, есть смысл. Я тогда была очень наивна и одинока. Нуждалась в духовном руководстве. Брат Диего дал мне его, но, думаю, он получил благодаря мне и свою выгоду.

– Уж это я точно знаю! – Мария улыбнулась.

На мгновение Екатерина опешила, но потом поняла, что Мария намекает на чрезмерное влияние монаха. Нет, она никогда не заговорит о той ночи. Став старше и мудрее, Екатерина поняла: интерес к ней брата Диего был не чисто духовным и он сознательно пытался склонить ее к греху. С некоторыми другими ему, похоже, это удалось.

Ближе к ночи Мария приказала подать гиппокрас.

– Это особый случай, – сказала она. – Не каждый день ко мне заглядывает королева Англии!

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Екатерина, когда кубок для нее был наполнен.

– Пока обдумываю возможности.

– Король был бы рад, если бы дочь осталась с тобой. Он просил меня передать тебе это.

Мария не отреагировала так, как ожидала Екатерина.

– На самом деле я и сама размышляла об этом. Видите ли, ваше высочество, я одинока. Уильям был моей жизнью, но это в прошлом, я бы с удовольствием снова вернулась в общество моей госпожи и моих соотечественниц. А дочь охотно оставила бы на попечение нянь и учителей, если бы могла занять прежнюю должность при дворе.

– Ну конечно! – воскликнула Екатерина, обрадовавшись такой перспективе.

Она любила Мод Парр и сильно скучала по Маргарет Поул, но Мария была ее самой давней подругой, и Екатерина с удовольствием приняла бы ее обратно к себе на службу, даже если Мария возвращалась к ней по самой скорбной из возможных причин.

– Ты должна приехать, как только будешь готова. Теперь у тебя будет другая должность, ты ведь больше не девица. Будешь одной из знатных дам при моем дворе, и самой желанной. Ах, как я рада твоему возвращению! Этого не выразить словами!

Приближалось Рождество, но у Екатерины язык не поворачивался спросить Генриха, призовет ли он принцессу Марию ко двору. Уже почти полтора года она не видела дочь и жестоко страдала в разлуке. Дни шли за днями, наступил ноябрь, за ним – декабрь. Екатерина думала, что сойдет с ума от переживаний. Если Генрих сам не поднимет эту тему, ей придется заговорить первой.

Однако в День святого Николая король пришел в ее покои и объявил, что послал за Марией, дабы она встретила праздники вместе с ними. Вне себя от радости, Екатерина обхватила Генриха руками и расцеловала, не обращая внимания на изумленные взгляды своих фрейлин.

– Вижу, мне надо приглашать Марию почаще! – пошутил Генрих, слегка покраснев.

Прибывшая ко двору Мария выглядела гораздо старше и держалась более важно, чем ее запомнила Екатерина. Как крепко королева обняла свою дочь! Никогда бы ее не отпускала… Мария немного всплакнула и призналась, что сильно скучала по своей дорогой матушке. Теперь дни проходили в приятных занятиях: они плели рождественские венки, пели старые песенки и пытались наверстать упущенное – переговорить обо всех тех мириадах мелочей, которые произошли за время их разлуки. Екатерина готова была жадно впитывать любую подробность о жизни дочери, а Мария охотно и с нетерпением обо всем ей рассказывала.

Потом наступило незабываемое Рождество – с обильными пирами, гуляньями, маскарадами, переодеваниями, банкетами и турнирами. Перед всем двором Генрих пригласил Марию на танец и исполнил с ней павану. Отец с дочерью танцевали, все им аплодировали, а Екатерина не спускала с них глаз, и сердце ее было переполнено.

Это было волшебное, золотое время. Но потом, после Двенадцатой ночи – праздника Богоявления, Мария, по настоянию Генриха, вернулась в Ладлоу. Екатерине осталось лишь томиться в разлуке и перебирать в голове воспоминания.

Мария Уиллоуби вернулась на службу к Екатерине весной 1527 года. В это время в Гринвич ко двору прибыл новый посол императора, дабы обменяться с королевой положенным по церемониалу приветствием.

Вскоре стало ясно, что Мария сильно изменилась: десять лет брака с потакающим прихотям супруги человеком и опыт управления благородным домом не прошли даром. Она стала более активной и решительной. Мигом разобравшись в делах и поняв, что Екатерина глубоко несчастна, она решила стать ее защитницей.

Не в пример осмотрительной Маргарет Поул Мария не стеснялась осуждать короля.

– Он слишком многого требует от вас, – заявила она. – Он должен принимать в расчет ваши чувства. Уильям всегда учитывал мои желания. – Мария с гордостью перечисляла добродетели Уильяма, и в сравнении с ним Генрих явно проигрывал. – Ваше высочество слишком кротки, слишком смиренны и покорны, всепрощающи, если мне позволено будет так выразиться.

– Я его жена и поклялась быть ему послушной, – не уступала Екатерина.

– Вы слишком добры и покладисты по натуре! Мужчинами так легко управлять. Есть способы убеждать их. К примеру, уступка в какой-нибудь мелочи с Уильямом творила чудеса. Он готов был сделать для меня все.

Как бы Екатерина ни любила Марию, ее утомляли бесконечные рассказы подруги о совершенствах ее Уильяма.

– Сомневаюсь, что Генрих это заметит. Я не в том положении, чтобы он ценил мои уступки в мелочах.

Мария собралась отпустить какую-нибудь шпильку и наверняка готовилась снова похвалить Уильяма, но тут стремительно вошла Анна Болейн. Как обычно небрежно-элегантная, она объявила: дон Диего Уртадо де Мендоса, прибывший на замену Луису Каросу в связи с отзывом последнего, ожидает в приемной вместе с кардиналом Уолси.

Кардинал представил королеве нового имперского посла и орлиным взором проследил, как тот кланяется и целует ей руку.

Испанец был смуглым привлекательным мужчиной с густыми темными волосами и очень учтивыми манерами. Он явился к Екатерине после аудиенции у короля. Тот все еще злился на императора, но тем не менее удивительно владел собой.

– Ваше высочество, его императорское величество желает, чтобы я передал вам его самую искреннюю любовь, и спрашивает о вашем здоровье.

Присутствие Уолси вынудило Екатерину приветствовать посла сдержанно.

– Я рада слышать это, потому что была обижена пренебрежением его величества. Более двух лет я не получала писем из Испании, между тем моя привязанность к нему и готовность ему служить так велики, что я заслуживаю лучшего отношения.

Мендоса переменился в лице:

– Ваше высочество, между его величеством и королем вашим мужем произошло охлаждение. Его величество был лишен возможности с вами общаться, и он хочет, чтобы вы знали: он очень сожалеет об этом. Но теперь, я надеюсь, дела пойдут лучше.

Скорее всего, Мендоса прибыл сюда, дабы смягчить последствия нового договора Генриха с Францией. А Генрих, как бы он ни бушевал, желал сохранить торговлю Англии с империей, пусть даже они с Карлом вполне искренне хранили верность своей взаимной неприязни. Благодаря усилиям Генриха и, естественно, Уолси король Франциск был освобожден из испанской тюрьмы, связал себя драконовским договором о дружбе с императором, который должен был скрепить его брак с сестрой Карла Элеонорой. Услышав об этом, Екатерина с грустью подумала о бедной королеве Клод. Та уже три года как была мертва: бесконечное вынашивание детей истощило ее силы.

Однако, как только Франциск благополучно вернулся домой, он тут же разорвал условия договора и ратифицировал соглашение с Англией. Услышав, что посол Генриха в Париже превозносит принцессу Марию как перл мира и сокровище, которое ее отец ценит больше всего на свете, он не стал терять времени даром и предложил в женихи себя или одного из своих сыновей. Екатерина пришла в ужас.

– Выйти замуж во Францию – уже одно это стало бы для Марии катастрофой, но отдать ее за этого Великолепного Турка было бы чистым злодейством! – с жаром заявила она. – Кроме того, он поклялся жениться на моей племяннице Элеоноре.

– Я согласен, – отозвался Генрих. – Он должен был посвататься для кого-то из сыновей: дофина Франциска или герцога Орлеанского.

Слабое утешение, если предстоит выдать единственное дитя за француза! Не говоря уже о том, что в таком случае Мария покинет Англию, вероятно, навсегда. Екатерина так и не могла смириться с неизбежностью разлуки и тяжело переживала предвестие этого – переезд Марии в Ладлоу. О дальнейшем она не хотела даже думать.

Уолси проследил, чтобы Мендоса не слишком задержался у Екатерины.

– Есть много важных дел, которые король поручил мне обсудить с вами, – сказал кардинал послу после обмена любезностями. – Ее высочество, конечно, извинит нас, если мы откланяемся. Вы получите аудиенцию в другое время.

Однако новая встреча оказалась недостижима: всегда находилась причина, почему Мендоса не мог увидеться с королевой. Обычно, как она узнала позднее, его отвлекал на что-нибудь или удерживал от встречи Уолси. У Екатерины сложилось неприятное впечатление, что за ней следят. Слуги кардинала вечно сновали по ее апартаментам, под разными предлогами входили и выходили; разумеется, это было не простое совпадение. Их присутствие смущало ее. Всякий раз, когда она давала аудиенцию, кто-нибудь из них обязательно оказывался в ее приемном зале, а некоторые проявляли повышенный интерес к ее фрейлинам. Еще бы, эта распутница Люси Тальбот поощряла одного из соглядатаев лукавой улыбкой и кокетливыми взглядами. Екатерина была уверена, что все это не игра ее воображения. Она подозревала, что ее письма перехватывают. А чему тут удивляться? Разумеется, Уолси не хотел допустить, чтобы она оказывала влияние на кого-нибудь во благо Испании и в ущерб новому альянсу.

Однако настал день, когда кардинал был в отъезде по делам и его слуги, к счастью, тоже отсутствовали. Екатерина не упустила этой возможности и через Бланш де Ваграс дала знать Мендосе, что в означенное время будет дышать воздухом в саду. Они могли встретиться как будто случайно. И он оказался там, добрый, честный человек.

Говоря с послом, Екатерина все время оглядывалась через плечо – проверяла, не отбрасывает ли кто-нибудь на них свою тень.

– Непросто было получить доступ к вашему высочеству, – сказал Мендоса.

– За мной следят. Нам не подобает дружить с Испанией, и мое нерасположение к союзу с Францией играет против меня. Но я не стану интриговать против своего мужа.

– Мой господин не рассчитывал на такое, – быстро проговорил Мендоса. – Тем не менее он расстроился, узнав, что ваше высочество так одиноки. Мадам, одна из основных причин моего приезда в Англию – это желание быть вам другом и помочь вам поддерживать связь с его императорским величеством.

Выражение его лица и тон голоса говорили о полной искренности.

– Дон Диего, вы не можете себе представить, как это важно для меня, – сказала Екатерина, чувствуя, что глаза у нее заблестели от непролившихся слез.

– Для меня это тоже очень много значит, ваше высочество, – тепло откликнулся Мендоса.

После еще двух таких встреч Екатерина перестала сомневаться в преданности и галантности нового посла, человека тонкой рассудительности и глубокой порядочности. Кроме того, Мендоса был прямодушен, но при этом добр и очень мудр.

Во время второй встречи королева спросила, есть ли у него какие-нибудь сведения о ее сестре Хуане. Уже двадцать лет Екатерина ничего о ней не слышала, и восемнадцать из них Хуана провела в заточении в монастыре Святой Клары в Тордесильясе. Лицо Мендосы стало мрачным.

– Новостей немного, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Я понимаю, у нее совсем другой темперамент в сравнении с вашим величеством.

Это была правда, Екатерина про себя согласилась. Сама она никогда не испытывала вспышек неукротимого гнева или приступов меланхолии, а кроме того, понимала: ее любовь к Генриху была сильна, но не превращалась в одержимость, как страсть Хуаны к Филиппу. Бедняжка Хуана! Екатерина часто думала о ней, размышляла, на что похожа ее жизнь – жизнь монастырской затворницы.

– Вы не говорите мне всей правды, – сказала Екатерина.

– Я не хочу причинять вам беспокойство, мадам, но император доверительно сообщил мне, что его мать опасается, не затевают ли монахини убить ее. Ничего такого, разумеется, нет, но так как они заботятся о ее повседневных нуждах, а она не подпускает их близко к себе, то стало трудно обеспечивать ее питание, мытье и смену одежды. Это тяжелая ноша для его величества. Никакие призывы к разуму на нее не действуют.

– Я удвою молитвы за сестру, – пообещала Екатерина. – Не могу вынести мысли, что с ней все так плохо. Я помню ее молодой и прекрасной.

– Ваше величество, вас что-то гнетет, – неожиданно сказал Мендоса во время их третьей встречи.

Екатерина пригласила его – едва ли не в последнюю минуту, чтобы избежать шпионов Уолси, – составить ей компанию во время поездки на барке в аббатство Сион. Она любила погружаться в монастырскую атмосферу святости и чистоты или копаться в огромной библиотеке.

Это было утверждение, а не вопрос. Екатерина не знала, как отвечать, чтобы не создалось впечатление, будто она осуждает Генриха, ведь любое ее слово будет передано императору.

– В моей жизни есть печали, – сказал она после долгой паузы, глядя на разбегающуюся длинными дорожками по сторонам от барки воду. – Не могу выразить словами, как я скучаю по принцессе, но такова участь всех королев.

– По моему мнению, ваше высочество, основная причина ваших затруднений в том, что вы принимаете интересы императора уж слишком близко к сердцу.

Екатерина опешила:

– И вы, его посол, считаете, что я напрасно это делаю? Как могу я быть испанкой и при этом любить французов?

– Ваше высочество, я тоже испанец. Вам не нужно объяснять мне чувство любви к родине. Однако ни для кого не секрет, что вы противница нового союза с Францией. Я бы посоветовал вам скрывать это.

– Из меня плохая притворщица, – созналась Екатерина. Но правда ли это? Кажется, всю жизнь с Генрихом она провела в притворстве, дабы не нарушать хрупкого согласия между ними и сохранить остатки былого счастья. – В этом отношении мне трудно скрывать свои чувства, – добавила она. – Этот союз не принесет никому из нас ни малейшей пользы.

– Было бы гораздо лучше, если бы вы притворились, что вполне одобряете его, – настаивал Мендоса. – Уолси замечает ваше неприятие и боится, что вы все еще можете оказать влияние на короля. Из-за этого он старается сеять вокруг вас отчуждение. В том числе пытается помешать моим встречам с вами. Он не хочет допустить, чтобы у нас появилась возможность обсуждать государственные дела без свидетелей, потому как считает, что мы станем плести интриги против союза с французами. Но если ваше высочество сделает вид, что вы изменили мнение, обстановка вокруг вас может стать легче.

В его доводах был смысл, каким бы неприятным это ни представлялось.

– Я постараюсь, – пообещала Екатерина.

А потому, когда Генрих принимал французское посольство во главе с Габриэлем де Граммоном, епископом Тарба, который приехал обсуждать помолвку Марии, Екатерина стояла рядом с мужем, улыбчивая и грациозная. Такой же грациозной и улыбчивой она оставалась во время пира и турниров, устроенных, дабы произвести впечатление на послов. Но Екатерина ненавидела себя за это.

Потом король, кардинал и посланники сели обсуждать условия помолвки. Через три дня Мендоса пришел к Екатерине. Вместе с фрейлинами она любовалась новым банкетным залом, который был выстроен рядом с турнирной площадкой специально к визиту французского посольства. Оформил его мастер Гольбейн, талантливый живописец из Германии, которого рекомендовал Генриху Томас Мор. Художник создал впечатляющую роспись и убранство. От взгляда на потолок дух захватывало: там были изображены небеса во всем их астрологическом великолепии. Гобелены разворачивали перед зрителем историю царя Давида; повсюду были розы Тюдоров и гранат Екатерины – этот обманчивый символ плодородия, который насмехался над ней на каждом шагу.

Екатерина увлекла Мендосу в галерею, обрамлявшую площадку для турниров: она-де хочет показать ему новый дом для переодевания, расположенный в другом конце. Вскоре они уже находились вне пределов слышимости фрейлин, но Екатерину все равно не покидало ощущение, что за ними наблюдают.

– У меня мало времени, – предупредила она посла, оглядываясь через плечо. – Какие новости? По вашему лицу, мой дорогой друг, видно: что-то неладно.

– Ваше высочество, кажется, переговоры зашли в тупик. У кардинала весьма озабоченный вид, а король явно злится, но никто мне ничего не говорит. Что бы там ни происходило, они все держат в секрете. Вам что-нибудь известно?

– Нет, – сказала Екатерина, и в ней загорелась надежда на то, что переговоры совсем расстроились. – Мне ничего не сообщают. Я могу только молиться, чтобы император приказал вам отвратить короля от этого невыгодного альянса и дал к этому возможности. Я сделаю все, что в моих силах, лишь бы сохранить старую дружбу между Испанией и Англией. Увы, хотя желание добиться этого сильно, средств привести его в исполнение у меня немного.

– Император пока не прислал никаких указаний, ваше высочество.

Сердце Екатерины упало.

– Ах, ваше превосходительство! – произнес чей-то голос.

На пол легла черная тень. В дверном проеме стоял Уолси.

Екатерина похолодела от страха. Что он успел подслушать? Достаточно ли этого, чтобы он убедился в ее нерасположении к французам? А если так, тогда как он поступит?

Однако если кардинал и услышал что-то подозрительное, то виду не подал: вел себя, как обычно, безупречно вежливо. Уолси поклонился ей, потом повернулся к Мендосе:

– Ваше превосходительство видели удивительный потолок работы мастера Гольбейна?

К великой радости Екатерины, Мария была вызвана из Ладлоу и прибыла ко двору.

Потом Генрих сообщил ей, что дочь останется под ее присмотром, пока не настанет время отправляться во Францию.

– Вы сами можете наблюдать за ее обучением, – сказал король.

Екатерина, потерявшая дар речи от благодарности, расцеловала его, крепко обнимая, и была тронута его ответным объятием.

– Я знал, что вы обрадуетесь.

Создавалось впечатление, будто Генрих пытается смягчить ей горечь от французского брака дочери.

Как прекрасно было снова взять на себя заботы о повседневной жизни Марии, сидеть с ней, наблюдать за тем, как она учится, как развивается ее детский ум, читать вместе их любимые книги. Но вскоре стало ясно, что ее дочери нужно давать больше.

Екатерина вновь посоветовалась с Томасом Мором.

– Мария стала старше, и нужно расширить ее горизонты. Могу я, если потребуется, обращаться к вам за помощью?

– Разумеется, мадам, хотя, по моему скромному мнению, для принцессы не найдется лучшей наставницы, чем вы сами.

– Сэр Томас, вы мне льстите! Позвольте спросить, что это за книгу вы принесли с собой?

– Это новый труд Эразма «Институт христианского брака». Я доставил экземпляр вашей милости. От души рекомендую.

– Вы так добры. – Екатерина взяла книгу и полистала. – Мне нравятся сочинения Эразма. – Глаз зацепился за один отрывок в тексте. – Его слова о святости супружеской жизни созвучны моим мыслям. Меня вырастили в убеждении, что целомудрие – это самое желательное состояние, но не все мы созданы для него.

Екатерина вспомнила, какой страстью были когда-то проникнуты ее отношения с Генрихом. Теперь страсть угасла, но как же она была восхитительна и как болезненно ощущалось ее отсутствие.

– Вы говорите истинно, ваша милость, – с чувством произнес Мор. – Это дилемма, с которой столкнулся я сам. Когда я был молод, то склонялся к стезе священника, но жаждал также и любви, которую можно обрести в браке. Это было трудное решение, но я вынужден был согласиться со святым Павлом, что лучше жениться, чем сгореть, поэтому покинул монастырь и нашел себе жену. Я никогда не жалел о сделанном выборе, поэтому аплодирую словам Эразма.

– Это чрезвычайно важная книга. Надеюсь, ее прочтут многие.

– Это книга Эразма, мадам, так что можете не сомневаться. Ее прочтут!

Французские послы попросили аудиенции у Екатерины: они хотели видеть принцессу. Эта просьба королеве была неприятна: она надеялась, что французы уже отправились восвояси. Однако из слов епископа Тарба стало ясно, что переговоры идут по плану.

Екатерина наблюдала за тем, как Мария принимает французских послов и грациозно опускается в реверансе. Она выглядела такой нежной и хрупкой! Казалось невероятным, что через три года, когда ей исполнится четырнадцать, она будет готова к замужеству. Генрих настаивал на этом сроке, однако, судя по взглядам послов, они были согласны с мнением королевы.

– Принцесса – очаровательное дитя, – сказал Екатерине епископ. – Мы с радостью думаем о том, что этот брак упрочит мир между королем Генрихом и нашим господином.

Как может француз думать, что она, испанка, разделит его радость?

– Вы говорите мне об этом мире, – сказала она, не в силах сдерживаться. – Нет сомнения в его желательности. Но вы ничего не сказали о всеобщем мире, который должен наступить в Европе.

Последовала очень короткая пауза, после которой епископ улыбнулся:

– Мадам, король Франциск искренне надеется, что этот альянс проложит путь к нему.

«Пустые слова, – подумала Екатерина. – Франциск ненавидит Карла за то, что тот держал его в заключении, и никогда ему этого не простит. Уж лучше бы он оставался в темнице!»

Наблюдая, как Генрих торжественно подписывает новое соглашение – так называемый Договор о вечном мире, – потом встает и улыбается, Екатерина почти ощущала тошноту. Свершилось: Мария должна выйти за короля Франциска или его второго сына, герцога Орлеанского. Генрих поставил под этим свою печать. Он даже согласился на упоминание в договоре двух женихов на выбор.

С натянутой улыбкой Екатерина следила за тем, как Мария танцует вместе с фрейлинами – принцесса участвовала в живых картинах, которые последовали за подписанием договора. Этого развлечения не устраивали уже несколько лет: теперь Генрих предпочитал представления масок. Хотя Екатерина опасалась, что истинной причиной этого было оскудение казны после долгих лет расточительства. Сама Екатерина скучала по живым картинам: они напоминали ей о ранних, счастливых годах замужества. Однако обстоятельства, при которых она увидела эту сценку, были настолько ей неприятны, что и зрелище не доставило никакого удовольствия.

В изысканном банкетном зале Гольбейна Екатерина сидела на троне рядом с Генрихом – разубранная драгоценностями икона, кукла, исполняющая предписанную роль. Прикатили огромную платформу, где возвышалась искусственная гора – декорация для живой картины. Екатерина увидела дочь, и только тут лицо королевы засияло: этим вечером ее бесценная крошка в платье римского покроя из золотой тафты с алой тесьмой была очаровательна! Длинные огненно-рыжие волосы Марии были увенчаны золотым обручем и алым бархатным чепцом; на ее шее и руках искрилось столько драгоценных камней, что их блеск слепил глаза.

Когда, сменив головной убор на украшенную самоцветами диадему, Мария вместе с родителями играла роль хозяйки на банкете для послов в покоях королевы, то вела себя с впечатляющей серьезностью.

– Она похожа на ангела! – заметил Генрих французам. – Так чиста… Вы согласитесь со мной, господин мой епископ?

С этими словами он снял с головы дочери диадему, и ее локоны рассыпались по плечам.

– Очень красиво, сир, – признал епископ Тарба.

– Ничего краше не бывало на человеческой голове, – подтвердили его спутники.

Екатерина от всего сердца согласилась с этим. Но она хотела, о, как же она хотела, чтобы эта красота не была растрачена впустую на француза, особенно на этого развратника Франциска!

– Новый союз обуздает власть императора, – заметил кардинал.

– Мой господин никогда не простит ему отречение от условий его освобождения, – сказал епископ, – и он понимает необходимость обезопасить папу от территориальных претензий императора в Италии.

Генрих наклонился вперед:

– Я никогда не прощу Карлу, что он отверг мою дочь! Но теперь ее ждет более славное будущее.

Екатерину едва не передернуло от слов супруга, но она подавила это непроизвольное движение. В тот самый момент она поймала взгляд Уолси – кардинал наблюдал за ней, и в глазах у него горел расчетливый огонек. Какое торжество читалось в них! Он мог быть доволен, что снова обставил королеву.

Но потом Екатерина заметила задумчивый взгляд Генриха, обращенный на Марию, и вспомнила: каждый брачный договор, который он заключал для этого ребенка в прошлом, оканчивался ничем. В душе он едва ли мог лелеять мысль о французском замужестве Марии. И наверняка еще меньше радовала его перспектива того, что Англия попадет под власть Франции. О чем только думал Уолси, когда уговаривал своего господина подписать такую пародию на мирный договор? Этот человек – предатель!

Часть третья

Истинная королева

Глава 22

1527 год

Однажды церемониймейстер Екатерины, Бастьен Хенниок, принес ей скрепленное печатью письмо от посла Мендосы:

– Ваше высочество, он сунул мне это в руку, когда я проходил по галерее, и шепнул, что это дело тайное.

Екатерина спрятала письмо в рукав и поспешила скрыться в своих покоях, чтобы прочесть его. За открытым окном на голубом небе ярко светило солнце, сады Гринвича тонули в солнечном свете, радостно пели птицы. Но красота дня казалась Екатерине насмешкой, пока она читала послание Мендосы.

Кардинал, в довершение всех своих беззаконий, работает над тем, чтобы разлучить Вас с королем. Уолси созвал тайное судебное заседание под председательством архиепископа Уорхэма. В нем участвовали кардинал и группа епископов и каноников. Призвали короля и просили ответить, осознанно ли он взял в жены вдову брата. Он признал обвинение, покаялся, сказав, что в душе испытывал сомнения, и попросил вынести решение по этому делу.

Были приняты тщательнейшие меры предосторожности, чтобы держать все эти действия в секрете, особенно от королевы, но благодаря осведомителям и собственной дотошности Мендоса обошел Уолси. Посол просил срочной аудиенции. Он писал, что опасается, как бы лжесвидетельство, данное в секретном суде, не дошло до папы, и хотел, чтобы королева была начеку.

Екатерина села на постель, вся дрожа. Она была потрясена, не могла в это поверить и трепетала от ужаса в ожидании последствий. Она знала, что Уолси – враг ей, но представить себе не могла, что он зайдет так далеко. Тем не менее она не сомневалась в том, что все это его рук дело, ведь Генрих давным-давно признал безосновательность любых толков по поводу законности их брака. В какой-то момент Генрих, конечно, должен был включиться в этот тайный сговор, но он всегда находился под влиянием Уолси, а кардинал умен и умеет управлять людьми. И все же Екатерину задело до глубины души то, что Генрих не поделился своими сомнениями с ней – той, кого это касается так же близко, как его самого. Разумеется, Уолси ему отсоветовал. Вероятно, он сказал, мол, зачем беспокоить королеву, раз может статься, что дело не получит хода. Екатерина так и слышала, как Уолси произносит эти слова своим елейным, гадючьим голосом.

Она послала Бастьена разыскать Мендосу и передать ему: она напугана до того, что не смеет говорить с ним, так как за ней следят шпионы Уолси.

Но нужно было что-то предпринять. Она имела полное право присутствовать на этом суде. Кто-то же должен выступать от ее имени!

Она послала за учителем Вивесом, доктором права и ее другом. Когда Екатерина рассказала ему, что происходит, на лице у Вивеса отобразилось потрясение.

– Мне нужен адвокат, – сказала она ему. – Вы сможете представлять меня на этом суде?

Потрясение превратилось в смятение.

– Мадам, боюсь, я не смогу. Я не смею задевать чувства короля. Простите меня.

Екатерина ощутила себя жестоко преданной. Но хуже всего, что так же ей ответят и другие, к кому она могла бы обратиться за помощью. Кто же осмелится выступить против короля, раз тот ясно дал понять, чего желает? Тут нужен храбрый мужчина – или женщина.

Екатерина почувствовала себя ужасно одинокой, всеми покинутой. Разобидевшись, она лишила Вивеса пенсиона, который ему выплачивала, потом стала корить себя за мстительность. И все же его отказ был для нее тяжелым ударом. Слава Богу, с ней хотя бы оставался Мендоса. Это настоящий друг.

Однажды вечером, на закате, Екатерина устроила еще одну встречу в саду, наказав Гертруде Блаунт стоять на страже. Немного пройдясь, королева обнаружила посла: он поджидал ее в маленьком банкетном домике в конце дорожки из плитняка. Она рассказала ему о Вивесе, только это помогло ей сохранить хладнокровие.

Мендоса сочувственно смотрел на Екатерину:

– Не огорчайтесь, мадам. Я известил об этом суде императора. Уверен, он не допустит развития такого несправедливого процесса.

– Кроме Бога, вся моя надежда только на его императорское величество, – сказала Екатерина, силясь не заплакать.

Однако для нее большим утешением было знать, что за ее спиной стоит могущество Испании и императора.

– Следует полагаться и на простых людей в Англии, так как ваше высочество очень любимы в этом королевстве. Нет сомнения, если король аннулирует ваш брак, возникнут народные протесты. Будьте уверены, в вашу защиту подадут гораздо больше голосов, чем против вас.

– Мне бы не хотелось становиться причиной каких бы то ни было волнений в этой стране. Я приехала сюда, чтобы принести мир и процветание, а не раздор.

– До этого не дойдет, ваше высочество. Я буду настойчиво просить своего господина повлиять на папу, чтобы тот в случае необходимости связал руки Уолси, если за решением дела обратятся в Рим.

Екатерина покачала головой:

– Никакого решения не требуется. Папа дал нам разрешение на брак, и я не могу понять, почему его не считают достаточным. Уверяю вас, мой добрый друг, все это затеял Уолси ради того, чтобы вбить клин между Англией и Испанией.

– Уолси ненавидят все и всюду. Не беспокойтесь, мадам, у него ничего не выйдет.

Июнь сиял золотой красой. Бастьен доставил Екатерине еще одну записку от Мендосы. Тайный суд в Вестминстере решил, что некомпетентен выносить вердикт по делу короля. Генрих обратился к своим личным советникам. Те согласились, что есть веские причины для сомнений в законности его брака, и дали ему указание обратиться за разъяснением к папе.

– Но они не правы! – воскликнула Екатерина.

Она рассказала все Маргарет, Марии и Мод. И они старались как могли утешить ее.

– Нет никаких веских причин для сомнений и никакой нужды в разъяснениях. Папа Юлий дал нам разрешение. Что же это, теперь Уолси покушается на непогрешимость папы, наместника Христа на земле?

Три женщины горестно покачали головой, а Екатерина в большом возбуждении шагала по комнате взад-вперед.

С Генрихом она не виделась с того дня, как Мендоса оглушил ее известием о тайном судилище. Король не приходил в ее покои, не присутствовал вместе с ней в церкви на мессах. Екатерина понимала, что он ее избегает. Еще бы, ведь ему пришлось бы объясняться!

– Если дело отправят в Рим, пройдут месяцы, прежде чем мы что-нибудь узнаем, – говорила она, кусая губы. – Я этого не вынесу, тем более что все это совершенно излишне!

Она осеклась: паж возвестил о прибытии лорда Маунтжоя. Тот вошел с каким-то необычным для себя рассеянным видом, и все обратили внимание, что он крайне взволнован.

– Ваша милость, ужасные новости! Рим разграблен наемниками императора!

У Екатерины помутилось в голове. Она и ее фрейлины безотчетно перекрестились.

– Сообщения приходят жуткие, – продолжил лорд Маунтжой, – и я воздержусь от пересказа подробностей. Но целых четыре дня там вершилось такое насилие и шла такая бойня, каких свет не видывал.

– Боже милостивый! – прошептала Екатерина. – Скажите мне, что случилось. Я должна знать.

Маунтжой сглотнул. Он был человеком весьма тактичным и чувствительным, и новости явно потрясли его. Обсуждать такие ужасные вещи с дамами он не мог, это противоречило понятиям о приличиях, свойственным его рыцарственной натуре, хорошо всем известной. Так что Екатерина понимала: они услышат только тщательно отобранные сведения.

– Эти наемники вели себя хуже, чем дикие звери. Совершенные ими жестокости ужасны, они бесчинствовали как хотели, потому что рядом не было ни императора, ни других командиров, которые могли бы их остановить. Солдаты разили всех подряд, в свое удовольствие, убивали женщин и детей. Грабили церкви и дома, даже собор Святого Петра. Алтари осквернены, узники распущены, монахов и монахинь принуждали – не могу произнести это – к бесстыдству. Невозможно представить, чтобы такое творилось в одном из самых цивилизованных городов мира!

Сама мысль об этом была невыносима.

– Какой ужас! – пробормотала Екатерина и снова перекрестилась. – Неслыханное злодейство! Весь христианский мир должен осудить такое беззаконие. А что с его святейшеством?

– Последнее, что мы слышали: он укрылся в замке Сант-Анджело, к северо-западу от Рима, но фактически он пленник императора.

Это было невероятно.

– Но императора там не было! Разве нечто подобное могло свершиться по его воле или с его согласия?

– Нет, мадам, конечно нет, все говорят, что он в ярости из-за этого, как и все, но он воспользовался преимуществом. Ему очень выгодно держать папу в своей власти.

«И мне это тоже на руку», – поняла Екатерина. Если папа – пленник императора, ее племянника, вожделенное для Генриха решение едва ли будет принято в ближайшем будущем. Екатерина тут же укорила себя за то, что думает о собственных интересах, когда столько людей терпят жестокие страдания.

– Я прикажу отслужить мессу по душам умерших, – сказала она. – И помолюсь за них.

– Люди в открытую обсуждают королевский процесс! – возмущалась Мод. – Они называют это тайным делом короля, но это уже ни для кого не секрет!

– Что правда, то правда, ваше высочество, – сказала Мария, ее глаза сверкали от злости. – Всем всё известно, как будто об этом объявил на площади городской глашатай.

Фрейлины Екатерины вернулись из сада очень сердитыми. Услышав несколько новых сплетен, они прервали прогулку и поспешили передать королеве, о чем толкуют люди в Сити.

– Говорят, король приказал лорд-мэру навести порядок и заставить людей перестать распускать слухи под страхом его высочайшего гнева, – добавила Маргарет.

– А еще поговаривают, что его милость может жениться на сестре французского короля, – сказала Мод. – Не дай-то Бог!

Екатерина пришла в ужас. Казалось, весь двор и весь Лондон знают о секретном деле Генриха, в то время как она, самое заинтересованное лицо, не поставлена в известность ни о чем. И даже Генриха давным-давно не видела. Обида становилась глубже. Он мог бы поговорить с ней об этом хотя бы из вежливости. У нее столько всего накипело внутри, уж она бы ему сказала. Мария, злившаяся на короля из-за Екатерины, подстрекала ее найти супруга и все ему высказать. Мод и Маргарет, всегда проявлявшие рассудительность и осторожность, советовали спросить его, не нужно ли ему что-нибудь обсудить с ней. И все равно Екатерина не хотела сама разыскивать Генриха: боялась, как бы он не подтвердил худших ее опасений.

Но тут, будто мысли о Генрихе могли вызвать его появление, пришел лорд Маунтжой и возвестил прибытие короля.

– Оставьте нас! – приказала фрейлинам Екатерина и встала, чтобы приветствовать Генриха изящным реверансом.

Никогда прежде она не видела Генриха таким нервозным, как в тот послеобеденный час. Он стоял перед ней во всем блеске своей величественной персоны, но казался каким-то приниженным из-за непривычной для него робости. Екатерина взглянула на этого мужчину, который оставался ее мужем, кто бы там что ни говорил. Теперь, когда она боялась потерять его, он стал для нее еще более привлекательным, чем прежде: в свои тридцать шесть Генрих находился в полном расцвете сил. И он принадлежал ей. «Никому на свете не удастся разлучить нас», – дала зарок самой себе Екатерина.

– Садитесь, Кейт, – сказал Генрих и занял место по другую сторону камина, в эту теплую пору заполненного цветами. Он неуверенно улыбнулся ей и произнес: – Надеюсь, вы в добром здравии?

– Я здорова, благодарю вас, и чувствую себя еще лучше в вашем присутствии. – Екатерине не хотелось, чтобы ее слова прозвучали упреком.

– А Мария?

– С ней тоже все в порядке, и леди Солсбери докладывает мне, что она делает заметные успехи в учебе.

Екатерине подумалось: живя при дворе, Мария могла услышать что-нибудь о сложностях с браком своих родителей. Прошу тебя, Господи, не допусти этого!

– Кейт, – продолжил Генрих, возясь с ниткой, вылезшей из дублета, – мне нужно поговорить с вами. В последнее время меня заботит, очень заботит – тяготит мне совесть законность нашего брака, и… мне очень жаль, но я без всякого желания пришел к заключению, что мы должны расстаться.

Он как будто нанес ей смертельный удар. Нет, не может быть, чтобы эти слова произнес Генрих, ее Генрих.

– Кто вложил эти слова в ваши уста? – дрожащим голосом спросила Екатерина.

Генрих выглядел смущенным:

– Во время переговоров епископ Тарба выразил озабоченность законностью статуса Марии, и это не дает мне покоя. Его слова понудили меня задуматься: не отказал ли нам с вами Господь в сыновьях из-за того, что наш брак Ему не угоден? Совесть моя неспокойна, Кейт. Я очень боюсь гнева Божьего.

– Вы уверены, что это не кардинал вселил в вас такие сомнения? – спросила Екатерина. – Он хочет избавиться от меня. Теперь, когда вы подписали договор с французами, какой смысл иметь при себе королеву-испанку?

– Нет, Кейт, это не так. – Генрих имел сконфуженный вид, что лишь подтверждало подозрения Екатерины. – Как раз Уолси убедил епископа в том, что Мария – законная дочь короля. Кардинал, конечно, знает о моих сомнениях, но сначала был против того, чтобы я предпринимал какие-либо действия, хотя, как и я, заботится об устранении причин моего беспокойства. Именно он посоветовал мне обратиться за решением вопроса к папе.

– Это ни к чему! – упиралась Екатерина. – Нам было дано позволение.

– Но Библия предупреждает, что Бог жестоко покарает человека, который женится на вдове своего брата. Кейт, вы ведь знаете, что говорит Книга Левит! «Они будут бездетны». Поверьте мне, я изучил вопрос и убежден, что мы нарушили Божью заповедь. Брак, который приносит мне столько страха и душевных мук, конечно, не может быть законным!

– Генрих, он законен! Так сказал папа. Разве он может ошибаться?

Генрих встал и начал расхаживать по комнате:

– Свидетельства неудовольствия Господа очевидны всем. Все наши сыновья умерли вскоре после рождения. Это наше наказание. – Он повернулся к ней и молитвенно воздел руки. – Уже долгое время я чувствую, что живу, вызывая гнев Всевышнего. Теперь я знаю, в чем причина, и боюсь рассердить Его еще сильнее, если стану упорствовать в сохранении этого брака. Вот почему, дабы успокоить совесть, а также из нужды в преемнике, мне приходится разрешать свои сомнения.

На глазах у короля блестели слезы.

Екатерина опустила веки, собираясь с мыслями. Она не могла отказать Генриху в искренности, и тем не менее ей было отчаянно необходимо убедить его в том, что эти страхи безосновательны. В случае удачи вся эта печальная история останется в прошлом и будет позабыта.

– Вы говорили со своим духовником?

– Да. Я обратился к нему прежде всех. Он не был уверен, что мне ответить, и направил меня за советом к архиепископу Уорхэму. Тот устроил допрос. Кейт, мне очень жаль, если вас это огорчает, но необходимо разрешить это дело.

– Генрих, на каких основаниях вы подвергаете сомнению законность нашего брака? Я пришла к вам девственницей. Мы с Артуром так и не вступили до конца в супружеские отношения.

– Но вы много раз спали вместе, жили в одном доме…

Екатерина остолбенела:

– Вы обвиняете меня в том, что я обманула вас и лгу вам до сих пор?

– Нет, то есть, Кейт, я не знаю! Может, вы не делали ни того ни другого. Вы были невинны, и, может быть, это случилось, а вы не поняли.

– О Генрих! Вы думаете, я бы не поняла? С вами мне в первый раз было больно.

Генрих нетерпеливо мотнул головой:

– Это все не имеет отношения к делу. Заповеди из Книги Левит приложимы в любом случае – свершился ваш брак или нет.

– Не понимаю, каким образом! – Екатерина начинала горячиться. Ее не покидала уверенность, что за всем этим стоит Уолси. – Препятствие ко второму браку существует только в том случае, если первый окончательно свершился, а со мной этого не произошло. Тут все яснее ясного. Как еще мне убедить вас? Больше двадцати лет назад папа рассмотрел и принял во внимание все свидетельства. Он не одобрил бы наш брак, если бы существовали хоть какие-то сомнения. Вы не гневили Господа, и мы не прожили в грехе все эти восемнадцать лет!

Генрих сердито взирал на нее:

– Папа не имел права выдавать то разрешение.

– Не имел права?! – Екатерина с ужасом отшатнулась. – Он наделен властью Христа. Вы подвергаете это сомнению? Вы говорите, он не имел полномочий решать что-либо в нашем случае?

– Именно это я и говорю, – тоном дерзкого упрямца подтвердил свои слова Генрих.

Его пронзительные голубые глаза сверкали.

– Это ересь, не меньше. Неужели вы не понимаете этого? О Генрих! Не поступайте так, я вас умоляю. – Она вдруг упала перед ним на колени и воздела руки, как в молитве.

– Кейт! – Он схватил ее за запястья. – Не мучайте меня. Меня толкают к этому угрызения совести и отчаяние из-за отсутствия сыновей.

По щекам Екатерины покатились слезы. Генрих смотрел на нее с печалью в глазах, и на мгновение ей показалось, что вот сейчас он заключит ее в объятия, но супруг лишь отпустил ее руки, а она так и стояла на коленях, не в силах сдвинуться с места. Потом поднялась и снова села в кресло, чувствуя, что потерпела тяжелое поражение. Неужели нет таких слов, которые могли бы тронуть его?

– А если папа постановит, что наш брак незаконен? Хотя он этого не сделает, уверяю вас.

– Кейт, вы ни в чем не будете нуждаться, ни в богатстве, ни в почестях, ни в любви. Получите любой дом, какой пожелаете.

– А наша дочь? О последствиях для нее вы подумали? Она ваша наследница.

– И останется ею, пока у меня не появятся сыновья, так как, заключая брак, мы действовали честно.

Значит, он уже думал о том, чтобы завести себе другую жену! И она, восемнадцать лет бывшая ему верной, хотя и бесплодной супругой, будет отвергнута! Так просто!

– Вы хотите снова жениться. Почему прямо не сказать об этом?

Лицо Генриха побагровело от гнева.

– Не в том дело. Я сказал вам, мне нужна спокойная совесть. Но если единственный способ добиться этого – развод, тогда что ж, да, я должен взять другую жену, чтобы обеспечить себе наследника и сохранить спокойствие в королевстве. Это мой долг, не меньше. – Он встал и направился к двери, потом обернулся к Екатерине. – Все это поведет только к лучшему, уверяю вас, Кейт. Я прошу вас никому не говорить об этом деле, так как опасаюсь, что испанцы при вашем дворе могут публично выразить недовольство, а мне бы не хотелось провоцировать императора.

Екатерина не могла ничего ему ответить. Она не верила, что все это – о расставании с ней, о намерении заменить ее на другую королеву – говорит Генрих. Почувствовав, что она больше не в силах сдерживаться и совершенно раздавлена, Екатерина громко, надрывно зарыдала, как бьющийся в агонии зверь. Все эти проведенные вместе годы, вся их любовь друг к другу, дети, которых они зачали и потеряли, радости, печали, все пережитое… Они были единой плотью, и теперь Генрих хотел разорвать связь и покончить со всем этим. Она не могла этого вынести.

– О Боже! О Пресвятая Богородица! – голосила Екатерина. – Молю вас, помогите мне! – Она встала на колени, заливаясь слезами, и уткнулась лицом в ладони. – Чем я заслужила это?

– Кейт, не надо, – упрашивал ее Генрих. – Пожалуйста, перестаньте плакать. Хватит!

Но плотина была прорвана, и Екатерина не могла остановиться. Стоя на коленях, она содрогалась от рыданий. Долго длилась тишина, потом Екатерина услышала, как щелкнула задвижка. Генрих ушел – и мир перестал существовать.

Фрейлины столпились вокруг нее, утешали, приносили сухие носовые платки и вино, чтобы ее успокоить. Мод говорила с ней строго:

– Ваша милость, что бы ни происходило, вы должны заботиться о себе. Все эти слезы ничего хорошего вам не принесут.

– Вот, мадам, выпейте это, – предлагала Мария, подавая ей кубок с мальвазией.

Екатерина глотнула и попыталась выровнять дыхание. Утерла глаза. Самое страшное осталось позади.

– Совесть мучит его, – прошептала она. – Он хочет покончить с нашим браком. Боится, что это оскорбление Господа.

Разумеется, нет, сказали дамы. Она, должно быть, неправильно его поняла, или короля ввели в заблуждение те, кому лучше поостеречься. Все будет хорошо. Папа все уладит, если дело дойдет до него.

– Нет, – бормотала Екатерина. – Он знает, что делает. Говорил, что собирается взять другую жену.

– Поступать с вами так – это непростительно! – сказала Мария.

– Лучше не судить его милость, – тихо проговорила Мод.

– Держу пари, я знаю, кто за всем этим стоит, – сказала Гертруда Блаунт, леди Эксетер, качая головой с глянцевитыми черными кудрями.

Она глядела прямо перед собой, ее лицо выражало сочувствие, но было залито краской гнева.

– Этот выскочка, жалкий сын мясника! – энергично закивала Элизабет Стаффорд, герцогиня Норфолк.

Екатерина откинула голову на спинку кресла:

– Он меня ненавидит. Я представляю Испанию, а Испанию он тоже ненавидит. Но я не смею открыто противостоять ему. Я совсем одна, без советников, далеко от своих испанских друзей, а его соглядатаи следят за каждым моим шагом. Но я должна позаботиться о Марии! – Екатерина собралась и села прямо. Она дочь королевы Изабеллы, а значит, должна быть тверда в своих убеждениях и смело отстаивать то, что считает справедливым. – Мой брак с королем правилен и законен, – заявила она громко и уверенно. Теперь ее голос звучал как боевой клич. – Папа Юлий дал на него разрешение, и для меня этого достаточно. Я истинная жена короля, а Мария – его законная наследница. Это Уолси сбил с толку моего господина и смутил его разум сомнениями. Мой долг – убедить супруга, что он совершает ошибку, и я сделаю это, да поможет мне Бог!

Фрейлины аплодировали решимости своей госпожи и заверили ее, что она одержит победу. Ей подали еще вина и любимое сладкое печенье, принесли книги, чтобы она отвлеклась. Дамы наперебой предлагали сделать для нее что-нибудь. Тронутая их преданностью и любовью, Екатерина обвела взглядом милые, полные заботы лица своих помощниц и поблагодарила всех. А потом увидела Анну Болейн: та наблюдала за ней, держась несколько в стороне, лицо девушки слегка раскраснелось. Без сомнения, причиной было смущение при виде того, как королева утратила власть над собой.

– Мне теперь лучше, госпожа Анна. – Екатерина взяла руку девушки и пожала ее.

Жизнь шла своим чередом, но теперь все стало иначе. Екатерина оставалась при дворе, ни слова больше не было сказано о разводе или ее переезде в другой дом. Каждый день она проводила много времени с Марией, читала ей, помогала с уроками, иногда играла и пела вместе с дочерью. Она решила не упрекать Генриха, а вместо этого вести себя в его обществе весело и непринужденно. Никакому мужчине не захочется иметь жену, которая вечно ворчит и жалуется. Таким путем супруга не вернешь!

Казалось, Генрих тоже пытается наладить с ней отношения. Часто приходил в ее покои, болтал с ней, играл для нее, иногда призывал Марию, чтобы проверить ее успехи в учебе и похвалить. Сначала они чувствовали взаимную неловкость, но Генрих явно делал усилия для того, чтобы вернуть былое. Он проявлял нежность и уважение, а когда они вместе показывались на публике, соблюдал по отношению к супруге все тонкости этикета. Екатерина начала надеяться, что он отказался от намерения аннулировать их брак.

Однако настал вечер, когда Генрих сообщил ей, что рассчитывает вскоре получить новости от папы.

– Я знаю, какими они будут, – сказала Екатерина, ощутив, как качнулась иллюзорная завеса безопасности, которой она себя окружила.

– Почему вы так упорно отвергаете то, что тяготит мою совесть? – взбеленился Генрих.

– Я ваша законная жена и ваша королева! Я могу потерять все, что мне дорого. И что тому причиной? Бессмысленные сомнения, которые внушили вам мои враги.

– Я говорил вам, Кейт, никто мне ничего не внушал. А вы гордитесь своим королевским статусом и позволяете этому суетному чувству вставать поперек моей совести.

– Не одна только гордость не позволяет мне признать, что все эти восемнадцать лет я была вашей наложницей и жила в блуде! – крикнула Екатерина, боясь, что снова сломается и потеряет власть над собой. – Но еще и любовь к вам.

Генрих избегал ее взгляда. Он смотрел мимо нее, куда-то в стену.

– Вы знаете, что правда на моей стороне, – тихо сказала Екатерина, – и я буду стоять на этом до конца своих дней.

– Вы бросаете мне вызов?! – с угрозой прорычал король.

– Я, как обычно, готова повиноваться вам во всем, кроме тех вещей, которые задевают мою совесть. Беспрестанно говоря о вашей совести, Генрих, вы совсем забыли о моей, но она абсолютно спокойна в том, что касается нашего брака.

Генрих встал.

– Может быть, это и так, но тем не менее свою я должен успокоить! – выпалил он и с этими словами тяжелым шагом вышел из ее покоев.

Екатерина размышляла: стоит ли ей просить императора от ее имени обратиться к папе за заступничеством? Проведя много часов на коленях в мольбах подсказать выход из столь трудного положения, Екатерина решила, что все-таки будет искать помощи Карла. Если кто и мог посодействовать ей, так это он, а папа не упустит возможности оказать ему услугу.

Однако Екатерина понимала: это будет непросто. Шпионы Уолси шныряли повсюду, буквально нависали над плечом, и стали еще более неотвязными, чем раньше. Как же ей провести всемогущего кардинала?

Вдруг у нее в голове созрел план. Она вызвала одного из своих самых верных слуг – Франсиско Фелипеса и, понизив голос, объяснила ему, что нужно для нее сделать.

После этого Екатерина отправилась к королю.

– Сир, мой слуга Франсиско хочет навестить свою овдовевшую мать в Испании, – сказала она ему, кроткая как овечка. – Я не хочу, чтобы он ехал в такое неудачное время, но он говорит, что его мать больна, поэтому я не могу отказать ему и была бы вам очень признательна, если бы вы дали ему охранную грамоту.

Генрих посмотрел на нее, прищурившись, и после долгой паузы произнес:

– Очень хорошо.

В тот же вечер король подписал охранную грамоту. Екатерина передала ее Франсиско, а потом тайком – и письмо к императору. Посланец спрятал его за пазухой.

– Да поможет вам Бог! – пылко сказала Екатерина.

– Не пытайтесь снова обманывать меня! – взревел Генрих, когда фрейлины Екатерины скрылись с глаз, разбежавшись врассыпную, как горох. – Это нашли у вашего слуги в Кале, где мои офицеры задержали его и арестовали. – Он помахал письмом перед носом супруги. – Его вернули в Англию, и в обозримом будущем в Испанию он больше не поедет.

Екатерина стояла молча. Ей нечего было сказать в свою защиту. По крайней мере, теперь Генрих знал, что она готова бороться за сохранение их брака. А Карл наверняка уже слышал о ее бедственном положении от Мендосы.

– Почему вы послали за ним своих людей? – спросила она.

– Чтобы узнать, зачем он поехал на самом деле. Я не такой глупец, за какого вы меня принимаете.

– Я имею право на то, чтобы мой голос тоже был услышан в Риме! – возразила Екатерина.

– Вы не имеете права подстрекать императора к войне, а именно так может быть истолковано это письмо.

– У меня этого и в мыслях не было! – воскликнула Екатерина. – Как вы могли подумать обо мне такое?

Генрих взирал на нее гневным взглядом:

– Подтверждения этому у меня перед глазами!

– Вы верите только тому, во что хотите верить, – обиженно сказала она, – но, уверяю вас, я ваша верная и преданная жена и никогда не сделала бы ничего, что могло бы повредить вам.

– Вы на это не годитесь! – резко ответил он и вышел.

Екатерина заметила, что теперь за ней следят еще пристальнее. В ее окружение просачивались слуги самого короля, а не одного только Уолси. Она понимала, что нужно действовать очень осторожно, особенно в сложившихся обстоятельствах, ведь Генрих считал ее способной разжечь войну. Она не должна давать ему ни малейшего повода для подозрений.

Ей было отчаянно необходимо повидаться с Мендосой, но посол императора, разумеется, не смел являться к ней с визитами. Когда они столкнулись лицом к лицу на приеме в честь итальянских посланников, он поклонился королеве, однако из осторожности даже не взглянул ей в глаза. В зале было полно людей, они толпились вокруг и переговаривались. Генрих стоял на некотором расстоянии в окружении алчных придворных. Несколько раз он разражался громким хохотом.

– Мадам, одно слово, – пробормотал Мендоса. – Мой господин выразил возмущение действиями короля, которые находит странными. Он не верит, что его милость мог зайти так далеко, и повелел мне, чтобы я, ради всего святого, положил конец этому скандальному делу. Я должен передать вам это. А теперь, пожалуйста, не задерживайтесь рядом со мной.

Когда Екатерина уходила, он сунул ей в руку сложенную бумагу. Казалось, этого никто не заметил.

Оставшись одна в своих покоях, Екатерина прочла, что написал ей племянник Карл.

Вы легко можете представить себе, какую боль причинили мне эти известия и как я Вам сочувствую. Я тотчас же предпринял необходимые шаги для защиты Ваших прав, и будьте уверены, я не упущу ни одной возможности помочь Вам.

«Наконец, – подумала она, – наконец-то нашелся хоть кто-то, готовый и способный мне посодействовать. Я обрела защитника».

Глава 23

1527 год

Секретное дело короля превратилось в Великое дело. Так называли его люди – ужасавшиеся, одобрявшие или просто любопытствующие. Казалось, большинство ужасалось. Стоило Екатерине появиться на публике, как вокруг собиралась толпа, и люди выкрикивали: «Победы вам над врагами!» Обычные горожане не могли поверить в то, что их король может быть таким бессердечным и хочет отделаться от их любимой королевы, своей законной жены. Особенно громко в поддержку Екатерины высказывались женщины. Они не скрывали своей убежденности в том, что Генрих ищет повод избавиться от супруги исключительно ради собственного удовольствия.

– Как же это! – восклицала одна краснощекая торговка рыбой. – Если король может прогнать свою старую жену, так и любой сладострастник захочет того же, и где тогда окажутся женщины?

У Екатерины это вызвало улыбку. Она приободрилась, почувствовав тепло и любовь, исходившие от людей. Если бы решение по этому дело принимали женщины, нет никаких сомнений – Генрих проиграл бы битву. Но, увы, голоса женщин, даже королев, мало что значили.

При дворе все было совершенно иначе. Понятно, что большинство встало на сторону короля.

«Королева Франции» разыскала Екатерину в королевской библиотеке – та пыталась извлечь хоть какой-нибудь толк из толстого тома канонического права. Не говоря ни слова, сестра Генриха порывисто заключила Екатерину в объятия:

– Я не могла не прийти. Повсюду только и судачат о ваших делах. Других тем для разговоров почти что нет. Меня ужасают поступки моего брата, я ему так и сказала.

Вид у «королевы Франции» был такой же грозный, как у Генриха, когда он гневался, и Екатерина вполне могла представить, какая сцена разыгралась между братом и сестрой.

– Прошу вас, не раздражайте его слишком сильно! – взмолилась Екатерина, закрывая книгу. – Он может запретить вам бывать при дворе, и я не вынесу этой потери, мой дорогой друг.

– Я сказала ему, что думаю. Заявила, что он выставил себя величайшим глупцом во всем христианском мире, подняв весь этот шум, когда папа явно признает вашу правоту. Ему это не понравилось, хотя я еще не выслана!

– Не говорите больше ничего, – предупредила ее Екатерина, нервно окидывая взглядом шкафы с книгами, как будто опасалась, не спрятались ли в них шпионы Уолси. – В последнее время Генрих стал очень подозрительным. Обвинил меня в разжигании войны с Испанией, когда я всего лишь просила императора замолвить за меня словечко в Риме.

– Генрих рассказал мне. Он думает, вы на такое способны. Пусть потерзается, хуже не будет. Пойдет ему на пользу!

– Я не смею. Он может обвинить меня в измене.

– Моя дорогая Кейт, если – как он утверждает – вы ему не жена, тогда вы ему ничем не обязаны и не можете быть виновны в измене. Пусть выбирает что-то одно!

Уолси отправился во Францию. Генрих объяснил, что кардинал уехал туда для подготовки бракосочетания принцессы Марии с герцогом Орлеанским, однако Екатерина подозревала: затевается нечто большее. Уолси вполне мог попытаться заручиться поддержкой Франциска в деле короля.

Она как раз обдумывала это, когда повидаться с ней пришел почтенный Джон Фишер, епископ Рочестера. Екатерина хорошо знала этого человека и любила за мудрость и благочестие, но сегодня его угловатое лицо было суровым. Екатерина испугалась, увидев, какой неприступный у него был вид.

– Мадам, примите совет старика.

– Прошу вас, садитесь, господин мой. – Она указала на кресло по другую сторону камина. – Мария, прошу тебя, принеси вина.

Мария умчалась.

– Я видел кардинала в Рочестере, – сказал Фишер, с кряхтением усаживаясь в кресло. – Мы долго обсуждали Великое дело, и он пожаловался, что вы испытываете чрезмерные и несправедливые подозрения относительно намерений короля, а также высказываете сомнения, каких это дело не заслуживает. Он заявил мне, что ваше поведение придало делу широкую огласку, а кроме того, вы отправляли секретные послания. Мадам, если это правда, тогда вам нужно винить саму себя за то, какой печальной известностью стало пользоваться это дело, и за праведный гнев короля. Я обещал кардиналу, что попеняю вам за ваше своенравие и непослушание.

Екатерина нахмурилась: несправедливость обвинений уязвляла ее. Теперь она точно знала, что все эти проблемы – дело рук Уолси. Его злой умысел был очевиден.

– Господин мой епископ, все это неправда, – сказала она, пытаясь скрыть гнев. – Я не распространяла сведений об этом Великом деле. Скорее, я сама страдаю оттого, что оно стало достоянием широкой публики и весь мир судачит о моих личных трудностях. Король не дал мне отправить послание императору с просьбой заступиться за меня в Риме, ведь у меня там нет своих людей. Его величество обвинил меня в подстрекательстве к войне, но это настолько не соответствует моим истинным намерениям, что даже говорить не стоит. Вот что лежит в основе этих жалоб. Я бы никогда не сделала ничего, что может повредить моему мужу. Я люблю и почитаю его.

– Рад слышать это, мадам, – сказал Фишер таким тоном, будто продолжал считать ее в чем-то неправой. – Я…

Он оборвал себя на полуслове. Вернулась Мария с двумя кубками, епископ сделал три небольших глотка и отставил вино в сторону. Выражение его лица смягчилось.

– Будьте осторожны. Не оступитесь. И я тоже буду начеку. – Он подождал, пока Мария не удалится, затем, понизив голос, продолжил: – Между прочим, я не вижу причин осуждать вас. Знайте, что можете рассчитывать на мою поддержку.

В конце июля Генрих отдал распоряжение всему двору перебираться в Бьюли – его дворец в Эссексе. В то утро, когда они должны были тронуться в путь, Екатерина задержалась – у нее оторвался подол киртла. Стоя у окна в ожидании, пока сестры Отвелл не пришьют его, она увидела Генриха – он садился на коня рядом с конюшнями, где собралась его свита.

– Поторопитесь! – крикнула она фрейлинам, зная, что король будет раздражен, если ему придется ждать.

Вошла Анна Болейн, ее смуглое лицо пылало. Не будет ли ей позволено покинуть двор, чтобы навестить свою семью в Кенте?

– Это довольно внезапно и неожиданно, прямо перед отъездом, – упрекнула ее Екатерина.

– Я знаю, мадам, и прошу простить меня, но для меня очень важно уехать.

– Что-нибудь случилось? – спросила Екатерина, потому что Анна выглядела взволнованной.

– Нет, мадам.

Очевидно, ее не следовало принуждать к ответу, и Екатерина отпустила девушку. Потом поспешила вниз, чтобы присоединиться к королю, и больше об Анне не вспоминала.

Бьюли – «прекрасное место» – поместье, несколько лет назад купленное Генрихом у Томаса Болейна и переименованное, теперь утопало в роскоши. Внутри просторный главный двор, в центре его фонтан со скульптурами херувимов, испускавших изо рта воду. Генрих и Екатерина провели здесь месяц, держа большой штат слуг и без конца принимая гостей. Пока Генрих охотился и играл в теннис, Екатерина любовно сшила два платья для Марии, которая со своим двором находилась в Хадсоне и, судя по отчетам Маргарет, быстро росла. О Великом деле речь больше не заходила, и Екатерина начала надеяться на окончательное примирение с Генрихом.

В начале августа Анна Болейн вернулась к своим обязанностям, одетая с большей роскошью, чем обычно.

– Эта девушка слишком много себе позволяет! – проворчала Мария за вышиванием, всаживая иглу в ткань так, будто пронзала плоскую грудь Анны.

– Мне она никогда не нравилась, – сказала Гертруда Блаунт, – хотя, вынуждена признать, французское платье ей к лицу.

– Она во многом больше напоминает француженку, чем англичанку, – заметила Екатерина. – Конечно, ведь она много лет провела при французском дворе.

– И могу поспорить, научилась там не одним только французским манерам! – продолжала выражать недовольство Мария.

– Вам не хватает доброты, друг мой, – упрекнула ее Екатерина, вспоминая, какое разочарование в любви пережила Анна. – Она всегда хорошо мне служила и была украшением моего двора. Я не нахожу в ней никаких изъянов.

– Но она не одна из нас, – пожаловалась Мария. – Всегда держится в стороне, как будто считает себя лучше всех. Маленькая леди Высокомерие – так я зову ее!

– Мужчины вокруг нее так и вьются, – заметила Гертруда Блаунт.

– Они только этим и заняты, – поддержала ее Екатерина. – Госпожа Болейн ревностно блюдет свою добродетель. Помните, как она держала на расстоянии Томаса Уайетта?

– Он женат. Ей от его ухаживаний никакой пользы не было.

– Гертруда, не будьте такой злой. Если молодая девушка жизнерадостна и обладает вкусом, это еще не означает, что она распущенна. Анна найдет себе хорошего мужа, вот увидите.

Вечером планировались развлечения, и после ужина Генрих и Екатерина уселись на троны под балдахинами. На галерее заиграли придворные музыканты. Генрих сразу поднялся, поклонился Екатерине и предложил ей руку. Она улыбнулась и вместе с ним исполнила танец, положивший начало веселью; вслед за королем и королевой придворные тоже спустились в зал.

В сорок один год Екатерина чувствовала себя старой и слишком дородной, чтобы кружиться рядом со стройными молодыми красотками. После двух танцев она вернулась на место, пополнив число зрителей, а Генрих тем временем танцевал в паре со своей сестрой, «королевой Франции». Когда начался четвертый танец, Генрих подошел к Анне Болейн и поклонился, потом протянул ей руку. Очевидно, это не доставило ей удовольствия, тем не менее она вложила в нее свою. Екатерина заметила, как блеснуло в свете свечей кольцо с изумрудом.

Танец Генриха с Анной вызвал легкий ропот в зале. Екатерина поймала на себе взгляды. И какими голодными глазами смотрит Генрих в лицо Анны, когда они встречаются в танце!

В этот момент она все поняла.

На следующее утро Генрих отправился на охоту. Анны в покоях королевы не было. Она даже не отпрашивалась. Генрих вернулся ближе к вечеру. Выглянув в окно, Екатерина увидела свою фрейлину, в алом костюме для верховой езды слезающую с лошади.

– Взгляните-ка на это, – сказала она Мод, и горечь комом встала у нее в горле.

Полные губы Мод вытянулись в линию.

– С неделю или около того при дворе пошли разговоры. Мне не хотелось говорить вам.

– Интересно, давно ли это началось? – едва слышно произнесла Екатерина.

Как она сможет соперничать с такой юностью, очарованием и элегантностью?

– Недавно, насколько я могу представить. Иначе мы узнали бы раньше.

Внезапно Екатерина вспомнила прошлогодние февральские турниры в Гринвиче и девиз, который носил Генрих. Не могла же эта история длиться так долго? Потом она подумала о загадочных отъездах и возвращениях Анны Болейн и о возраставшей роскоши ее нарядов. И все же Екатерина отказывалась в это верить. Должно быть, все началось недавно.

– Очень плохо, что уже пошли разговоры! – воскликнула Екатерина. – Что, если об этом услышит принцесса? – Ей невыносимо было думать, как это может повлиять на Марию. – Вот ужас! Он не только изменяет, но еще и не стесняется показать свою неверность публично. Раньше он такого себе не позволял. Похоже, он чувствует себя свободным так поступать и не берет в голову, что этим унижает меня. Я его королева! Как он может? Это такой позор!

Но Генрих мог и делал это. Вскоре стало казаться, что весь свет полнится слухами, которые подогревались открытыми – кто-то сказал бы, бесстыдными – ухаживаниями короля за Анной Болейн.

Кто и чего только не говорил! Она его любовница, утверждали одни; нет, отвергали это предположение другие, он намерен жениться на ней, когда разрешится его Великое дело. Да нет же, он просто хочет затащить ее в постель!

Анна продолжала ежедневно прислуживать королеве. Ни разу она не выказала неуважения к Екатерине и не повела себя как ее соперница. Но другие дамы недвусмысленно давали понять, что думают о ней. Методы у них были изощренные: попытки слегка отстраниться, переход на шепот в разговоре, неодобрительные взгляды. Но ничего явного, что давало бы ей повод пожаловаться королю.

От своих дам Екатерина узнавала, что говорят люди. Она хотела, нет, ей было необходимо знать, как бы больно это ни ранило. Екатерина и сама видела, своими собственными глазами, что происходит между мужем и ее фрейлиной. Она наблюдала из окна за тем, как они гуляют по саду рука об руку; она видела Анну в центре толпы приближенных, окружавших короля, смеющейся, отпускающей шутки, кокетничающей. Когда Генрих танцевал с Анной, Екатерина не сводила с них глаз: их тела двигались в полной гармонии, взгляды и руки сплетались.

Теперь Генрих редко захаживал в апартаменты Екатерины. Казалось, каждый час каждого дня ему необходимо было проводить с Анной. Екатерина интуитивно чувствовала – а кому, как не ей, это понять? – что Генрих безнадежно влюблен. Все в нем свидетельствовало об этом. Он не сводил с Анны глаз и не заботился, замечает это кто-нибудь или нет. Но Анна, похоже, не испытывала такой уж сильной необходимости в обществе Генриха. Екатерине стало ясно, что ее соперница в совершенстве овладела искусством держаться с мучительной отчужденностью.

– Боюсь, она и есть главная причина сомнений короля относительно вашего брака, – поделилась Мод с Екатериной.

– Я тоже об этом думала, – сказала Екатерина, надеясь, что Генрих все-таки вовлек их обоих в это пронизанное ложью дело не ради пары темных глаз.

«Королева Франции» возмущалась Анной.

– Терпеть не могу эту женщину, – заявила она однажды вечером, когда Генрих танцевал со своей пассией. – Она служила мне во Франции, и уже тогда я невзлюбила ее. Эта женщина двулична и слишком себе на уме. Простите меня, Кейт, но я поеду домой в Уэсторп. Я не останусь здесь наблюдать, как она пробирается в королевы, потому что именно этим она и занята, помяните мое слово. Она стремится завладеть вашей короной, и не успеете вы оглянуться, как она окажется на голове у этой проныры. Но госпожа Анна не дождется, чтобы я преклонила перед ней колени, жалкая выскочка!

Эта решительная поддержка приободрила Екатерину.

– А ваш муж-герцог? На чьей он стороне?

– Чарльз? Чего вы хотите, Кейт? Он за короля. У него нет выбора. Он всем обязан Генриху.

– Но это не добавляет гармонии семейным отношениям.

Вид у «королевы Франции» был мрачный.

– Нет, Кейт, не добавляет, и это еще одна причина, почему я покидаю двор.

– Я буду скучать по вас, дорогая сестрица, – сказала Екатерина, глядя, как Генрих по окончании танца поднес к губам руку Анны.

Екатерине долго не представлялось возможности спросить Генриха, что происходит между ним и Анной. Но однажды, придя в положенное время послушать мессу, она обнаружила его на королевской скамье в церкви: он просматривал какие-то бумаги. Екатерина встала на колени рядом с королем, произнесла молитву, потом села на свое место и, собравшись с духом, произнесла:

– Генрих, я должна спросить – я слышала много разговоров и видела вас в обществе Анны Болейн. Вы ничего не хотите мне сказать?

Генрих не пожелал взглянуть на нее. Его глаза были устремлены на витраж за алтарем. Выдержав долгую паузу, он заговорил:

– Я влюблен в нее, Кейт, и намерен на ней жениться.

Екатерина втянула в себя воздух. Этого она боялась больше всего.

– Значит, вот в чем причина того, что вас мучит совесть!

– Нет, Кейт. Это не обычное дело. Я понимаю, все выглядит так, будто я стремлюсь к разводу из любви к некой даме, а вовсе не от угрызений совести. Но это неправда, потому как мною движет одно лишь желание облегчить свои душевные муки. – Он повернулся к Екатерине. – Кейт, взгляните правде в глаза. Мне нужен сын. Вы, к сожалению, не можете мне его дать.

– Но если бы наши сыновья выжили, вы продолжали бы утверждать, что наш брак недействителен?

– Если бы они были живы, у меня имелось бы доказательство того, что Бог улыбается нашему союзу. Но их нет. Господь упокоил их души. Меня тревожит отсутствие преемника, я боюсь за будущее своего королевства. Черт возьми, Кейт, вы не понимаете моих доводов?! Папа поддержит меня. Он поймет, что мне необходимо взять другую жену, которая родит мне детей. Тот факт, что я уже нашел ее, несуществен, правда.

– А как же я? – спросила Екатерина, содрогаясь от душевной боли и гнева.

– Я говорил вам, Кейт: вы получите все, что захотите! Мое дело по сути своей справедливо, и оно проистекает не из недовольства вами. Я собираюсь обращаться с вами как с сестрой – почтительно, с добротой и любовью. За Марией останется ее место в ряду наследников после сыновей Анны.

Его сестра! Вдова Артура. Однако Екатерине не представилось возможности ответить: появился священник с детьми из Королевской капеллы и месса началась. Бóльшую ее часть Екатерина проплакала. Генрих не мог этого не видеть, однако даже не попытался ее утешить.

– Эту женщину надо приструнить! – шипела Мария.

В эти дни она находилась в дурном настроении: вопреки ее воле герцог Саффолк выкупил у короля опеку над ее дочерью и стал законным попечителем ребенка и он поддерживал своего властелина.

– Она не лучше, чем… ну, я не буду этого говорить! – сердилась Мод. – Как вы можете терпеть ее здесь, мадам? Отошлите ее домой!

– Не могу. Это будет выглядеть как месть. И король, вполне возможно, вызовет ее обратно и прикажет мне принять ее назад в свою свиту.

– Ваша милость, вы святая! – раздраженно заявила Гертруда Блаунт. – Вы не выражаете ни недовольства, ни досады, а просто принимаете все без обид.

– Я пытаюсь проявлять мудрость и терпение и стараюсь ради короля относиться с уважением к госпоже Анне.

– Зачем вы это делаете? Другие жены выдрали бы ей волосы.

– Когда-нибудь он откажется от нее, и я хочу, чтобы до того времени он сохранил хорошее мнение обо мне. К тому же я королева и должна держаться достойно. Помяните мое слово, эта дама недолго будет торжествовать.

– Она хочет заполучить корону Англии! – возмущенно воскликнула Мария.

– Я знаю своего мужа. Удовлетворив свое желание, он сразу к ней охладеет. А я его законная жена, что будет подтверждено.

– Значит, ваша милость, вы считаете, что она его любовница?

– Я в этом уверена.

Признавать это было больно, и Екатерина понимала, что не должна так непочтительно отзываться о Генрихе при своих фрейлинах. Но ей нужно было с кем-то поговорить, или она сошла бы с ума.

– Что мать, что дочка, – буркнула Элизабет Стаффорд. – У леди Болейн в молодости была особая репутация.

– А я слышала, ее сестричка – шлюха, – фыркнула Гертруда Блаунт.

Мод пробормотала:

– Этот разговор не для ушей королевы.

Екатерина не без труда сменила тему, хотя с удовольствием продолжила бы развивать ее.

Генрих вел себя как одержимый. Несколько раз, когда выдавался случай завести разговор об этом деле, Екатерине приходилось бороться с его абсолютной убежденностью в своей правоте. Пересуды о его страсти к Анне не умолкали – и все это говорилось о человеке, который раньше был образцом осторожности и благоразумия. Генрих был настолько поглощен любовью, что казалось, его желание главенствует над прочими соображениям и тактичности положен конец. Екатерина понимала: ее муж обуян страстью и только Бог может ослабить это помешательство.

Анна была гораздо осмотрительнее. Она вела тонкую игру, в этом не было сомнения, потому что, когда Генрих обхаживал ее – а он делал это на глазах у Екатерины, – она принимала вид холодный и отстраненный. Анна теперь так часто проводила время с Генрихом, что Екатерина чувствовала себя живущей в ménage à trois[16], как фактически и было. Садясь играть в карты с Анной и Генрихом, она дивилась собственной покладистости и поражалась Генриху, который, судя по всему, не находил ничего необычного в том, чтобы коротать часы досуга с женой и любовницей одновременно.

В тот день Анна, очень элегантная в черном бархатном, расшитом жемчугом платье, забрала главную ставку, вытащив короля.

Екатерина не могла сдержаться. Она улыбнулась:

– Госпожа Анна, у вас есть прекрасная возможность остановиться на короле, но вы, как все, хотите получить все или ничего.

Генрих вспыхнул, а у Анны хватило выдержки, чтобы грациозно кивнуть. Но теперь линия фронта была прочерчена, и ею было отмечено окончание покорности Анны своей госпоже. С того дня ее враждебность стала очевидной. Анна приходила и уходила когда хотела и вела себя по отношению к Екатерине подчеркнуто неуважительно. Не упускала случая показать свое влияние на короля и при дворе. Была безжалостна. Екатерина поняла: эта молодая особа, которой она восхищалась, которую жалела и защищала, была опасна, как змий, лишивший рая Адама и Еву.

Уолси находился во Франции, и неусыпное наблюдение за Екатериной ослабло. На этот раз Франсиско Фелипесу удалось незамеченным ускользнуть из Англии. Много дней Екатерина находилась в подвешенном состоянии, теряясь в догадках, сумел ли он обмануть бдительность властей, но время шло, а никаких известий не приходило. Екатерина начала надеяться, что ее гонец достиг Испании и рассказал императору о ее бедственном положении.

Но вот пришло письмо от Карла, подтвердившее догадки Екатерины.

Вам нетрудно будет представить ту боль, которую причинили мне эти новости. Если бы дело касалось моей собственной матери, оно не принесло бы мне большего огорчения. Я немедленно начал работать над исправлением ситуации, и Вы можете быть уверены, что я, со своей стороны, сделаю все возможное, дабы оказать Вам помощь и поддержку в этих испытаниях. Дайте мне знать со всей возможной поспешностью, как продвигается это омерзительное дело, чтобы я мог сделать все необходимое для Вашей защиты и Вашего благополучия.

«Слава Богу, – подумала Екатерина, – слава Богу!»

Слухи и домыслы по поводу того, что Генрих хочет сделать Анну королевой, вызвали широкое возмущение. Когда Екатерине случалось отправляться на барке в Лондон, а она делала это несколько раз за последние месяцы, люди аплодировали, громко приветствовали ее и выражали неодобрение Анне.

– Не хотим Анку Буллен! – кричали они. – Сжечь шлюху!

– Боже, спаси нашу королеву! Долгих лет доброй королеве!

Екатерина молилась, чтобы таких протестов не было, когда Мария появится на людях, и решила отдать распоряжение Маргарет Поул, чтобы та как можно больше держала девочку дома. Но невозможно было запереть Марию в ее покоях навечно. Это ужасное дело отбрасывало тень на всю их жизнь, теперь Мария даже не могла свободно выходить. Екатерина очень злилась. А еще больше бесило ее то, что Генрих вовсе не беспокоился о дочери. Он был полностью поглощен чарами госпожи Анны Болейн!

Уолси вернулся в Англию. Екатерина узнала об этом однажды вечером, когда сидела рядом с Генрихом в главном зале на троне и собиралась смотреть представление масок. Анна, разумеется, была здесь же – одетая в белый дамаст, с распущенными темными волосами, в которых сверкали драгоценные украшения. Цвет платья не шел к ее желтоватому лицу, но Генрих не мог оторвать глаз от любимой.

Екатерина предчувствовала, что Генрих встретит кардинала с радостью, особенно если тот привез известие о готовности короля Франциска поддержать развод. Явился гонец от Уолси: где будет принят его господин? Екатерина ожидала, что Генрих, как обычно, попросит извинения и отправится в кабинет кардинала, чтобы выслушать доклад. Но тут, не успел Генрих ответить, как встряла Анна.

– Куда же еще идти кардиналу? – обратилась она к гонцу. – Скажите ему, чтобы шел сюда, где король!

– Да, попросите его прийти сюда, – поддержал ее Генрих.

Так Анна всему двору показала свою власть над королем и ненависть к кардиналу.

«О, она умна», – подумала Екатерина и вспомнила расстроенную девушку, которая обещала отомстить Уолси. Сколько же, четыре года Анна носила в себе эту смертельную обиду?

От этой мысли Екатерина похолодела, но потом поняла: у них с Анной есть кое-что общее – ненависть к Уолси. Разве сама она не хранила в душе схожую обиду, причем гораздо дольше? Однако, имея такую власть над королем, Анна могла оказаться более опасным противником, чем была Екатерина во все время брака с Генрихом. Она ощутила едва ли не жалость к Уолси, которому явно претило то, что его принимали как любого ищущего места придворного и при этом со всех сторон на него с торжеством взирали враги.

А потом вдруг Анна уехала от двора. Даже не попросив позволения, как она сделала это в июле.

– Она отправилась в Хивер, мадам, – с беспокойным видом сообщила Джейн Сеймур, новая фрейлина.

Екатерине она нравилась: Джейн не была красавицей, но теперь королева изменила подход к набору штата. Став старше, она более не хотела брать на службу молодых привлекательных женщин, чтобы те красовались при дворе. Эта же девушка принадлежала к знатному роду уважаемых английских рыцарей и имела среди предков короля Эдуарда III. Блондинка со светлой кожей, Джейн была преданной, тихой и услужливой, не слишком умной, но практичной. В искусстве вышивки с ней мало кто мог сравниться, и когда-нибудь она должна была стать прекрасной хозяйкой дома. Но для кого? Екатерина слышала разговоры о помолвке, но также и о том, что мать молодого человека, который претендовал на руку Джейн, положила им конец. Девушка призналась, что очень расстроена этим.

– Она считает, я недостаточно хороша для ее сына, мадам, – с печальным видом объяснила Джейн.

– Ну что ж, если вы достаточно хороши для того, чтобы служить мне, значит для Уильяма Дормера вы уж слишком прекрасны. Я премного благодарна сэру Фрэнсису Брайану за то, что он порекомендовал вас мне.

– Он давний друг нашей семьи, и служить вашей милости – это большая честь для меня.

Преданность Джейн была трогательной. А отъезд Анны принес Екатерине заметное облегчение: больше не надо было терпеть присутствие этой неприятной, скандальной особы, которая нарушала мир и покой при дворе королевы. Екатерина недоумевала: что послужило причиной столь внезапного исчезновения? Была ли это какая-то новая тактика, чтобы еще дальше заманить в ловушку Генриха? Говорят, разлука укрепляет в сердцах любовь. Ах, но ведь есть и другая старая пословица: с глаз долой – из сердца вон. Вот бы это оказалось верным, надеялась Екатерина. Но надежды были слабы.

В сентябре сэр Томас Мор, недавно вернувшийся из посольства в Кале, пришел в Хэмптон-Корт повидаться с Екатериной.

– Я только что от короля. Мы гуляли по галерее. – Мор сделал паузу, как будто затруднялся, как продолжить, что было для него нехарактерно. – Он поинтересовался моим мнением относительно Великого дела. У него при себе была Библия с закладкой на Книге Левит.

– Что вы сказали ему, мой дорогой друг?

Для Екатерины мнение Мора имело решающее значение. Не много она могла назвать людей, обладавших такой же цельностью натуры и прямотой.

– Я прямо сказал ему, что ваш брак безупречен и законен.

– Благодарю вас за это, – с облегчением выдохнула Екатерина. – Король высоко ценит ваше мнение. Что он ответил?

– Он был явно разочарован, но принял мои слова милостиво. Потом он предложил мне поговорить с его священником доктором Фоксом, который пишет книгу, разбирая в ней дело его милости. Я заверил короля, что сделаю это, и исполню обещанное, однако едва ли мое мнение изменится, так как оно основано на Писании. Его милость сказал, что уважает это и не будет давить на меня.

– Значит, еще не все потеряно, – заметила Екатерина. – Хотя, кажется, большинство людей поддерживают моего мужа.

– Он король, мадам. Иного ожидать не приходится. Вы знаете, что он отправил посольство в Рим?

– Нет, сэр Томас, мне об этом неизвестно. Никто мне ничего не говорит.

Мор дружелюбно улыбнулся ей:

– Не беспокойтесь, мадам. У вас много друзей, желающих вам блага.

– Да, мой добрый друг, но у меня есть и влиятельные враги.

– Взбодритесь! Его святейшество восстановит справедливость!

Анна Болейн вернулась ко двору в Гринвич ровно к Йолю[17], и Екатерине снова пришлось страдать, видя ее танцующей с Генрихом. К ее облегчению, появился Мендоса.

– Счастливого Рождества, ваше высочество!

– Того же и вам, ваше превосходительство.

Посол понизил голос:

– Я должен быть краток. У меня есть для вас новости. Папа бежал из плена, но он остается зависимым от императора. Мой господин приказал Клименту не предпринимать никаких шагов для аннулирования брака вашей милости и не допускать рассмотрения этого дела в Англии. Из Рима пришли сведения, что кардинал Уолси просил его святейшество дать ему полномочия заслушать дело и вынести решение. А еще он требовал назначить папского легата и даже отправил в Рим черновики решений: одного – об аннулировании вашего брака и второго – о дозволении нового, на которых папе нужно было только поставить печать и подпись.

Екатерина едва успевала осмысливать сказанное, а времени задавать вопросы не было…

– Благодарю вас, – тихо произнесла она.

Генрих, смеющийся и разгоряченный танцем, вернулся и сел на трон рядом с ней. Мендоса тут же исчез.

– Могу я поговорить с вами? – спросила Екатерина Генриха.

– Позже, – ответил он, и его радостное настроение стало улетучиваться.

Он следил, как Фрэнсис Брайан ведет Анну в круговой танец.

«Позже» так и не наступило. Прошло несколько дней, но Генрих не дал Екатерине возможности поговорить с ним наедине. А то, что она собиралась с ним обсудить, было так важно. Екатерина едва не сходила с ума от досады.

Во время рождественских праздников епископ Фишер отыскал Екатерину в ее покоях и попросил об аудиенции.

– Мадам, – сказал он, длинное лицо его при этом было сурово, – я не мог не высказаться в защиту законности вашего брака, и скажу вам то, что заявил кардиналу Уолси: никакой божественный закон не запрещает брату жениться на вдове своего почившего брата. Вы можете опираться на разрешение папы, в противном случае чего ради Христос сказал бы святому Петру: «И что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах».

– Добрый епископ, ваши слова согревают мне сердце, – сказала ему глубоко тронутая Екатерина, прекрасно понимая: надо обладать большой смелостью, чтобы в эти дни перечить королю.

– Это необходимо было сказать, мадам. И не позволяйте никому убеждать себя в обратном.

Маргарет Поул улыбнулась:

– Слышали бы вы, ваша милость, что говорит по поводу Великого дела мой сын Реджинальд!

Реджинальд, протеже Генриха, недавно вернулся из Италии, где обучался богословию за счет короля.

– Он придерживается того же мнения, что высказал здесь епископ.

– Я рад слышать это, леди Солсбери, – сказал Фишер. – Подозреваю, архиепископ Уорхэм тоже не в большом восторге от этого дела.

– Но он был в числе тех, кто настраивал покойного короля против моего брака, – заметила Екатерина.

– Мадам, поверьте мне, он несчастлив. Уорхэм, конечно, человек короля и поддерживает своего господина в вопросе установления законности брака. Уорхэм сказал Уолси, что, как бы плохо ни восприняли это вы, ваша милость, истина должна быть установлена и ею следует руководствоваться в дальнейшем. Но он не сторонник нововведений и никогда не поддержит нападок на власть папы. Не забывайте, ведь есть и такие, кто находит в этом деле повод указать на продажность церковников.

– Будем надеяться, до этого не дойдет, – сказала Екатерина.

Наконец Екатерина увиделась с Генрихом – через стол в кабинете Уолси. Она предпочла бы встретиться с супругом наедине, но он настоял на присутствии кардинала. Было уже поздно, отсветы огоньков свечей плясали на расписных панелях, которыми были отделаны стены. Уолси стоял в стороне и грел руки над огнем.

– Я слышала, вы отправляли посольство в Рим, – начала Екатерина, не позволяя себе робеть под стальным взглядом Генриха.

– Это не тайна. Я отправлял его, дабы спросить, достаточно ли разрешения на брак, данного папой Юлием, потому что уверен: оно было основано на некоторых ложных предположениях.

– На каких ложных предположениях? Наступит ли когда-нибудь конец этим фантазиям?

Уолси поспешил вмешаться:

– Мадам, король решительно намерен успокоить свою совесть. Он никогда не хотел этого брака.

– Это откровенная ложь! – крикнула Екатерина, припоминая тот далекий день, когда Генрих ворвался в ее убогое жилище и потребовал: будь моей. Ей было невыносимо слышать, как эти бесценные воспоминания чернят ложью. Она повернулась к королю. – Господин мой, вы, конечно, опровергнете это утверждение!

Генрих явно смутился:

– Я надеюсь только на одно: чтобы папа успокоил мою совесть.

– Весь народ и вся знать страстно желают, чтобы у короля появился наследник, – встрял Уолси.

– Папа никогда не согласится аннулировать наш брак, – не сдавалась Екатерина.

Слава Богу, Карл держал Климента на коротком поводке.

– Если ваша милость полагает, что император удержит власть над Римом, вы ошибаетесь. Я заверил его святейшество, что в случае удовлетворения просьбы короля его милость готов объявить войну императору и добыть свободу для святейшего папы.

Екатерина онемела. Неужели Генрих действительно хотел проверить на прочность могущество Испании и императора? Да поможет ей Небо, а то, кажется, ее супруг вознамерился перевернуть весь мир, лишь бы отделаться от нее.

Как же до этого дошло? Куда подевался тот златовласый юноша, который пришел к ней здесь, в Гринвиче, в этом самом дворце, и предложил свое сердце? Сейчас Екатерина смотрела на него через стол, а он гневно сверкал на нее глазами. О, она думала, что умрет от горя.

К этому Генриха привел Уолси – Уолси и Анна Болейн, эти два дьявола, что сидели на плечах у жертвы и вливали ей в уши яд. Это не тот Генрих, которого она знала и любила. Его сбили с пути, развратили эти злодеи.

– Причина всего этого – вы, господин мой кардинал! – кинула Екатерина Уолси.

С этими словами она встала, сделала реверанс королю и оставила их обоих с разинутыми ртами.

Уолси нагнал ее в галерее. Лицо его в лунном свете, лившемся через кружевной оконный переплет, казалось перекошенным.

– Мадам, я молю вас выслушать меня, – тяжело дыша, с мрачным лицом произнес кардинал. – Я не стремился к этому разводу. На то была воля короля. У меня не было иного выбора, кроме как исполнять его приказания. Если папа останется непреклонным, дни мои сочтены, и мне страшно думать о последствиях.

Екатерина слышала отчаяние в его голосе. Ее это удивило. Там, в кабинете, речь кардинала звучала уверенно.

– Я вам не враг, мадам, – продолжил Уолси. – Вы и ваша дочь вызываете во мне сочувствие. Будь на то моя воля, я бы не ставил его святейшество в такие невозможные условия. Непочтительность к папству растет день ото дня, и меня беспокоит, что это Великое дело только ухудшает ситуацию. А когда король объявит войну императору – поверьте мне, это произойдет в ближайшие недели, – ваше положение станет еще более ненадежным. Я бы не стал подбрасывать дров в огонь. Но госпожа Анна и ее друзья подорвали мое влияние на короля. Он теперь не слушает меня, хотя и нуждается во мне, потому что знает: если кто-либо и может добыть ему желаемое, так это я. Так что руки у меня связаны.

– Мы все делаем то, что должны, – Екатерина смягчилась, но лишь слегка, – и я полагаю, вы многого лишитесь, если утратите благосклонность короля.

– Как и все мы, мадам. Я это понимаю. А теперь мне надо идти, меня не должны видеть разговаривающим с вами один на один. Желаю вам спокойной ночи.

Екатерина смотрела ему вслед и впервые в жизни заметила, что плечи кардинала ссутулились и вообще у него подавленный вид. Неужели та хрупкая девушка действительно обладала такой силой, чтобы повергнуть всемогущего кардинала?

Глава 24

1528 год

Генрих был вне себя от ужаса. Жаркое лето вызвало новую вспышку страшного английского пота. В Лондоне умерли тысячи людей, и казалось, эпидемия распространяется с угрожающей скоростью.

Екатерина не на шутку встревожилась, когда однажды утром в ее покои влетел король. Его лицо стало бледной маской страха.

– Ночью умерло трое моих слуг! И это под нашим собственным кровом!

Прежде чем истинный смысл сказанного дошел до ее сознания, Екатерина на миг испытала удовлетворение: в это тяжелое время супруг пришел к ней, а ведь в последнее время он по большей части избегал ее общества и мог бы послать к ней кого-нибудь с этим известием. Потом она подумала о Марии, и сердце оледенело.

– Мы немедленно уезжаем в аббатство Уолтхэм, – сказал ей Генрих. – Я беру с собой всего несколько придворных. Прикажите своим фрейлинам и леди Солсбери собираться как можно скорее. Поторопитесь!

Настоятельная необходимость скорейшего отъезда приводила Генриха в исступление. Екатерина вспомнила, как он был напуган, когда смертельная болезнь бушевала в стране одиннадцать лет назад, – теперь казалось, что это было в другой жизни. По крайней мере, он брал ее с собой. Может быть, эта новая угроза заставила его посмотреть на вещи здраво.

Держа за руку Марию, Екатерина спустилась во двор и увидела среди небольшой группы придворных и домашних слуг, окружавших короля, Анну Болейн. Она стояла рядом с Генрихом. Всем не терпелось тронуться в путь. На этот раз на голове у Анны был чепец в форме фронтона, а не французский, какие она предпочитала раньше, с короткими наушниками по новой моде. Кто-то сказал нечто рассмешившее ее, и плечи госпожи Болейн сотрясались от хохота. Это вызвало в памяти Екатерины образ призрачной женщины, рыдавшей в Тауэре лет двадцать назад. Он все еще был живым и ярким, даже сейчас.

Однако имелись и более насущные проблемы, чтобы над ними подумать. Конечно, в такое время, и раз уж Генрих опомнился, он хочет попрощаться с Анной и счастливо от нее отделаться – так полагала Екатерина. Пока она шла к своим носилкам, стараясь ради Марии сохранять на лице ободряющую улыбку, люди вокруг со страхом строили предположения о том, куда дальше распространится потница. Но Екатерина их не слушала. Она увидела, как Анна села на лошадь, расслышала ее слова: «Когда мы приедем в Уолтхэм…»

Как мог Генрих так поступать с ней и с Марией? Похоже, Анна напрочь лишила его человечности. Терпеть присутствие этой особы при многолюдном дворе было нелегко, но в условиях узкого круга приближенных это будет просто невыносимо.

Но что Екатерина могла поделать? И она просто забралась в носилки, предоставив Генриху возможность скакать впереди бок о бок со своей возлюбленной.

Прославленное аббатство Уолтхэм привлекало много паломников. Екатерина не раз бывала здесь и молилась перед огромным крестом из черного мрамора, который, как считалось, был чудотворным, хотя с ней никаких чудес не произошло. В миле от монастыря находилось королевское поместье Далланс. Дом был небольшой, но король любил бывать здесь в свободное время: охота в этих местах была славная. Но сейчас Генриху было не до охоты. Напротив, он ясно дал всем понять, что будет находиться в доме, дабы избежать распространяющейся по воздуху заразы.

В доме имелись половина короля и половина королевы, комнаты принцессы, коридор и кабинеты между ними. Анна должна была поселиться вместе с немногочисленными дамами Екатерины. Мария будет каждый день проводить в обществе матери. С упавшим сердцем Екатерина думала о том, что ей и принцессе никак не удастся избежать встреч с Анной.

Когда фрейлины раскладывали по местам одежду и прочие вещи Екатерины, Анны нигде не было видно. С благодарностью за временную передышку Екатерина отправила Марию на урок к учителю Фетерстону и открыла окно, дабы полюбоваться на красивый вид внизу. Лучше бы она этого не делала: там стояли Генрих и Анна. Екатерине стало дурно, но потом до нее донеслись их голоса, и она поняла, что они ссорятся.

– Это приказ! – крикнул Генрих.

– Как вам будет угодно!

Анна метнулась прочь, каждое ее движение дышало злобой. Через несколько мгновений на лестнице послышались шаги. Она вошла в покои королевы, сделала реверанс.

– А, госпожа Анна, наконец-то, – сказала Екатерина. – У меня есть для вас поручение. Пожалуйста, распакуйте мои книги.

– Да, мадам. – Взгляд Анны мог уложить наповал целую армию.

Она была в отвратительном настроении. Другие фрейлины переглянулись с довольным видом.

Анна не спеша расставляла книги на полке. Екатерина увидела, как она открыла одну, внимательно прочла что-то и нахмурилась. Потом отложила книгу в сторону.

Через два дня, когда Екатерина сидела в центре кружка, занятого шитьем, появился Генрих. Он с осторожностью оглядел комнату и сказал:

– Добрый вечер, Кейт. Леди, не могли бы вы нас оставить?

Женщины поднялись и поторопились удалиться. Анна недовольно посмотрела на Генриха, но тот не удостоил ее взглядом и ничего не сказал, поэтому она была вынуждена отправиться вслед за остальными.

– Не выпьете ли вина, сир? – предложила Екатерина.

– Да, Кейт, это было бы весьма кстати в такой жаркий вечер. Вы не могли бы закрыть окно? Вдруг в воздухе летает зараза. Надеюсь, вы удобно устроились?

– Да, благодарю вас. – Екатерина протянула ему кубок, думая, что вот перед ней опять прежний Генрих.

Может быть, он устал от Анны. Возникла робкая надежда, что сцена в саду, свидетельницей которой она стала, положит конец этому безумию. Он забудет о своем абсурдном желании развестись и вернется к ней. Сердце Екатерины исполнилось снисходительности. Пусть только все будет как раньше…

– Кейт, – Генрих ослабил ворот рубашки, – я размышлял. На самом деле я напуган, и не только лихорадкой. Скажите мне, вы не считаете, что этот мор – кара Господня?

– В этом нет сомнения, – отозвалась она, и надежда в ее груди стала крепнуть.

– Вот и я в этом уверился. Он недоволен мной и насылает свой гнев на мое королевство. Но почему, Кейт? Почему?

Она могла бы ответить, но вместо этого только горестно покачала головой.

– Вызван ли гнев Господень тем, что я продолжаю состоять в кровосмесительном браке с вами? Или тем, что я задумал избавиться от вас?

– Почему вы спрашиваете об этом меня? – произнесла Екатерина. – Вам известен мой ответ. Я думала, вы убеждены в правоте своего дела.

– Кейт, но это было до всех этих испытаний. Я знаю, что чем-то обидел Господа. Мне только хотелось бы понять чем.

– Вы спрашивали мнение вашего духовника на этот счет?

– Да. Он посоветовал мне вернуться к вам, пока мое дело разбирается, и поэтому я здесь. – Генрих развел руками и криво усмехнулся.

Это, конечно, было не то, на что она рассчитывала, но все же.

– Я очень рада, – сказала Екатерина, но глаза ее наполнились слезами.

Она даже нашла в себе силы пожалеть Анну, которая, очевидно, получила отставку.

– Я надеюсь вскоре получить судебное решение – к осени, если все пойдет хорошо, – тем временем продолжал Генрих. – Папа посылает своего легата для обсуждения и разбора дела с Уолси. Вы его помните – кардинал Кампеджо.

Екатерина сделала над собой усилие, чтобы не заплакать. Он все равно хочет избавиться от нее. Продолжает говорить с ней как с незаинтересованной стороной, а не как с женой, от которой хочет отделаться. И радость мгновенно обратилась в печаль.

– Да, – ответила она, снова берясь за шитье и склоняя над ним голову. – Он приезжал сюда несколько лет назад. Вы сделали его епископом Солсбери.

– Он хорош, Кейт. Эразм считает его одним из наиболее ученых людей среди всех ныне живущих. И он будет беспристрастен.

Екатерина вздохнула и сказала:

– Дай Бог ему мудрости. – Она понадеялась, что Генрих уловит намек. Разве Господь не достаточно ясно выразил свой гнев? – Я с нетерпением жду того дня, когда мы сможем оставить все эти недоразумения позади. И ваши подданные тоже жаждут этого.

Генрих сдвинул брови, но ничего не сказал. Екатерина не сомневалась: он понял, что она имела в виду. Как мог король оставаться глухим к жалобам своих подданных, благосостояние которых пошатнулось с тех пор, как он объявил войну императору? Он не мог не знать, как сильно страдала от этого английская торговля!

Осушив кубок, Генрих откинулся на спинку кресла:

– Думаю, мы поступили правильно, отправив Марию обратно в Хансдон. Уверен, для нее безопаснее жить в деревенской глуши. Надеюсь, Фетерстон доволен ею?

– Доволен, – отозвалась Екатерина, сердясь на Генриха за уклонение от темы. – Я уже получила известие, что она устроилась там и все идет хорошо.

Дай Бог, чтобы Великое дело благополучно разрешилось прежде, чем оно неблагоприятно скажется на принцессе. Ей сейчас двенадцать, она достаточно выросла, чтобы выйти за герцога Орлеанского, хотя теперь разговоры о ее замужестве поутихли: пока Генрих хочет аннулировать свой брак, статус Марии под вопросом. Принцесса, конечно, была уже вполне способна понять, что происходит. Екатерина и Маргарет Поул делали все возможное, дабы оградить ее, тем не менее страна кишела слухами, и было бы чудом, если бы Мария не услышала хоть каких-то разговоров.

– Будем надеяться, скоро болезнь утихнет и мы снова увидим ее, – сказала Екатерина.

Она не любила разлучаться с Марией, особенно в таких обстоятельствах. Мучительное желание быть рядом с дочерью неотступно преследовало ее.

– Оставим это. – Генрих сглотнул. – Кейт, давайте на время забудем о наших разногласиях и подождем, какова будет Господня воля в этом деле.

– Хорошо. А что скажет госпожа Анна?

– Она… она не согласна, – признался Генрих. – Кейт, насчет Анны вы все не так понимаете.

– Как вы можете такое говорить? – удивилась Екатерина. – Разве я хотя бы раз жаловалась на нее или осуждала ее? Я обращаюсь с ней уважительно ради вас.

Генрих пожал плечами:

– Она может смотреть на это иначе. Но не в том дело. Я хочу, чтобы вы знали: она обладает качествами, которые сделают ее хорошей королевой. Она добродетельна, поверьте мне, что бы о ней ни говорили люди.

Екатерина выпятила губы:

– Все говорят, что она ваша любовница.

– Нет, Кейт. Именно это я и пытаюсь объяснить вам. Я, как никто другой, могу заверить вас в ее непорочной девственности. Она происходит из благородного семейства королевских кровей; она хорошо образованна и очевидно способна к вынашиванию детей.

– Учитывая ее непорочную девственность, откуда вам это знать?

Екатерина не собиралась ссориться с Генрихом, но не могла сдержаться, хотя сама понимала, что ее слова звучат язвительно.

– Она молода.

Это было жестоко и вызвало Екатерину на новую колкость.

– Она старше, чем была я, когда мы поженились. И она провела немало лет при французском дворе, а он известен распутством. Говорят, ни одна фрейлина не покидает его девственницей. Госпожа Анна воистину должна быть исключительной женщиной.

– Кейт, мне неприятны ваши намеки.

Щеки Генриха порозовели, и это должно было послужить предостережением для Екатерины, но взыграла ее гордая испанская кровь.

– Я ни на что не намекаю! Женщина, которая принимает ухаживания женатого мужчины и крадет мужа у другой женщины, быть добродетельной никак не может!

– Кейт, я вам не муж! – зло заявил Генрих.

– А я говорю – муж! Пока это подтверждает папа, госпоже Анне лучше не возноситься в мечтах. И вы тоже не правы, напрасно вы подкрепляете ее надежды, потому что ее ждет жестокое разочарование!

– С меня хватит! – рявкнул Генрих и встал.

– Генрих, почему вы так поступаете с нами?! – воскликнула Екатерина. – У нас прекрасный брак, а вы рушите его и разбиваете мне сердце! – Громкое, душераздирающее рыдание вырвалось из ее груди, она больше не могла сдерживаться. – Моя печаль еще сильнее оттого, что я так сильно люблю вас!

– Вам прекрасно известно, почему я так поступаю, – холодно ответил Генрих. – Вы просто не хотите ничего слышать, да? Не хотите понять.

– Могу сказать то же самое о вас! – возразила Екатерина, утирая глаза.

Когда она подняла взгляд, дверь с грохотом захлопнулась. Генрих ушел.

Вечер прошел невесело, хотя Екатерина и пыталась ради фрейлин держаться бодро. Она боялась, что упустила единственную в своем роде возможность для примирения с Генрихом. В конце концов, ведь он пришел, готовый делить с ней стол и ложе, пока папа не скажет своего последнего слова, пусть и ошибался в своих ожиданиях. Екатерина молилась о том, чтобы Климент не затягивал с решением.

Вечером она искала свой псалтырь и наткнулась на книгу, которая заставила нахмуриться Анну Болейн. Ну разумеется. Это был старый молитвенник королевы Елизаветы, в котором Генрих написал в то незабвенное лето, когда весь мир был юн и прекрасен: «Я Ваш навеки». «Анну он никогда так не полюбит», – сказала самой себе Екатерина.

К ее удивлению, в эту ночь Генрих пришел к ней в постель. При виде супруга, входящего в дверь ее спальни со свечой в руке и в дамастовой накидке поверх ночной сорочки, сердце Екатерины подпрыгнуло от радости. Как давно, как давно этого не случалось…

– Кейт, – сказал он, – я человек прямой. Может быть, я был немного груб вечером. Но я подумал: люди там умирают сотнями и мы не должны враждовать.

– Да, не должны, – согласилась Екатерина.

Ей очень хотелось, как бывало, распахнуть объятия навстречу супругу, но она сомневалась, стоит ли. Чего он от нее ждет? Это просто для вида? Или он не забыл ночи любви, которые они провели вместе, и понял, что хочет быть с ней, несмотря ни на какие разногласия?

Генрих подошел к кровати, поставил свечу, сбросил накидку и забрался в постель рядом с Екатериной. Потом он лег на спину, вперил взгляд в балдахин и взял ее за руку.

– Кейт, – произнес он, – в Кенте есть одна женщина, монахиня, про которую говорят, будто у нее есть пророческий дар. Она утверждает, что у нее бывают видения.

– Элизабет Бартон, – сказала Екатерина, надеясь, что этот разговор не единственная цель визита Генриха.

– Вы ее знаете?

– Знаю. Она спрашивала, не повидаюсь ли я с ней, и я, конечно, отказалась.

Эта женщина напророчила, что, если Генрих оставит свою законную жену, он больше не будет королем и умрет смертью виллана. Екатерина понимала, что ей ни в коем случае нельзя рисковать: не должно быть ни малейшего намека на ее связь с источником таких опасных идей.

– Это очень мудро, Кейт, очень мудро. Она помешанная, и ее проповеди – измена. А люди доверчивы, и, если она будет упорствовать, придется с ней разобраться.

– Молюсь о том, чтобы она уразумела ошибочность своих действий. Она говорит как простая заблудшая душа.

Наступила тишина. Они немного полежали без движения, потом Генрих пожелал ей спокойной ночи и отвернулся. Когда он начал тихо посапывать, слезы оросили подушку Екатерины. Он пришел к ней лишь для вида. На самом деле ничего не изменилось. Лучше бы он вообще не давал ей надежды.

– В Лондоне сорок тысяч заболевших.

Лицо Генриха было серым. Екатерина перекрестилась.

– Несчастные души, – пробормотала она. – Молю Бога, чтобы с Марией было все в порядке!

– Не бойтесь, благодарение Господу, в Хансдоне и окрестностях случаев потницы не было, – торопливо и горячо проговорил Генрих.

Они обедали вдвоем: королю не нравилось, когда вокруг него собиралось много людей. Но вдруг дверь распахнулась, и появилась Анна Болейн. В ее облике не было и следа обычного высокомерия, напротив, лицо возлюбленной короля выглядело непривычно бледным и вытянутым.

– Простите меня за вторжение, ваши милости, но я должна сказать вам, что моя горничная умерла от потницы.

– Боже, она настигла нас и здесь! – Генрих вскочил, едва не опрокинув стол. – Мы должны немедленно уехать. Где безопасно? Дайте подумать. Хансдон – придумал! Да, мы отправимся в Хансдон и будем с Марией. Кейт, пусть ваши фрейлины соберут вещи за час.

– Я помогу, – сказал Анна.

– Нет! – отрезал Генрих. – Вы поедете домой, в Хивер, прямо сейчас и останетесь там, пока не станет ясно, что вы не заразились. Молю Бога, чтобы этого не случилось!

Екатерина слышала муку в его голосе, но, кроме того, заметила, что он не сделал ни малейшего движения в сторону Анны. Скорее сжимался, стараясь отстраниться от нее. Казалось, страх подхватить болезнь пересиливал в нем любовь.

– Храни вас Господь! – сказал он, когда Анна отступила назад, сердито сверкнув на него взглядом.

– Да не оставит Он своим попечением и вашу милость тоже, – ответила она, не обращая внимания на Екатерину.

– Я должен был отослать ее, – с убитым видом произнес Генрих, когда Анна ушла, как будто извинялся за то, что лишил Екатерину прислужницы. – У меня нет сына, который мог бы стать моим преемником, поэтому я не могу рисковать подцепить эту заразу. Пойдемте, Кейт, нам нужно торопиться в Хартфордшир!

В Хансдоне бóльшую часть времени Генрих проводил, запершись в башне со своими врачами и, без сомнения, тревожась о госпоже Анне. Каждый день его двор сокращался, по мере того как все большее число слуг и помощников отсылалось прочь. Чем меньше людей вокруг, тем слабее вероятность заразиться.

В тот день, когда пришло письмо от Уолси, он играл в кегли с Екатериной и Марией в зале. Читая послание кардинала, Генрих щурил глаза, его светлая кожа покрылась румянцем, что не предвещало добра. Мария смотрела на отца с тревожным ожиданием. Екатерина, углядев печать кардинала, спешно отослала дочь – принести коробку с шитьем – и с облегчением смотрела, как за Марией закрывается дверь. Весьма кстати.

– Кардинал сошел с ума! – взревел Генрих. – Боже мой, как он смеет поучать меня? Он опасается, что эта болезнь – проявление гнева Господня, а потому, говоря по совести, умоляет меня оставить мысли о разводе. Он, видно, забыл, что у меня тоже есть совесть! Где он был весь последний год и даже дольше? Я что же, пускал слова на ветер? – Генрих начал расхаживать взад-вперед, кипя от гнева. – Я отправлю его в Тауэр за это! Там его вздернут, разрежут на куски и приготовят из него отбивные. И это, заметьте себе, пишет человек, который восхвалял госпожу Анну перед папой и клялся сделать ее моей королевой. Нет, Кейт, не смотрите на меня так. Теперь это только дело времени, и вам тоже нужно привыкать. Я получу ее, ей-богу! И клянусь, я отдам тысячу Уолси за одну Анну Болейн. Никто, кроме Бога, не заберет ее у меня!

Екатерина встала, сделала самый быстрый из всех возможных реверансов и покинула зал. Она больше не могла это слушать. Невыносимо было сидеть и внимать, как Генрих в полный голос заявляет о своем намерении заменить ее другой женщиной. Не один только Уолси обезумел! Екатерина вновь почувствовала невольную жалость к кардиналу, однако быстро подавила ее. Загнанный в угол гневом Генриха, Уолси, чтобы спасти свою шкуру, мог проявить себя еще более опасным врагом.

Екатерина взяла шкатулку с письменными принадлежностями – подарок Генриха; как и многие другие вещи, она служила напоминанием о более счастливых временах. На ней красовался герб Генриха, а украшениями служили нарисованные фигурки Христа, святого Георгия и других героев из мифов и легенд, в частности Венеры, воплощения любви и плодовитости. Екатерина не могла и не собиралась оставлять это дело на произвол судьбы. Нужно было торопиться. Кардинал Кампеджо уже, наверное, находился на пути из Рима, и времени оставалось в обрез. Она должна подать официальный протест против слушания дела в Англии, потому что знала: здесь беспристрастное разбирательство ей обеспечено не будет.

Анна заболела потницей.

Генрих был в слезах. Он находился в таком лихорадочном возбуждении, что Екатерина подумала, не подхватил ли он тоже эту болезнь. Он явился в покои королевы среди ночи и разбудил ее. Считал, что ей нужно знать. Отец Анны тоже заразился.

Услышав новость, Екатерина на миг испытала постыдное чувство облегчения. Сам Господь разрешил Великое дело! Потом она сразу укорила себя: не пристало ей тешить себя надеждой на смерть соперницы. Это было немилосердно. «Прости меня, Господи!» – мысленно взмолилась Екатерина. Она легко могла представить себе, что сказала бы по этому поводу Мария.

– Где доктор Чеймберс? – спрашивал Генрих.

Никто не мог его найти. Потом конюший сказал, что он взял лошадь и ускакал в один пораженный лихорадкой дом, чтобы заботиться о больных.

– Пошлите за Баттсом! – командовал Генрих, впадая в неистовство. – Поторопитесь!

Все кинулись врассыпную.

Доктор Баттс, помощник Чеймберса, явился быстро. Это был воспитанный, образованный человек с изысканными манерами и добрым лицом, и его присутствие успокоило короля.

– Не забывайте, сир, многие заболевшие выздоравливают, – уверял Генриха доктор Баттс. – Я немедленно отправлюсь в Хивер.

– Подождите! – Генрих приказал подать ему письменные принадлежности и нацарапал записку. – Отвезите это госпоже Анне.

Доктор Баттс поклонился и вышел.

Екатерина, чувствуя, что стала невидимкой, собиралась уже в одиночестве вернуться в свою опочивальню, но Генрих пошел за ней следом.

– Кейт, я не хочу сегодня оставаться один, – со слезой в голосе произнес он.

Она не хотела его близости, особенно когда он был мыслями с Анной, но Генрих был ее мужем, а потому она не могла ему отказать. К тому же быть нужной приятно; сама того не желая, Екатерина была тронута тем, что король обратился к ней за утешением. Той ночью она смогла разглядеть в этом взрослом и сильном мужчине, который в столь многих отношениях был ей чужим, того не испорченного жизнью юношу, каким он был когда-то.

Они вместе легли в постель, и Екатерина не замедлила обвить Генриха руками и привлечь к себе. И он прильнул к ней, но не как любовник, а как заблудшая душа. Он был так близко к ней и в то же время так далеко, сердце у Екатерины щемило и за него, и за них обоих.

Неделю они ждали новостей. Каждый день Генрих стоял на коленях в часовне, торгуясь с Богом, предлагая ему любые дары, если только Он спасет Анну.

Екатерина, преклоняя колени рядом с ним, не могла не чувствовать, как он страдает. Мучение усугубило известие, что один из ближайших людей Генриха, зять Анны Уильям Кэри, умер от потницы. В день, когда Генриху принесли весть о том, что его добрый друг сэр Уильям Комптон ушел из жизни по той же причине, он погрузился в бездну горя и пучину мучительного беспокойства об Анне.

Екатерина заставляла себя молиться о выздоровлении Анны, хотя сидевший внутри демон подстрекал взывать о ее смерти. С уходом Анны все душевные сомнения Генриха были бы чудесным образом развеяны. В этом Екатерина не сомневалась. Но она не могла найти в себе сил просить Бога о такой милости; это было бы неправильно, грешно, а потому она делала то, что считала достойным.

Наконец пришло письмо от доктора Баттса. Екатерина услышала, как Генрих задержал дыхание, и почувствовала, как он весь напрягся, ожидая худшего. Но Генрих издал крик радости и едва не подпрыгнул.

– Анна вне опасности! – ликовал он. – Она быстро идет на поправку.

– Я рада за нее, – сказала Екатерина, стараясь не задаваться вопросом, почему Богу было угодно спасти женщину, из-за которой мог разгореться скандал на весь христианский мир.

У Генриха на этот счет сомнений не имелось.

– Это знак, что Господь одобряет мою будущую королеву, – заявил он.

Екатерина была благодарна за передышку, которую дало ей долгое выздоровление Анны. Когда эпидемия прекратилась и ее соперница снова появилась при дворе, Екатерина с облегчением узнала, что ей больше не придется терпеть постоянное присутствие госпожи Болейн: Генрих приготовил для той отдельные покои рядом с турнирной площадкой. Он не мог допустить, чтобы его будущая королева прислуживала своей предшественнице.

Прибыв в Гринвич, Анна держалась еще более заносчиво и невыносимо, ибо полагала, что Господь улыбается ей. Уолси был тут как тут, спешил приветствовать фаворитку, угодливо кланялся и преподнес дорогой подарок. Генрих взирал на это, лучась от удовольствия.

Однако, казалось, покоев при дворе недостаточно для тщеславия госпожи Анны. Вскоре Екатерина узнала, что ее соперница намерена обосноваться собственным домом – в Дарем-Хаусе, где жила сама Екатерина в те ужасные годы после смерти Артура. Генрих поручил Томасу Болейну обновить там все, чтобы обстановка была достойна будущей невесты короля. Целая армия слуг и фрейлин должна была обеспечить госпоже Анне королевскую жизнь уже сейчас.

– Могу поклясться, это все потому, что ей претит преклонять колени перед вами, – едко заметила Маргарет Поул. – Она не может вынести, что вы по рангу выше ее, поэтому ей необходимо быть королевой в собственном дворе.

– По крайней мере, мне не придется наблюдать, как она это делает, – заметила Екатерина.

Генрих теперь проводил половину времени в Гринвиче, половину – в Дарем-Хаусе. Он явно предпочитал общество Анны, однако не мог открыто жить с ней и намеренно держал при себе Екатерину для создания видимости благополучного супружества. Внешне между королем и королевой царило сердечное согласие, и, когда Мария бывала с родителями, никто не догадался бы, что в этом семействе что-то неладно. Генрих был общителен и добродушен, как прежде, и радостно предвкушал прибытие кардинала Кампеджо.

– Вы торжествуете преждевременно, – не удержалась от замечания Екатерина. – Не думайте, что папа опровергнет решение своего предшественника.

– Правда на моей стороне! – возразил Генрих. – Бог и моя совесть абсолютно согласны в этом.

– А как насчет моей совести? – не унималась Екатерина.

В эти дни они часто пререкались, оставаясь наедине.

– Вы хорошая женщина, Кейт, но вы заблуждаетесь. И ничего не слушаете!

Генрих работал над новой книгой, в которой излагал свои доводы против их брака. Бóльшую часть ночей он не ложился допоздна и все скрипел пером, несмотря на головные боли, которые опять начали донимать его.

– Я дам вам прочесть, когда закончу, – сказал он Екатерине. – Это поможет вам лучше понять, хотя я подозреваю, что вы скорее упрямы, чем глупы.

– Ваши аргументы я слышала много раз, так что мне незачем перечитывать их снова. Это вы проявляете упрямство!

И так далее. Екатерина молилась, чтобы поскорее приехал легат. Так дальше не могло продолжаться.

Кардинал Кампеджо был здесь!

«Наконец-то! – подумала Екатерина. – Теперь будет положен предел этому невыносимому ожиданию».

Генрих готовился принять гостя в Лондоне на государственном уровне, со всеми положенными почестями, однако итальянский кардинал от всего отказался и прибыл скромно, на барке. После чего, как донесли Екатерине, отправился прямиком в постель. Объяснением служило то, что кардинал страдал подагрой и долгое путешествие измучило его. Конечно, Кампеджо достиг уже того возраста, когда поездка в Англию требовала от него чрезмерного напряжения сил.

– Может быть, ему велено затягивать дело? – предположила Мария. – Или его выбрали потому, что он, как маленькая улитка, будет еле-еле волочить ноги по этой чужой стране.

– Не могу в это поверить, – сказала Екатерина. – Его святейшество не стал бы задумывать такое.

Мария воткнула иглу в натянутый на рамку гобелен. Они работали над серией шпалер с изображениями героических деяний Антиоха Сотера, правителя Сирии, что помогало скоротать долгие томительные часы.

– Ваше высочество, вы слишком доверчивы! Для вашего же блага подумайте вот о чем. Папа боится императора, но он также опасается обидеть короля. Кто станет винить его, если он потянет время, надеясь, что королю наскучит госпожа Анна?

Екатерина согласилась, что Мария, может быть, и права.

Несколько дней никаких новостей не приходило. Будто заточенная в монастырь, Екатерина жила в своих апартаментах во дворце Брайдуэлл на берегу Темзы, полностью огражденная от происходящего за его стенами.

Однажды утром к ней пришла рассерженная Мария.

– Эта женщина вернулась! – выпалила она, сжимая кулаки. – Ее разместили здесь в прекрасных комнатах.

– Какая женщина? – подала голос юная Анна Парр, дочь Мод; она недавно появилась при дворе Екатерины в качестве фрейлины.

– Анна Болейн! – рявкнула Мария, а Мод отчаянно замотала головой, подавая знак Марии, чтобы та замолчала.

Екатерина сразу сообразила, что возвращение Анны ко двору могло означать только одно: Генрих предчувствовал скорое и успешное разрешение своего дела.

Даже если Климент обманет ее надежды, у Екатерины оставался еще один могущественный покровитель. Когда Маргарет Поул принесла ей пакет от Мендосы, с улыбкой проговорив: «И не спрашивайте, как мне удалось увильнуть от шпионов кардинала!», Екатерина почувствовала, что внутри находятся сведения чрезвычайной важности. Посол в эти дни очень редко отваживался выходить с ней на связь.

Сперва Екатерина подумала, что это копия разрешения на брак, данного папой Юлием. Но потом прочла письмо императора, в котором разъяснялось: на самом деле это копия второго разрешения, выданного по требованию королевы Изабеллы. Первый вариант документа позволял Екатерине выйти замуж за Генриха, несмотря даже на то, что первый брак, вероятно, свершился до конца, а во втором его издании слово «вероятно» было опущено.

Екатерина подняла взгляд на Маргарет:

– Много за что я благодарна своей матери. Она позаботилась о том, чтобы устранить любые сомнения. Теперь ясно: даже если бы мы с Артуром жили как муж и жена, мой брак с королем все равно правильный и законный.

Она тут же отнесла документ Генриху: тот прогуливался по галерее и увлеченно беседовал с Уолси.

– Думаю, вам нужно ознакомиться с этим, господин мой, – сказала Екатерина.

Генрих прочел бумагу и нахмурился, потом без комментариев передал ее Уолси.

Кардинал изучил документ.

– Мадам, кажется странным, что никто в Англии никогда не слышал о существовании этого разрешения, – сказал он, – и я боюсь, это приводит меня к заключению, что перед нами фальшивка.

– Вы обвиняете императора во лжи? – с негодованием спросила Екатерина.

– Разумеется, нет, но у него на службе могут найтись люди не столь совестливые.

Кровь у Екатерины вскипела.

– Надеюсь, вы не намекаете на то, что Мендоса один из них!

– Я этого не говорил, мадам.

– Вы должны были раньше оповестить меня о существовании этого разрешения, – упрекнул ее Генрих.

– У меня его не было, и я о нем ничего не знала. Бумагу доставили только сегодня, и я сразу принесла ее вам. Император пишет, что разрешение нашли среди бумаг доктора де Пуэблы, когда их все пересмотрели, и что это верная копия.

– Может, и так, – хмыкнул Генрих, – но это всего лишь копия, и она не может быть представлена в качестве доказательства. Нам нужно увидеть оригинал.

– Его милость прав, – встрял Уолси, – и, раз уж ваша милость хочет добиться, чтобы его любовь к вам не иссякала, вы пошлете за оригиналом в Испанию. Отсутствие этой бумаги может разрушить все ваше дело и поставит под угрозу право на наследство вашего ребенка.

Щеки Екатерины пылали от возмущения. Как смеет этот выскочка, этот сын мясника, так нахально разговаривать с ней! Она готова была высказать ему все, что о нем думает, но Генрих гневно взирал на нее, и она побоялась вызвать вспышку ярости.

– Отлично! – бросила она. – Я пошлю своего капеллана.

Екатерина выбрала одного из своих священников-англичан, молодого клирика по имени Томас Эйбелл: она недавно приняла его на службу как учителя языков и музыки. Он помогал ей совершенствовать ее английское произношение и отвечал за ее музыкантов. Он уже успел стать для Екатерины незаменимым, и она знала, что может рассчитывать на его преданность.

Отец Эйбелл отбыл в Мадрид в тот же день. При себе он имел письмо с просьбой к императору прислать оригинал разрешения в Англию. Екатерина не посмела передать со своим гонцом ни на словах, ни на письме даже намека на предостережение. Вместо этого, нервно прощаясь с отцом Эйбеллом, она про себя молилась о том, чтобы у Карла хватило мудрости прочесть недосказанное между строк и отказать ей. Ведь стоит документу, будь он подлинный или нет, оказаться в Англии – и он исчезнет.

Екатерина стояла в своих личных покоях, вцепившись одной рукой в стол, чтобы не упасть, и в ужасе смотрела на бумагу, которую держала в другой руке. Ее подписали все члены Тайного совета. Она не могла поверить глазам. Онемев от горя, она передала документ Маргарет Поул.

– Это нелепость! – проговорила графиня, бегло прочтя вступительные фразы. – Король негодует, что вы отказываетесь признавать правомерность его сомнений по поводу вашего брака? Он раздражен тем, что в столь бедственном положении вы находите в себе силы принимать довольный и веселый вид? Ваше поведение убеждает его в том, что вы его не любите? – Она покачала головой. – Мадам, у меня нет слов! Давайте скажем начистоту: его милость привел вас в такое бедственное положение, и если у кого и есть причины сомневаться в любви к себе, так это у вас!

– Это все неприятно, – бесстрастно произнесла Екатерина, – но читайте дальше. Они мне угрожают.

Маргарет прочла.

– Это вздор! Какой заговор? С целью убить короля и кардинала? И они считают, вы к этому причастны! Если будет доказано, что королева приложила к этому руку, ей не следует ждать пощады. Они потеряли рассудок.

– Я люблю его, да поможет мне Бог. И никогда не сделаю ничего ему во вред.

– Да, они это знают. Я это знаю. Все знают.

Екатерина взяла у Маргарет письмо и перечитала его, хотя это причиняло ей боль.

– Кажется, я не выказала к королю столько любви, сколько следовало бы; и теперь, когда он так печален, какие бы у него ни были к тому причины, меня обвиняют, что я слишком весела и устраиваю танцы и развлечения назло королю. Боже, если бы я ходила повсюду хныча, проливая слезы и жалуясь, а не смело глядя в лицо своим несчастьям, это тоже ставили бы мне в вину! Что бы я ни делала, все будет неправильно. Меня осуждают за то, что я слишком много бываю на людях и зарабатываю их привязанность, проявляя вежливость и грациозно склоняя голову. Что же, я должна грубить им? Я всегда в проигрыше, что бы ни делала. И теперь король приходит к заключению, что я ненавижу его. – Екатерина не смогла удержаться от слез. – Особенно больно от последней части. Они пишут, что, по совести, считают: жизнь короля в опасности, а потому советуют ему жить отдельно от меня, не делить со мной ни стол, ни ложе и забрать у меня принцессу. А меня предупреждают: с моей стороны будет большой глупостью перечить воле короля.

Маргарет поднялась, потом встала на колени рядом с креслом Екатерины и обняла ее:

– Дорогая мадам, не могу видеть вас такой расстроенной. Послушайте меня. Все это оговор, чтобы испортить вашу репутацию в глазах кардинала Кампеджо и заставить его благосклонно отнестись к королю. Это жестоко, и все сплошная ложь, но ваша слава идет впереди вас, и большинство людей знают, какая вы милая и добрая женщина. За это они вас и любят. А эту шлюху Болейн ненавидят и поносят, отсюда и необходимость выставить вас в дурном свете.

Екатерина склонила голову на плечо Маргарет:

– Что бы я без вас делала, мой дорогой друг? Благодаря вам я смотрю на это письмо как на пустую, глупую болтовню.

– Оно такое и есть! – воскликнула Маргарет. – Мадам, слышали бы вы, что говорят люди на улицах… Когда легат приехал из-за границы в Лондон, они кричали, что король хочет завести себе новую жену для собственного удовольствия, а если раздаются одинокие голоса, которые это опровергают, то все горячо бросаются на вашу защиту. Вас любят, это правда.

– Тем не менее я должна быть начеку. Это предостережение.

И оно исходило прямо от короля. Кто же здесь кого ненавидит?

Дабы не вызывать нареканий, Екатерина перестала покидать дворец без крайней необходимости. Она ходила с мрачным лицом и одевалась в строгие цвета, чтобы не привлекать к себе внимания. Время, которое она прежде проводила в забавах со своими фрейлинами, теперь было посвящено молитвам; у нее даже колени загрубели – столько она стояла на них. И все равно этого было недостаточно. Совет заставил ее подписать клятву, что она не будет ничего писать, кроме как по распоряжению короля. А чтобы она ее не нарушила, повсюду имелись соглядатаи кардинала, неустанно следившие за ней. Екатерина подозревала, что некоторые из ее фрейлин тоже находятся на жалованье у Уолси или были подкуплены, чтобы доносить обо всех ее словах и поступках. Люси Тальбот пришла к ней в слезах и заявила, что должна покинуть двор, немедленно и не объясняя причин. Когда на нее поднажали, она сказала только, что больше не может причинять вред доброй госпоже.

От Екатерины старались избавиться всеми возможными способами – честными и подлыми. Если обнаружится хоть малейший повод обвинить ее в том, что она плохая жена, этим не замедлят воспользоваться. Екатерина это знала.

На третьей неделе октября в покои королевы вошли два кардинала-легата – Уолси и Кампеджо. Екатерина надела королевскую мантию, бархат, меха, украшения и один из самых дорогих чепцов в форме фронтона. Но собственное отражение в зеркале навевало сожаление и уныние. Ей почти сорок три, она и не ждала увидеть юную деву, но выглядела лет на десять старше, чем была. Вот что сделали с ней печали и страдания.

Кампеджо подошел, тяжело опираясь на палку, его красное лицо было напряженным и суровым. Уолси, как обычно, источал елейность, однако брови его были сдвинуты, и держался он натянуто, как же иначе! Но он человек Генриха, напомнила себе Екатерина, сам довел себя до такого положения и не заслуживает ее сочувствия. Кампеджо тоже имел такой вид, будто предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте. Что ж, пусть узнают – она не из тех, кого можно запугать. Сесть им Екатерина не предложила, дабы не забывали, с кем разговаривают.

Визитеры начали достаточно вежливо.

– Мадам, нас выбрали незаинтересованными судьями в деле короля, – сказал Кампеджо. Видя выражение ее лица, он продолжил: – Его святейшество не может отказать в правосудии никому, кто его требует, но это Великое дело полно затруднений, и он советует вам, вместо того чтобы представать перед судом, выбрать другой путь, который удовлетворит и Бога, и вашу совесть, а также прославит ваше имя.

– Что же это? – спросила Екатерина, заинтригованная.

Она надеялась, что папа по мудрости своей нашел решение, которое не пришло в голову никому другому.

– Его святейшество был бы весьма доволен, если бы вы вступили в монастырь, – закончил Кампеджо.

На мгновение настала тишина.

– Нет, – ответила Екатерина голосом тихим, но твердым как железо.

– Но, мадам, в прошлом имеются достойные примеры этого. Вы наверняка слышали о королеве Жанне де Валуа, первой жене короля Людовика Французского. Она не могла выносить ему детей, поэтому согласилась на развод и стала монахиней, основала орден аннунциаток и сейчас почитается в народе святой. Может ли женщина желать большего?

– У меня нет к этому призвания, кроме того, я должна заботиться о дочери.

– Вашей милости стоит подумать о своем положении, – вмешался Уолси.

Несмотря на осеннюю прохладу, он весь взмок, это было видно.

– Его величество изучил это Великое дело с такой тщательностью, что я уверен: он знает о нем больше, чем самый знаменитый теолог, – продолжил Кампеджо. – Он объяснил мне в очень четких выражениях, что не желает ничего иного, кроме подтверждения законности или незаконности вашего брака. Но, мадам, я абсолютно уверен: даже если бы ангел спустился с небес и объявил во всеуслышание о законности вашего супружества, он не смог бы убедить в этом короля.

– Мой муж подвергся неблагоприятному влиянию, – отозвалась Екатерина, едва сдерживая гнев.

Кампеджо на редкость сладостно улыбнулся ей:

– Есть более серьезные доводы в пользу ухода вашей милости в монастырь. Ваше благочестие хорошо известно. Права за вашей дочерью будут сохранены, и вы сможете регулярно видеться с ней. Если вы последуете этим путем, папа издаст разрешение на новый брак для короля, и император, вероятно, не будет возражать. Его величество сможет взять себе новую жену, и у него родятся сыновья. Вам, как и прежде, будут оказывать все положенные почести, и ваши мирские владения останутся за вами. Но важнее всего то, что мир в Европе и духовный авторитет Святого престола больше не будут под угрозой. – Кампеджо со скорбным видом умолк.

– Что может ему угрожать? – спросила Екатерина. – Разве папа не является наместником Бога на земле?

– Мадам, король только сегодня предостерег меня, что, если развод не состоится, власть Святого престола в его королевстве будет уничтожена. Да, я вижу, вы потрясены этим так же, как и я.

«Это все пустые угрозы, – подумала Екатерина. – Я знаю, каким становится Генрих, когда что-нибудь не по нему». Вслух она ничего не сказала.

– Итак, вы понимаете, – продолжил Кампеджо, – в ваших интересах уйти красиво. Это решение очень обрадовало бы короля, который готов проявить величайшую щедрость. Принимая монашество, вы утратите только доступ к особе короля; вам подыщут удобное жилище, где вы будете и дальше наслаждаться любыми из мирских благ, каких только пожелаете.

– Нет! – вновь отрезала Екатерина.

Кампеджо и Уолси обменялись полными отчаяния взглядами.

– Мадам, – возобновил свою речь Кампеджо, – мне больно говорить это, но его милость к вам не вернется, как бы ни сложились обстоятельства. Но если вы проявите уступчивость, он предоставит вам все, чего вы потребуете, и закрепит право наследования за вашей дочерью, если у него не появится наследник от другого брака. Вы ничего не теряете, потому что как муж его милость уже для вас потерян.

Екатерина встала:

– Господа, вы говорите о практических решениях, но забываете о самой важной проблеме: законен или нет мой брак и правильно ли разрешение, данное папой Юлием. Если папа подтвердит его правильность – что он, разумеется, сделает, – тогда мой супруг должен вернуться ко мне.

Кампеджо сморщился, как от боли:

– Мадам, с королем трудно спорить. Очевидно, он настолько ослеплен любовью к одной даме, что не отдает себе ясного отчета в своих действиях. И он решительно намерен добиться развода.

– Прежде всего ему надо иметь основания для этого! – выпалила Екатерина. – Господа, я могу заверить вас, честно и откровенно, что спала с принцем Артуром не более шести или семи раз и при этом осталась девственницей, ровно такой же, какой вышла из чрева матери своей. Так как же мой брак с королем может быть назван недействительным?

– Его величество настаивает на обратном, – произнес Уолси.

– Он обвиняет меня во лжи? В сердце своем он знает, что я говорю правду. И я намерена жить и умереть в том браке, к которому призвал меня Бог. Уверяю вас, я никогда не отступлюсь от этого мнения и никогда не изменю его.

Заговорил Кампеджо:

– Лучше уступить и не гневить короля, чем подвергать себя риску дожидаться приговора суда. Представьте, как велико будет ваше горе и сколько может быть сложностей, если решение вынесут не в вашу пользу. Подумайте, какой разразится скандал, какая возникнет вражда, а это произойдет непременно.

Екатерина вспыхнула от злости:

– Я не уступлю, когда знаю, что права! – Она повернулась к Уолси. – И за эту беду мне нужно благодарить исключительно и только вас, господин мой кардинал Йоркский! Я всегда дивилась вашей гордыне и вашему тщеславию, ненавидела вашу роскошную жизнь и мало обращала внимания на вашу заносчивость, и поэтому вы злонамеренно разожгли этот огонь – в основном из-за великой обиды на моего племянника-императора, который не ублажил ваши амбиции и не сделал вас папой, задействовав свое влияние!

– Мадам, не я вселил в душу короля сомнения и не я разжигал их в нем, – запротестовал Уолси, весь дрожа, – ваш брак был поставлен под сомнение совершенно против моей воли. Я даю вам торжественное обещание, что как легат буду беспристрастен. Поверьте, если бы я мог, то своей кровью добыл бы счастливое решение!

– Я вам не верю.

Екатерина заметила, что Кампеджо смотрит на нее с сочувствием и – как ей показалось – с восхищением. Богу известно, она нуждалась и в том и в другом!

– Верьте или не верьте, а я желаю вам только добра, – проговорил Уолси, глядя на нее едва ли не с мольбой.

– Полагаю, нам нужно оставить ее милость, чтобы она все обдумала, – сказал Кампеджо.

– Мне не о чем думать.

– Тогда мы вас пока что оставим.

– Вы примете мою исповедь?

Уолси выглядел пораженным. Разумеется, он знал, что она скажет, и понимал: Кампеджо этому поверит.

Екатерина встала на колени за решеткой исповедальни. Сквозь нее она видела задумчивый профиль Кампеджо.

– Благословите меня, святой отец, потому что я согрешила, – начала она, потом перечислила все свои мелкие проступки и более серьезные: зависть, гнев и гордыня. Потом она сказала: – Я не лгала. Клянусь вам, клянусь спасением моей души, что принц Артур не познал меня телесно. И вы можете объявить об этом во всеуслышание, если сочтете нужным.

Кампеджо не сделал никаких замечаний. Он отпустил ей грехи, благословил и наложил нестрогое наказание – по десять раз прочесть «Аве Мария» и «Патер ностер».

На следующий день Кампеджо и Уолси вернулись.

– Мы здесь по просьбе короля. Он вновь спрашивает, вступите ли вы в монастырь, и мы настоятельно просим вас – нет, молим – уступить, чтобы на вас не пало ужасное наказание.

– Я не сделаю ничего, что поведет к проклятию моей души и будет противно Божьему закону, – заявила Екатерина. – И не подчинюсь никакому решению, помимо вынесенного самим папой. Я не признаю авторитета комиссии легатов, которая будет разбирать дело в Англии, потому как считаю: здесь решение будет предвзятым в пользу моего мужа.

– Мадам, гнев короля будет ужасен, – предупредил Уолси, и в глазах его отобразилось мрачное предчувствие.

Екатерина опасалась, что, вероятно, кардинал прав. Генрих, которого она знала, всегда был рассудительным и справедливым человеком, но из-за Великого дела он постепенно менялся. Тем не менее на кону стоял принцип. Если она покорится и папа будет принужден отменить решение своего предшественника, это опорочит Святой престол. Многие собьются с пути и станут считать, что право и справедливость не на стороне Рима. Поэтому ради себя самой, ради дочери, Святого престола и всего христианского мира Екатерина готова была твердо стоять на своем. Настало и для нее время испытаний. Она должна вынести их достойно.

– Ни все королевство, ни какое самое страшное наказание, даже если меня станут рвать на части, не принудят меня изменить свое решение, – говорила Екатерина, и голос ее звучал бесстрастно. – И если после смерти мне суждено было бы вернуться к жизни, я снова предпочла бы смерть, но не отступилась бы от того, на чем стою и буду стоять.

Неделями Генрих не показывался в покоях Екатерины, а тут вдруг явился, причем в не слишком благостном расположении духа.

– Буду краток, мадам, – начал он. – Я пришел сказать, что вам лучше по собственной воле отправиться в монастырь, в противном случае вас заставят это сделать.

Екатерина принудила себя отвечать со спокойным достоинством королевы:

– Это противно моей душе, моей совести и моей чести. Я ваша жена и ничем не навредила вам. Не найдется судьи достаточно несправедливого для того, чтобы осудить меня. Отправьте меня в монастырь, если хотите, но вы не вырвете из меня слов, которые освободят вас от нашего брака.

Генрих бросил на нее яростный взгляд, потом, не обронив больше ни слова, с громким топотом вышел.

За ним по пятам явился Кампеджо.

– Поверьте, как можно скорее вступить в монастырь – это в интересах вашей милости, так вы избежите неприятностей, которые могут возникнуть, если дело дойдет до суда. Вы ведь понимаете, что… хмм… интимные подробности вашей супружеской жизни будут выставлены на всеобщее обозрение?

– Я к этому готова, – ответила Екатерина, принуждая себя говорить спокойно, насколько это было возможно.

Внутренне она вся сжималась при мысли о таком, но понимала: это еще одна неприятность, которую нужно встретить с открытым забралом. Екатерине было ясно, что ее противники стараются как можно сильнее усложнить ей жизнь.

Потом Мендосе удалось тайком передать Екатерине записку. В Риме распространились слухи, будто кое-кто в Англии плетет заговор с целью отравить королеву, если она будет упорствовать в своей несговорчивости. Холод пробрал Екатерину до костей, но она осталась тверда.

Ее ответ выслушала Мария.

– Королева лучше подвергнется этой опасности, чем признает себя плохой женой и нанесет ущерб своей дочери. Никто не лишит принцессу того, что ей принадлежит по праву рождения.

Екатерина знала, что жители Лондона все более враждебно относятся к разводу и без всякого страха в резких выражениях высказывают свое неодобрение. Великое дело было у всех на слуху, и стало невозможно поехать на барке в город – в тех редких случаях, когда Екатерина на это отваживалась, – и не почувствовать настроения людей.

Генрих тоже ясно сознавал это. Фрейлины Екатерины были взбудоражены и без умолку обсуждали последние события. Король пригласил во дворец Брайдуэлл всех своих лордов, советников, судей, лорд-мэра, олдерменов, шерифов, глав городских гильдий и многих других. Однажды мрачным ноябрьским днем после обеда все эти почтенные господа собрались в зале для приемов, чтобы послушать обращенную к ним речь короля.

Екатерина вместе с Мод Парр наблюдала за этим из-за ажурной решетки, сидя на галерее, с которой был виден королевский помост. Почтенное собрание пало ниц, как только Генрих вошел и занял место на троне. Король облачился в самые дорогие одежды и вооружился самыми приятными манерами. Ореол величия тоже был при нем, окружить себя им не составляло для Генриха труда.

– Мои верные и горячо любимые подданные, – звонким голосом начал он, – вам хорошо известно, что я правлю уже почти двадцать лет, и за это время, благодаря моей распорядительности и с Божьей помощью, ни один враг не притеснял вас. Но в сиянии славы ко мне приходит мысль о последнем часе, и я боюсь, что, буде мне выпадет уйти в мир иной, не оставив наследника, Англия вновь погрузится в ужасы гражданской войны. Эти мысли постоянно тревожат мою совесть. Это единственная причина, по которой я представил свое Великое дело на рассмотрение папе. – Король положил руку на сердце и окинул собравшихся пронзительным взглядом. – А что касается королевы, если суд признает ее моей законной женой, ничто не будет для меня более приятным и приемлемым, потому как, уверяю вас, она несравненная женщина. Если бы мне пришлось жениться снова, из всех женщин я выбрал бы ее.

Екатерина почувствовала, как стоявшая рядом с ней Мод Парр окаменела. Генрих был глупцом, если считал, что людей тронут такие речи.

– Однако, – продолжал меж тем король, – если будет установлено, что наш брак противоречит Божьей заповеди, тогда мне придется с грустью расстаться со столь прекрасной леди и любящей супругой, я буду сокрушаться о том, что провел много лет в прелюбодеянии и не имею наследников, которые приняли бы от меня это королевство. Хотя у нас есть дочь, к нашей взаимной радости и удовольствию, многие ученые люди говорили мне, что она не законная, поскольку мы с королевой жили друг с другом, открыто прелюбодействуя. И если я вспоминаю о том, что когда-нибудь умру, то думаю: все мои дела ничего не стоят, коль скоро я оставлю вас в трудном положении. Ведь если у меня не появится настоящего наследника, только представьте, что может ожидать вас и ваших детей. Самое меньшее – беспорядки и смертоубийства! Неужели вы думаете, господа мои, что эти слова не трогают ни мое тело, ни душу? Они не дают покоя моему разуму, бередят совесть. И буде кто-нибудь станет возражать против моих здравых доводов, вы не отыщете головы столь почтенной, чтобы я не смог отрубить ее!

Когда король ушел, поднялся возбужденный гомон голосов. Екатерина и Мод покинули зал.

– Не стоило ему выносить это дело на общественный суд! – сказала Екатерина, пока они торопливо возвращались в ее покои.

– Тем не менее я опасаюсь, что таким образом его милость завоюет симпатии.

– Меня это тоже беспокоит. – Екатерина вздохнула. – Дошло уже до того, что людям угрожают. И мне угрожают. В жизни не ощущала я такой тревоги и такого смятения.

Однако королеву ожидали утешительные новости. Исабель де Варгас тайком принесла записку от Мендосы. Император отказал отцу Эйбеллу в просьбе прислать оригинал второго разрешения на брак в Англию. Екатерина немедленно отправила своего камердинера к кардиналам с этим известием. Она была не в силах встретиться с ними лично, а лишь размышляла, что они теперь станут делать.

Пришло также письмо от Эразма: он восхвалял добродетели Екатерины и мягко понуждал ее обратиться к религии. Она ощутила, что даже этот мудрый человек покинул ее. Наконец, Вивес писал к королеве и просил извинить за то, что он как будто бросил ее; теперь этот ученый муж, получив на то ее согласие, пришел встретиться с ней.

При виде этого знакомого доброго лица, которое напомнило Екатерине о более счастливых днях, сердце ее распахнулось.

– Я в глубокой печали. Мужчина, которого я люблю больше, чем саму себя, стал мне совсем чужим и даже думает о женитьбе на другой.

Тут Екатерина заплакала, и мудрый, тактичный ученый, забыв о правилах этикета, взял ее за руку:

– Не осуждайте меня за попытку утешить вас, ваша милость. Все превозносят вашу выдержку. Когда другие перевернули бы весь мир, поменяв местами небо и землю, или стали бы мстить, вы просите лишь о том, чтобы вам не выносили приговора, не выслушав.

– Я просто хочу, чтобы муж вернулся ко мне, – всхлипнула Екатерина.

Глава 25

1528–1529 годы

В декабре двор переехал в Гринвич. Генрих продолжал делать вид, что между ним и Екатериной все хорошо. Он вел себя безупречно, ведь Кампеджо наверняка регулярно строчил отчеты в Рим. Посещал супругу почти каждый день ближе к вечеру, как было заведено уже давно, обедал и ужинал с ней и даже иногда проводил ночи в ее опочивальне.

– Вы понимаете, Кейт, исповедник запретил мне прикасаться к вам, пока не разрешится мое дело, – сказал Генрих.

Они лежали на просторном ложе на расстоянии вытянутой руки друг от друга. «Удобный предлог», – подумала она, стараясь подавить в себе жажду еще раз испытать любовную близость. В молодые годы Екатерина думала, что с возрастом это пламя затухает, но нет, языки его были такими же жгучими, как прежде. Страсти никак не стихали в душе. Генрих был так близко и оставался для нее запретным плодом – ах, как это было досадно! Особенно притом что недуг, имевший неприятные королю признаки, давно прошел.

Однажды Екатерина не выдержала, терпеть это и дальше было невозможно – слезы заливали подушку, и остановить их никак не удавалось. Она невольно повернулась к Генриху, ища утешения, но он выставил в сторону руку и загасил ее порыв. Потом вылез из постели и накинул ночной халат. Огонь потух, и пепел остыл. Екатерина слышала, как Генрих шарит в поисках свечи.

– Кейт, – раздался из темноты его голос, – разве вы не понимаете, какие опасные последствия ожидают меня, если я приму вас как свою жену?

– Я уже сотню раз говорила вам, что ваша совесть может быть спокойна, – отозвалась она, безмерно задетая тем, что он ее отвергает.

– Моя совесть тут ни при чем, дело во мне самом. Я удерживался от упоминаний об этом, боясь смутить вас, но у вас какое-то женское заболевание, и я опасаюсь заразиться. А потому простите меня, но я решительно намерен никогда больше не ложиться с вами в постель.

Екатерину это заявление просто убило. Ей было не найти слов, чтобы возразить – нет, она не больна, она выздоровела, избавилась от своего недуга. Это было настолько унизительно, что описать нельзя, и надрывало сердце. Теперь Екатерина сожалела, что так долго не могла набраться храбрости и посоветоваться с кем-нибудь из своих врачей. Она понимала: для Генриха вполне естественно испытывать отвращение к ее тайным недомоганиям, хотя она была почти уверена: ее болезнь не заразная, просто неприятная. На самом деле она даже мимоходом подумала, не является ли этот ее недуг корнем постигшего Генриха духовного кризиса. Но зачем же проявлять такую грубость?

Ей стало легче, когда за Генрихом тихо затворилась дверь. К счастью, он не зажег огня и не увидел, как пылают ее щеки. Тем не менее она продолжала плакать о своей утраченной любви и обливаться слезами стыда. Будет ли еще когда-нибудь между ней и Генрихом любовь и нежность?

После той ночи король стал реже приходить в ее покои и к ее столу. Вскоре выяснилась и причина этого: госпожа Анна была помещена в Гринвиче в очень милых покоях рядом с покоями короля.

Мария бушевала:

– Этой шлюхе дают деньги на содержание более роскошного двора, чем был у вашей милости!

– Мне кажется, они стараются постепенно приучить людей выносить ее, чтобы, когда великое событие свершится, оказываемые ей почести не посчитали странными, – заметила Мод.

– Думаю, люди оценивают ее по достоинству, – сказала Екатерина.

– Они ее ненавидят и ненавидели бы еще сильнее, если бы обладали властью! – заявила Мария. – Когда эта женщина отправляется на барке в Лондон, ей кричат: «Анка Буллен не будет нашей королевой! Не хотим Анку Буллен!» Мое сердце ликует, когда я слышу это!

– Единственное, отчего может возликовать мое сердце, – сказала Екатерина, – так это справедливое решение по делу короля. Но я не надеюсь, что оно будет вынесено в английском суде. Не могу понять, почему все так долго откладывается и отчего папа не может подтвердить законность разрешения. Ожидание меня просто убивает.

– Говорят, госпожа Анна тоже устала ждать, – вставила Гертруда Блаунт.

– Еще бы не устать! – проворчала Элизабет Стаффорд, которая, хотя и приходилась Анне теткой, терпеть ее не могла. – Ей почти двадцать восемь, уже далеко не юная дева.

– Я слышала, она вечно жалуется королю, и, очевидно, между ней и Уолси нет ни капли симпатии, – сказала Маргарет. – По какой-то причине она его ненавидит.

Екатерина вспомнила разгневанную девушку, которую лишили возлюбленного. Но ее обручение с Перси разорвал не один Уолси; кардинал выполнял распоряжения короля. Знает ли об этом Анна? Скорее всего, ее настроили против Уолси аристократические родственники Говарды.

Рождество выдалось невеселое. Трудно было почувствовать обычную в это светлое время радость, так как ум Екатерины тяготило множество забот. Уолси и Кампеджо были почетными гостями короля, однако Уолси отчетливо ощущал, что над его головой сгустились тучи. Приветствия Генриха были не такими сердечными, как прежде, и однажды за столом он, понизив голос, злобно заговорил со своим бывшим другом, с тем человеком, который когда-то считался безупречным в любом возможном деле. Напряженная атмосфера царила и на турнирах, и на банкетах, и на маскарадах, которые устраивали, по видимости, для развлечения кардиналов.

Для Екатерины единственным удовольствием было проводить время с дочерью: Мария приехала ко двору из Хансдона на праздники. Генрих вел себя как гордый и любящий отец и уделял Марии много внимания. Но Екатерина не раз замечала, с какой настороженностью и недоверием обращено к отцу маленькое серьезное личико дочери. Разумеется, девочка, хотя ей было почти тринадцать, уже что-то слышала о Великом деле.

Екатерина спросила Маргарет Поул, говорила ли Мария об этом когда-нибудь.

– Нет, мадам, и я не в том положении, чтобы поднимать этот вопрос. Я старалась как могла защитить ее милость от досужих сплетен, и ее двор строго предупрежден, но люди все равно болтают. Вы хотите, мадам, чтобы я поговорила с ней?

– Нет, Маргарет. Я сама.

Однажды утром Екатерина отвела Марию в сторонку и усадила:

– Думаю, вы уже слышали что-нибудь о так называемом Великом деле короля? – мягко спросила Екатерина.

Мария сглотнула:

– Да, мадам.

– Вас это не должно беспокоить. Ваш отец испытывает некоторые сомнения относительно разрешения на брак, данного папой Юлием, но папа Климент разбирает дело и прислал сюда кардинала Кампеджо, чтобы тот изучил этот вопрос вместе с кардиналом Уолси. Я не сомневаюсь в том, что вскоре все проблемы будут решены и его милость успокоится.

Екатерина думала, что справилась с задачей довольно хорошо, и если Мария наслушалась каких-нибудь более страшных историй, то слова матери успокоят ее. Однако Мария заговорила:

– Но мой отец хочет жениться на госпоже Анне Болейн.

Это был не вопрос, а утверждение. Разумеется, ребенок не мог оставаться слепым и глухим к тому, что происходит при дворе. Генрих о дочери не думал и не делал попыток беречь ее чувства.

– Если папа признает наш брак незаконным, тогда, разумеется, король сможет жениться снова, и ему хочется понять, будет ли госпожа Анна хорошей королевой.

Так говорил сам себе Генрих, но для постороннего уха это звучало неубедительно.

– Но в ней нет ничего королевского, и она не слишком любезна, – возразила Мария.

– Не слишком любезна?

– Она не проявляет уважения ко мне! И к вам! Я ее ненавижу!

Екатерина оторопела от того, какой злобой дышали слова дочери. Она никогда еще не слышала от Марии таких речей, и у нее защемило сердце: стало ясно, что девочка сильно страдает от всей этой злосчастной истории. Как мог Генрих, снова спрашивала себя Екатерина, причинять собственному ребенку такие страдания?

– Мы должны быть милосердны к ней ради короля.

Глаза девочки, больше не детские, вспыхнули злобой.

– Дорогая матушка, я не могу, даже ради того, чтобы порадовать вас. Она нехорошая женщина, она крадет у вас моего отца.

– Мария! – Екатерина крепко взяла дочь за плечи. – Никогда, слышишь, никогда не должен ни король, ни кто-либо другой слышать от тебя подобных вещей. Ты должна уважать его и не гневить в такое сложное время. Скоро все наладится, и госпожу Анну забудут.

Мария встала:

– Я молюсь об этом. Можно я пойду играть с куклами?

Екатерина смотрела, как дочь уходит, и у нее щемило сердце.

Анна решила не оставаться в стороне от празднеств, хотя никакой официальной роли у нее не было. В то время как Генрих и Екатерина принимали гостей при дворе, она делала то же самое в своих роскошных апартаментах. Придворные устроили там давку, стремясь попасть в фавор, и прыгали через головы друг друга, чтобы нанести визит пассии короля. Было ясно, что Генрих не хочет выставлять ее напоказ перед кардиналами, но Екатерина подозревала, что и сама Анна не желает сталкиваться лицом к лицу с ней, королевой.

– Она слишком горда, чтобы сгибать колени перед вашей милостью, – с презрительной усмешкой говорила Мария.

– По-видимому, она согласна с королем в том, что ваша милость не является ему законной женой, – сухо заметила Мод.

– А то как же! – вставила Гертруда Блаунт.

– Тут все серьезнее, – продолжила Мод. – Кажется, она теперь выставляет себя поборницей реформирования Церкви.

– Некоторые называют ее еретичкой, и, говорят, ее брат больше лютеранин, чем сам Лютер! – Так сказала Мария, склонная к преувеличениям, благослови ее Бог.

– Если это правда, тогда она представляет еще большую угрозу христианскому миру, чем я думала, – заметила Екатерина. – В своем ослеплении король может начать прислушиваться к ее мнению!

Положение Екатерины становилось все более нестерпимым. Больно было видеть, как Анна щеголяет в дорогих нарядах и украшениях, которыми осыпал ее Генрих, а его открытые ухаживания за этой женщиной, как будто она уже стала его женой, были и вовсе невыносимы.

Разбирательство дела приближалось, и Марию удалили от двора. Екатерина не могла забыть бледного лица дочери в момент их прощания. Уолси тоже имел подавленный и усталый вид, а учтивый Кампеджо стал несколько сдержаннее. Больше, чем когда-либо, опасаясь, что она не добьется ни от того, ни от другого справедливого суждения, Екатерина подала жалобу в Рим с возражениями против полномочий суда легатов.

Иногда она начинала сомневаться, начнет ли он вообще заседать. Теперь Екатерина была абсолютно убеждена: папа приказал Кампеджо затягивать дело, как только можно. Сперва Кампеджо заболел, потом возникло долгое замешательство в связи со вторым разрешением на брак. Незадолго до Пасхи Уолси с кривой усмешкой объявил Екатерине, что отправил посланников в Рим, дабы разыскать копию в Ватикане, но ее и следов не нашли.

– Это меня ничуть не удивляет, господин мой! – ответила она.

– Вероятно, они не особенно старались ее найти! – прокомментировала позднее Мария, и Екатерина подозревала, что ее подруга права.

Потом другие послы были отправлены в Испанию для изучения имевшегося у императора документа. На этот раз Уолси с явным удовольствием проинформировал Екатерину о том, что это очевидная подделка, а значит, нет смысла предоставлять имевшуюся у нее копию в качестве доказательства в суд.

– Кардинал заявил бы, что это подделка, даже если бы сам архангел Гавриил уверял его в обратном! – убежденно сказала Мария.

В продолжение этих ужасных месяцев ожидания люди ни о чем другом, кроме Великого дела короля и грядущего судебного разбирательства, не говорили. Вся государственная машина замерла и бездействовала, пока шли приготовления к слушаниям.

В апреле, когда двор находился в Ричмонде, Генрих зашел к Екатерине:

– Я хочу, чтобы вы взяли себе в советники и помощники лучших людей моего королевства.

Екатерина не сказала ему, что вовсе не намерена признавать решение суда. Как послушная жена, она выбрала себе в защитники архиепископа Уорхэма и Джона Фишера, епископа Рочестера. Фишер был твердо на ее стороне, Уорхэм осторожничал и юлил.

– Помните, мадам, ira principis mors est! – все время повторял он. – Гнев короля – это смерть!

От Уорхэма пользы не будет, это ясно. Екатерина напомнила себе, что ее советники оставались подданными короля, и, если вердикт будет вынесен в ее пользу, гнев Генриха, и Анны Болейн тоже, вполне может обратиться на них. Она не рассчитывала получить от них бескорыстные советы. Вместо этого Екатерина продолжала молиться о том, чтобы папа понял: для нее нет никакой надежды на правосудие в этом английском суде – и отозвал дело для рассмотрения в Рим.

Двор переехал во дворец Брайдуэлл: рядом с ним находился монастырь Черных Братьев, где готовились к слушаниям дела. В это время Екатерине выпал шанс еще раз встретиться в саду с Мендосой. Под прикрытием восхитительных, рано расцветших кустов роз посол приглушенным голосом сообщил ей о том, что император потребовал от папы отозвать поручение, данное Кампеджо и Уолси, однако, судя по всему, Климент слишком расположен к Генриху и едва ли согласится на это.

Екатерина еще переваривала эту неприятную новость, когда Мендоса, этот добрый, преданный человек, повернулся к ней лицом. Казалось, он борется с собой. Помолчав, посол сказал:

– Я должен сообщить вам, что император хочет выразить свое неодобрение в отношении дела короля и поэтому отзывает своего представителя из Англии на период слушаний. Так что, ваше высочество, с глубоким сожалением я вынужден вас покинуть и отбыть в Испанию.

Екатерина готова была расплакаться. Лишиться этого преданного и неутомимого друга в час великой нужды в нем – это был жестокий удар. Но она вспомнила, что должна сохранять достоинство и вести себя прилично в присутствии испанского посланника.

– Мне от души жаль слышать это. Никогда я не смогу отблагодарить вас в достаточной мере за вашу доброту и поддержку. Я надеюсь, вы вернетесь в Англию, когда эта история закончится, и мы снова встретимся в более счастливое время.

– Таково и мое самое горячее желание, ваше высочество, – с чувством ответил Мендоса. – Да хранит вас Бог и да пошлет Он вам благополучное избавление от всех напастей! Я буду молиться за вас.

– Да пребудет с вами Господь! – Екатерина протянула руку для поцелуя.

Наступил июнь, и вместе с ним наконец разгорелась заря того дня, когда король и королева должны были предстать перед судом легатов. Екатерина приказала фрейлинам облачить ее в роскошное платье из алого бархата с собольей опушкой; юбка платья расходилась спереди, из-под нее виднелся желтый парчовый киртл. На пояс королеве привесили золотые часы с круглым циферблатом. На голову надели богато украшенный золотом чепец. Если ей не дано выглядеть красавицей, то, по крайней мере, она будет иметь вид королевский.

Перед входом в главный зал монастыря Черных Братьев, где должно было состояться заседание, собралась толпа. Когда Екатерина проходила по открытой галерее, соединявшей дворец Брайдуэлл с монастырем, люди выкрикивали ей слова поддержки:

– Добрая королева Екатерина! Как она держится! Ей ничего не страшно! Победы над врагами!

Екатерина остановилась, покивала, улыбнулась, махнула рукой, а потом вошла в монастырь.

Было видно, что зал очень обдуманно подготовили к заседанию. До сих пор о таком еще не слыхали, чтобы английского короля вызывали в суд, тем более для вынесения решения его же подданным, и сделанные приготовления должны были подчеркивать важность события. В дальнем конце зала на помосте, за неким подобием ограждения, на двух обтянутых золотой парчой креслах сидели легаты. Перед ними установили покрытый турецким ковром стол для бумаг, на нем уже лежало несколько стопок документов. Справа от помоста находился трон короля под балдахином, а слева королеву ожидало дорогое кресло.

При появлении Екатерины в переполненном зале наступила тишина. Потом раздались шарканье ног и скрип стульев – дворяне, законники, теологи и прелаты вскочили с мест и поклонились. Екатерина чувствовала на себе испытующие взгляды сотни глаз, пока в сопровождении четырех фрейлин шла к предназначенному для нее креслу. Она была рада, что в этот судьбоносный день ее поддерживают кипящая гневом Мария и непреклонная Мод.

Потом явился Генрих. Как он был великолепен! Даже сейчас, когда король пытался развестись с ней, Екатерина невольно восхищалась им. Высокий, могучий, прекрасно одетый, он затмевал всех прочих мужчин. В сравнении с ним они казались карликами.

Как только король уселся на трон, глашатай потребовал тишины и обратился к нему:

– Король Генрих Английский, предстаньте перед судом!

– Я здесь, господа! – ответил Генрих голосом громким и твердым, в котором слышалась уверенность человека, предвкушающего победу.

Потом глашатай воззвал к Екатерине:

– Екатерина, королева Англии, предстаньте перед судом!

Екатерина сидела на своем месте, сердце ее колотилось. Она не отвечала. Генрих вопросительно посмотрел на нее, на что она никак не отреагировала. Повисла пауза, король недоумевал, после чего он повернулся к легатам.

– Господа кардиналы, я пришел сюда, чтобы мои сомнения были разрешены и совесть моя успокоилась, – произнес Генрих. – Об одном прошу вас: определите, законен мой брак или нет. С самого начала меня неотступно терзали сомнения на этот счет.

Решимость Екатерины сохранять молчание рухнула. Она не могла оставить это замечание без ответа.

– Почему же только сейчас вы заговорили об этом?

Генрих скорбно взглянул на нее:

– Если я не заговаривал об этом, то лишь по причине великой любви, которую и сейчас имею к вам. Мадам, больше всего я хочу, чтобы наш брак был признан законным.

– И вы рассчитываете на такое признание в этом суде? Я не считаю его беспристрастным. – Она повернулась к легатам, которые взирали на нее довольно сурово. – Прошу вас, господа, передайте рассмотрение этого дела в Рим.

– Ваша просьба безрассудна, мадам, – возразил Генрих. – Император имеет власть над папой. Вас в этой стране любят, вам предоставлены на выбор прелаты и адвокаты. Вы не можете утверждать, что этот суд не беспристрастен. А теперь приступим! – Он нетерпеливо топнул ногой.

– Екатерина, королева Англии, предстаньте перед судом! – снова воззвал к ней глашатай.

Собравшись с духом, Екатерина решила: единственное, что ей осталось, – это воззвать к рыцарским чувствам и лучшим качествам Генриха и еще к тому, что осталось в нем от былой любви к ней. Она расскажет всему миру, как складывались их отношения. Она будет отстаивать свои права и добьется, чтобы выражение страдания никогда больше не появлялось на лице Марии.

Екатерина не ответила глашатаю. Вместо этого она поднялась и прошла через полный народа зал суда к тому месту, где восседал на троне Генрих. Она упала на колени у его ног и воздела в мольбе руки. В зале раздались резкие вздохи и восклицания.

– Сир, – сказала Екатерина, громко и отчетливо, – я умоляю вас, ради любви, которая была между нами, и ради любви Господней, да свершится надо мной справедливость по чести. Сжальтесь надо мной, ведь я всего лишь женщина, к тому же чужестранка, рожденная вне пределов вашего королевства. У меня здесь нет ни верных друзей, ни беспристрастных советников. Я уповаю на вас как на верховного судью в этой стране. – Она остановилась. Генрих смотрел прямо перед собой. Ему явно было не по себе, он выпятил губы, и щеки его угрожающе пылали. – Увы, сир, я чем-то обидела вас? – спросила смущенная Екатерина. – Какова причина вашего неудовольствия? Почему вы решили избавиться от меня? Я призываю в свидетели Бога и весь мир и заявляю: я была вам верной, почтительной и послушной женой, всегда готовой исполнить ваши желания и доставить вам удовольствие. Меня радовали и удовлетворяли все те вещи, которые были приятны вам. Я никогда не выражала недовольства чем-либо, не выказывала и намека на досаду. Я любила всех тех, кого любили вы, ради вашего блага, имелись у меня на то причины или нет, и невзирая на то, были они мне врагами или не были.

Никакого отклика. Это было ужасно. Но, начав, Екатерина уже не могла остановиться.

– Все эти двадцать лет, и даже больше, я была вам верной женой, я родила вам много детей. Господу было угодно забрать их из этого мира, но это не моя вина. – Она замялась, однако, чего бы ей это ни стоило, надо было идти до конца. – И когда вы овладели мной впервые, да будет судьей мне Бог, я была девственницей, к которой не прикасался ни один мужчина. Правда это или нет, пусть ответит ваша совесть.

Произнося последние слова, она посмотрела прямо в лицо Генриху. Пусть он вспомнит ту первую, сладкую ночь любви. Но лишь кривая усмешка появилась на его лице. Екатерине стало ясно: он не собирался отвечать. И все равно она должна была закончить и высказать все, что намеревалась.

– Если есть хоть какая-нибудь основательная законная причина, которую вы можете привести, чтобы отдалить меня от себя, я соглашусь уйти, к своему стыду и бесчестью. Но если такой причины нет, я должна молить вас позволить мне остаться на своем законном месте и получить правосудие из ваших царственных рук. Многие ученые мужи говорят, что наш с вами брак хорош и не противоречит закону. Удивительно слышать, какие возводят поклепы на меня, никогда не грешившую ложью! А теперь я должна покориться решению этого нового суда, в котором вы можете причинить мне много вреда. Но вы должны понимать, что ваши подданные не могут быть беспристрастными советниками, ведь они не смеют ослушаться вашей воли, дабы не вызывать вашего неудовольствия. Поэтому я смиренно прошу вас, ради божественной любви, избавить меня от крайностей этого суда. А если этого не случится, я передаю свое дело Богу.

Генрих так и не взглянул на нее. И не сказал ни слова. Она встала, сделала низкий реверанс и тут обнаружила, что ноги отказывают ей – так сильно ее трясло. Екатерина быстро подозвала Гриффина Ричардса, своего казначея, и с благодарностью оперлась на его руку.

– Уведите меня отсюда, – шепнула она.

Под множеством взглядов он провел ее через притихший зал к входным дверям. Тут Екатерина услышала, как Генрих велит глашатаю призвать ее обратно.

– Не обращайте внимания, – сказала она Гриффину Ричардсу. – Я считаю этот суд несправедливым по отношению ко мне, а потому не останусь здесь.

На выходе из монастыря Черных Братьев Екатерину приветствовали толпы лондонцев, по большей части женщин. Они криками подбадривали свою королеву. Она слабо кивала и улыбалась.

– Вспоминайте меня в своих молитвах, добрые люди! – крикнула Екатерина, и голос ее едва не сорвался.

Потом она поднялась по ступеням на галерею и вернулась в почти пустой дворец Брайдуэлл.

Тем же вечером, пока Екатерина пыталась унять беспокойные мысли, к ней пришел епископ Фишер. Лицо его было мрачным.

– Мадам, вы думаете, что у вас нет беспристрастных советников, но, уверяю вас, это не так. Я бы не порекомендовал вам обращаться к королю, и все могло бы пройти лучше для вас, если бы вы признали полномочия суда и потом представили свои свидетельства, хотя я и понимаю вашу озабоченность.

Екатерина, благодарная ему за честность, кивала:

– Что случилось после моего ухода? Прошу вас, сядьте и расскажите мне.

– Король взял слово, – начал Фишер, опуская свои стареющие кости на предложенный стул. – Он сказал, что вы всегда были верной, послушной и приятной женой, именно той, какую он и хотел иметь. Сказал, ему повезло, что Бог благословил его такой королевой, и взял Господа в свидетели, утверждая, что его заставили обратиться за решением суда вовсе не какие-то ваши недостатки. Потом он вспомнил, как один за другим вскоре после рождения умирали ваши сыновья, и назвал это наказанием Господним. Король утверждал, что его заботит только отсутствие наследника, и заверял всех, что затеял это дело вовсе не из каких-то плотских стремлений и не из-за неприязни к вам лично.

«Это ложь, – подумала Екатерина. – Все это ложь. Он с ума сходит от желания жениться на Анне Болейн. Вот ради чего переворачивает весь мир вверх дном, отчего страдаю я и будущее Марии висит на волоске».

– Закончил он словами о том, что будет вполне удовлетворен, если ваш брак признают не противоречащим Божьему закону, – подвел итог Фишер.

– На это мало шансов в таком суде.

Фишер вздохнул, на его угловатом аскетическом лице застыло выражение глубокой печали.

– С сожалением вынужден согласиться с вашей милостью. После обеда король представил суду пергамент с изложением сути дела, по которому он хочет получить ответ, и заявил, что все епископы Англии поставили на нем свою печать и приложили к нему руку. Ну, я опроверг это! – Фишер не мог скрыть своего гнева. – Я сказал ему, что никогда не подписывал такого документа и не ставил на нем своей печати. Но они там были – и моя печать, и моя подпись, подделанные. Архиепископ Уорхэм имел дерзость подтвердить подлинность обеих. Король заявил, что это все равно не имеет значения, так как я всего один. Поверьте, мадам, они ни перед чем не остановятся, лишь бы добиться своего.

– Мне это известно, – сказала Екатерина, впадая в уныние.

Фишер встал.

– Но я буду с ними бороться! – жарко выдохнул он, и взгляд его оживился.

Он благословил Екатерину и осенил ее лоб крестом, а после этого похлопал по плечу, чем весьма удивил.

Суд заседал много дней подряд. Екатерина держалась своего решения не присутствовать на нем, епископ Фишер рассказывал ей, как развиваются события. Казалось, бóльшую часть времени обе стороны занимались прениями по поводу того, был ли окончательно заключен ее первый брак.

Однажды вечером Фишер остался ужинать в покоях Екатерины.

– Защитники короля говорят, что ваш брак с самого начала был незаконен, потому что вы плотски познали принца Артура, – сказал он ей, как только удалились слуги.

– Это неправда! – запротестовала Екатерина, потом вспомнила о правилах хорошего тона и передала епископу блюдо с зеленью. – Сколько еще раз мне придется повторять это?

– Мадам, я сказал им, что это весьма сомнительно, – поддержал ее Фишер и положил себе в тарелку пару листочков салата. – От Уорхэма мало пользы – он мог бы с тем же успехом представлять интересы короля, такими убедительными аргументами сыплет! Молодой священник Ридли, который помогает мне, считает отвратительным детальное обсуждение вашей частной жизни в открытом судебном процессе.

– Пускай, – горячо отозвалась Екатерина, – принимая во внимание характер дела, у меня нет иного выбора, кроме как терпеть это. По крайней мере, мне не приходится все это выслушивать.

– Что раздражает меня больше всего, – сказал Фишер, – так это полная убежденность короля в том, что, если он возьмет себе вторую жену, Небеса непременно пошлют ему сына. Так и тянет спросить его: «Кто обещал вам принца?»

– Без сомнения, госпожа Анна.

Аскетическое лицо епископа скривилось в неком подобии усмешки.

– Тогда остается под вопросом, согласятся ли на это Небеса!

Однажды утром в конце июня Екатерину ждал сюрприз: к ней зашел Генрих. Он выглядел возбужденным и раздражительным, но вел себя достаточно вежливо, даже одобрил ее платье из черного дамаста с рукавами из серебряной парчи.

– Рад видеть вас так по-королевски одетой, Кейт, потому что я хочу, чтобы вы вместе со мной отправились к Черным Братьям. Легаты ничуть не приблизились к вынесению решения, они топчутся все на том же месте, что и в первый день заседания, а нам обоим нужно, чтобы дело завершилось. – Он протянул ей руку. – Вы идете?

– Если это необходимо, – ответила она и позволила ему увести себя.

Снова они сели на свои троны, и Генрих обратился к кардиналам.

– Королева и я – мы оба устали ожидать вердикта. Мы просим вас наконец-то завершить дело. Я нахожусь в таком смятении духа, что не могу взяться ни за какие дела, которые пошли бы на пользу моим людям и моему королевству.

Екатерина ничего не сказала, но по кивку Фишера встала и заявила, что не отступится от своего желания обратиться за решением в Рим. Генрих сердито глянул на нее, но сдержался и не обрушил упреков на упрямую супругу, пока они не оказались наедине в ее покоях.

– Обращение в Рим лишь затянет это проклятое дело! – рычал он. – О чем вы думаете, Кейт? Почему вам надо все так усложнять?

– А почему вам надо подвергать сомнению законность такого прекрасного брака?

– Не начинайте снова! – почти проорал Генрих и в ярости выскочил из комнаты.

– Король явно зашел очень далеко в поисках свидетелей вашей брачной ночи с принцем Артуром, – сказал Екатерине Фишер во время следующего визита к ней. – Сегодня показания давали девятнадцать человек. Я не стану повторять их утверждения, потому что это задело бы чувства вашей милости и вообще оскорбительно для любого добропорядочного человека. Тем не менее ни одно из свидетельств не было признано убедительным, а большинство и вовсе оказалось передачей разных слухов. Самым отвратительным было видеть престарелых лордов, которые выстроились в очередь, чтобы засвидетельствовать: в возрасте принца Артура они обладали мужской потенцией. Думаю, легаты разделяли со мной это мнение. Разумеется, некоторые из свидетелей принадлежали к клике Болейн. Один из них – брат госпожи Анны, который еще даже не родился к моменту вашего первого брака, а остальные, боюсь, подкуплены. Думаю, вас порадует новость о юном Ридли. Он четко заявил, что ваша милость много раз говорили о незавершенности вашего первого брака. Я, разумеется, подтвердил это.

– Вы всегда были мне верным другом, мой добрый епископ. Скажите честно, как вы думаете, у нас еще остался шанс выиграть дело?

– Думаю, наше упорство в утверждении законности брака имеет значительный вес для многих. Даже кардинал Кампеджо, кажется, относится к этому одобрительно.

– Тогда почему он не выносит решение? Это тянется уже так долго.

– Он должен выслушать все свидетельства, какими бы они ни были. Думаю, откладывание решения доводит короля до крайних пределов терпения. Мне говорили, что он вызывал Уолси во дворец Брайдуэлл и распекал его больше четырех часов. Многие слышали крики и ругань, а я стоял и ждал барку на ступенях монастыря Черных Братьев, когда появился кардинал и сел в свою. Выглядел он нездоровым. Епископ Карлайла тоже был на пристани и попытался завести с ним любезный разговор: заметил, что сегодня жаркий день. Кардинал согласился и добавил, что если бы епископа взгрели так же, как его, он бы сказал, что день очень жаркий. Я никогда и не думал испытывать жалость к Уолси, но полагаю, хотя он и старается изо всех сил угодить королю, разногласия между ними слишком велики.

– Он в трудном положении, – признала Екатерина.

Фишер встал:

– Что ж, мадам, мне нужно идти готовить бумаги на завтра. Молю вас, постарайтесь не тревожиться. Наши дела идут даже лучше, чем я надеялся.

Екатерина призвала фрейлин, все достали пяльцы и взялись за работу, сопровождая ее разговором. Этот тихий вечер за простым занятием, которое отвлекало от тревог и давало простор для размышлений о предметах более приятных, чем отравлявшая ей жизнь судебная тяжба, радовал Екатерину.

Не прошло и часа, как явился слуга сказать, что Уолси и Кампеджо ожидают королеву в приемной. Екатерина встала, приказала фрейлинам сопровождать ее и пошла приветствовать визитеров.

– Добро пожаловать, господа. Видите, чем я занимаюсь. – Она сняла с шеи длинный моток белых шелковых нитей. – Так я провожу время со своими девушками.

– Мадам, не могли бы мы поговорить с вами наедине? – спросил Уолси.

Он выглядел старым и больным, к тому же был необычайно взволнован.

– Мой господин, если у вас есть что сказать, говорите открыто при этих женщинах, я не страшусь ничего, что вы можете сообщить или наговорить обо мне, и предпочитаю, чтобы весь мир видел и слышал это.

– Мадам, – с видимой неохотой произнес Уолси, – мы пришли по приказанию короля, дабы узнать, что вы намерены предпринять в связи с этим делом между вами и королем, а также поделиться своим мнением и советами на этот счет.

Екатерина повернулась к Кампеджо.

– Разве хоть один англичанин даст мне добрый совет и поддержит меня, если это противоречит желаниям короля? – спросила она, сожалея о том, что здесь нет Фишера, который мог бы говорить от ее лица. – Увы, господа мои, я бедная женщина, мне недостает ума и понимания, чтобы дать ответ столь мудрым мужам, как вы, по такому важному делу.

Уолси совсем спал с лица, будто вот-вот упадет в обморок, и Екатерина сжалилась над ним.

– Давайте пройдем в мои покои, – сказала Екатерина, взяла его за руку и повела.

Кампеджо и фрейлины потянулись следом.

– Благодарю вас за вашу доброту, мадам, – сказал Уолси, погружаясь в указанное ему кресло. – Это был довольно утомительный день. – Кардинал промокнул платком лоб. – Король желает, чтобы вы передали дело в его руки. Он опасаяется, что если дело обернется против вас, то может последовать судебный приговор, и тогда на вас падет позор. Его милость хочет избежать этого. Он просит вас, как свою супругу, доверить ему решение.

– Но он пытается доказать, что я ему не жена, – возразила Екатерина. – Он не может хотеть того и другого одновременно. А что касается судебного приговора, которым вы мне грозите, нет такого преступления, в котором меня могли бы обвинить.

– Возможно, мне следовало назвать это осуждением, а не приговором. Если дело обернется против вас и вы будете настаивать на продолжении прелюбодейного брака, мы, легаты, и, возможно, даже его святейшество, склонимся к необходимости вынести предупреждение…

Екатерина взорвалась:

– Богу известно, и вам тоже: мой брак не прелюбодейство! Я – верная жена короля и останусь ею до конца своих дней!

Повисла тишина. Кардиналы в отчаянии смотрели друг на друга.

– Мадам, мы передадим ваш ответ королю, – сказал Уолси, поднимаясь на ноги.

На том они оба и удалились.

Шла третья неделя знойного, душного июля. Екатерина жаждала покинуть Лондон и отправиться в деревню, где воздух был свежее, не разносилось зловоние от реки и переполненных людьми улиц и где не было угрозы чумы. Казалось, слушание дела никогда не закончится. Но вдруг, задолго до того, как Екатерина ожидала его прихода, явился Фишер. Куда девалась его обычная суровость!

– Победа, мадам, победа!

– Суд принял мою сторону?! – воскликнула Екатерина, не в силах поверить.

– Нет, мадам, но ваша просьба удовлетворена: дело передано в Рим. Решение вынесет его святейшество самолично.

Это было не совсем то, на что она надеялась, однако у нее и Марии появлялось преимущество в споре. Сердце Екатерины исполнилось благодарностью.

– Расскажите мне, что случилось.

– Стали заметны признаки того, что кардинал Кампеджо готов вынести приговор, и король пришел в суд с герцогом Саффолком, надеясь услышать желаемое. Однако Кампеджо встал и заявил, что не примет поспешного решения, пока не обсудит все обстоятельства дела с папой, потому что истину в этом деле установить трудно. А потом он отложил суд, сказав, что возвращает дело в Рим. Что ж, мадам, хотел бы я видеть вас там. Король поднялся и вышел из зала мрачнее грозовой тучи, а потом в суде поднялся переполох. Герцог Саффолк клялся и божился, что старая пословица верна и что в Англии никогда не будет счастья, пока среди нас находятся кардиналы. А Уолси напомнил ему, что если бы он, простой кардинал, не пришел на помощь, когда герцог женился на сестре короля, то Саффолк лишился бы и головы, и языка, которым сейчас поносит его.

– Да, плохи дела Уолси, – заметила Екатерина. – Для него это тяжелое поражение, он может лишиться благосклонности короля.

И снова она почувствовала легкий приступ жалости к своему давнему врагу.

– Вид у него был ошарашенный, – сказал ей Фишер. – Пока длилась вся эта бурная сцена, легаты сидели и смотрели друг на друга в высочайшем изумлении.

– Кампеджо бояться нечего, он может вернуться в Рим. А вот Уолси придется остаться и вынести испепеляющий гнев короля.

– Несомненно, король воспринял это разочарование с большим неудовольствием, что неудивительно. Папский суд не соберется на заседание до октября, и дело будет разбираться медленно, так что, вполне вероятно, пройдут месяцы, если не годы, прежде чем папа придет к какому-нибудь решению. Не беспокойтесь, мадам, его святейшество сейчас в дружбе с императором, и приговор, вероятно, будет вынесен в вашу пользу.

Внезапно снаружи началась какая-то суматоха. Раздались громкие голоса, потом дверь распахнулась – на пороге встал Генрих.

– Епископ, вон! – рявкнул он на Фишера.

Тот нахмурился, отвесил поклон и вышел. Генрих захлопнул за ним дверь.

– Это все ваших рук дело! – сказал он Екатерине. – Вы слали свои просьбы в Рим, и теперь вынесение приговора снова откладывается! Вы думаете, мое королевское достоинство не пострадает, если меня вызовут предстать перед папским судом? Боже, ни мои дворяне, ни мои подданные никогда этого не допустят! Говорю вам, мадам, если я поеду в Рим, то только во главе огромной армии, а не как искатель правосудия!

– По крайней мере, это будет беспристрастное правосудие!

– Что? Когда папа заодно с императором, а Карл собирается подписать мирный договор с Франциском? Вы понимаете, что из-за этого я стану изгоем? Какой беспристрастный суд ждет меня там?

– Папа примет единственно верное решение.

– Папа такой же человек, как все мы, и способен совершать ошибки, как его предшественник, который дал это разрешение.

Екатерина была поражена:

– Это ересь! Вы подвергаете сомнению власть Святого престола – власть, доверенную ему самим нашим Господом!

– Кейт, Святой престол развращен и продажен. Все знают это. В Ватикане всё решают деньги и власть. Теперь мне ясно, что тогда, в тысяча пятьсот третьем году, когда папа Юлий выдал разрешение, дело наверняка решили деньги. У него не было права санкционировать такой брак. Священное Писание ясно говорит об этом.

– Почему вы постоянно перетолковываете Писание?! – воскликнула Екатерина.

– Тише, женщина! – Генрих побагровел от ярости. – Я больше не собираюсь спорить с вами, раз вы отказываетесь признавать очевидное. Завтра мы отправимся в Гринвич, а потом я забираю Анну объезжать королевство, и мы проведем вместе охотничий сезон. А вы, мадам, можете распоряжаться собой, как вам угодно!

Глава 26

1529–1530 годы

Несмотря на весь свой гнев, Генрих в конце концов смягчился и вызвал опальную супругу в Вудсток, чтобы она присоединилась к королевскому туру по стране. Екатерина подозревала, что произошло это вовсе не из-за возвращения к ней милостей Генриха, не из внимания и заботы о чувствах отвергнутой супруги, а из-за неодобрения, которое открыто выказывали подданные, видя, как их правитель красуется повсюду со своей любовницей вместо жены.

Екатерина не хотела ехать в Вудсток – туда, где прошли счастливые для нее дни. Ей противно было видеть Генриха с Анной, и она понимала, что оба они будут настроены по отношению к ней враждебно. Она предпочла бы повидаться с Марией, по которой сильно соскучилась, но должна была слушаться короля как его супруга, поэтому отдала распоряжение собираться и ехать. Пока скромная процессия двигалась по улицам, дремлющим под солнцем позднего лета, Екатерина размышляла о том, что ей повезло больше, чем Уолси. До нее доходили слухи, что кардинал впал в немилость и удалился в свое поместье Мор в Хартфордшире. Большинство людей сходились во мнении, что вина за неудачу суда легатов лежала на Уолси.

Генрих принял Екатерину холодно. Весь он был напитан подавляемой злостью, которая все возрастала в последние месяцы, и Екатерина это чувствовала. Анна Болейн старательно избегала ее, но, когда они сталкивались лицом к лицу, темные глаза фаворитки сверкали неприкрытой злобой. Екатерина была только рада, что Мария не присутствует при дворе и избавлена от необходимости созерцать эти сцены женского недоброжелательства.

Атмосфера стала еще более напряженной, когда Генриху был доставлен вызов предстать перед папским судом. Последовал новый взрыв бешенства. Наблюдая это, Екатерина трепетала. Она опасалась, что перенесение дела в Рим еще сильнее отвратит Генриха от Святого престола. Кроме того, ее тяготили размышления о созыве парламента, намеченном королем на ноябрь. Что он теперь задумал? Мария, прямодушная как обычно, придерживалась мнения, что король осуществит развод собственной властью. Екатерина отвергла такое предположение: он не осмелится. Однако в те дни Генрих находился в каком-то странном, бунтарском расположении духа. Кто знает, на что он мог решиться?

Накрытые этим все сгущающимся облаком недовольства, в сентябре они прибыли праздновать Рождество Богородицы в старое королевское охотничье поместье Графтон-Реджис. Сразу вслед за двором явился кардинал Кампеджо – просить у короля формальный отпуск перед возвращением в Рим. Екатерина наблюдала за его прибытием из окна, выходившего на двор. С ним был Уолси – она этого не ожидала, – хотя, разумеется, по правилам присутствовать должны были оба легата.

Двое мужчин, оба седовласые и осанистые, слезли с коней у ворот, слуги поспешили проводить Кампеджо в подготовленные для него комнаты. Но никто не подошел к Уолси, и тот, потерянный, остался стоять посреди двора. За последние месяцы он заметно сдал и превратился в старика, ссохшегося и неуверенного. От его надменности и следа не осталось. Кардинал выглядел жалко. Тронутая его плачевным положением, Екатерина поймала себя на желании, чтобы кто-нибудь пришел к нему на помощь. Потом она увидела сэра Генри Норриса, хранителя королевского стула и большого друга Генриха. С виноватым лицом Норрис подошел к Уолси, мужчины разговорились, и Норрис повел кардинала в сторону своего жилища.

Ближе к вечеру Екатерина заняла место рядом с Генрихом в заново отделанном средневековом зале, где король должен был принимать кардиналов. Народу собралось множество, госпожа Анна отсутствовала, но ее партия была представлена в полной силе. Герцоги Норфолк и Саффолк, ее брат Джордж и целая стая приближенных Болейн рыскали повсюду, как хищники, жаждущие крови. Они пристально наблюдали за королем и наслаждались сконфуженным видом Уолси, когда кардиналы приблизились к трону и пали на колени.

Однако Генрих удивил всех. Возвысив голос, он произнес:

– Милорд кардинал! Мы вас очень ждали!

И даже спустился с помоста, помог Уолси подняться, потом отвел старика к окну и там наедине переговорил с ним. Екатерина поддерживала вежливую беседу с Кампеджо, отмечала про себя, как омрачились лица у членов партии Болейн, и старалась сдержать улыбку. Потом она услышала, как Генрих весьма добродушно сказал Уолси:

– Теперь отужинайте, а после я продолжу разговор с вами.

В этот момент Норфолк и Джордж Болейн немедленно покинули зал. Без сомнения, спешили доложить обстановку госпоже Анне.

Екатерина ужинала в одиночестве, ей прислуживали лишь сестры Отвелл. Они подавали на стол и были очень довольны собой: в новых платьях из темно-желтого дамаста на бархатной подкладке, которые Екатерина приказала сшить всем своим служанкам, девушки выглядели великолепно. Екатерина полагала, что Генрих сейчас с Анной. Но когда она позднее вышла в сад, то, упиваясь ароматным вечерним воздухом и уединением, подняла взгляд и увидела в окне силуэты увлеченных беседой Генриха и Уолси. Что это может предвещать? – с некоторым беспокойством подумала она. Неужели кардинал снова в фаворе? Если так, то из чувства благодарности он, без сомнения, удвоит усилия, чтобы добиться для короля желаемого. А Уолси был человеком умным…

На следующее утро кардинал заседал в совете вместе с королем, отчего среди сторонников Анны поднялся ропот. Атмосфера была ледяная. Но тут явилась госпожа Болейн, всем своим видом выражая беспечность: она отдавала короткие распоряжения относительно пикника, который устраивали на открытом воздухе перед вечерней охотой. Генрих деловито удалился вместе с ней, на глазах у всех тепло распрощавшись с Уолси.

– Я вернусь еще до вашего отъезда в Лондон, – сказал король.

Но он не вернулся. Назначенный для прибытия с охоты час наступил и миновал. Кардиналы ждали, когда смогут покинуть Графтон, оттягивали отъезд, насколько могли осмелиться, ведь приближалась ночь и дороги становились опасными. Екатерина старалась как могла развлечь стариков и чувствовала нараставшее беспокойство Уолси. От разочарования у него опустились плечи, а еще немного погодя кардинал неохотно поднялся с намерением ее оставить. Он вновь превратился в побитого жизнью старика.

– Я надеялся повидаться с королем перед отъездом, – сказал Уолси.

– Ваше преосвященство, скоро это произойдет, – ответила Екатерина с большей уверенностью, чем чувствовала на самом деле.

– Нет, мадам. Ночная кукушка владеет им. Она ищет моей погибели. Король больше за мной не пришлет.

Екатерина не нашла слов для ответа. Она знала: Уолси прав.

Спустя пару часов вернулись охотники. Госпожа Анна пребывала в исключительно хорошем настроении, сверкала в сторону Генриха своими темными очами, а тот отвечал ей голодным взглядом, полным обожания. Вид у нее был победоносный.

Екатерина подавила в себе отвращение.

– Кардиналы уехали, – сообщила она. – Они надеялись увидеться с вашей милостью и очень сожалели, что не могут больше откладывать отъезд.

– Приятно видеть их удаляющиеся спины, – бросил Генрих.

Екатерина не получала сведений о том, что император назначил в Англию нового посланника, а потому была приятно удивлена, когда в Графтоне ей представили Юстаса Шапуи, человека лет сорока в черной мантии. Долгие месяцы ей не хватало верного помощника, такого, каким был Мендоса. И теперь, познакомившись с темноволосым адвокатом-клириком из Савойи, которого Карл прислал представлять его и ее интересы, увидев его спокойное лицо с большими добрыми глазами и крупным носом, она за несколько минут разговора с ним поняла, что нашла еще одного преданного сторонника.

– Его императорское величество хотел бы сделать для вас гораздо больше, – сказал Шапуи, – но турки стоят у ворот Вены, и он должен задействовать все свои силы, чтобы отвратить нападение. Тем не менее мы уверены в том, что папа очень скоро вынесет решение, а в ожидании этого, если ваше высочество что-либо заботит, вы можете полагаться на меня. Постараюсь помочь вам справиться с любыми трудностями, – с живой уверенностью говорил он.

– Я никогда не соглашусь на использование военной силы против моего мужа-короля, – сказала Екатерина, тронутая пылкостью нового посла, но встревоженная тем, что крылось за его словами.

– Ваше высочество, не беспокойтесь, мой господин надеется, что до этого не дойдет. Он просил меня использовать мягкость и дружелюбие, чтобы восстановить согласие между вашей милостью и королем.

– Увы, боюсь, король не станет вас слушать. Кардинал Кампеджо пытался убедить его, но из этого ничего не вышло.

– Попробовать снова не повредит, ваше высочество. – Шапуи улыбнулся. – Я слышал, мой предшественник испытывал трудности с тем, чтобы говорить с вами наедине.

– Кардинал подсылал своих шпионов следить за мной, но сейчас их нет.

Шапуи понизил голос:

– Поговаривают, ваше высочество, что с кардиналом покончено. Леди – вы знаете, о ком я, – так пожелала, а уже ясно, что верховодит всем она.

Екатерину впечатлило, как быстро и насколько проницательно новый посол оценил положение дел.

– Она здесь всевластна, так что я не смогу обрести покоя, пока мое дело не решится в Риме.

– Я уверен, император обеспечит его благополучный исход, причем очень скоро.

– Дай Бог, чтобы это случилось побыстрее. Я беспокоилась, не собирается ли его святейшество откладывать вынесение вердикта в надежде, что проблема решится сама собой.

– Судя по тому, что я успел заметить, король сильно привязан к этой леди, и остается с сожалением признать: едва ли такое возможно. Но успокойтесь, ваше высочество, конец ваших страданий недалек.

Екатерина не удивилась, услышав о лишении Уолси поста лорд-канцлера и о том, что за принятие должности папского легата в далеком 1518 году его признали виновным в привнесении на территорию Англии незаконной иностранной власти. За это его земли и имущество были конфискованы, а самому кардиналу было приказано удалиться в свой дом в Эшере. «Вот как падают гиганты», – подумала Екатерина. Но чувства победы не было. Было лишь сочувствие к стареющему кардиналу, который изо всех сил старался услужить королю и потерпел неудачу.

Ликующий Генрих присвоил себе Йоркский дворец, лондонский особняк Уолси.

– Он готовит жилье для нее, – фыркнула Мария. – Дом переименуют в Уайтхолл.

– Представляю, какая это для нее радость, там ведь нет покоев королевы, а она уже долгое время отказывается признавать мое старшинство, – сказала Екатерина. – Что ж, к счастью, мне не придется видеть, как она управляет своим двором, будто уже заняла мое место.

Когда осенью двор переехал в Гринвич, Шапуи вновь пришел повидаться с Екатериной. Вид у него был встревоженный. Королева попросила фрейлин удалиться – мало ли что он мог сказать? – и жестом пригласила посла сесть рядом с ней у камина.

– Ваше высочество, через месяц соберется парламент. Боюсь, что-то затевается против вас.

– Я тоже этого опасаюсь, – призналась Екатерина.

В последнее время Генрих был непредсказуем. Один день он вел себя как обычно, на следующий становился враждебным и жестоким. Он был одержим идеей, что его чего-то лишают. Екатерина была уверена: он ни перед чем не остановится, лишь бы обладать Анной, и полагала, что вполне естественным следующим шагом с его стороны станет подчинение парламента своей воле.

Элизабет Стаффорд, герцогиня Норфолк, имела влиятельных друзей в верхах и предупредила Екатерину, что Генрих применяет свои методы убеждения к нескольким лордам, известным нерешительностью.

– Мой супруг так умело разыграл свои карты, что, скорее всего, наберет большинство голосов, – сказала Екатерина Шапуи. – Он может поддаться искушению получить таким способом то, чего ему не удалось добиться другими средствами.

– Его величество прогнал единственного человека, который был способен помочь ему в этом.

– Бедный Уолси, мне жаль его. Я молюсь о том, чтобы король оставил его в покое.

– Это вряд ли, ваше высочество, если тут замешана партия Леди. Но у меня есть и более приятные новости. Я только что узнал о новом назначении: вместо Уолси король поставил канцлером сэра Томаса Мора. Он честный и образованный человек, к тому же верный слуга вашего высочества.

Сердце Екатерины подскочило от радости. Это была наилучшая замена Уолси. Мор наверняка окажет на Генриха влияние, сдержит его, ведь король глубоко уважал этого ученого мужа.

– Новость и правда отличная! – согласилась она.

После ухода Шапуи Екатерина немедленно послала за сэром Томасом. Как только Мора ввели к ней, она поднялась ему навстречу с улыбкой:

– Я слышала, вас можно поздравить, сэр Томас. Не могу выразить, как я рада была узнать о вашем повышении.

– Это большая честь, которой я недостоин, – ответил Мор, и на его выразительном лице проступила озабоченность. – И я боюсь, это приманка, чтобы добыть желаемое. Король явно хочет заручиться моей поддержкой в своем Великом деле. Не будучи знатоком церковного права, я никогда не вмешивался в процессы о разводах, тем не менее его милость долго убеждал меня принять его сторону. Увы, я не могу этого сделать даже сейчас, и это огорчает нас обоих. Боюсь, он разочаровался во мне.

Само собой, Генрих испытал разочарование. Мор был известен по всему христианскому миру, его ученость и мудрость уважали всюду. Поддержка сэра Томаса для короля была бы неоценимой.

– Он давил на вас?

– Нет, мадам. Заверил в своем нежелании заставлять меня говорить или делать что-либо против моей совести; сказал, что я прежде всего должен быть в согласии с Богом, а потом уже с ним. Однако настроение короля может измениться, что нередко случается в эти дни. Теперь вы можете видеть, отчего я с неохотой принимаю пост канцлера. Это будет нелегкая работа. Владыка Норфолка, мой друг, теперь стал лордом – президентом совета, но он дядя госпожи Анны, а она стоит превыше всех. Ее брат хвастается, что лорды не имеют никакого влияния, если она не соблаговолит допустить их до этого.

– Тут нет ничего нового. Гордыня в конце концов приведет ее к погибели. Король рано или поздно воспротивится ее вмешательству в дела.

Мор покачал головой:

– Увы, боюсь, до этого дня еще очень далеко. Вы наверняка уже слышали, что Болейны взяли к себе нового священника?

– Почему я должна знать об этом?

– Потому что это может оказаться важным. Человека этого зовут Томас Кранмер. Секретарь короля, доктор Гардинер, познакомился с ним, когда месяц назад, возвращаясь из Рима, останавливался в аббатстве Уолтхэм.

– Что он делал в Риме?

– Он был там по делам короля, но я подозреваю, что его святейшество не пойдет на уступки. Однако гораздо больше меня беспокоит влияние этого доктора Кранмера: он опасный радикал и высказался в том духе, что дело короля должно быть изучено образованными докторами в университетах Европы, а не папой. Когда король услышал это от Гардинера, то вызвал к себе Кранмера, чтобы познакомиться с ним, и этот человек теперь пишет трактат, в котором излагает свои взгляды. Стоит ли говорить о том, что партия госпожи Анны заискивает перед ним и ее отец сделал Кранмера своим священником.

Екатерина нахмурилась:

– Мне это не нравится. Тут пахнет ересью. Даже если все университеты выступят на стороне моего супруга, только папа может расторгнуть наш брак. Но что, если король начнет действовать без позволения папы? В каком положении окажусь я в глазах Церкви? А Мария?

Мор снова покачал головой:

– Признаться честно, ваша милость, я не могу тут ничего сказать. Боюсь, весь христианский мир перевернется вверх тормашками. Надеюсь, вы помните мои слова, сказанные много лет назад: если лев сознает свою силу, его трудно сдерживать. Кардинала теперь нет, и король намерен стать полновластным правителем в своем королевстве.

Генрих и Анна вместе въехали во дворец Уайтхолл. Екатерина не могла закрыть глаза на это, а ее фрейлины были потрясены.

– У нее свита как у королевы, она появляется всюду, разодетая по-королевски, и оказывает покровительство, как королева! – возмущалась Элизабет Стаффорд, вздергивая свой аристократический носик. – Ваша милость должны быть там, рядом с королем, а не сидеть всеми покинутой здесь, в Гринвиче!

Екатерина вздохнула. Что она могла поделать?

– Госпожа Анна изображает из себя благочестивую праведницу! – с презрительной усмешкой вставила слово Мария. – Говорят, изображает перед всеми, что увлечена чтением Посланий святого Павла, но не делает секрета из того, что ненавидит всех священников и не испытывает любви к папе.

– Она еретичка и доведет короля до греха, если он не остережется, – сказала Екатерина.

Сердце у нее обливалось кровью за человека, который прежде защищал Святой престол от подобных атак.

– Я слышала, она жалуется, что устройство ее будущего так долго откладывается и этому не видно конца, – сообщила Элизабет Стаффорд.

– Я и сама могу сказать то же самое, – сухо заметила Екатерина, – хотя странно мне оказаться в одном лагере с госпожой Анной.

– Но, мадам, – отозвалась Элизабет, – вы сносите все терпеливо. Она же затевает месть. Вам надо быть настороже.

– Она опасна, – заметила маркиза Дорсет, – и знает, что у нее есть только любовь короля, и ничего больше. Влиятельных друзей за границей она не имеет, но зато развила в себе талант обзаводиться врагами!

«Если бы только Генрих не был таким слепцом», – подумала Екатерина.

Сидя у огня, Екатерина вышивала ворот рубашки Генриха – черная нить по белому полотну. Этим искусством она славилась. Ей нравилось заниматься простой домашней работой – для него, как она делала всегда: создавалась видимость, что все идет нормально.

После открытия сессии парламента Генрих с Анной вернулся в Гринвич и, казалось, прилагал усилия к тому, чтобы убедить окружающих, будто остается в хороших отношениях с Екатериной. Он звал ее с собой всякий раз, как появлялся на публике, и оба они заботились о том, чтобы не только соблюдать этикет, но и являть супружеское согласие. Было утомительно сохранять маску спокойного достоинства, когда чувства взвинчены. Находиться рядом с Генрихом, зная, что он предпочел бы не видеть ее вовсе, было мучением.

– Ваша снисходительность превосходит человеческие возможности! – возмущалась Мария, сердито глядя на рубашку, над которой трудилась госпожа. – Это притворство короля имеет целью убедить папу и с ним весь мир, будто он искренне любит вас.

Екатерина поморщилась. Иногда Мария бывала слишком прямолинейной. Но она говорила правду, потому что Генрих вообще не приближался к королеве, кроме как на людях. Поэтому Екатерина была крайне удивлена, когда однажды ветреным ноябрьским днем он явился в ее покои обедать.

Она приветствовала супруга с улыбкой, в которой светилась надежда, и поспешила поднести ему только что законченную рубашку. Он поблагодарил ее, но было ясно: этот визит не простая дань вежливости. Как только оленина была подана и слуги удалились, Генрих заговорил о том, что утратил всякие иллюзии относительно Святого престола.

– Я оставлен Церковью Рима, – жалобно произнес он. – Разумеется, это все политика. Ватикан – трясина продажности. И вы, Кейт, не помогаете мне. Вы не понимаете моих разочарований.

Вдруг у Екатерины пропала всякая охота к еде.

– Я все время пыталась понять, почему вы это делаете, но так и не смогла согласиться с вами, – сказала она, откладывая нож.

Генрих сверкнул на нее глазами и сердито сказал:

– Вы старались недостаточно хорошо! Мне нужен наследник, а этого никто не принимает в расчет. Климент у Карла в кармане, а вы меня не освободите.

– Даже если бы наш брак был незаконен, я бы не хотела видеть, как вы позорите себя женитьбой на женщине, которая оскандалилась на весь христианский мир! – тихо проговорила Екатерина. – Вы никогда не думали, что при этом станет с Марией? А я думала! Богу известно, из-за этого Великого дела я прошла через муки адовы на земле, и я чувствую, что со мной обходятся очень плохо, потому как меня лишили возможности общаться с дочерью. Ведь я не смею привезти ее ко двору, опасаясь того, что она здесь увидит. И я одинока. Вы ко мне совсем не заходите.

Генрих грохнул кубком об стол:

– У вас нет причин жаловаться на плохое обращение, Кейт, вы все еще королева, хозяйка в своем собственном дворе и можете делать, что вам угодно. Не обвиняйте меня в том, что я не думаю о Марии. Я тоже считаю, ей лучше сейчас не бывать при дворе. А вас я не посещал потому, что был очень занят. Кардинал оставил дела в большом беспорядке. И я вам не законный супруг. Меня в этом уверяли многие ученые доктора.

– Доктора! – воскликнула Екатерина, начиная горячиться. – Вы сами прекрасно знаете, без помощи всяких докторов, что вы мой муж и ваше дело не имеет под собой никаких оснований. Меня не волнует мнение ваших докторов!

Генрих вспыхнул. Глаза его пылали злобой.

– Предупреждаю вас, мадам, я намерен опросить университеты и узнать их мнение насчет моего дела, и, если они выскажутся в мою пользу, я не замедлю отправить их заключение в Рим. А затем, если папа не объявит наш брак недействительным и не аннулирует его, я обвиню его в ереси и женюсь, на ком захочу!

Екатерина пришла в ужас, слыша, как король произносит такие речи, и про себя взмолилась: пусть все это окажется пустыми угрозами!

– Вы знаете, чего стоят мнения университетов в противовес авторитету Рима, – сказала она ему, – и вам также известно, что лучшие адвокаты Европы высказались в мою поддержку. Позвольте и мне собрать мнения, как делаете вы, и на доводы каждого вашего доктора или адвоката я найду тысячу подтверждений того, что наш брак законен.

Генрих встал, лицо его побагровело.

– Я не останусь здесь выслушивать ваши злые речи! – прорычал он. – Пойду поищу себе более приятную компанию.

Громко топая, он вышел и захлопнул за собой дверь. Рубашка, которую Екатерина много часов вышивала с любовью, осталась лежать на полу.

Екатерина пребывала в большой печали. Казалось, основания ее мира рушились. Угрозы Генриха привели в трепет все ее существо до самых глубин. Теперь она беспокоилась не только о спасении души супруга, но и о будущем всего христианского мира. Ведь если короли вроде Генриха начнут ставить под сомнение авторитет и власть папы, трудно даже представить, к каким ужасным последствиям это приведет!

Екатерина печально размышляла об этом, когда у нее попросил аудиенции Шапуи.

– Нет ли известий из Рима? – спросила она, но по выражению лица собеседника поняла, что нет.

– Король сделал отца Леди герцогом Уилтширским, и теперь все должны величать ее леди Анной Болейн. Ее брат тем временем становится лордом Рочфордом.

«Генрих готовит ее к тому, чтобы сделать королевой, – подумала Екатерина. – Жениться на дочери герцога не так унизительно, как взять в жены дочь рыцаря. Да поможет нам Бог!»

Она предложила Шапуи сесть.

– Король устроил в Уайтхолле банкет, чтобы отпраздновать это событие, и Леди сидела рядом с ним на троне королевы, – рассказывал посол. – Сожалею, что эти новости приходится сообщать вам именно мне, но, мадам, это очень напоминало свадебный банкет. Были и танцы, и возлияния, казалось, не хватало только священника, чтобы раздать обручальные кольца и произнести благословение.

Екатерину замутило.

– Я не хочу этого слышать.

– На это нельзя закрыть глаза, мадам, – беспомощно развел руками Шапуи. – Король настолько ослеплен страстью, что я боюсь, как бы в один прекрасный день не произошло какого-нибудь безобразия.

– Я тоже этого боюсь, – призналась Екатерина. – Думаю, дело теперь не в том, что способен совершить король, но в том, что он совершит.

Был канун Рождества. Екатерина с Марией и Генрихом наблюдала за тем, как в главный зал с веселыми шутками вносят святочное бревно и кладут в очаг, где оно будет гореть все праздники. Правда, Генриху, похоже, это не доставляло никакого удовольствия. Весь вечер он ершился, без сомнения, потому, что его зазноба уехала в Хивер, а из Рима до сих пор не поступало новостей. Екатерина заметила, что Мария наблюдает за отцом с выражением недоумения на задумчивом маленьком личике. Королева неустанно молилась о том, чтобы Климент как можно скорее сказал свое слово: только это могло удержать Генриха от опрометчивых поступков.

К концу вечера, когда Мария отправилась в постель, королю и королеве подали гиппокрас и марципановые конфеты. Екатерина приняла их с улыбкой.

– Не знаю, отчего у вас такой счастливый вид, – пробормотал Генрих. – Вам стоило бы задуматься о своем будущем.

Голос его звучал невнятно: Генрих был немного пьян.

– Я постоянно думаю о нем.

– Тогда поразмыслите вот о чем: если папа вынесет решение против меня, я к нему не прислушаюсь.

– Сир! – прошипела Екатерина. – Не могу поверить, что слышу такое. Молю вас, подумайте о своих словах и не забывайте о спасении вашей души.

– О, я знаю, о чем говорю, мадам, – угрожающим тоном ответил Генрих. – Мне бы хотелось, чтобы вы поняли: я высоко ценю и уважаю Церковь Англии, так же как люди по ту сторону пролива ценят Святой престол. И если меня вынудят к этому, то я оторву ее от Рима.

Екатерина собралась с духом:

– Сир, это было бы противно всем истинно верующим, и я не могу поверить в искренность ваших намерений.

Это пьяная болтовня, не более!

– А вы не считаете, что столь долгое молчание папы – доказательство, что мое дело намеренно положили под сукно? А раз так, почему бы мне не взять инициативу в свои руки?

– Я умоляю вас подождать! – не отступалась Екатерина, стараясь не повышать голоса, потому что люди вокруг с любопытством присматривались к ним.

– Я не могу и не буду ждать ни дня больше! – артачился Генрих.

– Означает ли это, что вы окончательно оформили свои отношения с леди Анной? – Екатерина удивилась собственной дерзости, но этот вопрос должен был быть задан.

– Нет! – накинулся на нее Генрих. – А очень хотелось бы!

– Король утверждает, что она не его любовница, – сказала Екатерина Шапуи два дня спустя, когда тот попросил о срочной аудиенции. – Не знаю, верить ли этому.

– Многие говорят, что любовница, хотя это ничего не меняет, лишь подтверждает всеобщее невысокое мнение о ней. Но я пришел сообщить вашей милости нечто такое, что может вам помочь. Соглядатаи донесли мне, что король некогда домогался ее сестры.

– Марии Кэри? – Екатерина не могла в это поверить. – Никогда!

– Очевидно, что это правда. По слухам, один из ее детей – от короля.

– Мой добрый друг, я не стану полагаться на слухи. Люди наболтают вам чего угодно, они обожают устраивать переполох.

– Я получил эти сведения по крайней мере из двух надежных источников, мадам. Люди, имеющие касательство к этому делу, говорили о нем довольно откровенно. Подумайте о его значении: если король прислушивается к голосу совести, как он утверждает, то его новый брак гораздо ближе к кровосмесительству, чем ваш с ним. Ваша милость можете выставить его лицемером.

Екатерина вздохнула:

– Я наверняка знала бы об этом. У Марии Кэри сложилась особая репутация, это известно, но я не могу поверить, что между ней и королем существовала связь. А если ваши доносители ошибаются, ссылкой на это мнимое препятствие к браку я выставлю себя на посмешище в Риме.

– Позвольте мне найти для вас доказательства, ваше высочество.

Екатерина грустно улыбнулась:

– Тот факт, что вы предлагаете сделать это, подтверждает мои подозрения. Ваши сведения ненадежны. Нет, мессир Шапуи, не нужно углубляться в эту историю. Я приказываю. Я все еще живу надеждой на то, что мой супруг в конце концов опомнится.

В глазах Шапуи промелькнуло выражение сочувствия. Она понимала: он в это не верит. Но ведь он не знал Генриха так, как она. Стоит устранить влияние Анны Болейн – и король станет другим человеком.

Снова пришла весна. Екатерина ехала с Генрихом в Виндзор, деревья были в цвету, на лугах резвились ягнята, но на сердце у нее было тяжело. Король приказал Марии остаться в Бьюли, а от папы до сих пор не приходило ни слова. Думая, что сойдет с ума от досады и огорчения, Екатерина молила папу Климента скорее вынести решение, но ответа не было. Тем не менее ее порадовала любовь, которую тут и там изъявляли простые люди, когда она проезжала мимо. Генрих злился, слыша, как ей выкрикивают слова поддержки. Даже остановил своего коня рядом с ее носилками и резко приказал ей перестать кивать и махать рукой зевакам.

И вот опять он явился в ее покои, нарушая царящий здесь мир и отрывая ее от составления нового послания к доктору Ортису, которого император недавно назначил представлять ее интересы в Риме.

– Вы знаете, о чем говорят простые люди? Они распространяют слухи, что я со злости разлучил вас с Марией. Это ваша вина, мадам, вы уже давно поощряете их плохо отзываться обо мне. Что ж, я покончу с этой чепухой. Марию привезут сюда, и все эти слухи окажутся ложью.

По крайней мере, это была хорошая новость, однако Екатерина понимала: Генрих вызывает Марию из Бьюли, где та жила с Рождества, только потому, что озабочен поддержанием своей популярности в народе. И все же, увидев дочь, Екатерина пришла в неописуемую радость. Они так давно не были вместе!

– Мое дорогое дитя! – воскликнула Екатерина, встречая спешно прибывшую на следующий день в сопровождении фрейлин и слуг Марию. – Дайте мне посмотреть на вас!

Мария быстро росла. Каждый раз при встрече с ней Екатерина замечала изменения. Принцессе было четырнадцать, она оставалась маленькой и худенькой, но появились и первые женственные изгибы фигуры. Мария сохранила детскую миловидность, и ее манеры были столь же приятными и очаровательными, как прежде. Тем не менее в ней все заметнее становилась постоянная настороженность, некая нервозная скованность, что беспокоило Екатерину.

За спиной Марии стояла Маргарет Поул. Екатерина подняла ее из реверанса и тепло поцеловала, довольная воссоединением со старой подругой.

– Мы поговорим с вами позже. Буду с нетерпением ждать этого.

Конец дня Екатерина провела с Марией, расспрашивала об учебе, повседневной жизни, увлечениях. Ответы дочери ее безмерно радовали, но потом Мария сказала:

– Дорогая матушка, я беспокоилась о вас.

Екатерина оторопела:

– Незачем беспокоиться обо мне. Со мной все в порядке.

– Но его милость мой отец все еще пытается избавиться от вас.

На лице девочки изобразилось такое страдание, что сердце Екатерины сжалось.

– Мы оба ждем, когда папа провозгласит свое решение по поводу нашего брака, – произнесла она осторожно. – Я уверена, он скоро сделает это. Тут не о чем беспокоиться. Мы с вашим отцом так же дружны, как прежде.

Если бы только это было правдой!

– Но он все время с леди Анной.

Мария, казалось, вот-вот расплачется.

Екатерина сделала над собой невероятное усилие:

– Он женится на ней лишь в том случае, если ему не позволят вернуться ко мне, чего, разумеется, он желает. Однако это маловероятно, так что, пожалуйста, не переживайте из-за этого. А теперь дайте мне послушать, как вы играете на вёрджинеле!

Мария смотрела на мать постаревшими прежде времени глазами, и в них светилось убеждение: мать глупа, если верит в только что произнесенную чушь. Но девочка знала, как ей подобает вести себя, и вслух ничего не сказала.

Пока Мария играла – и играла превосходно, – вошел Генрих. Принцесса немедленно сделала грациозный реверанс, потом встала на колени, чтобы получить его благословение. Он заключил ее в объятия.

– Как дела у моей дорогой девочки? – спросил король, смущенно отводя глаза.

– У меня все хорошо, сир. Надеюсь, у вашей милости тоже.

– Это было прекрасное исполнение, – похвалил Генрих. – Я слышал, когда подходил к дверям.

Он сел рядом с Екатериной. Мария испытующе смотрела на них обоих.

– А как у вас продвигается учеба? – спросил король.

Какое приятное начало, почти как в старые времена. Генрих пробыл с ними два часа и даже развеселился. Любовь к Марии была в его жизни чистым родником – в этом чувстве не было ничего притворного, и оно объединяло его с нелюбимой супругой. Когда Генрих ушел, Екатерина почти не сомневалась, что страхи Марии утихли.

– Принцесса, конечно, переживает, – признала позже Маргарет Поул. Мария уже ушла спать, а они с Екатериной засиделись за поссетом[18], который принесла из сервировального зала главной кухни Бланш де Варгас. – Она ничего не говорит, но явно знает больше, чем показывает.

– Это неудивительно, если учесть, насколько известным стало это дело. К счастью, его милость провел с нами некоторое время сегодня после обеда, и я полагаю, Мария немного успокоилась. Но, Маргарет, меня тревожит, как это может сказаться на ней. Проволочка с вынесением решения не идет на пользу. Принцесса становится старше и умнее, и мы не можем вечно ограждать ее от жизни.

– Успокойтесь, дорогая мадам, я буду и дальше делать все, что смогу, дабы защитить ее, – пообещала Маргарет.

– Не могу выразить, как я вам благодарна. Вы мой верный друг. И совершенно очевидно, что Мария расцвела под вашей опекой.

Екатерина улеглась спать с чувством некоторого облегчения. Мария была с ней, и это прекрасно. К тому же ее утешала мысль, что дочь в хороших руках и так будет даже тогда, когда сама она не сможет быть рядом.

Однако на следующее утро, когда она занималась с Марией переводом с французского, явился посланец с известием: король покидает Виндзор и уезжает в Уайтхолл, а они с принцессой должны оставаться здесь, пока Марии не придет время возвращаться к своему двору в Хансдон.

Он покидал их, даже не попрощавшись, и уезжал к своей любовнице. Екатерина силилась скрыть свое уныние от Марии, но вновь заметила в глазах дочери тревогу. В сердце королевы разгорелась ярость против Генриха, который поступал так с их драгоценным единственным ребенком.

Уолси отослали на север, в Йорк, где он должен был выполнять обязанности архиепископа.

– Леди предпочла бы видеть его арестованным за измену, но король отказался преследовать кардинала, – говорил Шапуи, пока они стояли в саду Бьюли и наблюдали за тем, как придворные на солнцепеке играют в шары. Посол понизил голос. – Леди – опасный противник. Она неустанно строит козни против кардинала.

– Благодарю Господа, что король пока еще противится ее требованиям, – вполголоса ответила Екатерина. – Уолси мне никогда особенно не нравился, и другом моим он не был, но мне больно видеть, что к нему проявляют такую неблагодарность. По крайней мере, за ним остался пост архиепископа Йоркского.

– Все говорят, он исполняет свои обязанности усердно и с достоинством, – сообщил Шапуи, а потом громко крикнул: – Браво!

И все зааплодировали.

– Раньше я порицала его приверженность к мирским благам, – сказала Екатерина, когда внимание зрителей вернулось к игре. – Все эти привилегии, высокие чины, и ни намека на благочестие. Теперь, попав в опалу, он обрел свое истинное призвание.

– Я должен сообщить вам кое-что интересное, ваше высочество. – Шапуи склонился к ее уху. – Похоже, кардинал не совсем устранился с политической сцены. Я получил от него письмо с вопросом, как продвигается ваше дело, и требованием немедленных и решительных действий. Он, очевидно, считает, что, как только это дело устроится, у него появится хороший шанс снова вернуться к власти.

– Кардинал действует в моих интересах? – ошарашенно спросила Екатерина.

– Думаю, он все время был на вашей стороне, мадам. Мне сообщили из Мадрида, что он поддерживает императора в его просьбе к папе приказать королю расстаться с Леди, пока не вынесено окончательное решение.

– Ну что ж, я удивлена, если не сказать больше. И благодарна императору за его старания помочь мне.

– Мой господин не перестает давить на его святейшество, чтобы тот вынес вердикт в вашу пользу. Тем не менее он опасается, что король женится на Леди независимо от того, даст на это согласие папа или нет, и в связи с этим дал мне особые полномочия действовать в ваших интересах.

– Мой дорогой друг! – Екатерина была тронута до глубины души, Шапуи с каждой встречей нравился ей все больше. – Если бы вы знали, как важна для меня поддержка ваша и вашего господина!

Шапуи зарделся от удовольствия. Он склонился над рукой Екатерины и поцеловал ее:

– Я горд, что служу такой добродетельной и сильной духом даме.

Лето постепенно меркло и превращалось в холодную, хлещущую ветрами осень. Екатерина обняла свою любимую дочь, помогла ей забраться в носилки и провожала их взглядом, пока они не скрылись из виду. Потом вместе с двором вернулась в Ричмонд, испытывая сильное беспокойство по поводу своего будущего.

– Думаю, папа отвернулся от меня, – поделилась она сомнениями с Шапуи. Они прогуливались по крытой галерее, окружавшей сад. Фрейлины держались позади на приличном расстоянии. – Уже год мы ожидаем решения, а все это ужасное дело тянется уже больше трех лет.

– Вашему высочеству простительны такие мысли. Это не из-за недостатка давления. Император, доктор Ортис и я сам – все мы побуждали его святейшество прийти к какому-нибудь заключению. И король тоже делал это много раз, я в этом не сомневаюсь.

Екатерина тоже не сомневалась. Там, где другие просили, Генрих угрожал и запугивал. Он сейчас был как затравленный медведь. Злоба на бесконечные отсрочки и недовольство тем, что все идет не так, как хотелось бы, изменили его. Он был не так добр, не так деликатен, более остер на язык, более подозрителен и склонен к вспышкам устрашающего гнева.

Королева с беспокойством взглянула на Шапуи:

– Теперь решение еще более необходимо, чем прежде. Принцесса повзрослела и слишком хорошо понимает, что происходит. Я не хочу держать ее в этом состоянии беспокойства и довести дело до того, что ее вера в Святой престол поколеблется.

– Мадам, король идет, – внезапно произнес Шапуи. – Будет лучше, если я удалюсь.

Он поклонился и скрылся в дверном проеме, как раз когда впереди воздвиглась фигура Генриха. Целенаправленно, большими шагами тот двигался прямиком к Екатерине. Ей сразу стало ясно, что супруг в плохом настроении.

– Ну, Кейт, что вы думаете об этом последнем предложении Рима? Тем самым его святейшество утрачивает всякое доверие и оказывает самому себе дурную услугу.

– Почему, сир? Объясните мне, что он говорит?

– Его святейшество высказался в том духе, что мне может быть позволено иметь двух жен, и если он разрешит это, то будет меньше скандала, чем в случае аннулирования брака. – Генрих фыркнул, выражая отвращение.

Екатерина пришла в ярость:

– Но это противоречит всем установлениям Писания! – Она была потрясена не только самой идеей, но и тем фактом, что папа – наместник Христа! – предлагает такое. – Я не могу понять, что может быть скандального в признании нашего брака законным.

– А я могу! – ответил Генрих, гневно взирая на нее. – Скандал в том, что мы прожили в грехе все эти годы.

– Я нахожу более скандальным то, что вы придумали такое! – парировала уязвленная Екатерина.

Она не могла вынести, чтобы кто-нибудь считал ее женщиной, способной жить с мужчиной в грехе.

– Совесть подсказывает мне, что я прав, – возразил Генрих, – а я почитаю свою совесть наивысшим и справедливейшим судьей. Я знаю, что моими поступками руководит Бог.

– Откуда вы знаете? Должна сказать, это довольно самонадеянно, и к тому же вы не принимаете во внимание то, что моя совесть говорит мне обратное.

– Вы, Кейт, всегда придерживались субъективных взглядов, основанных на недостоверных фактах. – Голубые глаза Генриха сузились. – Но я предупреждаю вас: мое терпение на исходе. Больше я не потерплю никакого неповиновения. Что там затеял ваш духовник отец Эйбелл?

Екатерина почувствовала, как волоски у нее на шее встали дыбом от страха. Этот добрый, смелый человек был не просто преданным другом – он писал трактат в ее защиту…

– Я слышал, он намеревается опубликовать книгу, в которой отстаивает мнение, что никакие законы не дают мне оснований для развода, – сказал Генрих. – Что ж, этого не будет. Если он посмеет выпустить книгу, я запрещу ее и уничтожу все экземпляры. Это послужит ему уроком: бросая мне вызов, он сильно рискует.

– Вы не причините ему вреда? – спросила Екатерина, исполненная страха за своего верного капеллана.

– Нет, если он оставит свою мерзкую затею. Но коль скоро он станет упорствовать в своем вредительстве, это будет совсем другое дело.

– Значит ли это, что вы запрещаете людям высказываться в мою защиту? И будете наказывать их, если они на это осмелятся?

– Я буду наказывать тех, кто защищает то, что не нужно защищать! – рявкнул Генрих. – Берегитесь, Кейт, и не вздумайте подстрекать своих друзей к неповиновению!

Екатерина так испугалась, что не могла спорить. Как далеко готов зайти Генрих? Были ли эти последние угрозы высказаны в запальчивости, или он действительно вознамерился подчинить своей воле всех противников?

Глава 27

1530–1531 годы

Уолси умер.

Элизабет Стаффорд сообщила Екатерине подробности о кончине кардинала. Несмотря на печальные обстоятельства, Екатерина была рада видеть герцогиню, потому что та теперь редко появлялась в ее свите. Герцог, муж Элизабет, с которым они больше не были близки, состоял в партии Анны Болейн и не одобрял дружбу супруги с королевой. Но герцогиня презирала своего мужа за преданность не той стороне и постоянные измены; она хваталась за любую возможность поддержать Екатерину.

– Конечно, мой супруг не рассказал мне всех подробностей, потому что вообще отказывается разговаривать со мной, – сказала Элизабет, округляя глаза. – Я получила известия от своего сына Суррея. Мой супруг был послан в Лестер, чтобы привезти кардинала в Лондон, где его должны были судить за измену, но Уолси свалился от болезни в Лестере, и монахи положили его в свой лазарет. Вскоре после этого он умер, и его похоронили там же, в аббатстве. Когда он лежал на смертном одре, то сказал: «Если бы я служил Богу так же усердно, как королю, Он не оставил бы меня, когда я дожил до седых волос».

Екатерина перекрестилась.

– Я буду молиться о его душе, – сказала она хриплым голосом.

Это было последствие лихорадки, сопровождавшейся кашлем, которая сотрясала ее последние несколько недель. Екатерина удивилась, как взволновало ее известие о смерти Уолси, но объяснила это тем, что сама только-только пошла на поправку и была еще слаба. Генрих не потрудился навестить ее. Он развлекался в Хэмптон-Корте с Анной Болейн. Лишь прислал супруге записку с извинениями, что не посещает ее лично, оправдываясь дошедшими до него слухами о поразившем Ричмонд поветрии. А потом, невзирая на то что Екатерина была прикована к постели, тряслась и пылала жаром в лихорадке, снова издевательски предложил ей уйти в монастырь.

– У них нет жалости, ни у кого! – прошипела Элизабет. – Моего лорда ни капли не волновали страдания Уолси, так же как и герцога Саффолка. Они даже слова утешения ему не сказали.

Екатерина легко могла себе это представить. Люди короля, оба они не ведали жалости.

– Все это происходит по злому умыслу госпожи Анны, – говорила герцогиня, когда в комнату вошли Мария и Гертруда. – У меня нет сомнений в том, что именно она упросила короля арестовать кардинала.

– Должно быть, это правда, потому что брать кардинала под стражу отправили Генри Перси! – воскликнула Мария. Она поставила на стол рядом с креслом Екатерины горячий поссет и накрыла одеялом ноги своей госпожи; стояли жестокие зимние холода, и королеву нужно было держать в тепле. – Весь двор судачит об этом!

– Это справедливо, что выбор пал на него, – едко заметила Гертруда, наклоняясь, чтобы пошевелить горевшие в очаге поленья.

– Никогда не думала, что скажу такое, но мне жаль Уолси, – призналась Екатерина. – Такая бесславная кончина!

– Лучше уж умереть без славы, чем под топором палача, – заметила Мария. – Кто-то мог бы сказать, что он получил меньше, чем заслуживал.

– Мы должны быть милосердными, моя дорогая, – укорила ее Екатерина и сделала глоток поссета. – Не могу поверить, что его милость дошел бы до того, что казнил кардинала, который исполнял свой священный долг. Как бы это отразилось на его деле в Риме?

Генриха кончина Уолси, похоже, оставила равнодушным.

– Он обманул мои ожидания, но я не желал его смерти, – сказал он, когда наконец пришел навестить Екатерину.

Она приняла эти слова за доказательство: король никогда не решился бы казнить кардинала.

А вот ненависть Анны Болейн к Уолси не утихла и после смерти кардинала. Узнав, что при дворе должно состояться представление масок, Екатерина присоединилась к Генриху на помосте, чтобы поучаствовать в вечернем развлечении, но была неприятно поражена: это оказался жестокий фарс о сошествии Уолси в ад, придуманный Джорджем Болейном. Было похоже, что все находят представление уморительно-смешным: глядя, как демоны тащат в огненную яму королевского шута в красном наряде на толстой подкладке, придающей фигуре тучность, публика хохотала до упаду. А Екатерину мутило при виде каменного лица Генриха и сидевших в отдалении ликовавших триумфаторов – Анну и ее родственников. При первом же удобном случае королева покинула зал.

Шапуи был упорен. Он не переставал давить на императора, чтобы добиться окончательного решения по волновавшему Екатерину делу. Посол понимал, что это необходимо сделать как можно скорее, даже если больше никто, казалось, не придерживался такого мнения.

– Король не остановится ни перед чем, чтобы удовлетворить свою слепую, отвратительную и порочную страсть к Леди! – заявил он однажды, когда они с Екатериной возвращались из церкви после мессы. – Опрос университетов продолжается, и Леди готовится стать королевой.

– Меня беспокоит то, что в наши дни в университетах становится все больше людей, которые придерживаются радикальных и даже еретических взглядов, – сказала Екатерина, проводя посла по секретной лестнице в свои покои. – Ересь Лютера распространяется. Похоже, слово Божье оспаривают все и вся, а уважение к Церкви неуклонно идет на убыль. Если бы его святейшество высказался и разрушил все их доводы!

– Не падайте духом, мадам. На каждого радикального доктора найдется, вероятно, десять человек с устойчивыми взглядами, – успокаивал ее Шапуи.

Они добрались до апартаментов королевы, где по распоряжению Екатерины ее дамы накрыли ужин для двоих.

– Ваша милость, вы очень добры, что пригласили меня! – воскликнул Шапуи.

Они сидели, пока служанки повязывали им салфетки и разливали вино, потом отломили и положили на маленькие тарелки по куску белого хлеба и принялись за сытное жаркое из оленины.

– Это развеселит вашу милость, – завел разговор Шапуи. – Вчера герцогиня Норфолк сказала мне, что Леди поручила Гербовой палате нарисовать родословное древо, которое возводило бы ее род к нормандскому лорду, который обосновался в Англии четыре столетия назад.

– Я думала, ее предки были торговцами, – вставила Екатерина.

– Думаю, так и есть, эта генеалогия явно вымышленная, и король этим очень недоволен. Но еще больше он расстроился, когда узнал, что Леди снабдила своих слуг новыми ливреями, на которых вышит девиз: «Ainsi sera, groigne qui groigne» – «Так будет, сколько ни брюзжите».

Екатерина засмеялась. Они с Шапуи прекрасно знали, что настоящий девиз был такой: «Groigne qui groigne, vive Bourgogne!» – «Сколько ни брюзжите, да здравствует Бургундия!» Это был девиз императора и его предков, герцогов Бургундских.

– Да, мадам, король объяснил ей, чей это девиз, и сказал, что она не должна заставлять своих слуг носить эти ливреи. – Шапуи ликовал. – Она была убита!

– Жаль, что король не приструнил ее другим способом, – сказала Екатерина, макая хлеб в острый соус. – Взять, к примеру, последнее представление масок. Это был скандал. И король позволил ей сделать это.

– Когда-нибудь он устанет от ее выходок, а мы будем молиться об этом.

– Этот день придет не скоро! – с некоторой горячностью проговорила Екатерина.

В Рождество Екатерина вместе с Генрихом участвовала в традиционных торжествах в Гринвиче. Она очень обрадовалась, что Мария тоже была там, хотя ее весьма встревожил затравленный вид дочери и выражение страдания, которое появлялось на ее лице при каждом упоминании Анны Болейн или ее появлении. А та часто давала почувствовать свое присутствие, при этом проявляя мало почтения к королеве и принцессе.

– Терпеть ее не могу! – вырвалось у Марии, когда они остались наедине с матерью. – Она злая женщина. Как может мой отец так поступать с вами, мадам?

– Ш-ш-ш, дитя! Вы не должны так говорить о своем отце и должны быть снисходительны к ней ради него.

– Матушка, вы обладаете терпением святой! – воскликнула Мария. – Я не могу быть такой, как вы, как бы ни старалась.

Екатерина содрогнулась. Неужели это ее кроткая почтительная дочь? Но в глазах Марии стояли слезы. При виде их Екатерину охватила злость. Почему жизнь ее любимой дочери должна быть отравлена? Генриху не следует при ней выставлять напоказ свою любовницу, это недопустимо!

Накануне Рождества король пришел к Екатерине. Она была готова к встрече.

– Вы подаете дурной пример, выставляя напоказ свою связь с леди Анной! Мария очень расстроена тем, что ей приходится быть свидетельницей этого.

– Как я вам уже говорил, мадам, в моих отношениях с леди Анной нет ничего дурного! – резким тоном ответил Генрих, явно рассердившись. – Я намерен жениться на ней и сделаю это, что бы ни сказал папа. Марии лучше привыкнуть к этой мысли.

Он был непоколебим. Екатерина выбрала неудачный час, потому что за время праздников стало ясно: он очень жалеет самого себя. Даже в Двенадцатую ночь, когда они вместе сидели на тронах, было устроено представление масок, игры и роскошный банкет, Генрих оставался исполненным жалости к себе и беспрестанно брюзжал о нескончаемых отсрочках в Риме и о том, как плохо к нему относится папа. В конце концов Екатерина оставила попытки добиться от супруга проявлений веселости, хотя бы ради Марии. Ей было почти жаль его. Он сам устроил это безумие, и все же она верила, что его сбили с толку. Раньше она считала ответственным за это Уолси, но теперь точно знала, кто виновник. А Генриха настолько поработили чувства, что он ничего не замечал!

Екатерина не сомневалась: несмотря на все угрозы и недоброжелательство, его природные добродетели в конце концов возьмут верх. Если бы только она могла провести с Генрихом достаточное время – всего два или три месяца – так, как было раньше, то заставила бы его забыть о разводе. Но конечно, Анна была умна. Она понимала, что сердце Генриха на самом деле принадлежит жене, поэтому старалась не допускать того, чтобы он оставался один на один с Екатериной. А пока Генрих находился в обществе Анны, он не мог избавиться от ее влияния.

Первый день нового года только занялся, как в покои Екатерины явился встревоженный Шапуи.

– Ваше высочество, хорошо осведомленный джентльмен сообщил мне, что брак короля с Леди будет заключен во время ближайшей сессии парламента.

– Этого мы боялись и в прошлом году, и в позапрошлом, – напомнила ему Екатерина. Голос ее звучал бодро, хотя особой бодрости она не ощущала. – И до сих пор ничего не случилось. Как бы там ни было, а король не может жениться на ней, не получив сперва развода.

– Я слышал, Леди вполне уверена в этом.

Мария, которая присутствовала при разговоре, фыркнула:

– Она храбрее льва! Знаете, что она сказала мне позавчера вечером? Сказала, что желала бы увидеть всех испанцев тонущими в море. Я возразила ей, что такие речи – неуважение к ее госпоже королеве, на это она ответила, что ее не волнует королева и она предпочла бы видеть ее повешенной, чем признавать своей госпожой.

– Вы видите, какие у нее ужасные планы, – вмешался Шапуи, явно разозлившись.

– Меня не волнует, что думает леди Анна, – сказала Екатерина. – Ее враждебность коренится в неуверенности.

– Фу ты! Простите, мадам, но она с каждым днем становится все заносчивее, даже с королем! – не унималась Мария. – Герцогиня Норфолк говорит, он несколько раз жаловался герцогу, что она не такая, как ваша милость, и что вы никогда в жизни не говорили ему бранных слов. И когда король это произнес, в глазах у него стояли слезы.

Екатерина тоже почувствовала, что вот-вот расплачется. Трудно было представить, что Генрих мог в положительном смысле сравнивать ее с Анной, но, вероятно, он наконец начал приходить в себя.

– Скоро он от нее устанет, помяните мое слово, – сказал Шапуи.

– Дай Бог, чтобы это случилось поскорее! – выдохнула Екатерина.

В эти дни Генрих пребывал в еще более гневливом настроении. Папа наконец приказал ему явиться в Рим и выступить в защиту своего дела.

– Мне дела нет до его вызова! – рычал Генрих однажды темным январским вечером, сидя напротив Екатерины за обеденным столом.

Лицо его пылало в неверном свете свечей.

– Но, Генрих, – возразила Екатерина, – это же путь к разрешению нашего дела.

– Вы думаете, я поеду в Рим как истец?! – взревел король. – А что станет с моим королевством? Я буду отсутствовать месяцы, а то и годы, учитывая нерешительность Климента. Нет, Кейт, для меня с папой покончено.

От его слов у нее похолодело сердце. Он уже грозил этим прежде, но почему-то на этот раз его слова прозвучали не пустой угрозой.

– Господин мой, умоляю вас: обдумайте хорошенько свои слова!

– Я мало о чем другом думал в последнее время! – заорал Генрих. – И пришел к убеждению, что Английской церкви лучше иметь главой меня, короля, чем хранить верность этому слабому, не способному ни на какое решение папе.

Екатерина от ужаса выронила нож и сидела не шевелясь, – настолько ошеломили ее еретические речи мужа. Он замахивался на все, что она почитала святым. Если Генрих отречется от Святого престола, это будет означать раскол и ниспровержение религии. Это может вызвать войну. Она должна остановить его любой ценой.

Екатерина встала, обошла вокруг стола, потом тяжело опустилась на колени.

– Сэр, вы известны как добрый сын и защитник Церкви, – увещевала супруга она. – Я умоляю вас, не порывайте с Римом! Это было бы деянием дьявола!

Разумеется, Екатерина очень хорошо понимала: за всем этим стоит Анна. Анна и ее партия, горячие сторонники ереси Лютера и враги Истинной церкви. В них этот дьявол и есть!

– Кейт, поднимитесь, – сказал Генрих. – Если кто-нибудь и вошел в сговор с дьяволом, так это Климент. Он служит мамоне, а не Господу. Он должен бы защищать и распространять Закон Божий, а вместо этого из политических соображений уклоняется от своих обязанностей. Как может наместник Христа пасть так низко? Вы должны согласиться – это позор!

Самым ужасным было то, что она была согласна. И все же уважение к Святому престолу настолько крепко укоренилось в ней, что она не могла заставить себя осудить папу.

– Но он вызвал вас, Генрих. Он скоро вынесет решение.

Король нахмурился:

– Меня его решения не интересуют!

Вскоре стало ясно, что король говорил серьезно. Однажды вечером за ужином Шапуи сообщил Екатерине, что в Вестминстере собирается духовенство.

– Думаю, это будет очень важное собрание, ваше высочество, и король хочет, чтобы епископы дали согласие на какое-то очень значимое для него дело.

Екатерина сглотнула. Неужели Генрих собрался исполнить свою угрозу и готов развестись без помощи папы? А если так, что будет с ней? Она подозревала, что ее ждет полная изоляция. Именно этого Генрих, вероятно, и добивался.

– Надеюсь, никаких крайностей не будет, – сказала она, отодвигая тарелку: аппетит совсем пропал.

Последовала пауза – недолгая, в один удар сердца, и Шапуи спросил:

– Ваша милость знакомы с Томасом Кромвелем?

– Немного, – ответила Екатерина, делая знак Марии, чтобы та подлила вина. – Он состоял на службе у кардинала, и я полагаю, теперь переведен к королю. Иногда я вижу его при дворе.

Это был представительный мужчина крепкого сложения, лет за сорок, с черными волосами и маленькими поросячьими глазками. Люди отзывались о нем как о человеке умном.

– Его только что назначили членом королевского совета.

– Почему вы об этом говорите?

– Потому что это человек, готовый на многое, и король его высоко ценит. Как и кардинал, он из простолюдинов. Герцог Норфолк смотрит на него свысока, потому что тот – сын кузнеца, к тому же горячий сторонник реформы Церкви. Герцог, как вы знаете, большой консерватор и сноб. – Шапуи позволил себе мрачно улыбнуться, но лицо его тут же снова посерьезнело. – Томас Кромвель полностью за суверенное государство, поддерживаемое парламентом, законом и эффективной гражданской службой. В его видении будущего страны нет места Римской церкви. Держу пари, за созывом клира стоит именно он.

Екатерина поежилась:

– Похоже, у меня появился новый враг, с которым придется бороться.

– Боюсь, что так. Я некоторое время наблюдал за движениями Кромвеля. Он держится радикальных убеждений. Хочет, чтобы Библия была доступна на английском языке и все могли ее прочесть.

– Но толковать Писание – дело священников! Читать Библию на каком-то другом языке, кроме латыни, – это ересь. Король никогда не согласится на это. Он запретил перевод Уильяма Тиндейла.

– Не стоит недооценивать Кромвеля, – предупредил Шапуи. – Это не Томас Мор. Для него важнее целесообразность, чем принципы, и он день ото дня набирает все больше власти на службе у короля.

– Я этого не знала, – сказала Екатерина, теребя салфетку. – Мой супруг не упоминал о нем при мне.

– Меня это не удивляет, ваше высочество. Его милость не любит раскрывать свои карты. Он предпочитает держать вас в неведении относительно происходящего. А Кромвель ведет себя при дворе тихо. Люди считают его всего лишь одним из советников. Но я знаю его. В Лондоне мы соседи и в этом качестве дружны. Кромвель доверяет мне – до известной степени. Он считает меня другом, я полагаю. Это может быть полезным.

– Вам нравится этот человек? – Екатерина была удивлена.

– В достаточной степени, ваше высочество, но есть многое, что нас разделяет. Он отличается приветливостью, но за ней многое скрывается. С виду кажется сдержанным, но стоит разговориться с ним, и внешняя суровость уступает место веселости и добродушию и он очень оживляется. Он прекрасный хозяин, исполнен любезности, всегда в хорошем настроении и стол держит обильный. Он был верен кардиналу даже после его падения и теперь как магнит влечет к себе тех, кто был раньше близок к Уолси. И в то же время Кромвель обладает умом, который может быть холодным и расчетливым, а когда дело доходит до политики, отбрасывает человеческие чувства. Люди начинают ощущать, что у него есть влияние, и искать его благорасположения. Я не сомневаюсь, он стремится постепенно сделаться незаменимым для короля, и мне бы хотелось, чтобы вы были настороже. Ваша милость, вы не едите. – Шапуи предложил Екатерине еще кусочек фазана, но она покачала головой. – Норфолк и Саффолк ненавидят Кромвеля, – продолжил посол. – Они называют его деревенщиной, но только потому, что он затмевает их в королевском совете. Разумеется, Болейны взяли его под крыло, Леди называет Кромвеля своим человеком, и я не сомневаюсь, что он работает в ее пользу, рука об руку с доктором Кранмером.

– Это больше всего тревожит меня, – сказала Екатерина.

Сколько сил сплелось воедино, чтобы сломить ее волю и лишить Марию законных прав! Самой заметной и самой зловещей из этих сил оказывался беспринципный Томас Кромвель.

– Да, ваше высочество, это тревожно, даже пугающе. На этой неделе Кромвель сам сказал мне, что королю незачем ждать согласия папы на развод. Он говорит, что каждый англичанин – хозяин в собственном доме, так почему бы его милости не вести себя по-хозяйски в Англии? С какой стати король должен делиться властью с каким-то чужестранцем-прелатом? Иначе его милость лишь наполовину король, а англичане только наполовину его подданные.

– Боюсь, то же самое он уже сказал моему супругу.

Екатерина отложила смятую салфетку; она дрожала за будущее своей дочери и страны, которая стала для нее второй родиной.

– Пожалуй, я тоже этого опасаюсь, – с тревогой в глазах отозвался Шапуи.

Заседания парламента продолжались. Каждый день Екатерина в трепете ожидала новостей. Когда в один ясный морозный день в начале февраля Шапуи попросил разрешения прогуляться с ней по ее личному садику, где она дышала воздухом, Екатерина поняла, что он принес плохие новости.

– Ваше высочество, есть тут какое-нибудь уединенное место, где мы могли бы поговорить?

По тону посла было ясно: дело не терпит отлагательств.

– Сидеть здесь слишком холодно. Пройдемте в мои покои.

Идя по дорожке в направлении своих апартаментов, Екатерина услышала тихий шорох за живой изгородью и уловила почти неприметное движение за плотной стенкой из ветвей. Она остановилась и приложила палец к губам.

– Кто там? – спросила королева.

Никто не отозвался. Ей показалось, что за изгородью кто-то стоит, затаив дыхание.

– Я знаю, что вы там! Выходите сейчас же!

Шапуи склонил голову в сторону изгороди и одними губами сказал, что пойдет и посмотрит. Екатерина кивнула, и посол удалился в соседний садик. Вернулся он быстро.

– Там никого нет, ваше высочество.

– Не думаю, что я ошиблась.

– Я тоже слышал, – подтвердил Шапуи.

– Там никого не должно быть. Это мой личный сад.

Екатерина пошла дальше, глубоко озадаченная.

– Я помню, как за мной шпионили слуги кардинала, но они делали это открыто, изыскивая разные предлоги. Думаю, сегодня за мной следили. Или я все придумываю?

– Вовсе нет, ваше высочество. – Шапуи нахмурился. – Говорят, шпионы Кромвеля повсюду, и я бы не удивился, узнав, что он надзирает за вами. Король опасается, как бы вы не связались с императором. Я тоже чувствую, что нахожусь под наблюдением.

Они добрались до покоев Екатерины. Королева отпустила фрейлин и села у камина.

– Подходите и погрейтесь, – пригласила она Шапуи. – А теперь расскажите мне новости. Не утаивайте ничего. Я должна знать, что происходит.

Шапуи глубоко вдохнул:

– Этим утром, ваше высочество, король выступил перед парламентом и потребовал, чтобы Церковь Англии признала его своим главой.

– Господи, защити нас! – воскликнула Екатерина. – Парламент, конечно, отказал ему.

– Нет, мадам. Даже духовенство не протестовало. Никто не смеет бросить вызов королю. Мне сказали, членам парламента, которые поддерживают вас, каждый день предоставляется отпуск. Мне это кажется зловещим.

– Вы считаете, парламент подчинится и введет в действие закон, который сделает короля главой Английской церкви?

– Думаю, так и будет.

– Помоги нам Бог!

Через несколько дней к Екатерине явился Генрих. Взгляд у него был стальной, держался он высокомерно. Она поняла, что он не настроен терпеть никаких возражений. Отпустив ее фрейлин, Генрих сел и наклонился вперед, поставив унизанные перстнями руки на колени:

– Посол императора наверняка сообщил вам о том, как обстоят дела в парламенте, мадам?

– Разумеется, сир, – ответила Екатерина, собираясь с духом, чтобы дать отпор. – И я должна сказать…

Но Генрих не стал выслушивать то, что она намеревалась ему сообщить.

– Вам следует быть в курсе дела, – продолжил он. – Архиепископ Уорхэм сообщил мне, что духовенство готово признать меня верховным главой Церкви Англии, насколько это позволяет закон Христов.

– Он этого не позволяет! – Екатерина вспыхнула, решившись привести супруга в чувство. – Кто вы такой, чтобы присваивать себе власть наместника Христа на земле? Вы можете запугать ваш клир в Англии, но никогда не убедите в законности этого весь мир. Вас станут называть еретиком, ни один монарх не захочет быть вашим другом.

– Довольно, мадам! – заорал Генрих. – Я пришел сюда не для того, чтобы поинтересоваться вашим мнением! Я пришел сказать вам, чтобы не получилось какого-нибудь недопонимания: Английская церковь больше не признает власти Святого престола и отныне и впредь мы будем обращаться к папе как к епископу Рима.

– Генрих, вы не можете так поступить! – не сдавалась Екатерина.

– Вы скоро узнаете, что могу. Я буду королем и папой в своем королевстве и сам позабочусь о духовном благополучии своих подданных. В моей Церкви не будет корыстолюбия, потому что это не Рим! И я сурово покараю всякого, кто осмелится противостоять мне! – Генрих сверкал глазами, будто провоцировал ее сделать это.

– Генрих, мой дорогой господин, что с вами случилось? Кто повлиял на вас, что вы склонились к такому ужасному и вредному решению?

– А вы не допускаете, Кейт, что у меня есть своя голова! – рявкнул Генрих. – Я не чья-нибудь кукла! Разве вы не понимаете, что я всего лишь возвращаю Английскую церковь к ее священным истокам? В прежние времена папы забрали власть у моих предшественников, а я и мои люди – мы больше не потерпим этого. Я имею право быть верховным правителем в своем королевстве, каким был когда-то король Артур, и отныне не признаю никого превыше себя, кроме Бога. Вы слышите меня?

– Я слишком хорошо вас слышу! – отозвалась Екатерина. – Меня ужасает то, что ради женитьбы на леди Анне вы готовы расколоть христианский мир.

Генрих вскочил и одним прыжком оказался рядом с ней. Он наклонился так, что почти уткнулся лбом в лицо Екатерины, в глазах его застыл лед.

– Не мешайте мне, мадам, и не приписывайте мне бесчестных мотивов! Я не потерплю, чтобы вы ставили под сомнение мои решения! – Он выпрямился. – Теперь я вас оставлю, чтобы вы могли обдумать сказанное и определить свою позицию.

«Стоило ли мне доживать до этого дня», – подумала Екатерина, когда дверь за Генрихом закрылась. Чудовищность того, что он делал, была непостижима. Что станет с ними, со всеми жителями Англии, с благочестивой юной Марией? И как она сама вынесет жизнь в отрешении от Истинной церкви? Лишенная духовного наставничества и утешения, она будет проклята и все королевство вместе с ней! Будущее ужасало ее.

Полчаса спустя явился Шапуи.

– По лицу вашего высочества я вижу, что вы уже слышали новость, – с мрачным выражением лица сказал он.

– Король сообщил мне, – ответила Екатерина, которой хотелось высказать свои опасения. – Я пока не могу до конца во всем разобраться. Люди наверняка возмутятся?

– Пока что возмущение совсем незначительное.

У Екатерины перехватило дыхание. Непостижимо! Как это Генриху удалось провернуть такое дело и не встретить никакого сопротивления?

Шапуи покачал головой:

– Складывается впечатление, что большинство знати поддерживает короля, а у духовенства нет выбора. Леди так бурно выражает радость, будто получила место в раю, а ее отец заявил епископу Фишеру, что может доказать, ссылаясь на авторитет Писания: когда Господь покинул этот мир, Он не оставил после себя никакого наместника или викария. Я не сомневаюсь, ваше высочество, что он и его дочь – главные виновники разрыва короля с Римом.

– Им за многое придется ответить. И, это должно быть сказано, его святейшеству тоже. Если бы он быстро дал ответ, вместо того чтобы бесконечно затягивать дело, то спас бы нас всех от этого беззакония.

Шапуи был тверд:

– Я вынужден согласиться с вашим высочеством. Его боязливость и лицемерие нанесли ущерб вашим интересам и авторитету его должности.

– Я опасаюсь, что теперь король продолжит процесс по незаконному расторжению нашего брака.

– Уверен, Кромвель над этим работает, но я предпринял шаги для вашей защиты, какие было возможно, – заверил ее Шапуи. – Я поговорил с графом Шрусбери, который хранит вашу корону, и тот обещал, что не допустит ее возложения на чью-либо еще голову, кроме вашей.

– Я благодарна вам и ему, но не понимаю, как он сможет воспротивиться распоряжению короля и отказать ему. На такое способен только очень смелый человек.

– Кажется, граф настроен весьма решительно. Не будем терять надежду. Кроме того, у вас есть еще один союзник в лице епископа Фишера. Он открыто заявил, что главенство короля над Церковью Англии противоречит Божьему закону.

– Благодарение Господу за таких людей, как Фишер! – воскликнула Екатерина. – Он всегда был мне добрым другом.

Екатерина была так взволнована, что не могла усидеть на месте. Завернувшись в накидку и натянув перчатки, она вышла из дворца и стала прогуливаться по широкой мостовой вдоль реки, пытаясь успокоиться. Слева от нее вольготно текли серые, отливавшие металлом воды Темзы, по которым проплывала то странного вида ладья, то барка, а справа возносились ввысь сложенные из красного кирпича контрфорсы дворца. Из-за холода людей вокруг было совсем мало, тем не менее у входа во дворец стояли на часах стражники. Они приопустили свои пики, салютуя проходившей мимо королеве.

Все выглядело знакомым, и это утешало. Гринвич Екатерина знала уже много лет, но мир изменился, и казалось, земля расступается у нее под ногами. То, в чем раньше она была уверена, ушло навсегда. Убеждения, которые она считала непоколебимыми, были злонамеренно подорваны. Екатерина не могла свыкнуться с этим. Генрих, ее обожаемый Генрих, мужчина, за которого она вышла замуж, оказался способным устроить раскол! В это невозможно было поверить, и Екатерина трепетала от страха за его бессмертную душу. Что, если он будет проклят навеки и они не смогут встретиться на небесах?

Зайдя так далеко, как только она могла, и продрогнув насквозь, Екатерина тем же путем двинулась обратно во дворец. Ей навстречу шел хорошо сложенный, строго, но с известной роскошью одетый мужчина в натянутой на уши шапке. Рядом с ним семенил служка, и Екатерина услышала, как мужчина произнес:

– Отнесите это письмо мастеру Садлеру, а это облегчит участь лондонских бедняков. Проследите, чтобы лорд-мэр получил его к вечеру.

– Да, мастер Кромвель, – ответил служка, беря кошелек. – Я уверен, бедняки благословят вас за вашу щедрость.

С этими словами клерк заторопился к ожидавшей его лодке, а Кромвель направился к Екатерине. Он поклонился, но она не протянула ему руку для поцелуя. Они посмотрели друг на друга, два противника, которым – по крайней мере, ей – было что сказать, но они не знали, с чего начать. И от Екатерины зависело, как повести разговор.

– Я много слышала о вас, мастер Кромвель. Мне говорили, вы были верны кардиналу даже после его падения.

Хитрые маленькие глазки глядели задумчиво.

– Он был добрым господином, мадам, и хорошо относился ко мне.

– Он тоже совершал ошибки, но никогда не одобрил бы того, что происходит сейчас, – сказала она, и в ней вспыхнула злость. – Жаль, что вы недостаточно цените своего прежнего господина, чтобы следовать его примеру.

– Теперь я слуга короля, – вкрадчиво ответил Кромвель. – Мир изменился с тех пор, как умер Уолси. И разумно меняться вместе с ним.

Екатерина не смогла сдержаться:

– Разумно для кого? Для людей своекорыстных, которые ищут привилегий, потворствуя желаниям короля? Говорю вам, мастер Кромвель, некоторые из нас не делают того, что просто разумно, но поступают правильно!

Кромвель устало взглянул на нее:

– Меня предупреждали, что ваша милость несговорчивы, и я вижу, что это правда. Я бы посоветовал вам не отставать от времени и принять необходимость изменений.

– Эти изменения не что иное, как средство довести дело до конца, избавиться от меня и поставить королевой леди Анну. Никакие принципы не берутся в расчет, так же как права моей дочери!

Кромвель и бровью не повел:

– Сейчас проблемы ставятся гораздо шире, мадам. Великое дело короля лишь высветило их. Стало видно все то, что устроено неправильно, испорчено в Англии – и в самой Церкви. Разве вы не знаете, что в этом королевстве назрело горькое разочарование в папстве, что простые люди недовольны необходимостью платить десятину Церкви, которая и без того бесстыдно богата, что они видят в ней корыстолюбие и болезненно это воспринимают и что они хотят сами читать Слово Божье? – Говоря это, Кромвель начал горячиться, и теперь Екатерина сама видела в нем воодушевление, о котором упоминал Шапуи. – Мадам, уверяю вас, я тоже поступаю правильно, а не просто действую разумно и целесообразно!

– Я боюсь за вас и боюсь за Англию. – Екатерина была потрясена и вся дрожала, причем не только от холода. – Ведь вы не видите, что совершаете серьезную ошибку и бросаетесь в пропасть. Я буду молиться за вас!

Не в силах больше выносить общество Кромвеля и готовая расплакаться, она, не оглядываясь, пошла прочь от него, во дворец. Лица стражников оставались бесстрастными.

Гертруда Блаунт не могла отдышаться.

– Я бежала всю дорогу сюда, – сказала она Екатерине, приседая в реверансе. – Я немедленно должна рассказать вам. Люди говорят, произошло покушение на жизнь епископа Фишера!

– Нет! – воскликнули в один голос Екатерина и Мария и одновременно перекрестились.

– Что случилось? – спросила Екатерина.

– Говорят, повар бросил отраву в суп. У него за столом сидела вся семья и другие домашние и бедняки, которых он кормит из милости. Семнадцать человек в тяжелом состоянии, а двое умерли.

– А что с добрым епископом?

– Он не пострадал, благодарение Господу. Он съел совсем немного супа и только помучился болями в животе, хотя я слышала, что они были ужасными. Повара арестовали.

– Почему он захотел убить своего господина? – удивлялась Екатерина.

– Может быть, его подкупили, – предположила Мария.

– Люди тоже так говорят. – Гертруда кивнула. – Шепчутся, будто он действовал по наущению лорда Уилтшира[19], который вроде бы дал повару яд и подкупил, чтобы тот положил отраву в суп.

– Это вполне вероятно! – Мария фыркнула. – Могу побиться об заклад, что к этому причастна та женщина.

– Мы этого не знаем, – быстро проговорила Екатерина. – Это все домыслы.

Однако Шапуи, который появился вскоре, дабы сообщить Екатерине то, о чем она уже знала, придерживался мнения, что слухи имеют под собой прочное основание.

– Епископ не скрывает своего мнения по вашему делу, и короля это начинает раздражать все больше. Леди и ее сторонники просто в ярости. Совершенно естественно предположить, что они замыслили убийство, дабы епископ умолк.

– А какое место отведено здесь королю? – нерешительно спросила Екатерина.

Даже в самом страшном сне ей не могло привидеться, что Генрих решается на убийство. Конечно, он не пал бы так низко.

– Король отказывается верить слухам, но выражает возмущение этим преступлением. Я не думаю, что он к нему причастен. Но, ваше высочество, будьте осторожны. Те, кто совершил такое, не остановятся перед нанесением нового удара такими же коварными методами. Умоляю вас, будьте бдительны. Если им удалось подкупить повара епископа, то же может случиться и с поваром королевы, а вы, ваше высочество, являетесь более серьезным препятствием на их пути, чем епископ Фишер.

– Я буду осторожна, обещаю вам! – клятвенно заверила посла Екатерина.

Сердце ее билось неровно при мысли о том, в какой опасности она может находиться.

– Я сама буду пробовать всю вашу пищу, – твердо заявила Мария. – Нет никакой уверенности в том, что ваш официальный дегустатор неподкупен.

– Вы мой дорогой, храбрый друг, – сказала глубоко тронутая Екатерина и подала руку Марии. Потом ее поразила жуткая мысль. – Но как же принцесса? Ей ничто не угрожает?

У Марии и Гертруды сделались испуганные лица.

– Они не посмеют! – заявила Мария.

– Навредить дочери короля?! – воскликнула Гертруда. – Нет, ваша милость, не бойтесь. О таком никто даже помыслить не решится.

Но мир постепенно переворачивался с ног на голову. «Можно ли быть уверенной хоть в чем-то?» – спрашивала себя Екатерина, хотя и согласилась с доводами своих дам.

Однако ведь были и те, для кого Мария представляла угрозу – наследница трона, законная, без всяких оговорок, притом враждебно настроенная по отношению к леди Анне.

На этот раз Генрих явился в лучшем настроении, хотя вид имел сильно озабоченный.

– До вас, без сомнения, дошли слухи о епископе Фишере. Я пришел сообщить вам, что все эти дикие обвинения совершенно безосновательны.

Екатерина ничего не ответила. Ей хотелось бы в это верить. Она отчаянно надеялась на то, что Генриха не дурачат: ведь если Болейны не пытались отравить Фишера, тогда она сама и Мария были вне опасности.

– Чтобы доказать это, я намерен использовать этого жалкого повара в качестве поучительного примера, – продолжил Генрих. – Отравление – это самая гнусная форма убийства. Мерзость. И я заставлю парламент принять новый закон, в соответствии с которым отравителей будут признавать виновными в измене и приговаривать к смерти в кипятке.

Екатерину передернуло. От мысли о такой пытке ее замутило.

– Почему бы не вешать их, как других преступников? – прошептала она.

Голос Генриха был твердым как сталь.

– Потому что отравление – это особенно подлый и коварный способ убийства, и он требует соответствующего наказания, чтобы другим неповадно было.

Думать о столь страшной участи было невыносимо, тем более что жестокие страдания грозили человеку, который стал орудием в руках других людей, в то время как настоящие преступники останутся без наказания за свои ужасные дела.

Однако Шапуи, с которым Екатерина разговаривала позднее, придерживался иного мнения:

– Король поступает мудро, так жестоко карая за это преступление, и повар не безвинен. Яд в пищу он всыпал, предположительно, по собственной воле. Не могу представить, что леди Анна или ее отец колдуют над котлами с едой. Тем не менее месть короля не снимает с них подозрений полностью.

– Уповаю на Христа и надеюсь, что они невинны. Молюсь, чтобы у этого бедного повара хватило сил вынести предстоящие ему испытания, – с горячностью сказала Екатерина и перекрестилась.

Однако она понимала, что Шапуи прав: жестокое наказание отвратит от злых намерений любого, кто задумал бы подсыпать яд Марии.

Глава 28

1531 год

– Нехорошие новости, ваше высочество, – сказал Шапуи, подходя к Екатерине в ее саду однажды после обеда в марте. – В парламенте объявлено, что университеты Европы высказались по делу короля. Только четыре из шестнадцати поддержали вас.

– Их подкупили! – с горечью сказала Екатерина.

– У меня нет сомнений в этом. Большинство объявило ваш брак кровосмешением, противным божественному закону. А потому, они утверждают, он недействителен и должен быть аннулирован, а папа Юлий вообще не имел права давать на него разрешение.

– Я с этим никогда не смирюсь! – заявила Екатерина.

Казалось, женщины Лондона были с ней заодно.

– Они устраивают шествия на улицах, – сообщила на следующий день Гертруда Блаунт, – и кричат, что король подкупил ученых докторов.

– Английские женщины всегда брали вашу сторону, – заметила Мод.

– Жаль только, что мужчины к ним не прислушиваются! – фыркнула Мария. – Но разумеется, мы ведь дуры, не способные мыслить логически!

Епископ Фишер прислал Екатерине записку. Он слышал, будто даже сам еретик Лютер заявил: ни при каких обстоятельствах король не должен отделять себя от своей королевы. «Едва ли, – подумала Екатерина, – Генрих примет во внимание замечания человека, которого называл паршивой овцой».

Подданные Генриха прохладно отнеслись к его книге о Великом деле «Зерцало правды», которая наконец-то вышла в свет весной.

– Люди осмеивают ее, – сказал Шапуи. – Слышали бы вы, ваше высочество, что говорят в тавернах – почти в открытую. Это должно укрепить вашу решимость. Люди вас любят. Они не потерпят никакой другой королевы.

– Удивляюсь, почему король не наказывает их.

– А вы не знаете? Он нездоров и не встает с постели. Говорят, это последствия огорчения и досады на подданных.

Екатерине стало обидно, что никто ничего ей не сказал. Она должна пойти к нему. Должна убедиться, что это не серьезное заболевание. Слишком глубоко в ней укоренилась привычка заботиться о нем, любить его, переживать за него.

– Я подозреваю, пострадало лишь его самолюбие, – предположил Шапуи. – И все это – притворство!

– Но я все равно пошлю справиться о здоровье его милости и узнать, могу ли я навестить его. Напишу записку.

Как только послание было составлено, Екатерина запечатала его и отдала Марии. Но когда Мария открыла дверь, за ней обнаружился один из церемониймейстеров королевы, пригнувшийся к замочной скважине. Мужчина стыдливо отпрянул от двери и направился к лестнице, но было поздно. Они все его заметили. Шапуи бросился за ним и вернул соглядатая в покои королевы.

– Что вы делали у моей двери? – спросила его Екатерина. – Подслушивали?

Мужчина смотрел на нее исподлобья.

– Отвечайте ее высочеству! – прикрикнул на него Шапуи.

– Я не подслушивал, ваша милость. Я потерял пуговицу и искал ее.

– Нашли? – спросила Екатерина.

– Нет, ваша милость.

– Пойдите посмотрите, Мария.

Та ушла и вскоре вернулась:

– Там нет никакой пуговицы.

– Должно быть, я потерял ее где-то в другом месте, – сказал церемониймейстер.

– Покажите нам, откуда она отвалилась? – потребовал Шапуи. – С дублета или с рукава?

Церемониймейстер вытянул руку. На манжете рубашки не было пуговицы. Екатерина подозревала, что он оторвал ее, пока они ждали Марию. Она не поверила его объяснениям, и Шапуи явно тоже. Но делать было нечего.

– Можете идти, – сказала Екатерина, – и постарайтесь больше не болтаться у моих дверей.

Мужчина ушел. Они прислушивались к его шагам, затихавшим в отдалении.

– Проверьте, удалился ли он, – сказала Мария.

Шапуи подошел к двери. Там никого не было.

– Один из шпионов мастера Кромвеля, могу поспорить, – сказал он. – У меня есть основания полагать, что двор полон ими. Могу даже указать пару, известных мне лично.

– Я не сказала ничего, что не могла бы повторить в присутствии короля, – заявила Екатерина.

– Все равно, ваше высочество, будьте осторожны. Это старая поговорка, но здесь у стен действительно есть уши. И есть люди, которые переиначат ваши слова, чтобы они прозвучали как мятежные речи.

– Так больше продолжаться не может, – сказала Екатерина. – Я убеждена, что под угрозой протестов в обществе король не посмеет заключить повторный брак.

Было неприятно обнаружить, что остальные участники этой сцены смотрели на нее с сомнением. Но прежде чем они успели что-нибудь ответить, слуга возвестил о прибытии короля.

– Мне лучше удалиться, – шепнул Шапуи. – Он не должен видеть меня здесь.

– Уходите через боковую дверь, – подсказала Екатерина.

Мария проводила посла в опочивальню, откуда винтовая лестница вела вниз, мимо покоев короля, и выходила в личный сад.

Генрих разминулся с Шапуи буквально на несколько мгновений. Когда король вошел, Екатерина и Гертруда Блаунт сидели и шили рубахи для бедных с таким видом, будто занимались этим все послеполуденное время.

Генрих выглядел нездоровым. Он явно только что поднялся с постели.

– Кейт, я должен сообщить вам, что Мария серьезно больна, – произнес он жалким скрипучим голосом.

– Нет! – в страхе воскликнула Екатерина. – Что с ней?

– Врачи не могут определить точно, но она не принимает пищу вот уже восемь дней.

Екатерина тут же подумала об отравлении.

– Так давно, и нам ничего не говорили?! – Она была в ярости.

– Они за это ответят, я вам обещаю, – заверил ее Генрих.

– Позвольте мне отправиться к ней! – взмолилась Екатерина. – Я должна ее видеть. Я позабочусь о ее выздоровлении лучше любых докторов! И я смогу защитить ее.

Генрих посмотрел на супругу долгим взглядом:

– Вы можете поехать в Хансдон и увидеться с ней, если хотите, и остаться там.

Несмотря на поглощавшую Екатерину тревогу, тон Генриха и окончание фразы насторожили ее. Слова короля прозвучали зловеще. Неужели он мог скатиться до того, чтобы воспользоваться преимуществом, которое давала ему болезнь дочери, в своих целях? В глазах Генриха светился огонек расчета.

И тут она поняла: он пытался получить повод для развода с покинувшей его женой.

Материнский инстинкт требовал от Екатерины быть с Марией, заботиться о ней, защищать от врагов и помочь оправиться от болезни. Ее место – рядом с дочерью, и ей отчаянно хотелось ехать к принцессе. Но теперь она понимала, что должна остаться, дабы защитить свое дитя от других напастей. Как бы там ни было, утешала себя Екатерина, даже если бы папа объявил ее брак недействительным, заключен он был честно и потомство от него должно считаться законным. Мария была наследницей Генриха. Никто не может отрицать этого и лишить ее прав. Но если Генрих разведется с ее матерью по причине того, что та его покинула, и женится на Анне Болейн, их дети займут место Марии в череде наследников.

Это было мучительное решение.

Она встретилась взглядом с Генрихом:

– Но мое место здесь, с вами, мой господин. Вы тоже нездоровы, и я не оставлю вас в такое время.

Генрих прищурился. Он понял, что она его обыграла.

– Я пошлю к Марии своего врача, – пробормотал он.

– А я напишу леди Солсбери, попрошу заботиться о принцессе наилучшим образом и регулярно извещать нас о ее состоянии, – сказала Екатерина. – И еще я пошлю Марии какие-нибудь лакомства, чтобы вызвать у нее аппетит, и буду молиться о ее скорейшем выздоровлении.

Письмо, которое она написала Маргарет Поул, было образцом двусмысленности. Она требовала, она советовала, она умоляла, чтобы за Марией хорошо следили, а про себя надеялась, что Маргарет сумеет прочесть между строк. Два дня она терзалась беспокойством и отчаянно молилась, изводя Господа, Деву Марию и всех святых просьбами вернуть здоровье дочери.

Однажды утром Генрих, который выглядел гораздо лучше, присоединился к Екатерине в церкви, встал на колени и добавил к ее мольбам свои молитвы.

Наконец Екатерина встала и приготовилась идти обедать.

– Я все еще беспокоюсь о здоровье Марии, – сказал Генрих, тоже поднимаясь.

Вел он себя иначе, чем два дня назад, и это дало Екатерине надежду, что разум супруга лишь временно помутился из-за болезни. Сегодня Генрих излучал мягкость и доброту, каких она не видела уже долгие годы.

– Она должна быть с вами, своей матерью, – признал он. – Я теперь поправился, и Мария нуждается в вас больше меня. Я распорядился, чтобы ее перевезли в носилках во дворец Ричмонд и приготовили все, дабы разместить вас там.

Большего признания неправоты от него ожидать было нельзя.

– О, слава Богу! Благодарю вас, Генрих! – Екатерина глубоко вдохнула, исполнившись облегчением. – Я так боялась: вдруг с ней случится что-нибудь ужасное, а меня не будет рядом.

Впоследствии Екатерина ни разу не усомнилась, что ее приезд стал поворотной точкой в болезни Марии и принцесса начала выздоравливать, как только они обнялись при встрече. Екатерину поразили произошедшие в ее милой дочери перемены. Девочка всегда была худенькой и изящной, но теперь стала полупрозрачной. Неужели ее и правда пытались отравить?

– Мы делали все, что могли, – заверила ее усталая и осунувшаяся Маргарет Поул.

В последние дни и ночи она очень мало спала.

– Почему вы не дали мне знать, как плоха принцесса? – спросила Екатерина, стараясь, чтобы в ее словах не звучала обида, и не допуская мысли о нерадивости своей давней подруги.

– О, но я сообщила вам, мадам. Я написала вам на второй день.

– Я не получала письма.

Неужели послание Маргарет от нее утаили? Лучше не задаваться вопросом почему.

– Не важно, теперь я здесь.

Она осталась с Марией и собственными руками кормила ее укрепляющим бульоном, отварной рыбой и миндальным молоком. Читала ей сказки и разные истории, романы, которые так милы молодым девушкам и которые порицал Вивес. Стерегла сон Марии, умывала ей лицо и руки, расчесывала волосы. Постепенно принцесса пошла на поправку, и наконец настал день, когда Мария достаточно оправилась, чтобы встать с постели и сделать несколько неуверенных шагов.

По вечерам, пока принцесса спала, Екатерина с удовольствием беседовала у камина с Маргарет. Ей всегда не хватало давней подруги, и как же хорошо было снова оказаться вместе, вдвоем. Однако Екатерину сильно встревожило то, что была вынуждена сказать ей Маргарет.

– В пятнадцать лет принцесса уже не должна так часто болеть, мадам. Я знаю, для девушек это сложный возраст, ведь я растила Урсулу, но у ее милости чересчур болезненные и нерегулярные месячные, к тому же она страдает от сильных головных болей.

– Ей многое пришлось вынести, – сказала Екатерина, подавляя в себе растущий гнев на то, что Мария так страдала. – Трения между мной и королем, должно быть, сильно ее беспокоили. Я видела это.

– Это так, мадам. Принцесса любит его милость и вас одинаково, но мне ясно, что она больше сочувствует вам, хотя никогда не осуждает короля. Она часто говорит, что хотела бы увидеть вас и утешить. Кроме того, мне известно, что она тревожится о своем будущем. Ее воспитали очень набожной, и я полагаю, она находит большое утешение в религии.

– Мария с детства была неравнодушна к вере. И я рада, что теперь она находит в ней утешение.

– Я тоже, мадам. Похоже, для нее в вере воплощено ощущение безопасности, которое она испытывала в детстве, до того как начались неприятности, – это некая сфера неизменного в постоянно меняющемся мире. Меня не удивило заявление принцессы, что она ненавидит ереси в любых формах. Не могу описать вам, как расстраивают ее все эти реформы последнего времени, она даже не хочет это обсуждать.

Екатерина едва не расплакалась. Бедная Мария!

– Мой дорогой друг, – сказала она, – пожалуйста, передайте ей, если эта тема возникнет в разговоре, что я не теряю присутствия духа и у меня есть верные друзья, которые меня поддерживают. Скажите ей, чтобы она оставалась такой, какая есть, полагалась на Господа, как я, и верила, что все будет хорошо. И как всегда, следите за тем, чтобы она хорошо питалась, гуляла на свежем воздухе и была занята делом. Пусть у нее не остается времени думать о своих тревогах. Я же, со своей стороны, буду регулярно писать ей и приезжать так часто, как только смогу.

В апреле состояние Марии заметно улучшилось. Оставив ее на попечение Маргарет Поул, Екатерина вернулась в Гринвич. Здесь ее ожидали приятные вести. Сессия парламента закрылась, и никакого заявления по поводу ее брака сделано не было – пока. Екатерина немедленно написала императору, побуждая его оказать влияние на папу, чтобы тот вынес решение до нового созыва парламента в октябре.

Генрих продолжал разыгрывать представление, будто они с Екатериной все еще благополучно женаты, несмотря на тот факт, что леди Анна была у всех на виду. В начале мая король с королевой вместе обедали в зале для приемов, вокруг них стояли придворные. Шапуи тоже присутствовал там, наблюдал за происходящим, слушал все, что доносилось до его ушей. Генрих дружелюбно беседовал с Екатериной, держась в рамках приятных тем. Она отвечала благосклонно, хотя из-за беспокойства о Марии ей требовалось прилагать к этому усилия. В то утро Екатерина получила сообщение от Маргарет Поул: принцессе стало немного хуже. Новость возродила угасшие было опасения, что Марию все-таки могли отравить. Екатерине казалось неправильным наряжаться в дорогие одежды и есть вкусную пищу с золотых тарелок в то время, когда ей следует ехать к дочери.

Поэтому Екатерина была не в том настроении, чтобы легко отнестись к появлению Анны Болейн. Та пришла позже всех, сделала реверанс и уселась – когда все остальные стояли – на стул у стены зала. Эта женщина думает, что может вести себя как хочет, и Генрих позволяет ей это. Он даже улыбнулся и кивнул в сторону Анны, а та не усовестилась бросить триумфальный взгляд на королеву и усмехнуться.

Екатерина собралась с духом и повернулась к Генриху. Она не повышала голоса, но слова ее были хорошо слышны всем, чего она и добивалась.

– Сир, вы не отошлете это бесстыжее создание?

Генрих вспыхнул:

– Нет, мадам, я этого не сделаю.

Наступила тишина, как будто все придворные разом задержали дыхание. Только леди Анна улыбалась с видом победительницы, эта сцена явно забавляла ее. Генрих выглядел взбешенным, потом сделал над собой очевидное усилие, чтобы подавить гнев.

– Могу я положить вам силлабаба?[20] – тихо пробормотал он, как будто ничего не случилось.

На следующий день Екатерина ощутила мощь его гнева. Она провела бессонную ночь, беспокоясь о Марии. Ради собственного спокойствия нужно было ехать к ней.

Когда она разыскала Генриха, он принял ее холодно. Губы короля были плотно сжаты, взгляд леденил.

– Сир, не отпустите ли вы меня навестить Марию? Она все еще нездорова.

– Поезжайте, если вам угодно, и оставайтесь там! – резко ответил он.

На этот раз в значении его слов ошибиться было невозможно.

– Сир, я не покину вас ни ради дочери, ни ради кого бы то ни было другого на свете! – в отчаянии заявила глубоко разочарованная и готовая расплакаться Екатерина. – Может быть, Марию можно доставить ко двору?

– Нет! – отрезал Генрих. – Ей лучше оставаться там, где она находится. Она в хороших руках. А теперь, если у вас больше нет вопросов, мне нужно заняться делами государства.

И Екатерина поняла: он предпочел отослать ее.

На следующий день Екатерина переполошилась: ее ожидала депутация лордов и епископов из Тайного совета. Все они встали перед ней на колени.

– Нас послал король, мадам, – объяснил Эдвард Ли, назначенный вместо Уолси архиепископом Йорка. – Епископ Рима прислал нунция передать его милости, что дело его может быть рассмотрено только в Риме, и нигде больше. Естественно, король никогда на это не согласится, даже если папа отлучит его от Церкви. Поэтому он просит вас проявить благоразумие, отозвать свою апелляцию из Рима и подчиниться решению университетов.

Екатерина встала:

– Я его законная жена и останусь ею, пока римский суд не вынесет вердикта.

Она остановила твердый взгляд на стоявших перед ней мужчинах. Неужели они не опасаются за свои души?

Архиепископ громко сглотнул:

– Могу ли я напомнить вашей милости, что король теперь глава Английской церкви и не признает авторитета Рима?

– Папа – единственный истинный наместник Христа на земле, и он один имеет власть решать дела духовные, к которым относится и брак! – упорствовала Екатерина. – Я люблю и любила своего супруга-короля так сильно, как может женщина любить мужчину, но я ни на миг не вступила бы с ним в отношения как жена, если бы это противоречило голосу моей совести. Я пришла к нему девственницей, и я его верная жена. Какие бы мнимые доказательства противного ни приводили мои недоброжелатели, я знаю все лучше, чем кто бы то ни было другой, и заявляю вам: все они лживы и фальшивы. Отправляйтесь в Рим и спорьте там с другими, а не с одинокой женщиной!

– Но мадам… – начал было герцог Саффолк.

Екатерина резко оборвала его:

– Бог наделил моего супруга очень чуткой совестью, но я намерена соблюдать только те правила, которые установлены Римом. И передайте королю, что я готова слушаться его во всем, за исключением того, в чем должна покоряться двум высшим силам – Богу и своей совести.

В июне, когда двор переехал в Виндзор, Генрих еще раз смилостивился и позволил Марии провести несколько дней с Екатериной. Дочь выглядела гораздо лучше, и это стало для матери огромным облегчением, однако в глазах Марии застыла мучительная печаль, как будто она несла на своих плечах все беды мира. Было очень кстати, что Генрих увез Анну Болейн на охоту в Хэмптон-Корт.

С отъездом короля старинные королевские апартаменты в Виндзоре показались пустыми. Но погода стояла чудесная, и когда у Марии заканчивались уроки, Екатерина брала ее на долгие прогулки в парк и наслаждалась этими мгновениями мира и покоя. Когда Генрих с Анной вернулись, Екатерина перестала покидать свои апартаменты, не желая, чтобы Мария видела, как эта женщина красуется повсюду.

Несколько раз Екатерина сталкивалась лицом к лицу с Генрихом. Он все еще на нее сердился. Ему недавно исполнилось сорок, по общим представлениям он стал зрелым мужчиной. Отсутствие наследника превращалось в трагедию. Тем не менее Генрих оставался образцом царственности и мужской красоты. Глядя на него, даже когда он бранил ее за упрямство с обиженным, осуждающим выражением на лице, Екатерина больше, чем когда-либо, томилась по их любовной близости.

Она устала от бесконечных ссор и подозревала, что он тоже. Казалось, они ходят по кругу и никуда не могут прийти. Генрих часто обвинял ее в том, что она его не слушает, но она слушала – и слышала! Только то, что он говорил, представлялось ей неразумным.

Четырнадцатого июня двор должен был покинуть Виндзор. Все было готово. В то утро Екатерина, как обычно, поднялась и прослушала мессу. Только когда после этого ей подали завтрак, она заметила, что в замке как-то непривычно тихо. Обычно, перед тем как король переезжал в другой дом, повсюду царила суматоха, но не сегодня. Екатерина встала и выглянула в окно. На верхнем и среднем дворах было пусто. Ни повозок, ни груженных поклажей лошадей, ни распорядителей, выкрикивающих команды, ни снующих туда-сюда слуг.

Она послала лорда Маунтжоя узнать, отбывает ли наконец двор.

– Мадам, – сказал он ей, – король уехал в Вудсток сегодня рано утром.

Это было странно. Генрих наверняка предупредил бы ее, что отправится в путь раньше. Однако не было сомнений в том, что он хотел ехать с леди Анной и присутствие супруги посчитал неудобным.

– Мне нужно ехать за ним?

– Мадам, я не могу ничего сказать. У меня нет указаний.

Маунтжой рассеянно перебирал пальцами золотистую бороду – это был верный знак того, что он обеспокоен.

Озадаченная Екатерина пошла в апартаменты своей дочери. Все вещи Марии были собраны и лежали в ожидании.

– Мы сегодня поедем в Вудсток? – спросила принцесса.

– Я не знаю, – призналась Екатерина. – Мы должны ждать распоряжений короля. Он не оставил никаких приказаний.

Обед был подан в одиннадцать часов, и Екатерина с Марией съели его с положенными церемониями в личных покоях королевы. Только успели убрать скатерть, как прибыл гонец в ливрее дома Тюдоров.

– Ах, теперь мы, должно быть, отправимся, – сказала Екатерина.

Однако посланец, молодой человек приятной наружности, казалось, робел передавать сообщение. Вообще-то, у него был такой вид, как будто он предпочел бы оказаться сейчас где-нибудь в другом месте. После долгой паузы гонец выпалил:

– Ваша милость, я должен сообщить вам: королю желательно, чтобы вы в течение месяца покинули замок Виндзор.

Не сразу Екатерина осознала смысл этих слов. А осознав, задрожала.

Невероятность происшедшего ошеломила несчастную. Генрих порвал с ней.

Глава 29

1531–1532 годы

– Как бы там ни было, я остаюсь его женой и буду молиться за него, – сказала она гонцу, пытаясь подавить дрожь в голосе. Мария с изумленным лицом следила за ней. – Передайте королю привет от меня и скажите ему, как я огорчена тем, что он не зашел попрощаться со мной. И пожалуйста, скажите ему, что я справлялась о его здоровье, как положено верной супруге. Для меня будет утешением слышать, что он в добром здравии.

Гонцу было явно не по себе. Генриху наверняка передадут подправленную версию сказанного, поэтому Екатерина повторила свои слова.

Ей хотелось только одного – разрыдаться, броситься на кровать и выплакать все до дна. Но надо было подумать и о Марии – той, что смотрела на нее вопросительно и не вполне понимала, что происходит.

– Мы никуда не едем, – легким голосом и с улыбкой сказала Екатерина. – Король, ваш отец, хочет, чтобы мы пока оставались здесь.

Большего говорить не стоило. Недавно Генрих уезжал отсюда в Хэмптон-Корт, и Мария наверняка поверит, что просто в Вудстоке он уже перестрелял всю дичь. Он снова вернется. Король может передумать в ближайшие дни, и незачем расстраивать Марию, чье здоровье и без того ненадежно. Однако глубоко в душе Екатерина понимала: это окончательный разрыв.

Наверное, ей следует ждать вестей о разводе, который Генрих совершит каким-нибудь беззаконным способом. Что она будет делать тогда? Она одна, отрезана от двора и, что хуже всего, от Шапуи, ее доверенного лица и жизненно важной связи с племянником Карлом, единственным человеком, за исключением нерешительного папы, который мог ей помочь. Осмелится ли она писать ему? Или шпионы Кромвеля перехватят ее послание и предъявят его королю? Нужно найти способ, как доставлять сообщения Шапуи частным образом. Но как?

Екатерина размышляла об этом весь вечер, когда Мария уже легла спать. Подумывала посоветоваться с Марией и Маргарет Поул, как вдруг ей сообщили о прибытии еще одного гонца. Этот человек оказался англичанином и не носил никакой ливреи. Благоразумно ли принимать его? Но отсылать посланца прочь было поздно, он уже стоял перед ней на коленях.

– Ваше высочество, я прибыл от мессира Шапуи. Он решил, что будет лучше, если я не надену его ливреи. Мне приказано передать вам, что он знает о вашем положении и сделает для вас все, что в его силах.

Гонец протянул ей письмо.

Екатерина вскрыла его и прочла. Шапуи писал, что был свидетелем момента, когда королю доставили ее послание.

Его Милость очень рассердился. Он просил меня передать Вам, что ему не нужны Ваши прощальные приветы и у него нет желания давать Вам утешение; и что его не заботит, интересуется Ваша Милость его здоровьем или нет. Он говорит, что Вы доставили ему бесчисленное множество забот и упрямо отказываетесь принять разумные требования его благородного совета. Ему известно, что Ваша Милость рассчитывает на императора, но он утверждает, что Вы скоро обнаружите: всемогущество Божье все еще сильнее императорского. Король приказывает Вам прекратить это все и заняться своими делами, и он не хочет больше получать от Вас никаких посланий.

Екатерина читала эти строки, и сердце ее обливалось кровью от жестоких слов Генриха. Но худшее ждало ее дальше, внизу страницы…

Теперь, когда королева изгнана, писал дальше Шапуи, Леди трубит повсюду о том, что до ее свадьбы осталось не больше трех или четырех месяцев. «Она постепенно готовится принять корону и только что взяла на службу новых людей. Иностранных послов предупредили, что они должны умилостивить ее подарками. Вы можете быть уверены, что от вашего преданного слуги она ничего не получит».

Похоже, Генрих решил взять дело в свои руки. Тем не менее, несмотря на оптимизм Анны, Генрих, казалось, был не склонен спешить. Заявления университетов он получил еще в марте, то есть четыре месяца назад, но до сих пор ничего в связи с этим не предпринял. Если бы он намеревался протолкнуть нужное ему решение через парламент, то мог бы уже сделать это. Екатерина подозревала – и горячо надеялась, – что Генрих рассчитывал получить нужный ему ответ от папы, что избавило бы его от необходимости вносить раскол в христианский мир. Тогда его снова могли бы принять в число паствы, как заблудшую овцу, и он стал бы добрым сыном Церкви.

Непрочное здание ее надежд рухнуло с прибытием письма от Генриха: он рекомендовал ей лучше заняться поисками доказательств ее предполагаемой девственности в момент брака, вместо того чтобы разглагольствовать о ней перед всяким, кто станет это слушать.

«Вам следует прекратить жаловаться всему миру на воображаемое несправедливое к вам отношение!» – завершал он.

Она была потрясена злобностью его нападок. Большинство окружавших ее людей стояли за короля, у нее в Англии было совсем немного друзей. Вероятно, под «всем миром» Генрих подразумевал императора, папу и Шапуи? Но чего он от нее ждал? Что она позволит ему без всяких сожалений растоптать ее принципы, проскакать по ним на лошади в подковах с шипами? Что она бросит борьбу за права дочери? Позволит сделать посмешищем Святой престол? А что касается ее «предполагаемой» девственности, он, как никто другой, знал, что это напраслина.

Она не ответила. Какой смысл и дальше разжигать гнев Генриха? Рано или поздно он перегорит, как бывало всегда, и в один прекрасный день король, безусловно, прозреет и вернется к ней таким же любящим, как был.

В августе Екатерина прибыла в Истхэмпстед-Парк. Это было просторное королевское охотничье поместье посреди принадлежавших королю Виндзорских лесов. Хотя основано оно было две сотни лет назад, его история простиралась в прошлое до саксонских времен, и тем не менее это была удобная и хорошо оборудованная резиденция; любая королева могла бы мечтать о таком доме. Три крыла окружали обширный двор, поместье защищал ров с двумя подъемными мостами, которые вели к одинаковым домам со встроенными в них воротами.

Екатерина опасалась, что Генрих, дабы сломить сопротивление, отправит ее в какое-нибудь захолустье. Однако в Истхэмпстеде хватало места для всего двора, включая двести пятьдесят фрейлин, созданы все условия для жизни в удобстве и почете. И тем не менее, несмотря на присутствие множества людей, Екатерина ощущала себя одинокой и глубоко переживала разлуку с Генрихом и Марией, которую он отправил в Ричмонд. Екатерина написала ему, прося дозволения, чтобы Мария осталась с ней, но Генрих отказал. Она подозревала, что это еще один способ наказать ее за непокорность. Но разве справедливо вымещать злобу заодно и на Марии? Недоброжелательство Генриха мучило Екатерину.

Она скучала без искрометного общества Элизабет Стаффорд, преданности и гордого испанского духа Гертруды Блаунт. Обеим было запрещено навещать ее, хотя Элизабет дважды присылала Екатерине апельсины, среди которых прятала записки. В них подруга рассказывала, что получает большое удовольствие, оспаривая родословную госпожи Анны и предостерегая ее от попыток вмешательства в брачные планы детей самой Элизабет. «Она хочет переженить их со своими сторонниками, но я заявила ей, что не соглашусь на это!» Екатерина улыбнулась при мысли о том, как напористая Элизабет Стаффорд делает внушения своей ненавистной племяннице.

Гертруда Блаунт отважно написала Екатерине несколько раз и прислала вместо себя свою горничную Элизабет Даррелл: служить королеве и быть связующим звеном между ними. Много лет назад отец Элизабет служил вице-камергером двора Екатерины, поэтому она была рада принять к себе эту девушку. Элизабет Даррелл, которую вскоре все стали звать просто Элизой, еще не исполнилось двадцати лет, это была зеленоглазая красавица с золотистыми волосами. Очень скоро она искренне привязалась к своей новой госпоже. А Екатерина полюбила Элизу больше всех своих фрейлин, хотя она также благоволила к тихой мышке Джейн Сеймур и к Бланш де Варгас. Исабель де Варгас была преданной, но ленивой; когда бы Екатерине ни понадобилась какая-нибудь услуга, ту нигде было не найти, но, как только нужда в ней пропадала, она тут же являлась. Поэтому из двух сестер-двойняшек Екатерина отдавала предпочтение Бланш.

Что касается старших дам двора, с Екатериной оставались только Мария и Мод, а Маргарет, благодарение Господу, заботилась о принцессе. Остальные – или их мужья – посчитали за лучшее принести извинения и оставить службу у Екатерины. Это было обидно, но, по крайней мере, с ней остались те, кто был близок ей по духу, кому она могла доверять.

Очень порадовал Екатерину прием, оказанный ей людьми, когда она переезжала из Виндзора в Истхэмпстед. Жители бежали через поля и выстраивались вдоль залитых солнцем улиц, чтобы увидеть ее, прокричать слова поддержки и выразить свой гнев против Анны Болейн и Генриха.

– Эти островитяне вас действительно любят, – заметила Мария. – Королю следовало бы прислушаться к своим подданным!

Екатерина знала, что дает Марии слишком большую свободу осуждать короля, но леди Уиллоуби обычно оказывалась права. Временами она бывала грубовата, но оставалась верным другом, поэтому ей многое прощалось. Часто Мария произносила вслух то, что сама Екатерина сказать не решалась. Екатерина не осмеливалась признавать, что ужасно скучает по Генриху и жаждет быть рядом с ним. Находясь при дворе, она знала, что он где-то рядом и может навестить ее или они могут встретиться случайно. Здесь она была отрезана от него и обречена на пытку одиночеством и ожиданием. А к тому же ей приходилось помалкивать об этом: она ведь точно знала, что ответит ей Мария.

Екатерина провела в Истхэмпстеде два месяца, уже начали опадать с деревьев порыжевшие октябрьские листья, когда явилась новая депутация лордов – членов совета. Она приняла их в присутствии Марии и Джейн Сеймур.

Говорил снова архиепископ Ли.

– Мы прибыли, дабы рекомендовать вашей милости подчиниться воле Бога и известить вас, что все университеты четко определили: папа ни в коем случае не мог давать разрешение на ваш брак с королем, поэтому документ, на который вы полагаетесь, явно недействителен и не имеет силы.

Екатерина заставила себя сохранять спокойствие. Она должна была показать им, что ее не собьешь с толку ложью. Со спокойным достоинством она опустилась на колени перед этими суровыми, неприступными мужами и воздела руки, как в мольбе.

– Я истинная жена короля! – провозгласила Екатерина. – Он поддался страсти, и я не смею помыслить о том, чтобы суд в Риме и вся Церковь Англии согласились с тем, что противно закону и мерзко. Но я продолжаю утверждать, что я его жена, и буду возносить свои мольбы за него.

Лорды строго смотрели на нее.

– Наша обязанность предупредить вашу милость о том, что может сделать с вами король, если вы будете упорствовать в неповиновении, – сказал ей архиепископ.

– Я пойду даже на костер, если король прикажет! – заявила Екатерина с полной серьезностью, но внутри сжалась от страха.

– Может дойти и до этого, – без всякой жалости уведомил ее кто-то из пришедших.

Когда лорды откланялись и ушли, кураж Екатерины сменился горем и страхом. Ее трясло, и она буквально приросла к месту. Мария и Мод поспешили к ней и помогли подняться на ноги.

– Он не причинит вам вреда! – воскликнула Мария. – Вы не совершили никакого преступления.

– Складывается впечатление, что в Англии перечить королю – это преступление, – с трудом выговорила Екатерина, стуча зубами от страха. – Не могу поверить, что его милость намерен поступить со мной так жестоко.

Екатерина молилась о том, чтобы ее сказанные в порыве отчаяния слова не укоренились в уме короля. Она не должна накликать на себя смерть, пока у нее есть Мария, о которой нужно заботиться!

Через несколько дней Екатерина получила приказ от короля покинуть Истхэмпстед и отправиться в Мор, старый дом Уолси. Когда маленькая кавалькада двинулась в путь, толпы собрались поглазеть на нее.

– Мы всегда будем считать вас своей королевой! – кричали ей люди.

В Море Екатерина устроилась неплохо. Это был роскошный дом из красного кирпича, в окружении превосходного парка, где можно было охотиться. Прекрасные гобелены с гербом Уолси и еще кое-какие мелочи напоминали о кардинале. На стене висел его портрет, а в церкви стояло его кресло. «В какой же роскоши он жил когда-то, – размышляла Екатерина, – и чего это ему стоило? В конце концов все обратилось в прах, и его опустили ниже, чем он заслуживал. Еще одна жертва злой воли госпожи Анны». При мысли о могуществе ночной кукушки она поежилась.

К удивлению Екатерины, ей нанесли визиты некоторые местные джентльмены. Приехал и венецианский посол со свитой из тридцати нарядных итальянцев. Ей нравилось играть роль хозяйки и производить на гостей впечатление великолепием своего поместья. За обедом в присутствии гостей вокруг нее стояли тридцать фрейлин, а еще пятьдесят прислуживали за столом. Пусть никто не сомневается в том, что она истинная королева Англии! Тем не менее Екатерина не переставала задаваться вопросом: почему венецианцы сочли уместным посетить ее? Знали ли они нечто такое, что не было известно ей? Или у них сложилось впечатление, что ее могут вернуть ко двору? Но гости не упомянули ни о чем подобном, и она заключила, что посланники, вероятно, плохо разбираются в сложившейся ситуации и хотели всего лишь по обычаю выразить уважение. А вот придворные Генриха предпочитали не показываться.

Вскоре после этого было доставлено письмо от Шапуи: он упорно поддерживал связь с Екатериной с тех пор, как она покинула двор. Фишер сообщил Шапуи тревожную новость: Леди прислала ему записку с предупреждением, чтобы епископ не показывался на следующей сессии парламента во избежание повторения болезни, которая сразила его в феврале.

«Как можно после этого не прийти к выводу, что за попыткой отравить епископа Фишера стояла именно она?» – задавался вопросом Шапуи. Доказательства наличествовали непреложные, но хуже всего было то, что Анна явно считала себя выше закона. Угроза – а как еще это расценивать? – была сделана в наихудшем вкусе. В любом случае Екатерина почувствовала себя особенно уязвимой и еще больше стала опасаться за Марию.

Но вдруг пришел вызов от короля: Генрих приказывал ей явиться на ежегодный пир, устраиваемый для вновь назначенных барристеров лондонского Сити в Или-Плейс в Холборне. Екатерина воспрянула духом и почувствовала прилив почти забытой надежды. В прошлом они с Генрихом несколько раз посещали этот праздник, и это приглашение можно было истолковать только как оливковую ветвь. Генрих будет там; она снова с ним встретится, увидит это любимое лицо, услышит голос. За месяцы разлуки Екатерина обнаружила, что можно забыть нанесенные ей обиды, ведь все они, разумеется, были следствием пагубного влияния и чар Анны Болейн, и с возросшим чувством вспоминала любимого мужа, каким он был раньше.

– Ваша милость, вы, конечно, не поедете? – спросила Мод, когда Екатерина приказала ей почистить и проветрить ее алое бархатное платье.

– Не поеду? – Она воззрилась на Мод. – Король призывает меня. Я должна повиноваться.

Мария подняла голову от шитья:

– Мод, вероятно, права, мадам. Его милость, похоже, настроен следовать взятому курсу. Иначе вас наверняка призвали бы обратно ко двору.

Екатерина нахмурилась. Она знала Генриха, знала, как работает его мысль. Он ненавидел признавать свою неправоту. И первый шаг к примирению он не сделал бы открыто, а предпочел бы прощупать почву в какой-нибудь нейтральной обстановке. Екатерина была в этом уверена.

– Я ценю вашу заботу, но уверяю вас обеих, что, вполне вероятно, вы беспокоитесь напрасно.

Екатерина покинула Мор, полная надежд и радостных предчувствий. Даже рисовала себе в воображении картины публичного примирения. А может быть – Екатерина старалась все-таки не слишком обольщаться, – Генрих уже отослал от себя Анну Болейн, готовясь к тому, чтобы она, Екатерина, заняла принадлежащее ей по праву место при дворе.

Прибыв в Или-Плейс и увидев освещенную огнями к ее приезду аллею, Екатерина обрадовалась. Этот огромный дворец – лондонский дом епископа Или – столетиями служил жилищем многочисленным особам королевского рода. Тут имелась красивая церковь, посвященная святой Этельдреде; она грациозно возвышалась над другими зданиями разбросанного на довольно большом пространстве дворцового комплекса. У входа в главные апартаменты Екатерину встретили фанфарами, церемонно приветствовали и проводили в сопровождении барристеров в прекрасный зал, где были накрыты столы, а по центру стола установлен трон – одно кресло, к которому ее и проводили. Но где же сядет Генрих? Неужели его здесь нет?

Настроение Екатерины стремительно ухудшалось, она спросила, где король.

– Его милость будет обедать в главном зале, – ответили ей, – а послы – в малом.

В этот момент снова послышались звуки фанфар и приветственные возгласы, что могло свидетельствовать только о появлении Генриха. Екатерина шла мимо ряда кланяющихся гостей и больше не видела главного входа. Генрих был там, так близко, и все же она его не видела. Ее намеренно держали в отдалении от короля, а ведь раньше они с Генрихом вместе обедали в главном зале. Это было жестоко, очень жестоко! И хотя Екатерине следовало бы радоваться тому, что она вновь удостоилась чести участвовать в событии государственной важности, ей стало так тошно, что она едва была способна проглотить за обедом хоть кусочек.

Как ей удавалось поддерживать беседу, она и сама не знала, а думать могла только об одном: Генрих рядом, но даже не пытается ее увидеть. Она присутствовала здесь, без сомнения, лишь потому, что ее, согласно обычаю, пригласили барристеры и было бы странно, если бы она осталась в стороне. Екатерина больше не могла обманывать себя: наверняка сам король распорядился об устройстве раздельных пиров.

Надеялась Екатерина лишь на возможность увидеться с Генрихом при прощании, но сама не знала, что она могла бы сказать ему на виду у такого количества людей. Посмеет ли она броситься на колени и униженно воззвать к нему? Если бы имелась хоть малейшая вероятность, что это его тронет, она была готова вынести унижение. Но для возвращения в Хартфордшир приходилось выезжать рано, и даже в возможности увидеть короля при расставании ей было отказано. Прощаясь у входных дверей с хозяевами торжества и выражая им благодарность за прием, Екатерина слышала музыку и громкий гул голосов из главного зала. Ей стоило большого труда уйти и забраться в носилки, так и не повидавшись с Генрихом.

На следующий день она написала императору.

Моих страданий достаточно для того, чтобы убить десятерых мужчин, а не одну слабую женщину, которая не сделала ничего дурного. Мне не осталось ничего иного, кроме как уповать на Бога и Ваше Величество. Ради любви Господа, сделайте так, чтобы Его Святейшество вынес окончательное решение как можно скорее. Я законная жена короля и, пока жива, не отрекусь от этого.

Екатерина перечитала написанное и подписалась:

Из Мора, разлученная со своим супругом, ничем его не обидевшая Екатерина, несчастная королева.

Она отдала письмо Марии, чтобы та передала его посланцу Шапуи при следующей оказии.

– Это очередное обращение к его императорскому величеству, – сказала Екатерина, качая головой, потому что многолетние усилия Карла надавить на папу Климента до сих пор оказывались бесплодными.

Мария вспыхнула:

– Мне невыносимо видеть ваше высочество в такой печали! Это очень странно и возмутительно, что вожделение глупого мужчины и глупой женщины приводят к судебному разбирательству и ложатся невыносимой ношей на такую добрую и беспорочную королеву!

– Довольно, Мария! Вы не должны так отзываться о короле. Какие бы ошибки ни вменялись ему в вину, он остается моим мужем и владыкой этого королевства.

Мария упала на колени:

– Простите меня, ваше высочество! Мне просто нестерпимо видеть ваши страдания!

Екатерина грустно улыбнулась ей:

– Я понимаю это. Встаньте, друг мой! Никогда не вставайте передо мной на колени, этого не нужно. Я знаю, Бог посылает мне эти тяготы, чтобы испытать меня. Иногда я думаю: должно быть, дарование мне стольких горестей – это выражение Его Божественной любви!

– Дорогая мадам, давайте помолимся, чтобы папа скорее положил конец вашим мукам.

В конце ноября Мод Парр простудилась, и болезнь быстро распространилась на ее легкие. Сильно тревожась за свою подругу, Екатерина вызвала доктора де ла Саа, который прописал поссет с добавлением ромашки и макового молочка, но это не дало результата. Мод лежала в постели бледная и слабая, кожа ее была липкой от пота, курчавые волосы влажными. Опасаясь за нее, Екатерина позвала доктора Гуэрси, но тот придерживался мнения, что назначенное доктором де ла Саа лечение наилучшее и они должны попробовать применить это средство еще раз. И вновь Екатерина с грустью убедилась в его бесполезности.

Она сидела рядом с Мод, растирала ей руки и хотела только одного: чтобы ее подруга поправилась. Мод еще не исполнилось сорока – слишком рано умирать, дети еще нуждались в ней. Самой Екатерине она была необходима! Мод очень беспокоилась о своей даровитой дочери Кейт: ей было девятнадцать и муж ее тяжело болел. Младшая дочь Анна сидела по другую сторону кровати и плакала от страха, что мать может умереть. Анна часто намекала, что скучает по двору и придворным развлечениям и хотела бы вернуться туда, но сейчас у нее не было других желаний, кроме как быть со своей матерью.

В первый день декабря Екатерина вошла в комнату Мод справиться о ее самочувствии и нашла Анну Парр рыдающей над телом.

– О мадам, она умерла! – Анна положила голову на грудь покойницы и горько заплакала. – О мама, мама!

Екатерина перекрестилась:

– Мое дорогое дитя… – Она подняла Анну и заключила ее в объятия.

Какая трагедия для бедной девочки – потерять мать в таком нежном возрасте. Анна была не намного старше Марии.

– Она не узнавала меня, – плакала Анна. – Я пыталась разбудить ее и поговорить с ней, но потом заметила, что у нее глаза открыты и она не дышит.

Девочка разрыдалась еще сильнее.

Екатерина погладила ее по волосам и заставила встать рядом с собой на колени у постели. Взяла безжизненную руку Мод:

– Благословенная Матерь Божья, помолись за нее. Святая Мария, Матерь Божья, помолись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти…

Анна присоединилась к молитве, тем временем другие фрейлины заполнили комнату. Каждая молча становилась на колени и начинала молиться.

Когда Екатерина наконец поднялась и сложила руки крестом на груди Мод, Анна запричитала:

– О матушка, моя матушка! Что мне теперь делать?

– Ты пойдешь со мной и выпьешь вина, чтобы успокоиться. – Екатерина почувствовала, что у нее самой дрожит голос.

Мод была ее давней подругой, и она не могла представить себе мир без нее. Выводя плачущую Анну из комнаты, Екатерина обернулась и взглянула на неподвижную фигуру на постели. «Нам всем будет ее очень не хватать», – подумала она.

Император, сообщал Шапуи, пытается заставить папу отлучить Генриха от Церкви, надеясь, что это приведет его в чувство. Екатерина была потрясена до глубины души. На этот раз Карл зашел слишком далеко! Она никогда не рассчитывала на такой поворот событий, какими бы благими намерениями он ни был вызван, и не пожелала бы столь ужасной участи своему супругу. На этот раз она была рада, что Климент не хотел бросать вызов Генриху, и решила воспротивиться его действиям по наущению императора.

«Леди заправляет всем», – писал Шапуи. Он слышал от венецианского посла, что недавно в Лондоне, когда Анна обедала в доме на берегу Темзы, произошел неприятный случай. По городу разлетелись слухи, что она там, мигом собралась толпа из семи или восьми тысяч женщин, а также переодетых женщинами мужчин, и они пытались захватить госпожу Анну. «Если бы она не сбежала на свою барку и не переправилась на другую сторону реки, то могла бы пасть жертвой их гнева».

– Это решило бы множество проблем! – съязвила Мария. – И стало бы счастливым избавлением!

– Я никому бы такого не пожелала, – сказала Екатерина, – но мне бы хотелось, чтобы леди Анна удалилась или чтобы король устал от нее. Если бы он освободился из ловушки, в которую его поймали, то признал бы, что Господь вернул ему здравомыслие. Я знаю, Генрих сделал бы это. Но она и ее друзья подстрекают его, как быка на арене.

Екатерине казалось, что терпение ее закончилось. Иногда она подумывала бросить все и уйти в монастырь. Сказать по правде, она была бы рада сбежать из этого злосчастного мира и обрести покой и безмятежность. Но у нее была Мария, и ей приходилось отстаивать права дочери. А что, если она примет обеты, а потом папа признает ее брак законным? Что бы ни совершил Генрих, ни раскол, причиной которого он стал, ни его слепая страсть к Анне, ни принятые по его настоянию законы, не разрушали убежденность Екатерины, что, несмотря на все свое бахвальство и угрозы, ее супруг в душе остается добрым сыном Церкви и благоприятное решение Рима приведет его в чувство. И она должна быть готова к приходу этого дня.

– Если бы только его святейшество избавил нас от этого мучения! – со вздохом сказала она. – Я не понимаю, в чем сложность, и должна признаться, что он меня удивляет. Как он может допускать, чтобы столь скандальное дело так долго оставалось неразрешенным? Его поведение ранит меня в самое сердце.

Рождество было испорчено, праздновали его торжественно, но без живости и веселья. Шапуи передавал, что в Гринвиче дела обстояли так же. «Все говорят, веселья не получилось, потому что не было ни вашей милости, ни ваших фрейлин».

Екатерина провела праздники в тоске по Генриху, к тому же она очень хотела видеть Марию, но Генрих распорядился, чтобы дочь проводила Рождество в Бьюли, собственной резиденции. Екатерине стало ясно: король намеренно держит ее в разлуке с Марией, не заботясь о чувствах дочери. «Он боится, что я могу настроить ее против него! – думала Екатерина. – Но это неразумно, ведь у Марии есть собственные глаза и уши и она пребывает в том возрасте, когда уже сама может составить мнение, что и делает вполне успешно без помощи матери».

Екатерина всегда готовила Генриху новогодние подарки и решила, что этот год не должен стать исключением. Она нарушила бы свой супружеский долг, если бы не послала мужу что-нибудь. Она заказала золотой кубок и отправила его в Гринвич с кротким любовным посланием, против которого у него не могло возникнуть никаких возражений. Но кубок вернулся обратно с приложением короткой записки.

Приказываю Вам в будущем не присылать мне никаких подарков, потому что я Вам не муж, и Вам следует это усвоить.

Это едва не сломило ее. Но она все равно не смирилась.

В январе, к изумлению и радости Екатерины, Марии разрешили навестить ее в Море. Они не виделись уже полгода, и Екатерина была растрогана, увидев, что ее девочка – той было уже почти шестнадцать – вполне стала женщиной.

Однако взросление наложило на Марию новый тяжелый отпечаток. Для столь юного создания она была слишком серьезна, слишком рассудительна и чересчур озабочена проблемами права и беззакония, а также сущим кошмаром, который творил ее отец. Сердце Екатерины обливалось кровью от боли за дочь. Марию не должны были тяготить такие вещи; в ее возрасте нужно думать об учебе, о красивых нарядах и, возможно, о молодых людях.

Они разговаривали. И как! Даже по ночам Мария появлялась у дверей Екатерины, нуждаясь в утешении и поддержке, и они прижимались друг к другу, лежа на большой кровати. Екатерина знала, что Марии трудно примирить Генриха, каким он был прежде, с Генрихом, каким он стал теперь, и понимала: важно напоминать девочке о том хорошем, что было в отце, и о том, как сильно он ее любил.

Но тут разговор соскальзывал в опасные воды, Мария говорила о своей неистовой ненависти к Анне Болейн, горячо защищала папу и Церковь и бросалась в слезы при мысли о том зле, которое приносят Кромвель, Кранмер и прочие еретики.

– Ш-ш-ш! – унимала ее Екатерина. – Забудьте их. Будем наслаждаться покоем, пока можем быть вместе.

Часами они читали, музицировали, гуляли по зимнему саду и без конца играли в карты у камина.

Екатерина размышляла, что побудило Генриха отправить к ней Марию. Было ли это с его стороны просто неожиданным проявлением доброты, в основном обращенной к Марии? Или его волновало общественное мнение? Наверняка люди тайком корили его за то, что держит в разлуке жену и дочь.

Екатерина знала, что Генриха беспокоит, как бы она не настроила против него дочь, поэтому в беседах с Марией не заикалась о разводе и не высказывала никаких мнений на этот счет, что было совершенно излишним: Мария сделала это за нее, и притом довольно громогласно. Екатерине пришлось предостеречь дочь: пусть следит за тем, что говорит при посторонних. Даже сочувствующим ей друзьям не стоило высказывать критические замечания о короле в столь страстных выражениях.

Очень скоро настал день отъезда Марии. Екатерина крепко обняла ее, расцеловала милое личико дочери и велела запастись терпением и молиться о даровании сил: скоро все будет хорошо. После этого она отпустила Марию и провожала усталым взглядом ее хрупкую фигурку, пока девушка забиралась в носилки. Прощальная улыбка, взмах руки, и Мария уехала.

Екатерина неспешно прогуливалась по своей любимой части сада, надеясь, что теплый майский воздух и запах весенних цветов принесут ей успокоение. В руках она держала последнее письмо Шапуи. Печальная новость: сэр Томас Мор ушел в отставку с поста лорд-канцлера. Под предлогом слабого здоровья он сдал королю главную государственную печать, но Екатерина понимала: его совесть не могла примириться с требованиями Генриха.

Английское духовенство не отличалось такой щепетильностью. Клир отрекся от Рима и по выплате крупного штрафа получил прощение от короля за то, что по сию пору не туда направлял верноподданнические чувства. Отныне священники будут отвечать только перед своим государем.

Для Екатерины, отлученной от двора и получавшей только те сведения, которые удавалось тайком передать Шапуи, это было еще одним признаком того, что мир пошел вразнос. Ее вера и покорность Святому престолу оставались столь же непоколебимыми, как и в тот день, когда она впервые исповедалась, и вот теперь человек, которого она больше всего любила, сделал посмешищем все, что было ей дорого.

Екатерина надеялась, что восхищение и уважение, которые Генрих испытывал к своему старому другу, были достаточно сильны и они пересилят гнев и досаду на Мора за отказ от должности. Ей было известно, что Генрих многое готов был отдать, лишь бы заручиться поддержкой Мора в своем деле. Судя по тому, что сэр Томас хранил молчание, он был против развода. К ее облегчению, пришло известие, что Мору позволили вернуться в свой дом в Челси и наслаждаться покоем с семьей и книгами.

Сев на каменную скамью, Екатерина стала читать дальше. Взмахом руки она отослала дам – хотела впитывать новости в одиночестве. Она с ужасом сознавала, что отставка Мора развязала руки Кромвелю, который теперь мог беспрепятственно проталкивать свои реформы. Не так давно Шапуи оповещал ее о возвышении Кромвеля, теперь главнее его была только леди Анна. Сейчас Кромвель пользовался даже бóльшим доверием короля, чем когда-то Уолси. «Теперь никто больше ничего не делает, за исключением Кромвеля», – писал Шапуи. Как знать, на что этот человек решится в новых обстоятельствах? Он и не скрывал неприязни к Екатерине и Церкви.

Дальше Екатерина прочла, что вместо Мора канцлером должны назначить приятеля Кромвеля Томаса Одли. Ей стало ясно, откуда дует ветер. А потом ее ждал сюрприз. Шапуи написал, что архиепископ Уорхэм, которого Екатерина считала верным человеком короля, потому что он никогда не прикладывал особых усилий к ее защите, высказался против Генриха. Уорхэм старел и был болен, из чего Екатерина заключила, что он теперь боялся земного короля меньше, чем Царя Небесного: архиепископ встал и произнес речь в парламенте, выступая против законов, которые оспаривают власть папы. Он также эффектно высказался против главенства короля над Английской церковью.

Читая эти строки, Екатерина задержала дыхание. Чем могло быть вызвано открытое неповиновение Уорхэма? Но похоже, Генрих оставил этот выпад без последствий, а значит, король считал, что старик не задержится на этом свете. По крайней мере, он не излил на бунтовщика свой гнев, а это был добрый знак. Может быть, Уорхэм все это время поддерживал ее, но боялся открыто заявлять об этом? Екатерина радовала возможность думать об этом человеке с большей теплотой, ведь без участия архиепископа формального объявления ее брака незаконным последовать не могло. В конце концов Уорхэм великолепно послужил ей.

Судя по письмам Шапуи, складывалось впечатление, что мир полнится протестами.

– Аббат Уитби ругал леди Анну на чем свет стоит, – сказала Екатерина Марии однажды вечером после ужина, когда они засиделись за столом. – Из деликатности я не стану повторять его слова, но аббата отчитали за это. И монахиня из Кента опять поднимала голос – обвиняет короля, что тот хочет жениться на леди Анне из одного лишь сладострастия и неумеренных плотских аппетитов. Лучше бы она прекратила это. Своими высказываниями и пророчествами она только разжигает гнев короля и приводит в смущение меня.

– Вы правильно поступили, что отказались встречаться с ней, – сказала Мария, делая глоток вина.

– Я не дам им оснований для жалоб, – сухо ответила Екатерина, возвращаясь к письму и продолжая чтение. – Послушайте это! Вы помните брата Пето, духовника принцессы? Так вот, в пасхальное воскресенье он читал проповедь в Гринвиче в присутствии короля и леди Анны и предупредил его милость, что их брак не будет законным. Если король продолжит настаивать на нем, то будет наказан, как Ахав, и его кровь слижут собаки.

– Боже! И что сделал король?

– Он так разозлился, что ушел из церкви – леди Анна последовала за ним, – а потом приказал одному из своих священников прочесть проповедь, в которой тот поносил Пето как собаку, клеветника, жалкого бунтовщика и предателя. Теперь брат Пето заточен в темницу.

Даже родная сестра короля, «королева Франции», вступилась за Екатерину.

– Уже несколько лет она отказывается появляться при дворе, когда там присутствует леди Анна, но теперь уже открыто порицает в ней безнравственность и нежелание соблюдать приличия.

– Это взъерошит перья герцогу! – ликующим тоном заметила Мария. Она ненавидела Саффолка, опекуна своей дочери. – Не хотела бы я сейчас оказаться с ними за столом во время их совместного завтрака. Представляю, какая там, мягко выражаясь, ледяная атмосфера!

– Один из членов парламента сделал заявление, что депутаты палаты общин просят короля вернуть меня, – читала Екатерина, быстро пробегая глазами длинное письмо Шапуи. – Король сказал спикеру, что его это удивляет и это дело не должно решаться в парламенте, потому как оно касается его души, и он хотел бы, чтобы наш брак был признан законным.

– Ха! – вскинулась Мария. – Мы это уже слышали не раз.

Екатерина с укоризной сдвинула брови:

– Но, кроме того, король заявил, что доктора из университетов признали его недействительным и богопротивным, потому совесть и заставила его избегать моего общества, а вовсе не глупость или своеволие.

Мария пробормотала:

– Полная чушь!

– Король напомнил парламенту, что ему сорок один год, а в этом возрасте вожделение у мужчин уже не так сильно, как в юности.

– Правда? Он жалеет самого себя!

– Мария! – вновь одернула подругу Екатерина. – Я велела вам не выказывать неуважения к королю.

– Простите, ваше высочество. – Мария, сверкая глазами, закусила губу.

– Ничего страшного, мой дорогой друг. Я знаю, вы не имели в виду ничего дурного. – Екатерина улыбнулась Марии и вернулась к чтению послания Шапуи. – В палате общин опасаются, что развод может повлиять на английскую торговлю с подвластными императору территориями. Мессир Шапуи полагает, что парламенту следует ходатайствовать перед королем о моем возвращении и достойном обращении со мной.

– Что он и должен сделать! Нет ли новостей из Рима?

Екатерина заглянула в письмо:

– Папа только что снова отложил слушания дела до ноября. – От досады Екатерина вздохнула. – Похоже, это никогда не закончится!

– Мне больно за вас, ваша милость. – Мария взяла Екатерину за руку. – Но крепитесь. Король ведь позволил принцессе навестить вас в январе.

– Думаю, он чувствовал необходимость успокоить народ, – буркнула Екатерина. – Но это было четыре месяца назад. С тех пор я несколько раз спрашивала, могу ли снова увидеть Марию, и каждый раз получала отказ. Боюсь, его милости выгодно держать нас порознь. Принцесса взрослеет, и он боится, что мы затеем интригу против него, взяв в союзники императора. Разве мы стали бы заниматься такими вещами! К тому же разлука с дочерью – это его наказание мне за то, что король считает упрямством.

Последние строки письма Екатерина прочитывала, склонив голову, сквозь пелену слез.

– Мне это не нравится, – сказала она. – Англия и Франция подписали союзный договор против императора. Вы знаете, что это означает. Теперь король чувствует, что может рассчитывать на поддержку Франциска. Король Франции – добрый сын Церкви и имеет влияние в Риме. Генрих собирается осенью встретиться с ним в Кале.

– Но у вашей милости есть опора в императоре, а он ни за что не позволит королю французов запугивать папу.

– Сомневаюсь, что этого папу может запугать хоть кто-нибудь, – уныло проговорила Екатерина.

Она почти оставила надежду на добрые вести из Рима.

Через несколько дней пришло распоряжение короля перебираться во дворец в Хатфилде. Екатерина испытала облегчение: жизнь в Море, несмотря на все великолепие этого места, была монотонной и скучной. То же самое, несомненно, ждало ее и в Хатфилде, но, по крайней мере, радовала возможность сменить обстановку.

Дом Екатерине понравился. Он был построен из красного кирпича и имел четыре крыла, окружавшие двор. Как и Или-Плейс, он раньше принадлежал епископам Или, но часто использовался членами королевской семьи. Екатерина помнила рассказы Генриха о том, что в детстве он провел здесь немало времени и что тут умер в младенчестве его брат Эдмунд. Вероятно, именно поэтому Генрих нечасто посещал Хатфилд. Однако дворец находился в отличном состоянии, хотя и не был таким великолепным, как резиденции в Море или Истхэмпстеде. Места в нем хватало, а парк и сад были очень красивы.

Екатерине недолго пришлось наслаждаться здесь покоем. Однажды после обеда она сидела в просторном зале для приемов и играла в карты с фрейлинами, когда доложили о приходе лорда Маунтжоя. Увидев его расстроенное лицо, Екатерина мигом поняла: он принес плохие новости.

– Мадам, – начал лорд, – я получил распоряжение от короля. Он приказывает, чтобы леди Уиллоуби покинула ваш двор и чтобы вы больше не входили с ней в сношения.

Екатерина едва не задохнулась, будто ее ударили. Мария была ее самой давней и ближайшей подругой, одной из самых горячих ее сторонниц. За исключением десяти лет, проведенных в браке с лордом Уиллоуби, совершенства которого Мария продолжала превозносить, она делила с Екатериной все невзгоды и радости и была живой связью с их прошедшей юностью и родной землей.

– Почему? – выдохнула Екатерина.

Маунтжой сглотнул:

– Было заявлено, что она распространяет мятежные настроения.

– Это нелепо!

Произнося это, Екатерина понимала, что Генрих приравнивал к мятежу постоянное осуждение Марией его поступков. Но откуда он узнал? У стен действительно есть уши? Неужели Томас Кромвель заслал шпионов к ее двору?

– Я не могу отпустить ее, не могу! – воскликнула Екатерина.

Элиза Даррелл тщетно пыталась успокоить ее. Марии с ними не было. Она пошла отчитывать управляющего за пыль в главном зале, где Екатерина намеревалась принимать возможных гостей.

– Мадам, таково распоряжение короля, – печально произнес лорд Маунтжой.

Вернувшись, Мария обнаружила свою госпожу безутешно плачущей на плече Элизы Даррелл. И ужаснулась, узнав о причине отчаяния своей госпожи. Лорд Маунтжой стоял с беспомощным видом перед лицом такого бурного выражения горя, остальные дамы скорбно качали головами.

– Я не уеду! – заявила Мария, глаза ее сверкали от ярости. – Я останусь. И пусть попробуют стронуть меня с места!

Екатерина приподняла голову и посмотрела на Марию опустошенным взглядом:

– Вы должны ехать, мой дорогой друг. Нельзя нарушать приказы короля. Подумайте, как это будет выглядеть. Это отразится на мне.

– Мадам, я не могу вас покинуть! – запротестовала Мария.

– Мария, я приказываю! – отрезала Екатерина.

Приказ короля нужно было выполнять незамедлительно. Прощание было крайне бурным. Екатерина не только теряла свою самую старую подругу, но и оставалась без последней фрейлины. Все они ушли: Маргарет занималась принцессой Марией, Мод умерла, а теперь и Мария удалялась в изгнание. Отныне компанию Екатерине будут составлять только горничные. Не то чтобы она их не любила, но какой же это двор для королевы, которой в прежние времена служили самые знатные леди страны? И наконец она осталась и без той, что была ей дороже всех.

– Я вернусь, как только смогу, – пообещала Мария. – Ох, мадам… – Она разрыдалась – Мария, которая никогда не плакала.

– Храни вас Господь, моя дорогая, – сказала Екатерина осипшим голосом. – Возьмите это. – Она вложила в руку Марии свой миниатюрный портрет с обезьянкой на руках. (Бедный милый Карло, жизнь его была недолгой.)

– Я буду беречь его, мадам!

Последнее объятие – и Мария уехала.

Через несколько часов, когда Екатерина еще не свыклась с мыслью, что осталась без общества Марии, раздался громкий стук у входа во дворец.

– Откройте именем короля! – кричал мужской голос.

– Что там такое…

Выйдя из своих покоев, Екатерина ахнула. В зал входила группа вооруженных солдат.

– Зачем вы здесь?

Их предводитель наскоро поклонился:

– Мы приехали арестовать капеллана вашей милости, отца Эйбелла.

– Моего капеллана? По какому обвинению?

– За публикацию мятежного трактата против короля, мадам.

Екатерина боялась, что это случится, боялась с того момента, как отец Эйбелл рассказал ей о выходе в свет своей книги.

– Уверяю вас, капитан, во всем теле отца Эйбелла вы не найдете мятежной косточки, – заявила Екатерина.

– Тогда, мадам, я должен показать вам это.

Капитан вынул из своей сумы связку довольно сильно измятых листов, небрежно расправил их и передал ей. Екатерина прочла заголовок: «Invicta veritas. Ответ благороднейшему королю Англии Генриху Восьмому, что ни по какому закону не может быть для него законным развод с верной супругой ее милостью королевой».

– Но это не мятеж. Это честно выраженное мнение, такое же, какого придерживаюсь я сама. Какое преступление совершил отец Эйбелл?

– Не мое дело обсуждать приказы короля, ваша милость. Отец Эйбелл должен пойти с нами.

Екатерина послала Элизу отыскать священника.

– Скажите ему, чтобы поторопился и взял с собой теплую одежду и книги, – шепнула она.

Объявление об аресте отец Эйбелл выслушал с полным самообладанием. Любезное выражение его лица осталось неизменным, он привычным жестом благословил Екатерину и попрощался с ней:

– Не тревожьтесь обо мне, дочь моя. Господь защитит праведного.

Однако с его уходом Екатерина едва не лишилась рассудка. Что же это, теперь открыто выступать против развода стало преступлением? А если так, какое наказание заслужит она сама?

Глава 30

1532–1533 годы

Умер архиепископ Уорхэм. Эту новость Екатерина получила в августе, и не от Шапуи, письма которого в это время поступали нерегулярно и все реже, что само по себе было тревожным, но от своего капеллана отца Форреста: тот услышал об этом, когда помогал служить мессу в приходской церкви Хатфилда.

Отпустив отца Форреста, Екатерина сидела одна в своих покоях. В жаркий день ей было холодно – так подействовали на нее печаль и тревога. Что теперь будет? Кто заменит архиепископа?

Строить догадки пришлось недолго. Шапуи удалось прислать ей новое письмо.

«Томас Кранмер назначен занять престол в Кентербери», – прочла она.

Это была плохая новость, ведь Кранмер – ставленник Болейнов. Екатерина не забыла, что опрашивать университеты – это была его идея. Такой человек без угрызений совести даст королю то, чего тот хочет.

Еще сильнее встревожило ее сообщение о том, что враждебность Анны Болейн к Марии стала столь же сильной, как и к самой Екатерине. «Король не смеет хвалить принцессу в присутствии Леди из боязни вызвать ее неудовольствие, и свои визиты к принцессе из-за ревности Леди он сокращает до крайности, – писал Шапуи. – Она хвастается, что возьмет принцессу в свою свиту и когда-нибудь перекормит ее за обедом или выдаст замуж за какого-нибудь проходимца».

– Боже правый! – громко вскрикнула Екатерина.

По первому порыву ей хотелось полететь к Марии, чтобы защитить ее. Ясно было, что Шапуи тоже встревожен, потому как он вновь упомянул о покушении на жизнь епископа Фишера. Дескать, он не сомневается в способности Леди исполнить свои угрозы. Он пообещал удвоить бдительность. Зная неравнодушие Шапуи к судьбе Марии, Екатерина была уверена, что так и будет. Но он не жил в Бьюли или Хансдоне, где размещался двор Марии. Кто защитит ее там?

Екатерину захлестнула жалость к себе. Как она сможет жить в постоянном страхе за дочь? Вынесет ли это? Осмелится ли писать к Генриху и умолять его о встрече с Марией? Приедет ли к ней принцесса? Но она должна все стерпеть, должна!

Следующее письмо Шапуи дало проблеск надежды. Король, сообщал посол, сделал Леди пэром королевства. Никогда такая честь не была дарована ни одной женщине в Англии. Она стала маркизой Пемброк, церемония прошла с большой помпой. «Тем не менее важно отметить, что формулировка патента на дворянство оставляет место для различных толкований, – отмечал Шапуи, – потому что слова „рожденный по закону“ в отношении любого потомка мужского пола, к которому может впоследствии перейти титул, были опущены. Некоторые считают это признаком того, что король устал от нее и готовится дать ей отставку, предоставляя обеспечение для любого бастарда, которого она может ему родить».

«Но допустимо и другое толкование, – подумала Екатерина. – Может быть, Генрих таким образом обеспечивал титул любому ребенку, которого может зачать с Анной, на случай своей смерти до брака с ней».

В любом случае это могло означать только одно: Генрих и Анна любовники. И хотя Екатерина все время так считала, несмотря на возражения Генриха, теперь, когда догадки подтвердились, она почувствовала себя глубоко уязвленной. Ощущение было такое, будто она потеряла супруга еще раз.

Екатерина снова пробежала письмо, глаза ей застилали слезы. Из слов Шапуи становилось ясно, что вопрос об усталости Генриха от Анны не стоит. «Король не может оставить ее даже на час. Он сопровождает ее на мессу и вообще повсюду, собирается даже взять ее с собой в Кале на встречу с королем Франциском. Мне он сказал, что намерен жениться на ней, как только это станет возможно. Боюсь, они сделают это во Франции».

Та же мысль возникла и у Екатерины. «Молюсь, чтобы мы оба ошибались», – сказала она себе и снова расплакалась.

С непроницаемым лицом перед Екатериной стоял посланник короля.

– Король требует, чтобы ему доставили от вашей милости украшения королевы.

– Для чего? Королева я, и они были вручены мне.

Украшения были очень дороги ей, и она всегда ощущала, что обладание столь ценными предметами возвышает ее над всеми.

– Король требует, чтобы вы отдали украшения и леди Анна могла носить их во Франции.

Горячая кровь Изабеллы Католички забурлила в Екатерине.

– Леди Анна, не будучи королевой, не имеет права на эти вещи! Кроме того, такое требование обидно и унизительно для меня. Это отяготит мою совесть, если мне придется отдать свои украшения ради того, чтобы ими увешала себя особа, которая является позором для всего христианского мира и наносит бесчестье королю, отправляясь с ним во Францию!

Гонец побагровел:

– Ваша милость, мне дан приказ.

– А у меня его нет! – возразила Екатерина. – Можете передать королю, что я отказываюсь отдавать свои украшения без его письменного распоряжения, потому что он велел мне ничего ему не присылать.

Гонец с обиженным видом ретировался. Разумеется, Екатерина понимала, что только оттягивает передачу драгоценностей, и все же радовалась тому, что смогла выразить протест. Кто-то же должен делать это.

Всему, что было свято для нее, король бросал вызов. Судя по рассказам своих горничных и других слуг, она понимала: истинная вера в Англии постепенно разрушается. И это было хуже всего. А кто виноват? По большей части Анна Болейн и ее пагубное влияние. О последствиях встречи Генриха с Франциском Екатерина не смела даже подумать.

Она написала императору.

Я должна предупредить Ваше Величество о том, к чему привели бесконечные отсрочки со стороны папы. Есть многочисленные признаки того, что здесь затевается недоброе. Каждый день выходят в свет новые книги, полные лжи, непристойностей, богохульства и направленные против нашей святой веры. Эти люди теперь ни перед чем не остановятся, лишь бы решить дело в Англии. Грядущая встреча монархов, спутница, которую король всюду берет с собой, власть, какой он ее наделяет, и отводимое ей место – все это производит невероятный скандал и распространяет страх надвигающихся бедствий. Совесть побуждает меня сопротивляться, верить в Бога, полагаться на Ваше Величество и молить Вас о том, чтобы Вы поторопили папу с вынесением решения. Происходящее здесь настолько мерзко и богопротивно и настолько сильно затрагивает честь моего супруга-короля, что у меня нет сил писать об этом.

Приказ короля отдать драгоценности пришел с неизбежностью смерти, и Екатерина неохотно рассталась с украшениями.

Но казалось, упрямство Екатерины взбесило Анну, и одних украшений для ее умиротворения было недостаточно. С ужасом узнала Екатерина от Шапуи, что Анна заставила Генриха отдать ей барку королевы. Герб Екатерины был сорван с нее, изуродован и сожжен. «Король сильно расстроился, – писал Шапуи. – Дай Бог, чтобы Леди удовлетворилась баркой Вашей Милости, Вашими украшениями и Вашим мужем».

Наконец Екатерина была вознаграждена вестью, что дамы французской королевской семьи отказались принимать Анну. Тем не менее Леди все равно собиралась ехать в Кале. Шапуи сообщал: «Многие строят предположения, что король тайно обвенчается с ней во Франции, но я с трудом могу поверить в это. Едва ли его милость окажется настолько слепым и король Франции станет в этом участвовать».

«Король Франции, – подумала Екатерина, – ввяжется во что угодно, если это ему на руку».

«Однако Леди, – продолжал Шапуи, – ясно дала понять, что не согласится на это. Она желает, чтобы свадьба состоялась здесь, в Англии, где выходили замуж и короновались другие королевы».

«Боже, молю Тебя, пусть его святейшество поскорее скажет свое слово!» – в отчаянии думала Екатерина.

По приказу Генриха Екатерина провела Рождество в королевском поместье Энфилд. Дом с закрытым с трех сторон двором и большими, выступающими вперед полукругом окнами был намного старше, чем Хатфилд, и не так роскошен, но хорошо отремонтирован и уютен. Похоже, переезд был тонким способом намекнуть: упорство ввергнет Екатерину в нужду. Однако Генриху предстояло убедиться, что лишение роскошной резиденции не сможет на нее повлиять.

Праздники не доставили Екатерине никакого удовольствия: Генрих снова отказал ей в просьбе разрешить Марии провести их с ней. Она не виделась с дочерью уже без малого год и ужасно скучала. Ее согревала лишь надежда на усердие Маргарет Поул: та позаботится, чтобы Мария отметила Рождество как можно веселее.

Теперь Екатерина ощущала себя еще более оторванной от мира, чем прежде, потому что Генрих запретил ей общаться с Шапуи. Она всегда гордилась тем, что была послушной женой, но тут готова была противиться супругу. И помог ей в этом сам Шапуи: он поселил своего человека на постоялом дворе поблизости от дворца и наладил его встречи с Элизой Даррелл у заднего входа в парк, где можно было передавать письма сквозь ажурную решетку.

Таким образом Екатерина могла продолжать давить на папу, надеясь поторопить его с решением.

«Я принимаю на себя всю ответственность за последствия, – писала она. – Я продолжаю верить в то, что, коль скоро папа примет решение в мою пользу, король послушается его даже сейчас, но, если король этого не сделает, я умру относительно счастливой, зная, что приговор по моему делу вынесен и принцесса не потеряет свое право стать наследницей».

Кроме того, она делилась своими опасениями за Церковь.

Папу нужно предупредить, что король уже присвоил себе бóльшую часть богатств Церкви и будет понуждаем идти в этом деле дальше, потому что его окружают люди определенного свойства, такие как Леди и ее отец, оба убежденные лютеране. Если решение будет обнародовано сейчас, большинство людей в Англии, а они добрые католики, заставят короля повиноваться. Но если папа не предпримет никаких действий, постепенно его лишат здесь всякой власти и в конце концов вовсе перестанут прислушиваться к его суждениям.

В письмах, которые тайком доставляла Элиза, Шапуи выражал уверенность в том, что народ в Англии вполне способен подняться на защиту Екатерины, если его подтолкнуть. «Если начнется мятеж в Вашу поддержку, я не уверен, что Леди, которую все ненавидят, удастся спасти свою жизнь и драгоценности».

Екатерина надеялась, что до этого никогда не дойдет. Она не могла заставить себя пожелать такой участи даже врагу. На самом деле Екатерина желала бы предотвратить такое несчастье. Закутавшись в меха, так как ночь была холодна, она зажгла свечи и села у камина писать очередное послание к императору, чтобы еще раз показать ему, как жизненно важно, просто необходимо заставить папу действовать. «То, о чем я прошу, не может представлять никакой опасности, – уверяла она племянника. – Как Вы знаете, все громы и молнии в этом королевстве падают только на мою голову».

Екатерина сидела одна за письменным столом. Сквозь закрытую дверь она слышала движение жизни повсюду: слуги ходили по дому, горничные пересмеивались и легким шагом пробегали по коридорам, увлеченные своими интересами и мелкими интригами. «Все они так юны», – подумала Екатерина. Мысли ее уплыли к детям, которые могли бы сейчас окружать ее. Высокие рыжеволосые сыновья, сестры Марии, с которыми она делилась бы сокровенным. Малышке Изабелле сейчас было бы четырнадцать. Екатерина сморгнула слезы и обратила взгляд на кипу писем, полученных с тех пор, как муж отослал ее от себя.

Теперь до нее доходило очень мало сведений. Шапуи явно с трудом изыскивал возможность написать ей, за всеми его действиями наверняка следили, однако Екатерина была в курсе, что отец Эйбелл отпущен из Тауэра и сейчас направляется к ней. Это ее безмерно радовало. Господь, должно быть, смягчил сердце Генриха. Какое-то время она надеялась, что он действительно начинает охладевать к Анне – судя по слухам, у него имелись на то причины. Возможно, король даже готов признать свои ошибки.

Но потом Элиза принесла новое послание от Шапуи: посла тревожит Томас Кранмер, ожидавший от папы подтверждения своего назначения архиепископом. Екатерина не посчитала странным то, что Генрих послал бумагу за подтверждением в Рим: значит, он все же не желает окончательно порывать со Святым престолом. Но Шапуи беспокоился: «Если папе известно, какой репутацией пользуется здесь Кранмер – душа и сердце лютеранской ереси, он не поторопится одобрить это назначение. Доктор Кранмер – преданный слуга Леди, и с него потребуют особого обещания не вмешиваться в дело о разводе. Но я боюсь, он может добиться согласия на брак в английском парламенте».

Екатерина молилась, чтобы Шапуи оказался не прав. Конечно, его святейшество никогда не одобрит выбора такого человека.

Удивление и тревогу вызвало у Екатерины письмо из королевского совета. Главный советник короля собрал нескольких ученых докторов и передал им содержание анонимного мнения университетов: если первый брак Екатерины окончательно свершился, тогда ее второй брак недействителен.

– Но он не был доведен до конца, – вслух сказала Екатерина, хотя находилась в своей опочивальне одна.

Правда, худшее ожидало ее впереди. Ее оповещали, что король нашел и представил совету документ, в котором его отец и король Фердинанд подтверждают: ее брак с Артуром окончательно свершился.

– Какой документ?! – выкрикнула Екатерина. – Ничего такого не было и быть не могло. Это фальшивка!

Тем не менее совет принял его в качестве доказательства и согласился с тем, что королю не остается ничего другого, как продолжать добиваться своей цели властью архиепископа Кентерберийского. Что это была за цель, Екатерина не сомневалась.

Он намеревался забрать все дела в свои руки, чего она и боялась. Хотел отвергнуть ее и жениться на Анне Болейн, невзирая на последствия.

В лихорадочном возбуждении Екатерина строила предположения относительно дальнейшего развития событий, готовясь бороться за свои права и авторитет Святого престола, что бы ни придумал Генрих и какие бы новые основания для развода он ни выдвинул. Напрасно ждала она письма от Шапуи, который наверняка был в курсе дела. Она дождалась не его, а приказа короля перебираться в Эмптхилл в Бедфордшире.

Несколько раз Екатерине доводилось останавливаться в Эмптхилле. Это было одно из любимых мест Генриха, где он с удовольствием проводил время, объезжая королевство. Воздух здесь был здоровый, а замок окружал полный дичи олений парк. Но поместье находилось в пятидесяти милях от Лондона, и Екатерине казалось, что ее отправляют в ссылку. Это впечатление усилилось, когда кавалькада приблизилась к темным ребристым стенам и силуэты их зубчатых краев зловеще проступили на фоне светлеющего неба.

«Они пытаются сломить меня», – подумала Екатерина. Тем не менее ее покои были достаточно роскошны и в ее распоряжении находился прекрасный сад.

– Могу я выходить из замка? – спросила она лорда Маунтжоя, который сопроводил ее сюда и должен был остаться с ней и управлять хозяйством.

– Мне приказано не выпускать вашу милость за стены замка, – ответил он, ощущая неловкость ситуации.

Это было неудивительно. Маунтжой был человек чести и безупречно служил Екатерине двадцать четыре года, однако она понимала: должность ему дорога и он не станет высказываться в ее пользу или обсуждать приказы.

– Господин мой, я пленница?

– Строго говоря, нет, мадам. Вы можете пользоваться всеми удобствами и ходить, куда вам нравится, в замке и в садах.

Итак, это была золотая клетка. Теперь Екатерина понимала, как чувствовала себя ее сестра Хуана на протяжении долгих лет, и, судя по всему, сейчас тоже. Может, было бы лучше, если бы она, как Хуана, потеряла рассудок и жила в счастливом пренебрежении к происходящему вокруг. Бедняжка Хуана терпела заточение в монастырской келье уже больше четверти века. Это было погребение заживо, люди не должны так страдать. Жизнь под домашним арестом, в роскоши, конечно, не могла сравниться с этим.

Но когда человек познал, что такое свобода, ему досаждают даже мелкие ограничения: невозможность сходить на охоту или послать письмо друзьям. Пришел приказ – его доставил явно потрясенный лорд Маунтжой, – запрещающий Екатерине переписку с Марией, и вынести это было тяжелее всего. Очевидно, Генрих опасался, что она станет подстрекать Марию к неповиновению. Отрезать мать от собственного ребенка, лишить человека всякой связи с внешним миром – кто стерпит такое? За всеми, кто посещал двор Екатерины, строго следили, и она опасалась, что любая попытка Шапуи связаться с ней будет обнаружена. Тогда ее положение станет еще хуже. Шапуи, этот смелый человек, оставался теперь единственным каналом, через который Екатерина могла получать известия о своей дочери.

С болью в сердце она сознавала, что ее слуги наказаны за свою преданность, по сути попав в тюремное заключение. Большинство их из любви к ней относились ко всему весело, люди не унывали, и это глубоко трогало Екатерину. Но когда она увидела маленькую Анну Парр – та, высунувшись в окно, нетерпеливо топала ножкой и задумчиво глядела на мир за стенами замка, – то ужаснулась. Что это за жизнь для девочки? Именно в этот момент она впервые ощутила укол сомнения. Ей стоило произнести лишь несколько слов, которые хотел услышать Генрих, – и все они будут свободны. Но именно эти слова превратят ее дитя в бастарда.

Она не могла уступить. Слишком многое стояло на кону.

В начале апреля, когда деревья покрылись цветом, будто украсились к празднику, в Эмптхилл прибыла депутация от Тайного совета во главе с герцогами Норфолком и Саффолком. Лорд Маунтжой проводил посетителей к Екатерине, и она приняла их, сидя в кресле с высокой спинкой у камина. Внутри Екатерина трепетала, но была решительно намерена не дать гостям заметить свое смятение. Стоило ей увидеть двух герцогов, и она сразу поняла: они доставили очень важную новость.

Говорил Норфолк, грубо и резко по своему обыкновению:

– Мы пришли сообщить вашей милости о том, что вы не должны больше ни беспокоиться по поводу Великого дела, ни пытаться вернуться к королю, ввиду того что он женат.

Женат? При этом слове Екатерина вздрогнула и в ней закипела ярость. Да, он был женат – на ней!

– Отныне вы должны воздерживаться от употребления титула королевы и зваться вдовствующей принцессой Уэльской, – продолжал Норфолк своим скрипучим голосом, – вы остаетесь владелицей принадлежащего вам имущества.

Лорд Маунтжой выступил вперед.

– Это означает, мадам, – тихо произнес он, – что король не позволит вам называть себя королевой и по окончании следующего за Пасхой месяца перестанет оплачивать ваши расходы и выдавать жалованье вашим слугам.

Екатерина встала. Она кипела от бешенства.

– Пока я жива, я буду называть себя королевой! – поклялась она. – А что касается ведения хозяйства, я не собираюсь брать на себя эту обязанность в таком зрелом возрасте – слишком поздно начинать. Когда мне станет нечем кормиться и кормить слуг, я пойду просить милостыню, Христа ради!

– Как вам угодно! – рявкнул Норфолк. – Вы предупреждены.

С тем лорды и удалились.

Екатерина упала в кресло. Ее трясло, она не могла поверить в то, что услышала. Слова «он женат, он женат» без конца вертелись у нее в голове. «Как его совесть допустила это? – спрашивала себя Екатерина. – Кранмер еще даже не объявил о своем решении по поводу нашего брака – его не расторгли! Это двоеженство, не меньше. Чего стоят мнения университетов против авторитета Церкви?»

Екатерина собрала свой двор и объяснила, зачем приезжала депутация.

– Отныне, – сказала она, – если вы хотите оставаться у меня на службе, не смейте обращаться ко мне иначе как «королева». Те, кто хочет уйти, могут сделать это сейчас. У вас могут быть неприятности, если вы ослушаетесь приказа короля.

Никто не двигался. Екатерина видела написанное на лицах возмущение и оттого почувствовала себя спокойнее. Но после того как все разошлись, Анна Парр вернулась:

– Ваша милость, можно мне отправиться ко двору?

Екатерина пришла в ужас:

– Только с разрешения короля. Вы у него под опекой.

– Вы попросите его за меня, мадам?

Екатерина многое бы отдала за то, чтобы сказать «да». Она сама видела, как скучает здесь эта девочка и как она несчастна, знала, что Мод беспокоилась о будущем своей дочери. Если Анна останется, ни один приличный молодой человек не заинтересуется ею.

– Боюсь, вы должны сами просить его, дитя. Мне запрещено обращаться к нему.

– Хорошо, мадам. – Анна поспешно и с радостью удалилась.

К удивлению Екатерины, Генрих ответил согласием, и вскоре Анна, сияя от восторга, помахала им на прощание и с маленьким эскортом отправилась в Лондон, призванная ко двору и, несомненно, на службу к Анне Болейн. Это было небольшое предательство в сравнении со множеством других, перенесенных Екатериной, однако болезненное. Если бы Мод узнала, то ужаснулась бы. Слава Богу, ее больше нет и она этого не видит.

Часы пробили четыре, а Екатерина все еще не сомкнула глаз. «Сам Генрих не отличался злым нравом, – говорила она себе. – Это из-за Анны он стал таким своенравным и раздражительным. Когда император услышит о его последней возмутительной выходке, трудно предположить, на что он решится». Это могло означать войну, хотя Екатерина не одобрила бы такого средства. Должен найтись лучший способ, как уничтожить Леди и ее приспешников. Не приходилось сомневаться в том, что, раз уж эта проклятая Анна вставила ноги в стремена, она доставит Екатерине и Марии столько неприятностей, сколько сможет. Но куда сильнее пугало другое: успех Анны отдаст все королевство во власть ереси.

Эти страхи, а также грандиозность всего случившегося не давали покоя Екатерине, пока она занималась обычными повседневными делами. Не было никакой возможности узнать, что происходит в Лондоне. Из тех скудных сведений, которыми она обладала, можно было сделать вывод, что Анна, вероятно, уже коронована. При этой мысли Екатерина перекрестилась. Бог что-то не спешил метать мстительные громы и молнии, но ей нельзя терять веры в Него, потому что все происходит во имя Его высочайших замыслов. Несомненно, Он проверяет ее, но, Господи Иисусе, когда же это закончится?

Через неделю после визита депутации перед Екатериной предстал лорд Маунтжой. Со стыдливым лицом он будто по ошибке назвал ее вдовствующей принцессой.

– Это не мой титул! – вспыхнула Екатерина.

Ей никогда еще не приходилось так резко говорить со своим камергером.

– Но, мадам, совет издал распоряжение, по которому отныне вас следует титуловать вдовствующей принцессой.

– Я не стану разговаривать с вами, если вы будете так ко мне обращаться, – упорствовала она. – Решительно отказываюсь!

– Тогда, мадам, я не смогу соблюдать положенные при общении с вами правила этикета. Кроме прочего, я пришел сообщить вам, что получил послание от короля. Он приказывает мне предупредить вас: вскоре вы должны будете переехать в свой частный дом и жить там на более скромном содержании.

Он назвал сумму, которая едва ли покрыла бы ее расходы за три месяца.

– Придется мне просить милостыню на хлеб, – сказала Екатерина. – А как на это посмотрят подданные его милости и мир в целом? Не могу поверить, чтобы государь, обладающий мудростью и добродетелями его милости, согласился оставить меня в таком положении. Если он не уважает людей, пусть имеет хотя бы почтение к Господу! Я была супругой его милости почти двадцать пять лет. У нас есть дочь детородного возраста, наделенная всеми добродетелями, какие только можно представить. Сама природа должна заставить короля соблюсти ее права.

– Мадам, я не могу высказывать мнение по таким вопросам, – сказал явно огорченный Маунтжой.

– Будьте уверены, император никогда не признает леди Анну королевой, и какие бы аннулирования ни объявлял король, они не имеют законной силы! – заявила Екатерина.

Когда камергер со скорбным видом удалился, ее гнев улегся. Она села и подвела итог. Будущее выглядело действительно беспросветным, если каким-нибудь чудесным образом ей на помощь не придет папа. Екатерину тяготила мысль, что теперь больше, чем когда-либо, само ее существование представляло угрозу для Анны. А эта женщина могла быть мстительной и обладала заметным влиянием на короля. Вспомнив, что произошло с епископом Фишером, Екатерина решила отныне проявлять удвоенную осторожность.

В конце апреля Екатерина получила вызов предстать перед особым церковным судом, который устраивал архиепископ Кранмер в монастыре Данстейбл, в четырех милях от Эмптхилла. Теперь она поняла, почему ее поселили именно здесь. Все было спланировано заранее.

Зачем ей туда ехать? Чтобы принять участие в постыдном фарсе? Все это лишь показывало глубину падения ее супруга. Куда подевалась его пресловутая забота о наследнике, раз он считает возможным становиться двоеженцем, чтобы любой дурак мог перемывать ему косточки?

– Я решительно отказываюсь признавать архиепископа Кранмера своим судьей! – заявила она. – Решения по поводу моего брака я жду только от папы.

Молодой священник, который доставил вызов в суд, смотрел на нее с жалостливым презрением:

– Смею напомнить вашей милости, что недавний Акт об ограничении апелляций запрещает обращаться в Рим за решениями по любому поводу.

– Если я не жена короля, то не являюсь и его подданной, а потому не обязана соблюдать его законы.

– Архиепископ может обвинить вас в неуважении к суду, – предупредил молодой человек.

– Пусть обвиняет!

– Посмотрите на это! – воскликнула Бланш де Варгас, протягивая Екатерине памфлет. – Его подсунули под дверь.

Екатерина взглянула. Памфлет был озаглавлен: «Тезисы, составленные с полного одобрения короля наипочтеннейшим советом, дабы предупредить непонимание и донести истину до его возлюбленных подданных».

Ей не нужно было объяснять, что в нем содержалось.

– Сожгите его! – приказала Екатерина. – Я не стану читать эти богохульства.

Позже в тот же день она призвала к себе Элизу:

– Мое дорогое дитя, не могли бы вы сделать мне одолжение? У вас есть родственники, которые живут поблизости от Лондона?

– Мой брат с женой сейчас в Лондоне, потому что он заседает в парламенте.

– Отлично! Вы можете изобразить все так, будто его жена заболела и просит вас приехать?

– Разумеется, мадам. Я сделаю для вас все. Моя невестка не будет возражать. Эдмунд – сторонник короля, но она тайно поддерживает вашу милость.

– Тогда попросите у лорда Маунтжоя разрешения навестить ее. Я хочу, чтобы вы передали от меня письмо мессиру Шапуи. Я дам вам золота. Поезжайте к своему брату, чтобы никто вас не заподозрил, потом, когда его не будет дома, идите в монастырь августинцев на Брод-стрит и спросите, где живет мессир Шапуи. Я знаю, его дом где-то неподалеку от их церкви. Убедитесь, что письмо попадет к нему в руки. – Она передала Элизе записку, сложенную в маленький квадратик. – Я не подписалась. Он поймет, от кого это.

На самом деле в письме содержалась всего одна строчка: «Передайте императору и папе, что теперь я считаю свое дело безотлагательным».

Она молилась о том, чтобы ее послание попало к Шапуи. Сама краткость сообщения должна была показать ему серьезность ситуации. Екатерина не знала, что еще он мог бы предпринять, кроме уже сделанного, однако надеялась: если папа услышит о незаконном бракосочетании Генриха с Анной, это побудит его вынести решение. Дело было неотложное, ведь если Анна забеременеет и родит сына, король немедленно заставит парламент принести младенцу клятву верности как своему наследнику. Нельзя терять времени!

От лица последней депутации совета, посетившей Екатерину в начале июля, говорил лорд Маунтжой, и вид он при этом имел мрачный. Екатерина заставила себя сохранять спокойствие и достоинство. Что бы они ни сказали, она не испугается.

Маунтжой прочистил горло. Очевидно, эта роль была для него неприятной.

– Мадам, – начал он, не используя для обращения к ней никакого титула, – мне поручено передать вам, что король законным образом разведен и сочетался браком с леди Анной, которую возвели на трон в качестве королевы.

– Как это возможно? – спросила ошарашенная Екатерина. – Папа еще не вынес решения.

– Епископ Рима не имеет юридической власти в этом королевстве, – вмешался Норфолк.

Екатерина дерзко взглянула на него:

– Я не подчинюсь никакому решению, кроме утвержденного Римом.

– Слишком поздно, мадам. Вердикт вынес его милость архиепископ Кентерберийский. У короля не может быть двух жен, и поэтому он не позволит вам упорствовать в требовании называть вас королевой. Его брак с леди Анной состоялся, этого не изменить, он одобрен парламентом, никакие ваши действия не могут его аннулировать, так что если вы будете настаивать на своем, то лишь вызовете неудовольствие всемогущего Господа и короля. – Он протянул ей пергамент, не глядя в глаза. – Здесь условия короля, которым вы должны подчиниться, и ваше признание его брака.

Екатерина повернулась к Бланш де Варгас.

– Принесите перо и чернила! – распорядилась она.

Когда желаемое было доставлено, Екатерина села за стол, взяла документ и зачеркнула титул «вдовствующая принцесса» везде, где он использовался, с такой яростью, что кончик пера взрезал пергамент.

– Я не вдовствующая принцесса, а законная жена короля! – заявила она. – И раз уж я была коронована и миропомазана как королева, а также имею от короля законное потомство, то буду называться королевой до конца своих дней!

– Мадам, законная королева теперь королева Анна, – сказал лорд Маунтжой, искоса поглядывая на хмурых, разгневанных лордов.

– Всем известно, чьей властью это сделано! – воскликнула Екатерина. – Это достигнуто скорее силой, чем справедливостью. Развод по закону не состоялся, и окончательное решение зависит от папы, а не от университетов. – Она помолчала и немного успокоилась. – Нет, титул королевы для меня не главное, но, только заглушив голос совести, я могу признать, что двадцать пять лет была шлюхой короля. Я делаю это не из тщеславия, но потому, что всегда была ему верной женой и не отрекусь от этого.

– Как подданная короля, вы обязаны слушаться его, – заметил Маунтжой, склонившись над ее плечом.

– Вы называете меня подданной короля?! – вскричала Екатерина. – Я была ею, пока он считал меня своей супругой! Но если он утверждает, что я ему не жена, тогда я не являюсь и его подданной! Я прибыла в это королевство не как товар, но как его законная жена, а не подданная, которая собирается жить под его властью. Я принесла Англии некоторую пользу и никогда не желала причинить вред этой стране. Но если я соглашусь с вашими требованиями, то возведу напраслину на саму себя и признаю, что была любовницей короля, а этого вы от меня не дождетесь! – Он обвела твердым взглядом мужчин в комнате. – Это решение было вынесено здесь, в подвластной королю стране, человеком, которого он сам возвысил, а не посторонним, незаинтересованным лицом, что было бы уместно. Будучи подданным короля, он не мог судить беспристрастно, и его выводы вызывают подозрение. Я думаю, результат был бы более справедливым, если бы дело рассматривалось в аду, потому что, мне кажется, сами демоны содрогнулись бы от ужаса, видя такое попрание правды. – Екатерина развела руки и сказала с полной серьезностью: – Если существует способ доказать, что я дала повод обвинить меня в нанесении оскорбления королю или причинении вреда его королевству, тогда я желаю быть наказанной в соответствии с законом.

Маунтжой был ошарашен. Норфолк буквально зарычал на нее:

– Ваше упрямство может вынудить короля лишить вашу дочь отеческой любви! Может быть, это заставит вас одуматься, если ничто иное не помогает.

Это был блеф, верно? Генрих не станет срывать свой гнев против Екатерины на Марии. Хотя он уже делал это, не позволяя им встречаться, разве нет?

– Принцесса, моя дочь, – законное дитя короля, нам дал ее Бог, и я отдаю ее в руки королю, чтобы он поступал с ней, как ему будет угодно, полагаясь на волю Божью и веря, что Мария окажется достойной женщиной. Ни дочь, ни какие мирские невзгоды или неудовольствие короля не заставят меня уступить в этом споре и подвергнуть опасности свою душу!

Вперед выступил герцог Саффолк:

– Таким упрямством вы действительно подвергаете себя опасности прогневать короля и испытать на себе последствия этого!

Екатерина спокойно смотрела на него:

– Даже под угрозой тысячи смертей я не соглашусь на проклятие моей души или души моего супруга-короля.

Лорды переглянулись и покачали головами.

– Больше говорить не о чем, – пробормотал Норфолк. – Мы попусту тратим время.

Они собрались уходить.

– Подождите! – сказала Екатерина.

Они взглянули на нее, явно рассчитывая, что она одумалась в том смысле, который был им выгоден. Что ж, этого им пришлось бы ждать целую вечность.

– Я должна спросить вас, – произнесла Екатерина. – Принято ли какое-нибудь решение относительно статуса принцессы? Потому как, если даже мой брак признан недействительным, она остается в своем праве, ведь когда мы с королем вступали в брак, теперешних законов не было. Архиепископ наверняка не посмел проявить такое бесстыдство, чтобы объявить ее бастардом?

– Он этого не сделал, мадам, – сдержанно заметил доктор Стефан Гардинер, человек, верный Генриху во всех делах и даже представлявший его интересы в Риме.

– Хоть это хорошо. – Екатерина вздохнула. – Принцессе объявили о его решении?

– Мы сами поставили ее в известность, – ответил Норфолк. – И от имени короля приказали ей не поддерживать связи с вашей милостью.

Екатерина почувствовала, что внутри у нее все умерло, но мрачно улыбнулась:

– Из чего я заключаю: она объявила вам, что не признает другой королевы, кроме меня.

Лорды этого не подтвердили, но по их лицам Екатерина поняла, что не ошиблась.

За неповиновение Екатерина была наказана. Еще не закончился июль, как пришел приказ короля: ей было предписано значительно сократить двор и перебраться во дворец епископа Линкольна в Бакдене, в графстве Хантингдон.

«Ну что ж, пусть так, я все равно его жена», – сказала себе Екатерина и принялась размышлять, кого ей отпустить. Сделать выбор оказалось непросто, но лорд Маунтжой сообщил, что места во дворце для всех не хватит и на ее сократившиеся доходы содержать столько слуг, как сейчас, будет затруднительно.

С тяжелым сердцем Екатерина собрала своих людей и отпустила тех, кого не могла взять с собой, от всего сердца поблагодарив за службу. Расставаться было трудно: они принимали этот нежданный удар и деньги, которые она вкладывала в руки каждому, со слезами на глазах. Екатерина понимала, что им будет нелегко найти новое место: разве возьмут на работу тех, кто верно служил опальной королеве? Но выбора не было, и люди это понимали.

Когда они удалились собирать свои вещи, Екатерина отдала распоряжение паковать багаж. Старалась сдержать слезы в предчувствии трудного прощания, что ждало ее впереди. Ей причиняют зло не только по-крупному, но и в малых, незначительных с виду вещах, вроде сокращения штата.

Глава 31

1533 год

Был конец июля, кортеж Екатерины потихоньку двигался в Бакден. Местные жители толпами бежали следом и желали ей радости, покоя, процветания и вообще всего хорошего; яростно призывали проклятия на головы ее врагов. Мужчины и женщины, некоторые со слезами на глазах, молили ее взять их к себе на службу, а кое-кто заявлял, что им дела нет до короля и его потаскухи и они готовы умереть за Екатерину. Она благодарила их всех за доброту и хорошее к ней отношение и продолжала путь. Ее носилки были забиты скромными подношениями: букетиками цветов, корзинками яиц, кульками с вишней, горшками с маслом и медом, бутылями с домашним вином.

По мере приближения к месту назначения Екатерина стала замечать постепенное изменение характера местности. Дороги пролегали по дамбам над обширной равниной, залитой водой и поросшей осокой. То тут, то там попадались убогие жилища с обмазанными глиной плетеными стенами и соломенными крышами. Иногда им встречались едва похожие на людей создания, которые пробирались по заболоченной равнине на плоскодонках или даже на ходулях. Местные жители с виду были сутуловатыми, но крепкими, с обветренной от долгого пребывания вне дома кожей. Ветер дул здесь постоянно, и вообще все это место казалось каким-то негостеприимным захолустьем.

– Это Фенские болота, мадам, – сказал лорд Маунтжой, ехавший верхом рядом с носилками Екатерины.

Она заметила, что в этом странном мире бесконечных вод, зарослей тростника и заболоченных лесов обитали бобры, выдры, а птицам не было числа.

– Похоже, это очень нездоровое место, – сказала Бланш, уныло выглядывая из-за занавесок. Они с Элизой ехали в одних носилках с Екатериной. – Помяните мое слово: мы все подхватим здесь лихорадку.

– Не думаю, – сказала Екатерина, надеясь, что расстройство ее здоровья не входило в намерения Генриха.

Конечно, он хотел еще больше оградить ее от двора и от всего мира – мстил за непослушание. В этом отдаленном, диком месте поддерживать связь с Шапуи и остальными ее друзьями будет еще труднее.

Настроение ухудшилось, когда вдали показались очертания Бакдена. Это был устрашающего вида замок с высокой старой башней, окруженный защитным рвом и стеной, которые отделяли его от соседней церкви и крошечной деревушки. Единственное, что можно было сказать хорошего о новом жилище: оно находилось рядом с Большим северным трактом, а это, сообразила Екатерина, вероятно, сделает возможным сообщение с Шапуи.

Все дома, в которых Екатерина проживала с момента ее удаления от двора, были достаточно большими и благоустроенными, но при взгляде на Бакден сразу становилось ясно: теперь она будет обитать в гораздо более скромных условиях. Екатерина пришла в уныние, когда ей показали комнаты в угловой башне донжона, которой было уже полвека и которая выглядела соответственно. Здесь явственно ощущалось воздействие сырости болот: затхлый воздух и зловещие зеленоватые пятна на стенах. Хотя был июль и на улице стояла жара, Екатерина приказала растопить камин, однако комнаты не стали ничуть теплее и привлекательнее.

Хранитель замка попытался приукрасить жилище Екатерины шерстяными гобеленами и расшитыми подушками. Потом принесли ее собственную мебель и прочие вещи, расставили все, и комнаты стали выглядеть более приветливыми и обжитыми. Но сырость от этого никуда не делась, она проникала всюду. Постельничие на ночь клали под одеяло разогретые кирпичи, но простыни оставались влажными; в обуви, которую не носили, вырастала плесень, и в покоях Екатерины всегда было прохладно. Прошло совсем немного времени, и она обнаружила, что у нее постоянно болит горло, а грудь раздирает кашель. Ее помощники часто жаловались на раздражение глаз и кожную сыпь. Все это вызывала сырость – так считала Екатерина.

Знает ли Генрих, каковы условия жизни в Бакдене? – размышляла она по ночам, лежа в постели. Конечно, он выбрал это место за отдаленность. Все существо Екатерины противилось мысли, что, возможно, королем руководили более злые мотивы, когда он посылал ее сюда. Может быть, он надеялся таким образом заставить ее поскорее сдаться, а потом намеревался перевести в более здоровое место. Она не могла поверить, что он замышлял недоброе. Генриха она знала. Он мог быть жестоким, когда кто-то препятствовал осуществлению его планов, он мог быть мстительным, но предпочитал действовать по закону. Не такой он был человек, чтобы строить козни, и никогда не опустился бы до убийства. Это не в его правилах. Он был готов угрожать противникам, но только силой своих законных установлений.

Анна Болейн – совсем другое дело. Екатерина не сомневалась, что эта дама не постесняется в средствах и может расправиться со своими врагами тайно. Вспомнить хотя бы покушение на епископа Фишера и угрозы Анны ему и Марии. Екатерина могла представить себе, как Анна тайком подыскивает самое нездоровое место в Англии, а потом невинным тоном делает предложение Генриху, искажая правду, лишь бы добиться своей цели.

Екатерина не собиралась сдаваться. Она будет держаться твердо, какие бы страдания ни выпали ей на долю.

– Всякие посещения запрещены специальным приказом короля, – по прибытии сообщил Екатерине лорд Маунтжой.

Однако милая Элиза легко завела флирт со стражниками, охранявшими ворота. Прошло совсем немного времени, и она добилась того, что они стали выпускать ее за пределы замка, в деревню.

– Если они доложат лорду Маунтжою, – говорила она, – я покажу ему свои покупки.

Она принесла Екатерине каравай свежего хлеба, немного сыра и горшок мармелада из айвы.

В эти вылазки можно было тайком передавать с повозками письма в Лондон, а потом надеяться и молиться, чтобы Шапуи их получил. Тем временем Екатерину тревожили мысли о том, как мало у нее средств для содержания себя и своих слуг. Им придется жить очень скромно и бережливо, а то, что удастся сэкономить, она станет раздавать в качестве милостыни окрестным беднякам.

К счастью, болота изобиловали рыбой. На столе у Екатерины появлялись окунь, плотва, палтус и миноги. Мяса тут было мало, но это ее не беспокоило, она привыкла поститься ради здоровья телесного и духовного, причем не только по пятницам, но и в другие дни. Посредством самоограничения и покаяния она скорее достучится до Господа и подвигнет Его взглянуть на нее благосклонно.

В молитве Екатерина находила главное утешение. В ее покоях имелась комната, откуда можно было видеть алтарь замковой церкви. Здесь Екатерина и преклоняла колени. Всегда одна, почти каждый день и каждую ночь она молилась у окна, опираясь на подоконник. Часто он становился влажным от ее слез, пролитых в одиночестве, печали и тоске по Генриху и Марии. Остальное время Екатерина проводила со своими дамами: они шили напрестольные пелены и священнические облачения для церквей близ Бакдена.

Они прожили в Бакдене совсем недолго, когда лорд Маунтжой принес письмо для Джейн Сеймур.

– Плохие новости? – мягко спросила Екатерина, наблюдая за лицом девушки, пока та читала.

– Да, мадам. Отец приказывает мне безотлагательно вернуться домой. Говорит, что нашел мне место при дворе и оно ему досталось дорогой ценой.

– У леди Анны?

Кому еще могла служить Джейн при дворе? Сэр Джон Сеймур явно не терял времени даром.

– Боюсь, что да, мадам. – Джейн заплакала. – Позвольте мне остаться, ваша милость! О, позвольте мне остаться! Вы могли бы написать моему отцу и приказать ему…

– Тише, дитя мое, вы думаете, мое слово имеет хоть какой-то вес? Кроме того, для вас же выгоднее служить тому, кто в фаворе, чем тому, кто в опале. Ваш отец умен, он понимает это.

– Но я не могу служить ей. Я ненавижу ее и все, за что она борется!

Екатерина испугалась, увидев робкую, смиренную Джейн такой разъяренной.

– Мне очень жаль, – сказала она, – но выхода нет. Вы должны выполнить волю отца и поехать, с вами будет мое благословение.

Тут Джейн снова разрыдалась.

– У меня никогда не будет такой доброй госпожи, – всхлипывая, говорила она, ее светлые глаза покраснели от слез. – Я желаю, желаю от всего сердца вашей милости и принцессе, чтобы все ваши неприятности счастливо разрешились.

Обливаясь слезами, Джейн удалилась и упаковала свои вещи, а лорд Маунтжой тем временем подготовил лошадей и эскорт, чтобы отвезти ее на юг. Джейн крепко прижалась к Екатерине, когда та обняла ее на прощание.

– Вашей милости известно: я еду не по своей воле!

– Я это знаю, – утешала ее Екатерина. – Да пребудет с вами Господь навеки.

Последний реверанс – и Джейн уехала.

Екатерина смотрела вслед маленькой кавалькаде. Вот распахнулись ворота замка, чтобы выпустить путников. Как она завидовала Джейн, которая ехала на свободу, ко двору, туда, где был Генрих…

Посланник короля поклонился и передал Екатерине письмо. Она осторожно взяла его, сломала печать и прочла. Это было послание от Тайного совета. Король требовал, чтобы вдовствующая принцесса прислала ему триумфальную накидку и крестильную пелену, которую привезла из Испании, чтобы заворачивать своих детей для совершения над ними обряда крещения. Эти вещи будут использованы для ребенка, которого скоро родит ему его возлюбленная супруга королева Анна.

За последние несколько лет Екатерина получила много ударов судьбы и вынесла немало жестокостей, однако очередное требование короля показалось ей последним и окончательным предательством. Оно стало осязаемым свидетельством того, что ее супруг теперь принадлежал другой, даже если и женился на ней вопреки закону, и Екатерина с новой силой болезненно осознала, как близки эти двое.

Но это было еще не все! Неужели Анна недостаточно удовлетворена всем тем, что уже забрала у нее, и теперь ей понадобилось пурпурное бархатное крестильное покрывало с длинным шлейфом, в котором несли к купели дочь Екатерины и ее бесценного первого сына? Сама мысль об этом была невыносима! Кроме того, накидка принадлежала Екатерине и была подарена ей матерью; она лежала, слегка пожелтевшая, но бережно хранимая, на дне сундука. Екатерина удивилась: неужели Генрих мог быть настолько бесчувственным, что согласился предъявить такое требование? Нет сомнений, он боялся огорчить Анну, когда та должна вот-вот родить.

Екатерина отослала гонца на кухню чего-нибудь поесть – бедный парень, он не виноват, что принес такую ужасную новость, – и села обдумать ответ. Он был короток, но предельно ясен:

– Можете передать его милости: Господа не порадует, если я, последовав дурному совету, окажу содействие в таком ужасном деле.

Ответа не последовало. Екатерина одержала маленькую победу.

Замысел Элизы удался. Послание Екатерины дошло до Шапуи, и он поселил своего человека в гостинице «Лев» в Бакдене. Екатерина истово благодарила Господа. Наконец-то она снова была на связи со своим верным другом, который продолжал без устали трудиться ради ее блага.

С Марией все хорошо. Это было главное, что она хотела услышать. Но другая новость из письма Шапуи заставила Екатерину похолодеть. Умерла сестра Генриха, «королева Франции». Некоторое время она страдала от болей в боку и рассталась с жизнью в Уэсторпе в июне. «А я и не знала!» – подумала Екатерина. Сколько было ее золовке? Тридцать семь? Слишком рано умирать и оставлять детей сиротами. Вся эта золотистая краса померкла и уже не воссияет вновь. «Королева Франции» была верным и искренним другом Екатерины, она не боялась обидеть своего брата-короля, который, несмотря на все их разногласия, должен был ощутить боль утраты. Екатерина печалилась и за нее, и за Генриха.

Смахнув слезу, Екатерина принялась дочитывать письмо Шапуи. Его святейшество, осердясь на Генриха за женитьбу на Леди без папского дозволения, немедленно объявил их брачный союз недействительным. Более того, он пригрозил королю отлучением от Церкви, если тот до сентября не расстанется с Леди.

– Не дай Бог! – громко воскликнула Екатерина. Переполошившись, вбежали горничные – узнать, что ее обеспокоило. – Я никому такого не пожелаю, и меньше всего моему господину.

Она не могла вынести мысль, что Генрих будет отлучен от Церкви, выброшен из сообщества христиан, и тотчас же написала папе: «Я умоляю Ваше Святейшество не приводить в исполнение приговор об отлучении короля от Церкви, чтобы не толкать его и дальше по пути схизмы и не разрушать окончательно мои надежды на примирение». Конечно, Генрих станет обвинять ее, ведь именно она обратилась за решением в Рим.

Элиза взяла письмо, пококетничала со стражниками и беспечно поскакала в деревню. Скоро это стало обычным делом.

Через несколько дней было получено новое письмо от Шапуи. У Екатерины отлегло от сердца, и одновременно она встревожилась: император пришел в ярость, когда узнал, как с ней обходятся, и заявил, что, если она пожелает, ради нее он объявит войну Англии.

– Нет, – вслух произнесла Екатерина. – Никогда!

Горничные озадаченно посмотрели на нее, и она поняла, что снова разговаривает сама с собой. Не в первый раз Екатерина пожалела о том, что с отъездом Марии при ее дворе не осталось старших дам, которым она могла бы довериться. Как она тосковала по Марии, Маргарет и Мод! С лордом Маунтжоем откровенные разговоры заводить было невозможно. Он и без того находился в сложной ситуации. Фрейлинам Екатерина тоже не смела высказывать свои страхи. Да, они покладисты, верны, хорошо относятся к ней, но все они еще слишком юны, любят посплетничать и вообще ей неровня. Девушки еще не приучились к сдержанности, которая приходит с возрастом и ответственностью. А война – дело серьезное.

Слегка дрожа, Екатерина продолжила чтение. Было ясно: Генрих опасается возможных шагов императора. Кромвель выспрашивал у Шапуи, возможно ли вторжение. «Но я не поддался», – писал посол, потому что, конечно, он пока не знал, какого направления будет придерживаться сама Екатерина. Она чувствовала: посол надеется, что она попросит императора совершить худшее. Именно так поступил бы сам Шапуи, учитывая склад его ума; он сказал бы, что Генрих заслужил, чтобы вся мощь Испании и империи обрушила на него возмездие.

Кромвель знал об отваге Екатерины и явно ее побаивался. Он заметил Шапуи: «Хорошо, что вдовствующая принцесса – женщина. Природа ошиблась, не сотворив ее мужчиной. Несмотря на пол, она способна превзойти храбростью всех исторических героев».

Екатерине было приятно узнать об этом, но войны она не хотела. Это было последнее, чего могла пожелать своему супругу верная жена, и она твердо решилась никогда не соглашаться на это. Не станет она призывать несчастья на головы людей, которые так тепло приняли ее и полюбили от всего сердца. К тому же, если у Генриха появится хотя бы слабое подозрение, что она поддерживает намерения императора или хотя бы создает видимость, что одобряет его угрозы, тогда он получит полное право осудить ее за подстрекательство к войне. А это во всех ученых трудах трактовалось как измена, и никто не станет разбираться, чьей подданной она была.

Следующие известия, полученные от Шапуи, были поистине невероятными. Похоже, Анна стала наскучивать Генриху. Он ей изменял. Шапуи не сообщал с кем, зато в больших подробностях описывал, как король, разозлившись на гневные тирады Леди, узнавшей обо всем, велел ей закрыть глаза и молча терпеть, как поступали более достойные персоны. И еще добавил, что ей следует помнить: в его власти мгновенно вернуть ее в прежнее положение, хотя он и вознес ее так высоко. Два или три дня он не разговаривал с Леди, и после этого отношения между ними оставались натянутыми. В душе у Екатерины затеплилась надежда: а вдруг это начало конца? Но потом она прочла, что Шапуи считает эту размолвку просто ссорой влюбленных и советует не придавать ей особого значения.

Однако Екатерина подумала: здесь кроется нечто большее. Меньше года назад Анна была госпожой, а Генрих – обожающим, безропотным слугой. Возможно, он начал понимать, что Анна не подходит на роль королевы. Соблазнительное в любовнице не всегда подходит жене. Приятно было узнать, что Генрих сравнил леди Анну со своей истинной королевой, и не в пользу первой. Возможно, он проявил интерес к другим женщинам, дабы получить то, чего был лишен во время беременности Анны. Но само то, что он вообще задумался об этом, позволило Екатерине надеяться на охлаждение его чувств к Леди.

Однажды утром в начале сентября громко зазвонили церковные колокола. Екатерина оторвалась от своего занятия и задержала дыхание: возможно, этот радостный трезвон оповещает о рождении у Генриха и Анны сына. Если так, ей этого не пережить. Когда явился лорд Маунтжой и в высоких выражениях объявил Екатерине о рождении принцессы, она не знала, плакать ей или торжествовать.

Шапуи сообщал, что Генрих и Анна не скрывали разочарования полом ребенка. «Они горько упрекали всех докторов и астрологов, предвещавших рождение мальчика. Я могу заключить только одно: Господь окончательно отвернулся от этого короля».

Екатерина ужаснулась, узнав, что одной из восприемниц назначена Гертруда Блаунт. Она подозревала, что ее отцу, лорду Маунтжою, уготована та же роль, хотя он не подавал виду. «Леди Эксетер не хотела иметь к этому никакого отношения, – рассказывал Шапуи. – Она отказалась присутствовать на коронации Леди, но теперь получила строгий приказ: король предупредил обоих супругов, что они должны явиться под страхом лишения головы». Генрих загнал Гертруду в угол, ее публичная роль в церемонии крещения заставит людей полагать, будто она отреклась от Екатерины. Но в это сама Екатерина поверить не могла. «Это была бы честь, добытая злодеянием», – подумала она.

«Крестины маленького бастарда прошли в холодной и унылой атмосфере, – продолжал Шапуи. – Не было фейерверков, и никто из жителей Лондона не зажигал иллюминации».

Бастард или нет, но этого ребенка, нареченного Елизаветой в честь матери Генриха, все равно превозносили как законнорожденного наследника короля, тогда как права Марии очевидным образом замалчивались. А она была первой в череде возможных преемников. Екатерина впадала в отчаяние. Что она могла предпринять? Она была беспомощна, замурована в Бакдене. Оставалось лишь цепляться за многократно испытанную на прочность веру в прирожденную порядочность Генриха и его любовь к Марии да молиться о том, чтобы его греховная страсть к Анне прошла.

Шапуи упомянул, почти мельком, о повторной женитьбе герцога Саффолка. Екатерина была потрясена, особенно притом что бедная «королева Франции» сошла в могилу менее трех месяцев назад. По мере чтения глаза Екатерины расширялись и расширялись. Новой женой герцога стала дочь Марии, ее собственная крестница Кэтрин Уиллоуби. Екатерина произвела быстрый подсчет: девочке было всего четырнадцать, а герцогу, должно быть, уже стукнуло пятьдесят! Он даже не стал утруждать себя соблюдением приличного срока траура. Конечно, он вожделел заполучить имения Кэтрин Уиллоуби, а та была богатой наследницей. Но погодите-ка: разве девушка несколько лет назад не была обручена с его сыном? Екатерина уверенно вспомнила, что Мария сообщала ей об этом. В таком случае герцог оскорбил не только память своей почившей супруги, но и собственного отпрыска – свою плоть и кровь. И – Екатерина почти улыбнулась сама себе – вместе с украденной невестой он получил тещу, которая его от души ненавидит! Она хорошо представляла, как складываются отношения между этими двумя: Мария – лучшая подруга королевы и герцог – послушный инструмент в руках короля. Кажется, в этом мире все-таки существует некая естественная справедливость.

Элиза говорила Екатерине, что стражники теперь не склонны делиться с ней сплетнями, но однажды она вернулась со своего задания, плача навзрыд. Екатерине пришлось успокаивать ее, прежде чем удалось добиться от девушки рассказа, что же такое ей сообщили.

– Они сказали, что на следующей сессии парламент будет решать, должны ли ваша милость и принцесса быть подвергнуты пыткам, – сквозь всхлипы выдавила из себя Элиза.

Екатерину пробила неудержимая дрожь, она послала за лордом Маунтжоем и спросила его, правда ли это.

Внимательные глаза камергера, полуприкрытые тяжелыми веками, были наполнены состраданием, которое лорду приходилось сдерживать.

– Солдаты опередили меня, мадам. Я собирался сообщить вам, что получил инструкции от совета предупредить вас об угрозе.

Услышав это, Екатерина ощутила тошноту, но, кроме того, разъярилась.

– Это не что иное, как коварный заговор с целью запугать меня и принудить к покорности! – храбро заявила она, хотя куража ощущала меньше, чем выражала на словах.

Лорд Маунтжой ничего не ответил, но во взгляде его читались невысказанные мысли. Екатерина подумала, что он хочет согласиться с ее мнением: мол, да, так и есть.

Но что, если это правда?

«Я готова претерпеть муки, – сообщила она Шапуи, – и знаю, что принцесса так же тверда в своих убеждениях».

Тем не менее мысль о том, что Марию, невинную, чистосердечную девушку, подвергнут пыткам, была невыносима, однако Екатерина не отступилась.

«Надеюсь, Господь примет это как мученичество за веру, ведь мы должны страдать за правду, – писала она. – Не беспокойтесь, я не боюсь».

Несмотря на свои смелые речи, Екатерина ужасно испугалась, когда Шапуи написал ей, что, по его мнению, стражникам приказали распространять зловещие слухи, дабы сломить сопротивление Екатерины, и это дурное предзнаменование. «У короля нет законных оснований преследовать вас по суду, но принцесса, без сомнения, его подданная, вот почему я опасаюсь за нее».

У Екатерины закружилась голова, она могла только согласиться с Шапуи и вместе с ним прийти к заключению, что члены английского правительства повредились рассудком. С облегчением прочла она о том, что Шапуи еще раз написал императору, умоляя его снова оказать давление на папу, дабы тот больше не откладывал вынесение вердикта. Дело стало совсем уж срочным, подчеркивал он, потому как недавний арест по обвинению в измене монахини из Кента показал, что Генрих решил жестоко расправиться с теми, кто выступает против него. Екатерина взмолилась, чтобы, когда дело дойдет до нее и Марии, боязнь ответных мер со стороны Карла остановила Генриха.

Она молилась и о кентской монахине, этом несчастном, заблудшем создании. Екатерина благодарила Господа, что твердо отказала этой женщине в аудиенции: если бы она с ней повстречалась, ее легко было бы приплести к делу об измене. Кромвель наверняка из кожи вон лез, лишь бы найти свидетельства того, что Екатерина когда-нибудь писала монахине или посылала ей устные сообщения. Но на этот счет Екатерина могла быть совершенно спокойна.

Перед Екатериной стоял лорд Маунтжой. За эти последние трудные годы на службе у королевы он сильно постарел и превратился в бледную тень того красивого, уверенного в себе молодого ученого, каким был когда-то.

Она понимала, что последние угрозы ей и Марии стали слишком сильным испытанием для этого добропорядочного человека.

– Ваша милость, – произнес Маунтжой срывающимся голосом, – я пришел сказать вам, что просил освободить меня от обязанностей вашего камергера. – Он замялся, видя, что глаза Екатерины наполнились слезами. – Я больше не могу быть участником травли, которой вы подвергаетесь. И не считаю частью своих обязанностей досаждать вам и тревожить вас, тем более что король брал с меня клятву служить вам как можно исправнее. Я бы предпочел содействовать ему в каких угодно делах, даже в опасных, чем и дальше быть замешанным в это.

– О, это очень печальный день, милорд, – сказала Екатерина, до глубины души тронутая столь откровенным выражением верности и поддержки.

Она уже давно подозревала, что лорд Маунтжой глубоко несчастен, ему не по нраву выполнять распоряжения, которые приходили из совета, но услышать от него открытое осуждение королю не ожидала.

– Вы столько лет служили мне верой и правдой, – сказала Екатерина, едва сохраняя спокойствие. – Я буду сильно опечалена, если вы покинете меня.

Она уже готовилась потерять еще одного верного друга, но тут пришел ответ от короля. Генрих не давал лорду Маунтжою уйти в отставку.

– Я так рада! – сказала камергеру Екатерина.

Ее переполняло чувство облегчения и благодарности, что Генрих невольно оставил при ней союзника.

Лорд Маунтжой взглянул на Екатерину с легким смущением.

– Отныне и впредь я буду делать все, что в моих силах, дабы облегчить вашу жизнь, – заверил ее старый слуга.

– Это будет для меня большим утешением, милорд. И если вам придется обходиться со мной сурово при посторонних, я пойму.

Вести от Шапуи теперь приходили довольно регулярно. Кажется, никто не догадывался, что набеги Элизы в Бакден имели какую-либо иную цель, кроме покупки провизии. Екатерина узнала, что монахиню из Кента заставили публично покаяться, ее провели по улицам Лондона до креста Павла, где была прочтена проповедь с порицанием в ее адрес. «Король хочет, чтобы парламент принял акт, осуждающий ее как виновную в государственной измене, – сообщал Шапуи. – Он не желает подвергать эту женщину открытому судебному разбирательству из страха, что это спровоцирует выступления против него. Даже король Ричард Третий не был настолько ненавистен народу, как этот король, и Леди тоже не пользуется особой любовью».

В декабре Екатерина узнала, что для дочери Анны образован двор в Хатфилде. Мария отказалась признать Елизавету наследницей отца и храбро отстаивала свое мнение: она, и только она является истинной дочерью короля, рожденной в законном брачном союзе. Мария открыто заявила, что не станет бесчестить свою мать, своего отца, Святую церковь и папу, признавая себя незаконнорожденной.

Никто не может сделать ее бастардом – в этом Екатерина была уверена. Ее родители заключили брак по всем правилам. Однако, очевидно, именно лишить Марию законных прав и хотели ее недоброжелатели. И если Мария продолжит противиться королю, ее недруги наверняка удвоят усилия. Екатерина аплодировала стойкости и отваге своей дочери, но в то же время боялась, как бы это не вышло ей боком.

«Король сам по натуре не злонравен, – отмечал Шапуи. – Это Анна сделала его таким и отчуждает от гуманности, свойственной ему ранее».

Анна явно была ревнива. И она понимала, что Мария любима народом, а ее собственного ребенка многие считают бастардом. Без сомнения, она боялась – и справедливо, – что вокруг Марии соберутся противники ее брака с королем. Поэтому она мстила. Екатерина пришла в ужас, получив известие о лишении Марии титула принцессы; ее дворец в Бьюли отдали Джорджу Болейну; ее драгоценности были отняты и перешли к самой Анне, которая заявила, что побочной дочери короля непозволительно носить то, что предназначено для его законной наследницы. Потом пришла жуткая новость: двор Марии распущен, а сама она отправлена в Хатфилд служить в качестве фрейлины Елизавете. Мало того, ее любимая леди Солсбери получила отставку, так как отказалась передать драгоценности Марии Анне Болейн, и ее место заняла леди Шелтон, тетка Анны, которая, по общим отзывам, очень плохо обращалась с Марией. Екатерина знала, что Мария боялась попасть в ситуацию, которая заденет ее честь, и постоянно держалась настороже.

Екатерина страдала при мысли о переносимых дочерью испытаниях. Со страхом внимала она известиям об ухудшении ее здоровья. Шапуи писал, что Мария живет в страхе быть отравленной, и это подстегивало лихорадочное воображение Екатерины, ведь Марию окружали враждебные ей родственники и прочие приверженцы Анны Болейн, которые часто проявляли оскорбительную дерзость и не постеснялись бы прибегнуть к греховным средствам.

Зима была холодная. Фенские болота замерзли, местные жители стали пересекать ледяные просторы на коньках из костей животных. Ветры, дувшие беспрерывно вдоль и поперек этой обширной равнины, завывали и ревели в трубах, врывались в дом сквозь каждую щелочку в дверях и окнах; в старой башне было сыро и холодно, как никогда.

Екатерина знала: жизнь в таких суровых условиях не идет на пользу ее здоровью. У нее появилось смутное ощущение, что в нее пробираются болезни, она не могла дать этому точного описания, просто постепенно слабела. Доктор де ла Саа и доктор Гуэрси прописывали ей бесконечные настойки и травяные отвары, однако ничто не помогало. Даже молоденькие горничные жаловались на простуды и постоянный насморк.

Так больше продолжаться не могло. Это место постепенно убивало их.

Екатерина отправила послание совету с просьбой, обращенной к королю, позволить ей перебраться в более безопасное для здоровья место. Но не успели они дождаться ответа, как пришло спешное письмо от Шапуи.

Леди настояла, чтобы Вашу Милость перевели в замок Сомерсхэм – другую резиденцию, со всех сторон окруженную водой и болотами. Король, который не смеет ей перечить, согласился заточить Вашу Милость в этом удаленном месте и обвинить в том, что Вы безумны, как королева Хуана, о которой всем известно. Я в самых твердых выражениях выразил протест, заявив, что Сомерсхэм – это самое нездоровое и тлетворное место во всей Англии, и благодаря моему вмешательству король изменил решение, хотя и был не очень-то доволен моими действиями. Но все же он побаивается императора.

Действительно, вскоре лорд Маунтжой докладывал Екатерине о предложении короля переселить ее в замок Фотерингей, которым она сама владела в те времена, когда никто не посягал на ее статус королевы. Однако Шапуи напрасно торжествовал. В те далекие времена Екатерина не жалела средств на замок, но посещала его недостаточно часто для того, чтобы оценить объем необходимых издержек; деньги все равно тратились, как оказалось, впустую. Подновления не спасли старинную отделку зданий от разрушения. Одному Богу известно, в каком состоянии находился сейчас Фотерингей – возможно, в худшем, чем Сомерсхэм.

Неприятнее всего было то, что Генрих знал это.

Екатерина повернулась к лорду Маунтжою:

– Мне не особенно хочется ехать в Фотерингей, хотя я с удовольствием покину это место.

– Я напишу королю, – ответил камергер.

Екатерина надеялась, что больше не услышит об этом деле. Приближалось Рождество, и, пока Екатерина собиралась с духом, чтобы провести очередной Йоль без Марии, ее бакденский двор изо всех сил старался натянуть на лица бодрые улыбки и сделать скромные приготовления, чтобы хоть немного приподнять настроение к празднику. Хотя, судя по всему, праздничное угощение будет состоять в основном из рыбы.

Потом вдруг прибыл герцог Саффолк во главе отряда королевских стражников.

Саффолк больше не был красивым и жизнерадостным кавалером, который тайком женился на сестре короля. Перед Екатериной склонился грузный мужчина, в его лопатообразной бороде посверкивала седина. Тем не менее сходство этого человека с Генрихом вновь поразило Екатерину. Не дай Бог, чтобы ее супруг когда-нибудь стал выглядеть таким дряхлым, как герцог! Что должна чувствовать Мария, видя свою дочь связанной с таким жалким представителем мужского пола?

Закутанный в меха Саффолк придвинулся ближе к камину, у которого сидела Екатерина. Она радовалась, что герцог на собственной шкуре чувствует кусачий холод и вдыхает нездоровые миазмы этой местности. Можно надеяться, что он расскажет обо всем, что испытал, своему другу-королю.

Крупный мужчина, Саффолк стоял перед ней со смущенным видом. Зачем вообще он приехал? – дивилась Екатерина?

– Как поживает моя крестница? – спросила она, потому что герцог, похоже, не спешил оповещать ее о цели визита.

Герцог нахмурился.

– Я приехал сюда не для обмена любезностями, мадам, – запальчиво сказал он, – а совсем по другому делу.

Саффолк помолчал, переступил с одной ноги на другую. Екатерина предположила, что ему неприятно поручение, для исполнения которого он прибыл, и он хочет поскорее вернуться домой, к своей молодой супруге, в тепло и великолепие готовящегося к Рождеству двора.

– Мадам, – хрипловатым голосом заговорил он, – по пути сюда я надеялся на какое-нибудь непредвиденное происшествие, которое помешает выполнить возложенное на меня поручение, потому что мне приказано распустить всех ваших слуг, кроме самых необходимых. Те, кто останется, не должны больше называть вас королевой, но только вдовствующей принцессой.

– Вы должны исполнить приказание, но сами знаете, я лично говорила вам, что никогда не признаю этого титула, – строго сказала Екатерина.

– Не пора ли вам осознать, мадам, на что вы толкаете короля. Посмотрите на эти письма…

Саффолк извлек из-под дублета связку бумаг и передал их ей. Это были копии ее писем к папе.

– Осмелюсь ли я напомнить вашей милости, как вы искали средства навлечь неприятности на короля и его страну? Что ж, мое посещение имеет целью сделать так, чтобы вы больше не утруждали себя такими заботами.

Екатерина горячо возразила:

– А я осмелюсь напомнить вам, милорд, что именно моя просьба, обращенная к его святейшеству, помогла королю избежать отлучения от Церкви! Моему супругу известно, что я не желаю ему зла и выказываю покорность во всех вопросах, которые не затрагивают мою совесть. Ему известно также, что в отношении законности нашего брака я скорее позволю разорвать себя на куски, чем откажусь признавать себя его законной женой!

– Я вижу, вы упрямы, как всегда. – Саффолк вздохнул. – А раз так, то мне поручено безотлагательно препроводить вас в Сомерсхэм.

– Нет. Я не поеду. Если бы я сделала это, то подвергла бы опасности себя и своих слуг. Этот дом непригоден для житья, но Сомерсхэм еще хуже. Король знает об этом, а также о моем нежелании переезжать туда.

– Король непреклонен.

– Я вам сказала, это больше не обсуждается. – Екатерина снова почувствовала, как в ней вскипает кровь.

– Мадам, если вы не поедете по доброй воле, мне придется вас заставить. Таковы распоряжения его милости.

– Я сказала «нет»! Вы разве не слышали меня, милорд?

– У меня есть приказ, мадам!

Этого допускать было нельзя! Она не поедет. Она останется здесь, и пусть они попробуют заставить ее силой. Екатерина была в таком бешенстве, что ее трясло. Не говоря больше ни слова, она встала, несколькими быстрыми шагами прошла в свою комнату, захлопнула за собой дверь и задвинула толстый дубовый засов в металлическую скобу.

– Если хотите увезти меня, вам придется сломать дверь! – в сердцах крикнула она.

Герцог стукнул в дверь:

– Мадам, выходите! Бесполезно противиться приказам короля. Вы только навредите себе.

– Я наврежу себе, если поеду в Сомерсхэм. Это меня убьет!

– Король может расценить ваше непослушание как измену.

– А я могу расценить его приказы как бесчеловечность! Он что же, хочет, чтобы моя смерть лежала на его совести?

Они спорили не меньше десяти минут, наконец герцог умолк. После короткой паузы Екатерина услышала в соседней комнате приглушенные мужские голоса. Она приложила ухо к замочной скважине.

– Я не смею выламывать дверь и брать ее силой, – говорил Саффолк. – Она тетка императора, могут быть последствия. Давайте займемся роспуском слуг. Лорд Маунтжой, созовите их всех сюда, будьте добры.

Екатерина стояла и напряженно вслушивалась в доносившиеся из-за двери голоса. Герцог зачитывал список ее домочадцев, которые должны были уйти. Такие знакомые имена, проверенные люди… И после долгих лет честной службы быть выкинутыми вон, как будто они совершили какой-то проступок. Она слышала всхлипы женщин и сама готова была расплакаться.

– Вам приказано от имени короля отныне называть свою госпожу вдовствующей принцессой, – говорил Саффолк.

– Милорд, выслушайте нас. – Это был голос капеллана отца Эйбелла. – Мы все принесли клятву верности королеве Екатерине и не можем нарушать ее, называя свою госпожу как-либо иначе.

– Мне говорили, что от вас следует ждать беды! – прорычал Саффолк. – Возьмите его и этого, второго священника тоже – да, и всех остальных, кто выкажет неповиновение, – и посадите под замок в домике привратника.

Послышалось шарканье ног, с грохотом захлопнулась наружная дверь.

– Я сегодня напишу королю и спрошу, что с ними делать, – донесся до Екатерины голос Саффолка. Потом, несколько громче, он продолжил: – Теперь те из вас, кто остаются, должны принести новую клятву верности вдовствующей принцессе.

Раздался хор протестующих голосов. Герцог корил и угрожал, а под конец прокричал, что сегодня же вечером доложит королю об их неповиновении. После этого некоторые сдались и поклялись. Екатерина с тяжелым сердцем слушала их, хотя была рада, что не лишится всех своих слуг. Они высказали возражения и уступили, принимая в соображение ее интересы.

Но потом зазвучали самые дорогие Екатерине голоса – Элизы и сестер Отвелл, а также других ее служанок-женщин. Нет, они не дадут такой клятвы!

– Тогда вы уволены, – сказал Саффолк.

Екатерина опустилась на пол и прижала ладонь ко рту, дабы заглушить протестующий крик и рыдания.

Послышались приглушенные звуки шагов, затем наступила тишина. Екатерина сидела, прислонившись спиной к двери и понуро опустив плечи. С ней остались только сестры Варгас – испанки, а потому их никто не мог заставить давать клятву. Бланш была довольно исполнительна, но ей уже пятьдесят, и суставы у нее скрипят, а вот Исабель хотя и остроумна в беседе, но ленива и почти бесполезна. Как будет скучать Екатерина по Элизе – Элизе, которая могла поддерживать связь с Шапуи! Но не только из-за этого. Ей будет не хватать веселого нрава этой девушки, ее доброты и силы. А Марджери Отвелл – она так поддерживала Екатерину в последние месяцы. А все остальные ее милые, добрые наперсницы, которых она так нежно любила…

Екатерина услышала за дверью шаги, потом голос Саффолка:

– Мадам, прошу вас, выходите!

Она не ответила. Сидя на полу, она опиралась спиной на тяжелую дубовую дверь и сжимала в руках четки.

– Мадам, вам же будет хуже, если вы продолжите упорствовать в этом безрассудстве! Умоляю вас, прислушайтесь к голосу разума.

– Ваша милость, герцог дело говорит! – Это был лорд Маунтжой.

– Ваше поведение противоречит всем разумным доводам, – снова вмешался Саффолк.

– Я не выйду и не поеду в Сомерсхэм, если только вы не свяжете меня веревками и силой не принудите к этому! – после долгой паузы ответила Екатерина. – И я не приму услуг ни одного из тех, кто присягнул мне как вдовствующей принцессе.

– Мадам, необходимые вам слуги будут заменены теми, кто более послушен его милости королю.

– Я не приму никаких других! Не имея достойных слуг, я буду спать в одежде и держать эту дверь запертой!

За дверью снова послышалось шушуканье.

– Из своенравия она может сказаться больной и не встанет с постели, или откажется одеваться, или станет делать еще какие-нибудь глупости, – услышала Екатерина слова Саффолка. – Боже мой, это упрямейшая из женщин!

– Но ей должны прислуживать как положено, – пробормотал Маунтжой.

– Очень хорошо, – провозгласил Саффолк. – Две англичанки могут остаться. Кто?

Екатерина испустила вздох облегчения:

– Благодарю вас, милорд! Я хочу, чтобы со мной были Элизабет Даррелл и Марджери Отвелл.

– Отлично. Но они не будут называть вас королевой. И вы должны выйти.

– Нет.

Послышался вздох Саффолка.

– Неужели нет другого средства доставить ее в Сомерсхэм, как только силой? – спросил Маунтжой. – Должен признаться, я нахожу эту перспективу отвратительной.

– Я тоже. – Саффолк хмыкнул. – Моя теща больше никогда не заговорит со мной, хотя это было бы благом, поверьте мне! Но я не могу просто вынести вашу госпожу из дому. Я должен спросить, какое решение удовлетворит короля в данном случае. Уповаю на Господа, чтобы ответ пришел к двадцать первому, в противном случае времени перевезти ее до Рождества не останется. – Он понизил голос, но Екатерина все равно разобрала слова. – Милорд, – пробормотал Саффолк, – я нахожу, что дела здесь обстоят далеко не так, как думает король.

– Что имеет в виду ваша светлость?

– Его милость считает, что вдовствующая принцесса в добром здравии, настроена по-боевому и готовится к войне с ним. Но я был потрясен тем, как она сдала. Исхудала и выглядит нездоровой. Поверьте мне, я не получаю никакого удовольствия, принуждая больную женщину переезжать в полуразрушенный дом. Я уверен, если бы король был в курсе, то выбрал бы для нее какое-нибудь другое жилище.

«Если бы леди Анна ему это позволила!» – мрачно подумала Екатерина, с трудом поднимаясь на ноги и направляясь в спальню. Она больше не хотела ничего слышать. Ее встревожили слова Саффолка о том, какое впечатление она производит, ведь сама Екатерина не осознавала, что выглядит настолько нездоровой. Она сильно похудела, это правда, но это было следствием продолжительных постов и однообразия в пище. В последнее время ощущение болезни в ней усилилось, но Екатерина относила его на счет воздействия бакденского холода и сырости.

Она посмотрела на себя в зеркало. На нее взирало бледное, изможденное лицо. Бесцветное, осунувшееся… старое. Красота осталась в прошлом, да и чего ожидать в сорок восемь. Она выглядела измученной, а кто бы не стал таким в ее-то обстоятельствах?

Голоса стихли. Екатерина была одна в верхних комнатах башни, никто не мог оказать ей помощь. Она давно не ела, но это не имело значения, потому что голода она не ощущала. Попыталась молиться, но мысли были слишком растревожены, и страшило ожидаемое завтра. Не было камыша, чтобы зажечь свечи, комнаты оставались темными и холодными. Без горничных Екатерина не могла расшнуровать платье и раздеться, чтобы лечь в постель, хотя все равно снимать одежду было слишком холодно. Сняв чепец, туфли и подвеску, которую она носила всегда, – крест с тремя жемчужинами, подаренный ей Генрихом давным-давно, – она забралась в постель и свернулась клубком под покрывалом.

На следующий день ее разбудил стук в дверь. Это был Саффолк. Не обращая внимания, она села перед зеркалом и попыталась привести в порядок волосы, чтобы надеть чепец. Было так холодно, что Екатерина отыскала толстую шаль и завернулась в нее.

Теперь у дверей стоял лорд Маунтжой и кричал, что принес ей завтрак. У Екатерины слегка кружилась голова от голода, но она боялась открыть дверь, чтобы ее не схватили и не отправили насильно в Сомерсхэм.

– Унесите все! – крикнула она.

Камергер слезно просил, но она была неумолима.

Дрожа, Екатерина подошла к окну посмотреть на заиндевевший мир и тут заметила странную вещь. Там были люди, судя по одежде из грубой домотканой материи – местные батраки с ферм. Они молча собирались за крепостной стеной и распределялись группами вокруг замка. Руки у всех были в перчатках, а в руках – косы, вилы и прочие хозяйственные инструменты. Люди держали их на изготовку, будто оружие, но ничего не делали, просто стояли, смотрели и ждали.

Екатерина долго следила за ними. Чего они хотели? Зачем пришли? Потом она увидела среди наблюдавших за дворцом одного из своих уволенных слуг, и тут ее осенило. Ее люди, отосланные из замка, должно быть, рассказали местным жителям, что происходит в башне. И они пришли, эти добрые, верные люди, чтобы выразить молчаливый протест и защитить свою любимую королеву. Это зрелище невероятно ободрило Екатерину.

Позже в тот же день она преисполнилась радости, услышав за дверями голос Элизы.

– Мадам, я принесла вам поесть. Со мной плотник. Он выбьет одну из филёнок внизу двери, чтобы я могла передать еду.

– Благодарение Господу! – выдохнула Екатерина.

Она уже едва не падала в обморок от голода.

– Марджери еще здесь?

– Да, мадам, она тоже остается.

– Как я рада! Я просила вас обеих. Герцог позволил мне оставить только вас двоих. Надеюсь, Марджери не слишком расстроена тем, что Элизабет придется уехать.

– Она все понимает, мадам. Не волнуйтесь.

Несколько ударов молотком – и филёнка оказалась на полу. Сквозь этот шум Элиза прокричала:

– Выгляните в окно, ваша милость! Местные простолюдины пришли поддержать вас. Герцог сильно переживает из-за этого. Он больше ничего не станет предпринимать, пока не получит распоряжений от короля.

Екатерина снова подошла к окну. Внизу собралось еще больше людей. Они просто стояли и смотрели, но от них исходило ощущение угрозы. Ничего удивительного, что Саффолк напуган.

Однажды в конце декабря, когда Екатерина просидела взаперти в своей комнате уже около двух недель, лорд Маунтжой пришел сообщить ей, что Саффолк отбыл ко двору: король распорядился, чтобы она пока оставалась в Бакдене. Екатерина вздохнула с облегчением, потом снова выглянула в окно. Работники, которые все это время стояли на страже, сменяя друг друга по часам, разошлись, и она поняла, что теперь может спокойно открыть дверь.

Екатерина вышла в зал для приемов – трона под балдахином в нем теперь не было – и созвала свой двор. Однако перед ней предстало всего несколько человек. Два года назад у Екатерины было двести пятьдесят фрейлин, теперь осталось всего три – Элиза Даррелл, Бланш и Исабель де Варгас, а камеристка всего одна – Марджери Отвелл. Хотя Марджери противилась, говоря, что она уже слишком стара для роли фрейлины – ей было под сорок, Екатерина немедленно решила уравнять ее с тремя остальными помощницами, дабы возместить увольнение сестры. Кроме четырех дам, при дворе Екатерины оставались портной мистер Уилер, его жена Дороти, два врача, фармацевт мастер Хуан, а также конюшие и церемониймейстеры – Филип, Энтони и Бастьен. Кроме того, Екатерину не лишили прачки, повара, младших горничных, которые делали уборку, ювелира, верного Франсиско Фелипеса и ее испанского исповедника епископа Лландаффа. Большинство из них уже были немолоды, а докторам так вообще полагалось бы наслаждаться покоем в отставке. Разве заслужили они такую жизнь? Тем не менее все они предпочли остаться и разделить с Екатериной лишения. Ей стало стыдно.

– Они позволили мне остаться, мадам, потому как считают, что от меня будет меньше вреда, чем от кого бы то ни было другого, – сказал ей епископ. – А вот ваших английских священников отца Эйбелла и отца Форреста заставили уйти.

Екатерина обняла их всех, от души радуясь, что видит вокруг себя эти дружелюбные лица. А потом она распорядилась приготовить сытный обед – или то, что считалось таковым здесь, за которым собрались все. Даже изумленная прачка и та была усажена за стол.

Глава 32

1534 год

Екатерина опасалась, как бы неповиновение Саффолку не вызвало наложения дальнейших ограничений на ее двор, однако Элиза, как и прежде, могла уходить и возвращаться. Именно так Екатерина узнала от Шапуи, что – наконец-то, наконец-то! – папа Климент созвал суд консистории, который должен объявить решение по делу короля.

– Элиза, нельзя терять времени. Есть ли у нас какой-нибудь способ отправить письмо императору?

– Я постараюсь, мадам.

Позже в тот же день девушка вернулась из гостиницы «Лев» и рассказала, что встретила там одного судоводителя, который приехал домой между плаваниями. Скоро он должен вернуться в Бостон на свой корабль, который будет заходить в Брюгге, где, по его словам, можно найти судно, чтобы с ним передать письмо в Испанию.

– О, это прекрасно! – воскликнула Екатерина. – Благодарю вас, дорогая!

Екатерина попросила дать ей письменные принадлежности и написала своему племяннику. Если кто и мог оказать воздействие на новый папский суд, так это он.

Умоляйте Его Святейшество действовать так, как должно, ради служения Господу и сохранения спокойствия христианского мира. Все прочие соображения, включая жизни меня самой и моей дочери, должны быть отставлены в сторону. Нет нужды описывать Вам наши страдания. Я бы не могла вынести столько, если бы не считала, что страдаю во имя Господа. Пока жива, я не перестану защищать наши права.

Неделя шла за неделей, январь сменился февралем. Екатерина начала поджидать ответа, тут как раз подоспело письмо от Шапуи. Она встревожилась, узнав, что он опять предлагал императору объявить войну Генриху, однако Карл ответил, что хотя он и привязан к своей тетке, но это частное дело и нужно принять в соображение общественные интересы. В будущем Екатерина решила переписываться с ним через Шапуи, а не напрямую, дабы избежать любых обвинений в разжигании войны. Намерение императора было благим, но оно подтверждало подозрения, которые недавно начали появляться у Екатерины: похоже, ее племянник не считал страдания тетки политическим делом. И это открытие было для нее как пощечина.

В феврале, то ли из-за тревоги в связи с ожиданием решения папы, то ли из-за зимнего холода, Екатерина заболела и оказалась прикована к постели. Ее била лихорадочная дрожь и терзал неудержимый кашель. Пока фрейлины пытались охладить ее пылающий лоб влажными полотенцами, доктор де ла Саа сделал анализ мочи и прописал ей пиретрум. Однако стоило ему удалиться, как Марджери Отвелл непреклонно заявила, что лучше поможет припарка на горло из куска хлеба, смоченного в уксусе. А Бланш сообщила, что ее бабушка в Толедо считала прекрасным лекарством пауков, обмазанных сливочным маслом. Екатерина была слишком слаба, чтобы вникать во все это. Ноги у нее отекли, а по утрам и глаза были опухшими. Доктор де ла Саа сказал, что это водянка, и с озабоченным видом покачал головой.

Однако Екатерина постепенно поправлялась. В начале марта ей стало настолько лучше, что она смогла выбраться из постели и сидеть в кресле, но она исхудала еще сильнее, а ее когда-то золотистые волосы совершенно поседели. «Что бы теперь подумал обо мне Генрих? – задавалась вопросом Екатерина. – А Мария?» Вероятно, это даже лучше, что ее дорогое дитя не видит мать такой старухой.

Пришло письмо от Шапуи. Элиза, эта находчивая и энергичная девушка, сообщала послу о ходе болезни своей госпожи, и он был крайне озабочен. «Радостно слышать, что Вашему Высочеству лучше, – писал он. – Я беспокоился, не были ли применены какие-то средства для ускорения Вашей кончины. Не пытались ли у Вас искусственным образом вызвать водянку. Какое облегчение для меня знать, что Вы идете на поправку».

Мог ли кто-то покушаться на ее жизнь? Сильно обеспокоенная, Екатерина посоветовалась с доктором де ла Саа и доктором Гуэрси, но ни тот ни другой не отнеслись к такому предположению серьезно.

– Я много раз наблюдал такие мрачные настроения духа, связанные с болезнью, – заметил доктор Гуэрси. – Если бы ваша милость жили в каком-нибудь более приятном месте, то поправились бы скорее.

Выздоровление Екатерины замедлилось, когда пришла новость о том, что Леди ждет второго ребенка. «Она старается переманить принцессу Марию на свою сторону», – писал Шапуи.

Когда Леди навещала маленького бастарда, она побуждала принцессу прийти к ней и почтить ее как королеву, говоря, что это поспособствует примирению с королем и что она сама замолвит за нее словечко перед отцом. Принцесса ответила, что она не знает в Англии другой королевы, кроме своей матери, но, если мадам Болейн окажет ей услугу и поговорит с ее отцом, она будет премного обязана. Леди повторила свое предложение, но это не принесло результата, кончилось тем, что она осыпала Марию всевозможными угрозами, но не смогла добиться своего и была крайне возмущена.

Екатерина радовалась, что Мария твердо стоит за правое дело, но боялась возможных последствий. Беспокойство за дочь не давало ей уснуть всю ночь и мешало выздоровлению. Потом Екатерину привело в смятение известие о том, что Мария отказалась ехать вместе с двором Елизаветы в Мор и ее силой отвезли туда в носилках. «Это моя ошибка», – признался посол.

Для того чтобы отец и его Леди не думали, будто принцесса измождена и сломлена плохим обращением, я посоветовал ей смело высказывать свое мнение, но не впадать в крайности, которые привели бы к применению силы, из опасения вызвать раздражение отца. Теперь король очень зол на нее, и принцесса находится в трудном положении. Она писала мне из Мора трижды, просила совета. Я предостерег ее от опрометчивых поступков и предписал слушаться отца во всем, за исключением тех вопросов, которые задевают ее совесть.

Это был мудрый совет. И все же, несмотря на страх за дочь, что-то у Екатерины внутри трепетало от восторга при мысли о ее непокорности.

Вскоре после этого к Екатерине пришел лорд Маунтжой:

– Я принес важные новости, которые окажут влияние на ваше положение, мадам. Парламент лишил вас земель, назначенных вам как королеве, и вернул вам те, которыми вы владели в качестве вдовы принца Артура. Земли королевы отписаны королеве Анне.

– Все владения в этом королевстве не сделают ее истинной королевой.

– Ваша милость не должны говорить так, – с укоризной произнес Маунтжой, правда при этом он улыбался, что противоречило тону высказывания. – Кроме того, мне приказано передать вам, что парламент издал Акт, подтверждающий вердикт его милости Кентерберийского, который устанавливает незаконность вашего брака, а союз короля с королевой Анной признает правомочным. – Лорд сглотнул. – И что ваша дочь, леди Мария, объявлена незаконнорожденной. Мадам, прошу, позвольте мне закончить! Этот Акт также определяет наследниками потомков короля и королевы Анны и требует от всех подданных короля, если поступит такое распоряжение, принести клятву верности королеве Анне как его законной супруге и принцессе Елизавете как законной наследнице, а также признать его милость высшим главой Христовой церкви Англии.

– Я никогда не признаю ничего из этого! – поклялась Екатерина.

– Каждый, кто откажется принести клятву, будет объявлен виновным в покушении на измену и отправлен в тюрьму, – предупредил ее лорд Маунтжой.

– Смею напомнить вам, милорд, что я уже пленница, но если королю угодно заточить меня в Тауэр, я готова отправиться туда! – возразила Екатерина. – Я никогда не признаю, что мой брак незаконен, а моя дочь – бастард. И она принцесса Мария, а не леди Мария!

Папа наконец сказал свое слово: брак Екатерины законен и действителен.

Читая письмо Шапуи, она почувствовала, что у нее подкашиваются ноги, и опустилась на стул. Очевидно, эта новость распространялась и другими средствами, потому что в Бакдене зазвонили во все колокола.

Не в силах поверить своему счастью, Екатерина собрала придворных и сообщила всем добрые вести, после чего оставила их в радостном оживлении обнимать друг друга, а сама отправилась в церковь, чтобы от всей души возблагодарить Господа, который наконец снизошел к ее мольбам. Семь долгих лет она ждала этого момента и едва могла поверить, что он настал. Она истинная супруга короля. Теперь никто не мог отрицать этого. Никто не мог утверждать, будто Мария – его побочная дочь, а не законная наследница. Теперь тревоги и беспокойства ее дочери останутся в прошлом. Больше не будет споров и пререканий, тяжелого ожидания, несправедливостей и гонений.

А королю, как писал Шапуи, папа приказал немедленно вернуться к своей законной супруге и королеве. Ему велено относиться к Вашей Милости с любовью и почтением, как любящему супругу и как того требует от него королевское достоинство, а если он откажется, то будет отлучен от Церкви. Он также должен оплатить судебные издержки. Люди уже празднуют на улицах…

Они и правда торжествовали! Выглянув из башни, Екатерина увидела собравшуюся у ворот толпу. Люди кричали и вызывали ее. Она махала рукой, улыбалась, кивала в знак благодарности. Разумеется, очень скоро она отправится по Большому северному тракту в Лондон ко двору, и еще больше людей будут сбегаться со всех сторон, чтобы поглядеть на нее, а она будет выражать им глубочайшую признательность за их непреклонную верность.

Больше не будет горьких упреков, она вернется к Генриху, преисполненная любви, простив его от всего сердца, счастливая тем, что снова занимает положенное ей по праву место. Мстить Анне она не станет, но проявит великодушие. Разумеется, Анне придется покинуть двор, взяв с собой своего ребенка, и Мария будет восстановлена в правах законной наследницы Генриха. Несомненно, в свое время Генрих подыщет Елизавете мужа. Он ведь уже прекрасно позаботился о другом своем бастарде.

Екатерина послала за лордом Маунтжоем и по его сияющему лицу поняла, что тот уже слышал новость.

– Вы уже знаете, что решил папа, милорд?

– Да, ваша милость, знаю. Позвольте мне первым поздравить вас.

Камергер лучился от радости. Он тоже был доволен, что весь этот ужас наконец прекратится.

– Вы получили какие-нибудь сообщения от короля?

– Пока ничего не слышно, мадам.

– Я уверена, скоро мы что-нибудь услышим. Мне, наверное, следует готовиться возвращаться ко двору.

Лорд Маунтжой нахмурился:

– Сожалею, что не могу позволить вашей милости уехать без распоряжения короля.

– Разумеется. – Екатерина улыбнулась ему. – Ждать осталось недолго!

Когда лорд Маунтжой покинул ее покои, Екатерина задумалась: как чувствует себя Генрих? Она вспомнила его страстные заявления о том, что он не послушается папу, какое бы решение тот ни вынес, но знала: за гневливостью и бравадой скрывался истинный сын Церкви, который просто сбился с пути. Екатерина не могла поверить, что Генрих проигнорирует предписания папы. Нет. Они приведут его в чувство, он по-иному взглянет на свои поступки, поймет, какой опасности подверг свою бессмертную душу. Ни одному человеку не по нраву, когда ему указывают на его неправоту, особенно королю, а Генрих совсем потерял голову из-за Анны. Может быть, знаки все-таки были верные и она ему уже стала надоедать. Ее новая беременность, конечно, усложняла дело, но кто возьмется оспаривать решение папы? Екатерина будет с Генрихом мягкой и покладистой. Она даст ему время и добротой вернет себе его любовь.

Горничные получили приказание вытащить из сундука платья. Все оказались изрядно поношенными.

– Думаю, алый бархат подойдет, – сказала Екатерина. – Вычистите это платье и повесьте проветриваться. И еще у моего золотого чепца оторвался кант, надо пришить его обратно. Я хочу выглядеть как можно лучше для его милости.

Горничные вымыли ей волосы в воде с древесной золой, перестирали лучшее белье из того, что у нее осталось. Вызов скоро доставят, Екатерина была уверена в этом и хотела быть готовой к немедленному отъезду. Счастливая, она погрузилась в мечтания о том, как вернет уволенных слуг, пригласит Марию ко двору и снова сделает Маргарет Поул ее воспитательницей. Может быть, Генрих благосклонно отнесется и к восстановлению Томаса Мора в должности канцлера. Теперь, когда Великое дело, заставлявшее людей принимать ту или иную сторону и вызывавшее склоки, разрешилось, в мире может снова установиться порядок.

Оставался нерешенным вопрос наследования, но Мария уже находилась в брачном возрасте. Ее можно обручить с Реджинальдом Поулом, чего давно желала Екатерина; этот союз, несомненно, будет одобрен людьми, и королевские дома Йорков и Тюдоров снова объединятся. Этот брак устранит призрак гражданской войны, который так долго не давал покоя Генриху, насколько могла припомнить Екатерина: если Мария родит сына, это решит все проблемы с престолонаследием. Екатерина уже видела протянувшиеся вперед годы, себя и Генриха, с возрастом все мягче относящихся друг к другу, живущих в окружении внуков и в добрых отношениях со всем христианским миром.

Однако прошло две недели, а никакого вызова не поступило. Постепенно ей открылась горькая правда: Генрих стоит на своем. Он попал в полную зависимость от Анны и Кромвеля и решительно вознамерился бросить вызов Святому престолу.

Это было самое сокрушительное разочарование из всех, какие довелось пережить Екатерине. Какое жестокое поражение – выиграть дело в суде и обнаружить, что от этого ничего не изменилось. До сих пор она не сомневалась, что Генрих исполнит решение папы, но теперь увидела, как далеко зашел ее супруг в деле разрыва с Римом.

Она плакала – как она плакала! Отставив в сторону привычку соблюдать королевское достоинство, Екатерина рыдала в объятиях Элизы, жалуясь на несправедливость судьбы. А при мысли о Марии, о том, как все это подействует на нее, несчастная мать заливалась слезами и негодовала пуще прежнего.

Екатерина вытянула себя из пучины отчаяния и написала Шапуи.

Я воображала, что, когда папа вынесет решение, король вернется на путь истинный. Но теперь поняла, что для исцеления этого зла необходимы более сильные средства. Какими они должны быть, я сказать не могу, но нужно найти способ привести короля в чувство.

После отправки письма Екатерина поняла: любому, кто его прочтет, будет простительна мысль о ее согласии на войну, но в действительности она надеялась, что император и папа удовлетворятся угрозами, которые Генрих не сможет оставить без внимания. А вот о чем этот читатель не догадался бы, так это об отсутствии у Екатерины иллюзий: она больше не ждала от Карла никаких действий себе во благо.

Однако Шапуи ответил, что император не замедлит предпринять шаги для исполнения решения папы. Это согрело Екатерине душу, пока она не прочла следующие строки: «Что здесь необходимо, Ваше Высочество, так это военная сила, но его императорское величество не встанет на эту стезю, если Вы сами не попросите об этом. Он намерен заставить папу отлучить короля от Церкви в надежде, что это вернет английскому монарху рассудок». Такой подход к делу представлялся разумным, хотя и радикальным. Екатерина надеялась, что Генрих прислушается к папе и вскоре снова вернется в число его паствы.

Питала она надежду и на то, что Карл в ближайшее время начнет действовать. Складывалось впечатление, будто Генрих намерен карать всякого, кто станет противиться его воле.

«Никто не осмеливается перечить ему, – сообщал Екатерине Шапуи. – Кромвель настойчиво принуждает всех клясться, и многие делают это без зазрения совести». Однако епископ Фишер отказался. «Я слышал, он получил ужасные письма от короля по поводу этого. Теперь его отстранили от дел, обвинили в измене и заточили в Тауэр, чем подвергают его жизнь опасности, хотя тот написал его величеству и выразил свою преданность».

При чтении этих строк у Екатерины судорожно сжималось и трепетало сердце. Ей даже пришлось сесть. Епископ Фишер, этот добрый прямодушный человек, всегда был другом Екатерины, и все его уважали. Как мог Генрих так жестоко обходиться с ним? И как епископ, а он уже в преклонных летах, выживет в Тауэре? Кто посмеет прислать ему пищу и теплую одежду?

Но впереди Екатерину ждали еще более ужасные известия. Она не могла поверить, что Генрих отправил в Тауэр и своего старого друга сэра Томаса Мора. Он любил Мора! Всегда восхищался им и почитал его, прислушивался к каждому слову этого ученого мужа. Но Мор отказался присягать. Не имело значения то, что он объявил себя верным подданным короля и отрицал, что когда-либо противился браку Генриха с Анной Болейн. Даже приближенные короля хотели восстановить его в правах, сообщал Шапуи. «Однако Леди своим непрестанным роптанием разжигает недовольство короля. Многие потрясены этим арестом. Я убежден, преследования, которым подверглись он и епископ Фишер, целиком и полностью вызваны тем, что они поддерживали Ваше Высочество».

«Нет сомнений, Кромвель тут постарался на славу», – подумала Екатерина. Она сильно расстроилась, узнав, что после череды назначений на разные высокие должности он стал главным секретарем короля, а следовательно, будет иметь на своего владыку еще более сильное влияние. А Генрих, Екатерина знала это, отличался внушаемостью. Когда всем заправляет такой человек, неизвестно, что еще случится. Анна и Кромвель делили между собой власть над сердцем и разумом короля. Прикрываясь тем, что исполняют его волю, они использовали Генриха для достижения своих еретических целей. А сам Генрих был слишком одурманен страстью, чтобы заметить это!

В следующем письме Шапуи Екатерина, содрогаясь от ужаса, прочла о казни монахини из Кента и пяти ее сторонников, в том числе двоих священников. Расправа состоялась в Тайберне при большом скоплении народа, жертв привезли на дрогах к виселице, где монахиня была повешена, а затем, уже мертвая, обезглавлена. Мужчины претерпели повешение, волочение и четвертование. Это была первая кровь, пролитая вследствие Великого дела, и Екатерина, подавляя страх, думала, что эти жертвы будут не последними. Генрих так сильно разгневался на папу, что был готов пойти на крайние меры для подавления оппозиции. Но то, что он подверг казни священников, как обычных преступников, было не просто жутко – это было кощунство!

Мир определенно сошел с ума. Екатерина трепетала при мысли о том, зайдет ли Генрих еще дальше и насколько. Не станет ли следующей жертвой она сама?

Мария заболела. Четыре месяца страданий и лишений при дворе Елизаветы пошатнули ее здоровье. Екатерина вслух читала письмо Шапуи Элизе, ей нужно было поделиться с кем-нибудь своей тревогой.

Я умолял совет и мастера Кромвеля позволить принцессе поехать к Вашему Высочеству и обещал сам обеспечить Ваше благоразумие, но король не доверяет мне. Он опасается, что, воссоединившись с дочерью, Вы начнете строить козни против него и призывать на помощь войско императора. Я попытался заручиться поддержкой Кромвеля, но тот только дал слово просить короля отправить к принцессе своего врача, однако не думаю, что он сдержит обещание или что король прислушается к нему. Кромвель не лукавит, но боюсь, на самом деле он желает принцессе смерти. Он сказал мне, что она сама виновата в своих нынешних сложностях и если Господу будет угодно… (Шапуи оставил фразу незавершенной.) Меня это беспокоит, и мне кажется, я должен предостеречь Ваше Высочество об опасности, потому что слышал, как Леди говорила, что не успокоится, пока не изведет Вас и Вашу дочь ядом или еще каким-нибудь образом. Поэтому я умоляю Вас сохранять бдительность и следить за тем, чтобы пищу для Вас готовили только те слуги, которым Вы доверяете.

Это предупреждение вдобавок к вестям об участи Фишера, Мора и кентской монахини вселило в сердце Екатерины ужас, ощущавшийся физически. Элиза встала перед ней на колени, взяла ее руки в свои и попыталась успокоить госпожу. Екатерине пришлось подождать, пока уймется сердцебиение и она снова сможет дышать спокойно. Потом она подвела итог и скрепя сердце посмотрела в лицо правде.

Генрих не постеснялся отправить ее в Бакден, хотя знал, какое это гиблое место. Он пытался заставить ее переехать в Сомерсхэм, а дом там находился в еще более плохом состоянии. Ей можно было простить умозаключение, что он хотел ее смерти, не говоря уже о том, что он находился во власти Анны Болейн, а она, это было очевидно, ни перед чем не остановится, да к тому же положение позволяет ей с легкостью добиваться своего. Ребенок, которого она носила, мог оказаться мальчиком, но, пока она не родила сына, ее положение на троне неустойчиво. Если бы любовь Генриха к ней утихла, он мог бы использовать вердикт папы как повод вернуться к бывшей супруге. Екатерина знала, что все еще любима в народе, а разлад между королем и императором по поводу Великого дела оказал влияние на английскую торговлю с Нидерландами. Неудивительно, что люди хотели ее возвращения! И вполне понятна их ненависть к Анне.

Не приходилось сомневаться, что Анна рассматривала Екатерину и Марию как смертельную угрозу своему положению. «Ни Вы сами, ни принцесса ни на миг не будете в безопасности, пока Леди сохраняет власть и влияние; ей не терпится избавиться от Вас», – предупреждал Шапуи в следующем письме.

Екатерина не стала осуждать Генриха при своих фрейлинах, но отчаянно нуждалась в том, чтобы снять с себя бремя и высказаться по поводу Анны. Давно миновали те времена, когда Екатерина хранила королевское величие в общении со слугами. Элиза уже слышала кое-что о нависшей над Екатериной угрозе. Элиза, Бланш, Исабель и Марджери были подругами Екатерины; они находились рядом с ней, с готовностью выслушивали ее и помогали, когда могли.

– Леди Анна безжалостно затравила Уолси, – напомнила им Екатерина однажды вечером, сидя у огня; фрейлины устроились на полу рядом с очагом. – Мессир Шапуи считает ее способной применить яд, дабы избавиться от меня и принцессы. Он говорит мне, что она день и ночь злоумышляет против Марии. Король собирается нанести визит во Францию, и Леди открыто заявила, что, пока он будет в отъезде, она избавится от Марии – либо заморит голодом, либо еще как-нибудь. – (Элиза вскинула ладонь ко рту, остальные три ахнули.) – Это правда, – продолжила Екатерина, ощущая трепет в груди, который пугал ее в последнее время. – А когда брат предупредил ее, что это приведет в ярость короля, она ответила, что ей все равно, даже если ее за это сожгут заживо. Вы видите, как она жестока.

Дамы постарались утешить Екатерину и пообещали, что отныне сами будут следить за тем, как готовится для нее пища. Но таких же обещаний относительно того, что ест Мария, они дать не могли, а потому Екатерину продолжали мучить ночные кошмары. Когда Элиза, Бланш и Марджери – Исабель, как обычно, под каким-то предлогом отсутствовала – спустились в кухню и настояли на том, чтобы наблюдать за приготовлением блюд для своей госпожи, повара и их помощники возмутились. В конце концов Элиза заставила управляющего приделать крюк для котелка над очагом в комнате Екатерины и вертел – в камине.

– Отныне мы будем сами готовить для вас пищу, мадам! – объявила она.

Это был благородный жест, однако ни одна из них стряпать не умела, хотя их учили управлять кухней, как подобает настоящим леди. Еда получалась неизменно либо сырой, либо подгоревшей, а кое-что было вообще несъедобно. Кроме того, от постоянной готовки вся спальня пропахла стряпней. Но Екатерина смиренно и с благодарностью сносила все это. Лучше уж было потерпеть неудобства, чем рисковать быть отравленной. Она цеплялась за робкую надежду, что у Марии найдутся такие же верные и бдительные слуги.

Когда в Бакден прибыл архиепископ Йоркский, дабы взять с Екатерины и ее придворных клятву верности, она собралась с духом и решила сохранить твердость. Подвергаясь опасности наряду с дочерью, она не могла подвергнуть риску свою бессмертную душу отречением от своих убеждений.

Екатерина смотрела прямо в лицо архиепископу и держалась как подобает королеве.

– Я отказываюсь давать клятву, – твердым голосом заявила она. – Если я не жена короля, как он утверждает, то не являюсь и его подданной и от меня нельзя требовать клятвы.

Она задержала дыхание, ожидая, что архиепископ прикажет ей отправляться в Тауэр, как случилось с Фишером и Мором. Но ничего такого он не сказал.

– Очень хорошо. Созовите своих слуг! – распорядился священник.

Они пришли, враждебные и мятежные, готовые дать ему отпор.

– Нет! – говорили они один за другим. – Я никогда не дам такую клятву!

Большинство испанцев, которые прожили в Англии более тридцати лет, вдруг перестали понимать английский.

– Я давал клятву верности моей госпоже королеве Екатерине, – смело заявил Франсиско Фелипес. – Она еще жива, и, пока она не умрет, я не признаю другой королевы в этой стране.

– Пусть король вышлет нас, – сказал Бастьен Хенниок, – но не сделает клятвопреступниками.

– Я не могу заставлять иностранцев давать клятву верности, – раздраженно признал архиепископ, – но те из вас, кто является англичанами и не принесет присяги, будут уволены.

Фрейлины и слуги Екатерины переглянулись, потом кивнули и один за другим дали клятву.

– Мы все договорились заранее, что, если нам не оставят выбора, мы сделаем это, – объяснила Элиза. – Клятва, данная по принуждению, вообще не клятва. Кроме того, мадам, мы ведь не могли оставить вас совсем одну. Кто тогда стал бы заботиться о вас?

– Благословляю всех вас, мои верные друзья, – сказала Екатерина.

В душе она возблагодарила Господа за их стойкость.

Глава 33

1534–1535 годы

Наверное, ее опять наказывают за непреклонность. В конце апреля пришло распоряжение от короля, предписывающее ей переезд в замок Кимболтон в графстве Хантингдон, дальше от Лондона, чем все прочие дома, где она жила в заточении после удаления от двора. Место это было ей незнакомо, но ничего плохого о нем она не слышала. Лорд Маунтжой сказал, что климат там гораздо лучше, так как замок расположен вдали от болот. И что он очень рад этой перемене, ведь его здоровье, и без того неважное, здесь, в Бакдене, пошатнулось так же, как и здоровье его госпожи. Бедняга, он мучился от ревматизма. Поэтому Екатерина испытала главным образом облегчение.

– Наконец-то мы будем спать в сухих постелях! Честно говоря, не могу дождаться, когда мы уедем отсюда.

Лорд Маунтжой, который в последнее время растолстел и страдал одышкой, сообщил Екатерине, что ее опекунами в Кимболтоне назначены два служителя короны: сэр Эдмунд Бедингфилд и сэр Эдвард Чемберлейн. Очевидно, его это беспокоило: возрастающая телесная немощь не позволяла лорду Маунтжою служить ей и защищать ее так, как он того хотел, тем не менее престарелый лорд не мог допустить дурного обращения с ней, так как твердо обещал оставаться камергером ее двора и заботиться о ней.

Екатерина была наслышана о храбрости сэра Эдмунда Бедингфилда, проявленной во время французских кампаний Генриха, но не помнила, чтобы они когда-нибудь встречались. Сэра Эдварда Чемберлейна она немного знала: он был при дворе в ранние годы правления Генриха, до того как стал членом парламента.

– Надеюсь, моим придворным будет позволено сопровождать меня, – сказала она. – Их совсем немного, всего двенадцать человек.

– Они могут отправиться с вами в Кимболтон, но им будет позволено остаться, только если это одобрит сэр Эдмунд Бедингфилд. Насколько мне известно, он честный человек.

Бедингфилд ответил на просьбу Екатерины без промедления. Вдовствующая принцесса может привезти с собой своих слуг, однако он не возьмет на себя смелость освободить их всех от клятвы, требуемой в соответствии с новым Актом.

Майским утром сэр Бедингфилд явился сам с отрядом солдат, дабы препроводить Екатерину и ее двор в Кимболтон. Седобородый, чернобровый, он был официально-любезен: поклонился, сняв шляпу, но выглядел мрачно. Однако он не стал называть ее королевой, а потому она не готова была вступать с ним в беседу. Молча они прошли к ожидавшим Екатерину носилкам.

Екатерина с ее эскортом отправилась на запад, в Хантингдоншир. Проехав около двадцати миль, к вечеру, усталые и проголодавшиеся, путники добрались до замка. Тот напоминал большую усадьбу местного феодала, но был хорошо укреплен и окружен двойным рвом. Носилки Екатерины мелко затрясло, когда лошади зацокали копытами по булыжной мостовой под аркой ворот: это был единственный вход. Итак, она сменила одну тюрьму на другую. Когда створки ворот с металлическим грохотом затворились, у нее возникло ощущение, будто ее проглотили. Сердце вновь дико забилось.

Конюхи принесли факелы, чтобы осветить внутренний двор. Сэр Эдмунд слез с коня и подошел к Екатерине, чтобы помочь ей выйти из носилок. Она оперлась на его руку и замерла, слегка пошатываясь: у нее перехватило дыхание. Вперед вышел другой человек и поклонился:

– Добро пожаловать в Кимболтон, мадам.

Наверное, это был сэр Эдвард Чемберлейн – человек с совиным лицом, крючковатым носом и добрыми глазами.

– Надеюсь, вы не слишком утомлены поездкой. Идемте, мы проводим вас в ваши покои.

Высоко держа фонарь, он вместе с сэром Эдмундом сопроводил ее через двор в замок. Тяжело ступая, за ними следовал лорд Маунтжой, а за ним – остальные придворные и слуги.

Вскоре стало ясно, что это не еще один Бакден и что на этот раз Генрих проявил заботу и хорошо устроил Екатерину, в чем она усмотрела новое подтверждение его готовности выйти из-под власти Анны. Постепенно сердцебиение Екатерины успокоилось.

– Замком владеет сэр Чарльз Уингфилд, который предоставил его в распоряжение короля, – сказал сэр Эдвард, когда они вошли в главный зал с высокой деревянной кровлей. – Его отец был богатым человеком и пользовался расположением короля, который подарил ему замок несколько десятилетий назад. Как видите, денег на дом не пожалели, к нему были пристроены новые жилые помещения и галерея.

Екатерина огляделась. В зале висели дорогие гобелены, пол был выложен плиткой, дубовые столы на козлах выглядели образцами столярного искусства.

Сэр Эдвард приподнял один из гобеленов и провел Екатерину через арочный проход в центре стены, за помостом.

– Это южное крыло.

Они прошли в зал для приемов, также украшенный красивыми гобеленами, а потом на галерею, о которой упоминал сэр Эдвард. Зал был отсюда хорошо виден и производил сильное впечатление: три больших окна, деревянный расписной потолок, пол застлан тростником, на стенах – портреты. Среди них – изображение Генриха в образе юного короля. При виде этой картины у Екатерины сжалось сердце. Таким она помнила Генриха до того, как в него запустила когти Анна Болейн, – красивым, энергичным, страстным и полным надежд на будущее. Екатерина едва не заплакала, остро ощутив боль утраты. Нет уже того юного красавца! Но радовало, что она будет видеть любимый образ всякий раз, когда пройдет этим путем.

В конце галереи обнаружилась дверь, сэр Эдвард открыл ее:

– Здесь будет ваша спальня, мадам. За ней находится уборная, и дверь ведет отсюда на галерею часовни. Сэр Эдмунд и я надеемся, что вы, лорд Маунтжой и ваши дамы присоединитесь к нашим трапезам в столовой, которая расположена за главным залом.

Екатерина вошла. Комната была невелика, но какое это имело значение, ведь здесь было тепло и сухо, в очаге весело горел огонь. Дубовые панели с резным узором в виде уложенной складками ткани покрывали стены, окна украшали мелкие ромбовидные стекла с зеленоватыми вставками и яркие, подвешенные на кольцах шторы. Огромная кровать под балдахином с зелеными занавесями занимала бóльшую часть комнаты, она была застелена чистыми отбеленными простынями и накрыта меховым покрывалом. В изножье кровати стоял резной сундук, на стенах имелись крючки для одежды, а по бокам от камина находились два стула с высокими спинками. Еще в комнате были аналой, круглый табурет и маленький столик. Пол был засыпан свежим тростником, а у кровати лежал небольшой турецкий ковер. Через открытую дверь в уборную Екатерина видела туалетный ящик и еще один сундук, на котором стояли медный таз и кувшин.

Это было больше, чем она ожидала. Екатерина испытала такое облегчение, что едва не прослезилась.

– Это очаровательно, – сказала она. – Я благодарю вас обоих, сэр Эдвард и сэр Эдмунд, что вы так постарались для меня. Скажите, где будут спать мои слуги?

– Комнаты для них приготовлены на северной стороне замкового двора, где живем и мы с сэром Эдмундом, мадам. Я пришлю для вас легкий ужин, а ваших слуг покормят на кухне. – Сэр Эдвард повернулся к сэру Эдмунду. – Нужно позвать конюших, чтобы они принесли сюда вещи вдовствующей принцессы.

Екатерина вспыхнула:

– Сэр Эдвард, я благодарна вам за вашу доброту, но есть одна вещь, которую вы и сэр Эдмунд должны понять: ко мне можно обращаться, используя только королевский титул.

Двое мужчин удивленно смотрели на нее.

– Нам запрещено использовать этот титул, мадам, – сказал сэр Эдмунд. – Если мы будем называть вас так, то вызовем гнев короля.

– Парламент лишил вашу милость этого титула, – добавил сэр Эдвард. – Использовать его незаконно.

– Мне нет дела до решений парламента. Папа признал мой брак законным, и я истинная королева. Я не буду разговаривать с теми, кто называет меня вдовствующей принцессой. И если вы станете настаивать, я затворюсь в своих покоях.

Рыцари переглянулись.

– Так тому и быть, – сказал сэр Эдвард. – Мы будем очень сожалеть о том, что лишены вашего общества и бесед с вами, но вы должны понять: мы выполняем приказ.

Сперва Екатерина была довольна уже тем, что наслаждается теплом, сухой постелью и воздухом без запаха плесени. В своих покоях она блаженствовала, как на небесах, а через открытое окно могла наблюдать за цветением весны и вдыхать ароматы. Пища, которую доставляли к ее дверям, была вкусна, разнообразна и свежа. Екатерина не страдала от недостатка общения, потому что проводила дни со своими дамами за шитьем, чтением и игрой на лютне попеременно с Элизой. Для духовного утешения к ней регулярно приходил исповедник. Доктора с удовольствием отмечали улучшения в состоянии ее здоровья. «Здесь, – думала Екатерина, – я могу поправиться».

Однако прошло какое-то время, и она начала чувствовать себя слишком ограниченной в движении и общении. Захотелось выйти из своих покоев и прогуляться по прекрасному дому и саду. Своих опекунов она почти не видела, слуги говорили ей, что сэр Эдвард и сэр Эдмунд бóльшую часть времени проводят в своих покоях по другую сторону двора, но она не хотела рисковать встретить кого-нибудь из них на галерее, в главном зале или часовне. Чем меньше неприятностей, тем лучше, ведь Екатерина боялась, что ее непредсказуемое сердце может не справиться.

Через три недели пребывания Екатерины в Кимболтоне туда приехал Катберт Танстолл, епископ Даремский, и потребовал свидания с ней, чтобы еще раз попробовать привести ее к присяге.

– Нет, епископ, я не стану клясться, – заявила она. – Я не признаю леди Анну королевой или короля главой Английской церкви. Настоящая королева – я, а папа – истинный наместник Христа!

– Мадам, вы не должны называть себя супругой короля, потому что он женился заново и у него есть законный ребенок, который, по милости Божьей, станет его преемником.

Екатерина была непреклонна.

– Я никогда не откажусь от титула королевы и буду считать его своим по праву до смерти. Я жена короля, а не его подданная, и потому на меня не распространяется действие актов его парламента.

– Вы отправитесь в тюрьму, если продолжите упорствовать, – предупредил ее Танстолл. – Времена настали опасные, некоторым из нас трудно согласиться с этими изменениями. Что касается меня, я не стану оправдывать гражданское неповиновение.

Екатерина разозлилась:

– Помолчите! Это все уловки дьявола! Я королева и королевой умру! По закону король не может взять себе другую жену. Так и передайте.

Танстолл нахмурился:

– Мадам, вас могут отправить на эшафот, если вы не дадите клятву.

– А кто будет палачом? – едко спросила Екатерина. – Если у вас есть разрешение исполнить это наказание, я готова. Прошу только, чтобы мне позволили умереть прилюдно.

– Простите меня, мадам! – взмолился Танстолл, заламывая руки. – Я не собирался стращать вас. Этого мне не велено. Наказанием за отказ от клятвы служит тюремное заключение – не смерть, а вы, можно сказать, уже претерпеваете его. Но я боюсь за вас и потому хотел испугать, чтобы вы уступили для своего же блага. Король зол, а леди Анна ревнива. Кто знает, на что они способны.

– Я страшусь Господа больше, чем их. И не могу поступить против своей совести.

– Мне бы хотелось, чтобы вы относились к этому иначе, мадам. Спросите себя, стоит ли оно того? Если вы дадите клятву, король с готовностью выполнит любые желания вашего сердца. Вы сможете жить во дворцах, наслаждаться обществом дочери и друзей, свободой, наконец, и его милость будет по-братски любить вас.

От его слов стало только хуже. Екатерина почувствовала, как дрогнуло у нее сердце. Изыди, сатана!

– А когда я предстану перед судом Господним и меня обвинят в том, что я ставила земные блага превыше здравия духовного и блага Церкви, что я тогда отвечу? Богу известно, милорд, что, если бы для меня был открыт иной путь, я не осталась бы здесь, поскольку моя дочь терпит всевозможные обиды и унижения. Разве вы не понимаете?

Танстолл горестно покачал головой:

– Я понимаю, мадам. В конце концов мы все должны поступать так, как диктует нам совесть, и отвечать за последствия. Для некоторых, боюсь, они будут серьезными.

Екатерина знала, что он подумал о Море, своем товарище, гуманисте, с которым когда-то был очень дружен.

– Сегодня после обеда я приведу к присяге ваших слуг-испанцев, – добавил он.

– Но они не подданные короля, – напомнила епископу Екатерина. – Некоторые даже не вполне понимают английский.

– Тем не менее, если они намерены продолжать служить вам, то должны принести клятву.

Это встревожило Екатерину, и, пока он обедал с ее тюремщиками, она созвала своих испанцев.

– Слушайте внимательно, – сказала Екатерина. – Епископ собирается просить вас дать клятву. Не отказывайтесь. Попросите позволения произнести ее по-испански и скажите: «El Rey se ha hecho cabeza de la Iglesia».

Они заулыбались с пониманием. Епископ Танстолл, ожидая встретить отпор, был приятно удивлен готовностью испанцев к сотрудничеству. Он уехал очень довольный.

Екатерина хохотала в голос, чего с ней не случалось уже долгие годы.

Элиза и другие английские горничные смотрели на нее в изумлении. «Они думают, я помешалась», – решила Екатерина.

– Я должна объяснить вам, – продолжая улыбаться, сказала она, – что вместо признания короля главой Церкви, мои испанцы согласились лишь с тем, что он сделал себя главой Церкви!

После переезда в Кимболтон Екатерина беспокоилась, как будет поддерживать общение с Шапуи, но ее страхи вновь оказались напрасными. В городке каждую неделю устраивали ярмарки, и ни сэр Эдвард, ни сэр Эдмунд не возражали против того, чтобы ее слуги ходили туда за продуктами. Таким образом Шапуи дали знать, что Екатерина может отправлять и получать письма, и вскоре верный ему человек поселился в гостинице «Солнце», а Элиза, как и прежде, служила передаточным звеном. Екатерина подозревала, что между ее фрейлиной и испанцем завязался флирт, потому как девушка всегда с особым удовольствием отправлялась выполнять поручения, к тому же и слышать не хотела о том, чтобы вместо нее этим занялся кто-нибудь другой.

Каким бы утешением для Екатерины ни было восстановление связи с Шапуи, дела шли все так же плохо. Теперь Леди заявляла, что не уймется, пока не избавится от своей соперницы. «Одно старое пророчество утверждает: королева Англии будет сожжена, так вот Леди надеется, что ею станете Вы, Ваше Высочество, а она избегнет этой участи».

Шапуи продолжал склонять Екатерину к тому, чтобы она позволила вторжение войск империи, хотя у императора дел было невпроворот: его границы осаждали турки. Тем не менее посол был убежден, что его господин готов сражаться на два фронта. Однако Екатерина держалась своего решения не давать согласия на войну. «Вы преданы королю поистине героически», – написал ей Шапуи.

«Если я слишком щепетильна, так это потому, что глубоко уважаю своего супруга-короля, – ответила она. – Будь я проклята, если сделаю нечто такое, что поведет к войне».

В следующем письме Шапуи предупредил, что скоро от Марии потребуют принести присягу. Эта новость погрузила Екатерину в пучину мучительной тревоги и беспокойства. Для Марии пришло время проверки на прочность. Император советовал им обеим лучше дать клятву, чем потерять жизнь, и оправдывал их тем, что они сделают это из страха. Однако Екатерина решила не изменять своим принципам и надеялась, что Мария поступит так же. Ее надо было подбодрить и вдохновить, дабы она твердо стояла за то, что считала правильным, и не боялась встретиться лицом к лицу с последствиями.

Некоторое время Екатерина боролась с собой, но потом приняла решение. Она должна нарушить запрет Генриха на общение с Марией и доверить Шапуи передачу ей письма. Она написала:

Дочь моя,

сегодня до меня дошли известия о том, что пришло время, когда всемогущий Господь начнет Вас испытывать. Будьте уверены, Он не заставит Вас страдать до полного изнеможения, если Вы возьмете на себя труд не грешить против Него. Слушайтесь своего отца-короля во всем, за исключением того, что ставит под угрозу Вашу душу. Я уверена, все закончится хорошо, и даже лучше, чем Вы можете желать. Уповаю на Господа, моя благочестивая дочь, чтобы Вы знали, с каким любящим сердцем пишу я Вам это письмо. Вам придется начать, а я последую Вашему примеру. Эту клятву я ни в грош не ставлю. Когда они сделают все, на что способны, тогда ситуация исправится. Прошу Вас, передайте привет моей доброй леди Солсбери, я прошу ее не падать духом, потому что мы не попадем в Царствие Небесное иным путем, кроме как через страдания. Дочь моя, не трудитесь писать ко мне. Если я смогу, напишу Вам сама.

Ваша любящая мать,

королева Екатерина

Дай Бог, чтобы Мария поняла, сколько чувства вложено в эти слова.

Когда Элиза ушла с письмом, Екатерина опустилась на колени, заткнув рот кулаком. Была ли хоть когда-либо мать поставлена в такие ужасные условия? Ведь она только что посоветовала Марии поступать по чести, в соответствии с велениями совести, и тем толкнула свое дитя на муки.

Мария отказалась давать клятву. Она сказала, что не отречется от титула принцессы. Екатерину мутило от беспокойства при мысли о том, что Генрих – или, скорее, Анна – может сделать с ее дочерью; она занемогла. Страдая от неровного сердцебиения, приступов головокружения и раздражающего кашля, она слегла в постель.

Ее доктора выглядели озабоченными. Совещались они за порогом комнаты, а у постели Екатерины изо всех сил уверяли ее в скором выздоровлении. Самочувствие пациентки не давало поводов надеяться на это. Она была так слаба, так истерзана тревогами.

– Мадам, вы должны успокоиться, – увещевал ее духовник. – Принцесса – в руках Божьих, а вы должны выздоравливать.

Элиза побуждала ее есть, хотя аппетита не было. «Хорошо, что моим людям разрешают ходить на рынок», – рассуждала сама с собой Екатерина: в последнее время качество пищи с кухни заметно ухудшилось. Было это связано с небрежением или с неприязнью, она не могла сказать. Сэр Эдмунд и сэр Эдвард редко заглядывали в ее покои, и то лишь с очередным сообщением. Она, конечно, не отвечала, потому что они не называли ее королевой, но, когда Екатерина лежала больная, сэр Эдвард просунул голову в дверь и пожелал ей здоровья. Даже он, увидев ее, принял озабоченный вид.

Екатерина приказала подать зеркало и пришла в ужас. Она стала призраком прежней себя: бледное лицо, седые волосы, обвисшая кожа на щеках.

– Уберите это, – сказала она.

Екатерина заставляла себя есть, потому что должна была встать на ноги. Она должна жить ради Марии.

Собравшись с силами, она написала Шапуи: «Пожалуйста, приезжайте…»

– Мадам, мадам! Взгляните! – Элиза и Бланш стояли у окна. Элиза едва не прыгала от восторга. – Там, за стеной, мужчины в ливреях испанского посла, они машут нам.

Девушки помахали в ответ.

Екатерина с трудом села в постели. Неужели это он? Неужели это Шапуи?

– Помогите мне встать.

Но когда ее подняли на ноги, она ощутила такую слабость, что пришлось снова лечь. Удобно устроив Екатерину, дамы поспешили вернуться к окну.

Он едет. Екатерина знала, что он это сделает, презрев запреты короля и черного паука Кромвеля, который засел в центре паутины и завлекает в нее всякого, кто проявит неосторожность. Сегодня Шапуи будет здесь, и она сможет выговориться, снять с себя ношу, рассказать обо всех проблемах и доверить ему то, что не смела изложить на бумаге, и он что-нибудь сделает для безопасности Марии. Тем временем ее дамы продолжали махать и перекрикиваться с мужчинами внизу, а местные жители высыпали на улицу и обнимали приезжих с таким восторгом и радостью, будто сам Мессия спустился на землю.

Однако Шапуи не появился, постепенно толпа рассеялась, и люди посла удалились. В эту ночь Екатерина чувствовала себя так плохо, что боялась умереть.

В своем следующем письме Шапуи объяснил, что пошло не так. Он пытался увидеться с ней. Встревоженный ее срочным посланием и сообщениями о плохом самочувствии, он неоднократно просил разрешения повидаться с ней, но король и Кромвель всякий раз отказывали. «Его величество выразил опасение, что я только укреплю Вас в Вашем упорстве или что мы сплетем интригу и Вы с принцессой решитесь бежать за границу. Но я продолжал настаивать, говоря, что хочу только утешить Вас по мере сил, и наконец его милость разрешил мне ехать при условии, что я не стану обсуждать политику».

Посол немедленно тронулся в путь, но всего в пяти милях от Кимболтона его догнал гонец короля и приказал немедленно вернуться ко двору. «Можете представить, в какое негодование это привело меня, – писал Шапуи. – Я сказал мастеру Кромвелю, что почел бы за более уважительное отношение к себе, если бы король дал мне знать о своих намерениях до того, как я покинул Лондон. А он ответил только, что в будущем мне не будет позволено посещать Ваше Высочество».

Екатерина отложила письмо и постаралась сдержать слезы. Он ехал к ней, этот милый, добрый человек; он был уже почти здесь. Если бы только гонец не нашел его! Какой отрадой для нее стала бы встреча с Шапуи!

В конце июля погода стояла прекрасная, теплая и солнечная. Легкий ветерок мягко шевелил занавески. «В такие дни и на душе хорошо», – думала Екатерина, признавая, что и самочувствие ее немного улучшилось. Вскоре она начала вставать с постели и сидеть на стуле, а через неделю доктора предложили перенести его под какой-нибудь навес в саду под ее окном, чтобы она могла наслаждаться свежим воздухом. Это ускорит выздоровление.

– Я спрошу разрешения, мадам, – сказал доктор де ла Саа.

Он знал: сама Екатерина ни за что не станет делать этого.

Последовал ответ: «нет».

– Они говорят, когда ваша милость будет готова, чтобы к ней обращались с положенным титулом, тогда вы сможете выходить куда захотите.

Вид у доброго доктора был сердитый.

Это было мелко и жестоко. Лорд Маунтжой тоже так считал.

– Я готов был бы в знак протеста вновь подать в отставку, потому что такая служба мне отвратительна, – сказал он, – но ее не примут, и к тому же мне неприятно оставлять вас на милость этих безразличных ко всему тюремщиков. – Он кивком указал в сторону северного крыла. – Я не потерплю дурного обращения с вами.

– Мой дорогой друг, я благодарю вас за верную службу. – Екатерина протянула ему руку – руку королевы.

Маунтжой встал на колени, скрипя суставами и пыхтя от напряжения, и с чувством поцеловал ее.

– Я буду служить вам до конца моих дней, ваша милость, – поклялся он.

«Все это очень странно, – думала Екатерина. – По словам Шапуи, у Леди таки не будет ребенка. Но она ведь была беременна, разве нет? Не так-то просто притворяться столько времени. Когда впервые огласили новость? Весной? И очевидно, ребенок должен был родиться в августе». Леди была в положении, это не вызывало сомнений.

Потом постепенно открылась правда. Ребенок родился мертвым, и эту историю сохранили в тайне.

Легко понять почему. Генриху нужно было доказать всему миру, что Господь улыбается его союзу с Анной. Рождение сына подтвердило бы его правоту. Но Екатерине, да и всем остальным наверняка тоже, было ясно как день, что дочь, а следом мертвый ребенок – вероятно, сын, иначе к чему такая секретность? – означали только одно: Господь недоволен. Вопрос состоял лишь в том, когда Генрих прозреет и придет в чувство?

Екатерина никому не пожелала бы рождения мертвого ребенка, даже злейшему врагу. Она слишком хорошо знала, как тяжела эта утрата. Но она не могла не посчитать такой оборот событий благословением, потому что казалось, это отвратило Генриха от Анны. К тому же Шапуи сообщал, что Генрих влюблен в одну прекрасную придворную даму. «Леди хотела удалить ее, но король рассердился и заявил: она должна быть довольна тем, что он для нее сделал, и, если бы ему сейчас пришлось начинать все сначала, он бы и пальцем не пошевелил». Шапуи предупреждал, что лучше не придавать этой ссоре особого значения, учитывая переменчивый нрав Генриха и хитроумие Леди, которая прекрасно знает, как с ним управляться. «Ах, – подумала Екатерина, – но создается впечатление, будто он начинает уставать от того, что им все время управляют».

Ноябрь был омрачен великой скорбью: лорда Маунтжоя хватил удар, он упал и умер. Екатерина подозревала, что он не вынес напряжения, разрываясь между верностью королеве и долгом по отношению к королю. Лорд Маунтжой был для нее истинным другом, всегда старался угодить как мог, и Екатерина глубоко скорбела о нем.

Она задумалась, кого Генрих может назначить на место лорда Маунтжоя, но с другой половины дома прислали записку с сообщением, что замены камергеру вдовствующей принцессы не будет. В ее положении камергер действительно ей был не нужен. Досадно, но верно. Она вполне могла обойтись и без камергера. Две комнаты – это не дворец.

Той же осенью умер папа Климент. Екатерина помолилась за его душу, чтобы она избегла чистилища. Папа стал причиной большинства ее бед, но вспоминать об этом сейчас было немилосердно. Все могло бы сложиться иначе, вынеси он решение в 1527 году! Генрих тогда еще был добрым сыном Церкви, он согласился бы с постановлением Климента, и кошмаров, которые произошли с тех пор, можно было бы избежать.

Новый папа, Павел III, был человеком решительным, сообщал Шапуи, и одержимым идеей Крестовых походов. Он не намеревался поощрять ослушание короля Генриха, и одним из его первых шагов стала угроза привести в действие приговор об отлучении от Церкви, вынесенный Климентом. Генрих не обратил на это внимания, но Екатерина знала, что на самом деле он не мог позволить себе полностью проигнорировать угрозу. Стоило папе Павлу издать буллу об отлучении, и это могло подтолкнуть императора на войну с Генрихом. Кроме того, как отлученный от Церкви правитель, Генрих остался бы один и не мог надеяться на получение помощи от других христианских монархов Европы. Екатерина находилась вдали от этих великих событий, в Кимболтоне, и горячо молилась о том, чтобы они никогда не приняли такого оборота.

В феврале Господь послал ей очередное испытание. Мария лежала больная в Гринвиче, где находился двор Елизаветы. Шапуи не приукрашивал ситуацию: опасались, что принцесса может умереть.

Король встревожен, но отказывается последовать совету врачей, внять моим мольбам и отпустить принцессу к Вашему Высочеству, а она очень по Вас скучает. Он заявил, что желает сделать все возможное для здоровья дочери, но должен заботиться также о своей чести и своих интересах, которые будут поставлены под угрозу, если Марию увезут за границу или если она сбежит, что легко сделать, стоит ей только оказаться вместе с Вашим Высочеством, потому как у него есть подозрения, что император строит планы на этот счет.

«Разве я стала бы рисковать здоровьем собственного ребенка, отправляя его в такое время в поездку по морю!» – досадовала Екатерина, вспоминая, как плохо ей было, когда она плыла в Англию из Испании.

В безумном волнении, пытаясь не обращать внимания на боли в груди и тяжелое сердцебиение, Екатерина в отчаянии написала самому Кромвелю, умоляя его воздействовать на короля, чтобы тот позволил ей лечить Марию в Кимболтоне.

Радость от встречи со мной и немного покоя – уже это вернет ей половину прежнего здоровья. Я стану сама выхаживать ее. Ради любви Господа, пусть это исполнится!

Но Кромвель не соблаговолил ответить.

Екатерина не стала ждать и выяснять, почему вышла задержка с письмом. Она вызвала доктора де ла Саа. Тот явился в ее покои и сразу стал выяснять, что случилось. Екатерина спросила, может ли он поехать в Гринвич лечить Марию. Последовала неловкая пауза, и Екатерине стало ясно: доктор не очень-то хочет этим заниматься.

– Почему нет? – спросила она, видя, что де ла Саа хмурится.

– Мадам, я боюсь того, что могу там обнаружить, может статься, я окажусь бессилен остановить процесс или даже буду обвинен в причастности.

У Екатерины вытянулось лицо. Неужели случилось то, чего так боялся Шапуи? Нет. Пока у нее в голове прокручивалась эта мысль, она уже отвергла такое предположение. Это было невероятно! Генрих любил Марию, он мог злиться на нее и угрожать, но не причинил бы ей вреда, Екатерина могла заложить свою душу. Но была ведь еще и та, другая, которую Уолси однажды назвал черной вороной. С нее станется…

– Тем больше причин у вас ехать! – резко заметила Екатерина.

Доктор де ла Саа поехал неохотно и отсутствовал неделю. Время тянулось бесконечно. Бóльшую его часть Екатерина провела на коленях, моля Господа сохранить жизнь Марии. Наконец приехал доктор с добрыми вестями. Какое это было облегчение!

– Принцесса выздоравливает, но меня беспокоит продолжительность болезни.

Вдруг комнату поглотил мрак. Придя в себя, Екатерина обнаружила, что лежит на полу, а доктора и горничные с тревогой смотрят на нее.

– Вы упали в обморок, мадам, – сказал доктор Гуэрси. – Лежите спокойно, когда вам станет немного лучше, мы перенесем вас на кровать.

– Со мной все хорошо.

С трудом, при помощи слуг, Екатерина села. Вспомнила новость о Марии.

– Я больше беспокоюсь о дочери. Доктор де ла Саа, вы сказали, что вас встревожила продолжительность ее болезни.

– Мадам, успокойтесь!

– Вы должны вернуться к ней! Помочь ей выздороветь!

Доктор де ла Саа замялся:

– Мое место здесь, с вами, мадам, пока вы сами не поправитесь. О принцессе заботятся ее собственные доктора.

– За мной может присмотреть доктор Гуэрси. Я приказываю вам отправиться обратно в Гринвич!

– Мадам, мне там не рады!

Это возбудило в Екатерине новые подозрения.

– Жизнь моей дочери в опасности? – резко спросила она.

Доктор де ла Саа переменился в лице:

– Хотелось бы мне уверить вас в обратном, мадам.

Он и доктор Гуэрси прописали ей покой, но как могла она сохранять спокойствие в сложившихся обстоятельствах? Чтобы доставить удовольствие врачам, она легла в постель, но, как только все ушли, чтобы дать ей поспать, тут же поднялась и, несмотря на головокружение, которое так и не прошло, написала письмо Шапуи.

Молю Вас, поговорите с королем и попросите его от моего лица проявить милосердие и прислать сюда, ко мне, нашу дочь, потому что, если я буду выхаживать ее сама, пользуясь советами своих докторов, но Господу все равно будет угодно забрать ее из этого мира, мое сердце будет спокойно. Скажите Его Величеству, что никто, кроме меня, не может так хорошо позаботиться о ней: я уложу ее в постель у себя в комнате и буду рядом, когда понадобится. Я полагаюсь на Вас, потому что в этом королевстве нет никого другого, кто осмелился бы передать господину моему королю мои слова.

Екатерину не заботило, что Генрих узнает о несоблюдении ею запрета на общение с Шапуи. Единственное, что сейчас имело значение, – это безопасность Марии.

Когда Элиза пришла справиться о самочувствии своей госпожи, послание было подписано и запечатано.

– Придумайте какой-нибудь предлог! – сказала Екатерина молодой женщине.

– В этом нет нужды, мадам. Хозяин гостиницы обещал нам цыпленка!

Екатерина с нетерпением ждала ответа, считая дни до того момента, когда уже можно было надеяться на его получение. Она молилась о том, чтобы Генрих проявил снисхождение к Марии и к ней, в то же время опасаясь его гнева, когда он узнает, что она продолжала оставаться на связи с Шапуи, несмотря на его строгий запрет. Под горячую руку он мог использовать ослушание как повод ужесточить ее наказание.

Целую неделю Екатерина ждала и мучилась. К тому моменту, как пришел ответ Шапуи, она была уже в полном отчаянии. Посол сообщал, что, как только получил ее письмо, сразу пошел к королю и, ничего не утаивая, передал ему просьбу, исходившую напрямую от нее. Тут Екатерина затаила дыхание. Но Генрих ничего не сказал, и это укрепило ее во мнении, что тревога за дочь превзошла все прочие соображения, как она и надеялась. Король остался непреклонен в своем стремлении не допускать воссоединения Марии с матерью, однако согласился переселить принцессу в дом неподалеку от Кимболтона и позволить врачам Екатерины посещать ее. Но при условии, что сама Екатерина не будет совершать попыток увидеться с дочерью.

Это было не то, чего она хотела, но, по крайней мере, Генрих сумел пойти на компромисс, и Екатерина была ему глубоко признательна.

В часовне она возносила хвалы Господу за то, что наконец-то нашла общий язык с Генрихом хоть в чем-то. Что, если со временем это приведет к восстановлению согласия между ними? Но пришло известие от Шапуи: у Марии случилось обострение болезни, ее жизнь в опасности. В отчаянии Екатерина снова написала послу, чтобы тот вымолил для нее у Генриха позволение встретиться с дочерью, но король был непоколебим как скала. Шапуи сообщал, что он продолжает носиться с нелепой мыслью, будто Екатерина может оказать политическую поддержку Марии. «Он говорит, что Вы гордая и упрямая женщина, притом наделенная большой отвагой, и полагает, что если Вы возьметесь отстаивать интересы дочери, то легко выступите на поле, соберете войско и пойдете на него войной, и война эта будет такой же беспощадной, как те, что устраивала в Испании Ваша мать, королева Изабелла».

«Как мог Генрих ставить такие соображения превыше здоровья и благополучия дочери? – с горечью спрашивала себя Екатерина. – Как же мало он знает меня! Я бы никогда, никогда не стала затевать ничего ему во вред. Я так сильно люблю его! Он стал слишком подозрительным, это Анна своими дьявольскими уловками сделала его таким, именно она, без сомнения подстрекаемая Кромвелем, заставила его видеть злые намерения там, где их и в помине не было».

Как бы там ни было, а известий о переезде Марии из Гринвича в Хантингдоншир не поступало. Екатерина с трепещущим сердцем строила предположения о том, что, наверное, дочь слишком слаба и ее невозможно перевезти.

Когда Екатерина узнала, что принцесса идет на поправку, радость ее была беспредельна. Хотя было ясно, что теперь Мария уж точно не поселится поблизости от Кимболтона.

Глава 34

1535–1536 годы

Владения Екатерины сократились до двух комнат, а общество ее составляли только слуги. Порой она чувствовала себя полностью оторванной от окружающего мира. Здоровье Марии улучшилось, и теперь Екатерина наконец могла отдохнуть – она сидела у открытого окна в окружении своих дам, воздух был теплый, и от этого дышалось легче. Однако вскоре лето омрачилось такими ужасными событиями, что Екатерина снова исполнилась страха.

Три приора картезианского ордена и монах из аббатства Сион были казнены как изменники за отказ признать главенство короля над Церковью в Англии и выражение преданности папе.

«Они были исполнены радости, как женихи, идущие к алтарю, – сообщал Шапуи. – Их заставили надеть ризы и волокли, привязав к лошадям, по улицам Лондона, потом они были вздернуты на виселице и полузадушены. После чего их сняли и привели в чувство с помощью уксуса, чтобы они смогли ощутить весь ужас своего наказания». Шапуи не требовалось проговаривать, что это были за ужасы, Екатерина и сама знала, что обвиненному в предательстве грозила кастрация, потрошение и обезглавливание. Потом тела изменников разрубали на четыре части и выставляли на гейтхаусе[21] Лондонского моста или в другом месте как предостережение остальным.

Картезианцы приняли смерть храбро. «Люди ужаснулись при виде такой небывалой жестокости, – рассказывал Шапуи. – Они шепотом роптали и обвиняли Леди».

В июне еще десять картезианцев, обвиненных в измене, были прикованы цепями к столбам в стоячем положении и оставлены умирать от голода. Воистину настали темные времена, если король мог безнаказанно присуждать к смерти святых людей, посвятивших себя Богу. Если Генрих, понукаемый Анной, способен на такое, разве не решится он поступить так же с теми, кого любил? Ответ не заставил себя ждать. Шапуи написал:

Леди торжествует. Она устроила большой банкет для короля в своем особняке в Ханворте, где были показаны несколько смешных и смелых сценок. Ее главной целью было своими шалостями и забавами склонить короля к убийству епископа Фишера и сэра Томаса Мора. Два дня спустя епископа судили в Вестминстере и приговорили к смерти. Когда король узнал, что папа сделал Фишера кардиналом и собирается отправить в Лондон красную шапку, он взъярился: «Клянусь Небом, ему придется носить ее прямо на плечах, потому что к моменту ее доставки головы у него уже не будет!»

Екатерина оплакивала этого добродетельного и преданного ей человека, который был исполнен благородства и всегда оставался верным другом. Она истово молилась о даровании ему силы вынести муки. Она сокрушалась и о Генрихе – о том, каким он стал. Прежде он никогда не был таким жестоким и беспощадным.

Следующее письмо, доставленное Элизой из гостиницы «Солнце», содержало ужасные известия. Епископ Фишер был мертв. Генрих смягчил наказание и заменил приговор отсечением головы, после того как возникли народные протесты – люди были возмущены тем, что такой святой человек должен умереть как изменник. Епископ храбро принял смерть на Тауэр-Хилл. Его голова, эта ученая и мудрая голова, была насажена на кол на Лондонском мосту. Удивительно, но на ней не появлялось следов разложения, что люди считали верным признаком святости.

Это было не все. Еще трое монахов-картезианцев были казнены как изменники в Тайберне.

Екатерине казалось, она больше не вынесет. Узнав об этих кошмарных событиях, она снова слегла. Сообщения Шапуи убедили ее, что они с Марией находятся в большей опасности, чем когда бы то ни было, ведь они отказались приносить клятву, так же как картезианцы и Фишер.

Потом однажды утром она услышала топот копыт на дороге. За ним последовали звуки шагов и звяканье шпор на лестнице за ее дверью. Фрейлины собрались вокруг Екатерины, и она ощутила их внутренний трепет: они дрожали от страха вместе со своей госпожой. Прибыла депутация совета во главе с герцогом Норфолком.

Екатерина не сомневалась: они приехали арестовать ее и отвезти в Тауэр, на смерть. Женщин не вешали, не волочили и не четвертовали за измену, их сжигали на костре у столба, и Екатерина вся съежилась, почти физически ощущая близость расправы. Вот языки пламени лижут стопы, потом пламя разгорается ярче и поглощает ее. Она не могла представить, что жизнь закончится в таких муках. Долго ли это протянется? Она слышала о еретиках, которые страдали по три четверти часа, прежде чем умереть.

Советники сообщили ей о цели визита: они приехали, дабы произвести обыск в ее покоях. Предполагалось, что они обнаружат какие-нибудь улики, что послужат основанием для ареста. Екатерина молилась, чтобы они не добрались до писем Шапуи, которые Элиза предусмотрительно спрятала под одной из плохо державшихся на месте филёнок. Екатерина задержала дыхание и молилась, как никогда прежде, пока перерывали ее вещи.

Советники не нашли ничего, чем были весьма раздосадованы. Герцог Норфолк с разгневанным видом орал на Екатерину:

– Мы знаем, что вы поддерживаете связь с императором и его посланником! Будьте уверены, ваши интриги не останутся без внимания, а потом настанет час расплаты!

Екатерина стояла, трепеща. Грудь сдавило от острой боли, сердце бешено колотилось.

Норфолк придвинул свое лицо прямо к лицу Екатерины:

– Если Господь заберет вас и вашу дочь к себе, весь этот спор закончится, никто не будет выражать сомнений по поводу брака короля и законности его наследников!

В глазах герцога светилась такая злоба, что Екатерина дрогнула.

– Вы явились сюда, чтобы изводить больную женщину, господа? – с вызовом бросила она. – Стыдитесь! Я не совершала измены. Всегда желала королю только блага.

– Вам следует знать, что ваш бывший исповедник отец Форрест в тюрьме и в очень тяжелом положении – приговорен к сожжению.

Рука Екатерины взлетела ко рту.

– Что он сделал?! – в отчаянии воскликнула она.

– Открыто противился главенству короля над Церковью и выступал с речами. Мы подумали, мадам, следует предупредить вас, что случается с теми, кто вызывает неудовольствие короля.

Когда Норфолк уходил, оставляя Екатерину едва не убитой горем от этих ужасающих новостей, в его глазах горел ехидный огонек. Ночью Екатерина не могла уснуть. Она послала за епископом Лландаффом, отчаянно нуждаясь в духовном руководстве.

– Я не могу найти успокоения, пока не напишу отцу Форресту, – сказала она своему духовнику.

– Тогда пишите, дочь моя. Это поможет вам обоим. И помните: быть призванной на борьбу во имя любви Христовой и истины веры – большая честь.

Никогда еще письма не давались Екатерине с таким трудом. Чем утешить человека, который вот-вот встретит самую чудовищную смерть? Советовать стойко держаться перед лицом уготованных ему недолгих мучений? Уверять в вечном блаженстве? Но потом вдруг Господь надоумил ее, и перо запорхало по листу.

О отец мой, Вы счастливец, которому милостиво даровано, приняв самую мучительную смерть во имя Христа, исполнить до конца предназначение Вашей праведнейшей жизни и плодотворных трудов. И, увы, мне, Вашей несчастной, надломленной дочери, которая в годину одиночества и безмерных душевных страданий должна лишиться такого отца, любимого мной во Христе. Признаюсь, меня поглощает великое желание умереть вместе с Вами или прежде Вас, и я готова заплатить за его исполнение любым количеством самых ужасных мучений.

Она написала ему, что больше никогда не позволит себе никаких радостей в этом ничтожном и бессчастном мире. «Но когда Вы выиграете битву и обретете венец, я знаю, что через Вас в изобилии получу благодать Небес. Прощайте, мой почтенный отец, поминайте меня пред Господом вечно и на небе, как Вы делали это на земле». Она подписала письмо: «Ваша опечаленная и скорбящая дочь Екатерина».

Получить ответ Екатерина не надеялась, но отец Форрест быстро откликнулся, написав, что ее слова безмерно его утешили, и завершил свое послание так: «Помолитесь за меня, чтобы я сумел победить в битве, на которую призван. Во имя утверждения справедливости Вашего дела я готов вынести все». К письму были приложены его четки. Это сломило Екатерину, она опустила голову на руки и завыла. Прибежали фрейлины, но ее невозможно было утешить, и прошло очень много времени, прежде чем слезы ее иссякли.

В последующие дни Екатерина не выходила из оцепенения. Думать о том, что такому славному человеку придется из-за нее вынести такие муки, было слишком тягостно. Поэтому, когда пришло второе письмо от отца Форреста, у Екатерины гора спала с плеч. Король милостиво соизволил заменить ему казнь на пожизненное заключение.

Екатерина на коленях истово благодарила Господа и призвала Его благословение на Генриха, который, вероятно, осознал, что пролил уже достаточно крови ради утверждения своей правоты. И вновь она вознесла хвалы Создателю, узнав, что добрый священник имеет связь с отцом Эйбеллом, который снова был помещен в Тауэр за открытые высказывания в пользу Екатерины. Она молилась о том, чтобы этот смелый и преданный человек укрепился верой и был вскоре освобожден.

Но потом пришла, пожалуй, самая худшая весть этого страшного лета. Сэр Томас Мор был осужден за измену и обезглавлен. Он взошел на эшафот на Тауэр-Хилл и мужественно принял смерть, заявив, что был верным слугой короля, но прежде обязан Богу. «Весь мир ужаснулся, – писал Шапуи. – Все говорят, что на этот раз король зашел слишком далеко».

Потрясение и горе были слишком велики для хрупкого здоровья Екатерины. Она слегла в постель и мучилась от болезненных спазмов в груди при каждой попытке вдохнуть, а сердце ее стучало глухо и тревожно. Она плакала и плакала, плакала беспрерывно, и чувствовала, что за последние несколько недель, наверное, пролила уже море слез. Она глубоко скорбела по Мору. Он был одним из лучших людей среди всех, кого она знала, – блестящий ум, строгие принципы и цельность натуры. Такого человека мир больше не увидит. Екатерина сокрушалась о его семье, о том близком круге, который вращался вокруг него. Если она сама так убита горем из-за его смерти, каково им?

Когда Анна Болейн предстанет перед судом Божьим, ей придется за многое держать ответ.

«Томас Кромвель, – писал осенью Шапуи, – хвастался, что может сделать короля богачом». Екатерина знала, что бóльшая часть состояния, которое оставил Генриху отец, была растрачена на дворцы, развлечения и поиски военной славы. Вероятно, теперь он нуждался в средствах для пополнения казны. Шапуи стало известно о детальном докладе, который составил Кромвель: речь в нем шла о финансовом положении Английской церкви. «Похоже, не удовлетворившись принуждением духовенства к отречению от Рима и наложением на священников штрафов за прежнюю лояльность, король планирует обобрать монастыри – лишить их всех сокровищ. Его порученцы уже посетили некоторые не самые значительные религиозные учреждения. Мне это совсем не нравится».

«Мне тоже», – подумала Екатерина. Казалось, налет цивилизации постепенно сходил с Англии, и Екатерина трепетала от страха за будущее религии в этом королевстве. Слава Богу, король не наложил своих кощунственных рук на собственность монастырей, бóльшая часть которой была собрана благодаря посмертным дарам и пожертвованиям благочестивых прихожан, накапливавших таким образом богатства небесные. Генрих был не вправе забирать их, они принадлежали Господу!

Наступил октябрь, задули ветры, и небо прижалось к земле, будто выражало недовольство происходящим в этой прекрасной, но беспокойной стране. Рыжие листья кучами лежали на траве. Екатерина, глядя в окно и подавляя приступы кашля, которые становились все более неотвязными, всем телом ощущала осенний холод. Доживет ли она до следующей весны?

Здоровье ее ухудшалось, она это понимала. Дышать становилось все труднее, сердце билось неровно, часто случались приступы головокружения. Иногда она чувствовала такую слабость, что не могла встать с постели и едва была способна держать в руках книгу. Есть не хотелось, она исхудала и стала похожа на скелет – это она, которая когда-то переживала, что станет непривлекательной для Генриха из-за полноты. Что бы он подумал о ней сейчас?

Но больше всего ее беспокоило не это, а собственное будущее, ведь его почти не осталось. Образ самой смерти она замечала в чертах своего лица и изможденном теле. Екатерину терзало беспокойство о Марии: как та будет жить, когда мать покинет этот мир? Кто будет защищать ее дитя? Кто позаботится о ней так, как заботилась она, мать?

В новое смятение чувств ее ввергло известие о победе императора над турками. «Король и Леди были настолько ошеломлены новостью, что выглядели как выпавшие из окна псы». И неудивительно, потому что Карл получил свободу действий и при желании мог вторгнуться в Англию, дабы постоять за честь своей тетки. Вот чего Генрих боялся больше всего, писал Шапуи. А момент явно назрел!

В Кимболтоне, как и по всей стране, непогода уничтожила урожай. В преддверии голодной и холодной зимы люди обвиняли во всем короля, ибо видели в этом несчастье знак Божьего неудовольствия Генрихом за его женитьбу на Анне. Шапуи сообщал, что в стране нарастают волнения и многие продолжают тихо осуждать казни Мора, Фишера и картезианцев.

Их ужасные смерти не давали покоя и Екатерине. А какую участь Генрих уготовил Церкви в Англии? Ее потянуло написать папе Павлу и воззвать к нему, чтобы он изыскал какое-нибудь средство исправить положение. Она начала так:

Молю Вас не оставить своим попечением это королевство, не забывать короля, моего господина и супруга, и мою дочь. Вашему Святейшеству, как и всему христианскому миру, известно, какие дела здесь творятся, какие великие обиды наносятся Господу, какой это позор перед людьми, какие упреки бросают Вашему Святейшеству. Если средство для лечения недуга не будет применено вскорости, не закончится череда опустошенных душ и замученных святых. Твердые в вере останутся непреклонны и будут страдать. Не слишком ревностные сдадутся, а бóльшая часть паствы собьется с пути, как овцы без пастуха. Я пишу откровенно Вашему Святейшеству как тому, кто может разделить мои чувства и чувства моей дочери, вызванные мученической кончиной этих достойных людей – Джона Фишера, Томаса Мора и несчастных братьев-картезианцев. Мрачное удовольствие нахожу я в ожидании того, что нам придется последовать по их скорбному пути страданий. Мы ожидаем помощи от Бога и от Вашего Святейшества. Она должна прийти без промедления, иначе будет поздно.

Екатерина знала, что, отправляя такое послание, она подвергает себя страшной опасности: если письмо перехватят, ее обвинят в попытке подтолкнуть папу к отлучению короля от Церкви и призвать к Крестовому походу против Генриха. А это по всем законам считалось государственной изменой.

Следующее письмо Шапуи пришло в ноябре, и Екатерину снова пробила тревожная дрожь.

Леди снова enceinte и громко сетует в присутствии короля, как ее устрашает мысль, что их ребенок однажды может быть отстранен от власти сторонниками принцессы; она вырвала у его величества обещание, что тот скорее умертвит Марию, чем допустит такое. Кроме того, Леди ясно дала понять: если король не покончит со своей дочерью, она сделает это сама. Если у нее родится сын, заявила она, пребывая в надеждах на скорое исполнение этого желания, тогда ей понятно, что станет с принцессой.

Екатерина продолжала чтение со все возрастающим страхом. Король заявил Тайному совету, что больше не хочет терпеть неприятностей, которые доставляют ему Екатерина и Мария, хватит с него страхов и подозрений. Он приказал, чтобы на следующей сессии парламент принял против них Акт об измене или он сам, оставив ожидания, найдет средства исправить дело! «Увидев испуг на лицах своих советников, он сказал, что тут не о чем плакать и нечего кривить лица. Если из-за этого он потеряет корону, то все равно осуществит задуманное». Но Леди Шапуи опасался еще больше, потому что именно она распоряжалась, приказывала и управляла всем, а король не смел ей перечить, особенно в теперешнем ее состоянии.

Екатерина была вынуждена сесть. Ее трясло. Слабым утешением стали переданные Шапуи слова императора: племянник полагал, что это лишь попытки запугать ее и Марию. Но если они действительно в опасности, тогда он настоятельно рекомендует им уступить воле короля. Уступить? После всего пережитого? Екатерина знала, что никогда не поставит под угрозу свою бессмертную душу таким поступком, и была уверена в Марии – ее дочь тоже ничего такого не сделает.

Мария в подавленном настроении, но, когда я предложил королю позволить ей пообщаться с друзьями, которые могли бы развлечь ее, Генрих вспылил и закричал: он позаботится о том, чтобы очень скоро ей уже не хотелось никакой компании и никаких развлечений. Она станет примером того, что никому не дозволено прекословить ему и не соблюдать его законы. И он намерен оправдать предсказание, гласившее, что в начале правления он будет кротким как овечка, а в конце станет хуже льва.

Читая это, Екатерина почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Она громко вскрикнула, и тут же застучали торопливые шаги, заботливые руки подхватили ее и уложили в постель.

– Я должна поехать к ней! – восклицала Екатерина. – Я должна защитить ее! Он не может поступить так с собственным ребенком!

Девушки пытались утешить ее, но она не собиралась униматься.

– Не будет мне покоя, пока я не узнаю, что она в безопасности. Я должна молиться за нее. – Екатерина начала с трудом подниматься.

– Отдохните, мадам! Прошу вас!

– Вашей милости надо немного полежать.

– Нет! Сейчас самое важное время для молитвы!

Екатерина сползла с кровати и слегка покачнулась, однако на нетвердых ногах сделала несколько шагов до аналоя и с облегчением опустилась на колени.

– О Господи Иисусе, спаси моего ребенка! – молила она, сжимая руки. – Последи за ней и защити ее!

Грудь пронзила резкая боль. Прижав ладонь к сердцу, она ловила ртом воздух. Подбежали служанки, подняли ее и перенесли на постель. Послали за докторами. К их появлению боль ослабла, но не прошла совсем. В груди ныло, и сердце беспорядочно скакало.

Доктор де ла Саа приказал горничным снять с Екатерины платье и надеть на нее ночную сорочку. После этого он осмотрел пациентку, простучал грудь и спину, попросил покашлять. На мгновение лицо врача омрачилось, но потом он заметил, что больная вопросительно смотрит на него, и нацепил свою обычную вежливую улыбку. Обмануть Екатерину ему не удалось. Судя по тому, как она себя чувствовала, с постели ей больше не встать. «Мое время истекает, – думала она. – А что же станет с Марией?»

Однако через несколько дней Екатерина чудесным образом начала поправляться, и весь двор суетился вокруг, празднуя ее пятидесятый день рождения. Девушки хотели приготовить что-нибудь особенно вкусное, но Екатерина не могла смотреть на еду.

– Чего я хотела бы, так это бульона, – сказала она, чтобы их порадовать.

– Я приготовлю его для вашей милости, – сказала Марджери.

Она принялась возиться у очага, пока Элиза перебирала струны лютни, а остальные девушки пели, чтобы приободрить Екатерину. Бульон получился не слишком вкусным. «Марджери перестаралась с травами», – подумала Екатерина, но проглотила несколько ложек, чтобы доставить удовольствие поварихе.

После обеда у больной случился сильный приступ удушья и желудочных колик, но они прошли, так что вечером Екатерина была в состоянии сидеть у огня и вышивать. Однако продолжала беспокоиться о Марии, страшась того, что Анна Болейн уговорит-таки Генриха привести в исполнение его угрозы.

Через неделю, когда пришло Рождество, Екатерина все еще держалась, делала вид, что неплохо себя чувствует. Сэр Эдвард и сэр Эдмунд прислали слугу с бутылью вина, но она отказалась пить его, боясь, что оно может быть отравлено, а потому все они пили эль с кухни. Родители Элизы по случаю праздника отправили дочери гуся, и его зажарили на вертеле, потом пели веселые песни и желали друг другу счастливого Йоля. Екатерина сидела, откинувшись в кресле, улыбалась, но мысли ее были далеко, с Марией. Она молила Бога, чтобы тот не оставил дочь своим милостивым покровительством, и размышляла, как та проводит праздники. О Генрихе Екатерина тоже размышляла. Если бы только ей посчастливилось увидеть их обоих – обожаемого мужа и возлюбленное дитя – всего только раз в этой жизни. Это было все, чего она сейчас желала.

Назавтра, это был день святого Стефана, Екатерина поднялась утром и сидела в кресле, завернувшись в шаль, как вдруг обнаружила, что не может вдохнуть. В панике она отчаянно пыталась втянуть в себя воздух, девушки бегали вокруг и уже начали стучать ее по спине. Грудь готова была разорваться, в глазах помутилось. Она могла умереть здесь и сейчас, не имея возможности примириться с Господом. Потом каким-то чудом легкие раскрылись, но ощущение, будто ее горло сжимает удавка, сохранялось.

Екатерина откашливалась, в груди болело, ее заставили снова лечь в постель. Были вызваны доктор де ла Саа и доктор Гуэрси, но они мало чем могли облегчить страдания больной. Прожорливый волк, засевший у нее в груди, не давал покоя, передышек между приступами боли почти не случалось. Если так будет продолжаться, она умрет, это ясно. К собственному удивлению, страха Екатерина не чувствовала – только горькое сожаление, что скоро ее не станет и она не сможет любить и защищать Марию.

Дни тянулись за днями, боль становилась все мучительнее. Элиза смачивала ей лоб и пыталась отвлечь чтением вслух. Марджери готовила для нее травяные отвары, горькие, но согревающие, чтобы смягчить горло, пересохшее от кашля. Бланш заворачивала в ткань горячие кирпичи и подкладывала их к ногам Екатерины, а еще поддерживала пламя в очаге, чтобы в комнате было тепло. Исабель – что ж, Исабель выдумывала разные способы выглядеть занятой, но предпринимала искренние попытки развеселить Екатерину немудреными шутками.

– Позвольте мне вызвать королевских врачей, – настоятельно просил доктор де ла Саа.

По отчаянию в его голосе Екатерина поняла: он переживал, что его могут обвинить в небрежении или в чем-нибудь похуже. Но кому какое дело? Анна желала ее смерти. Потом Екатерину осенило: он думает, что ее отравили. Если появятся доктора короля, это снимет с него всякую ответственность.

– Нет, – сказала Екатерина. – Я полностью вверяю себя воле Божьей.

Екатерина считала страхи доктора де ла Саа необоснованными. Это были симптомы болезни, которой она страдала уже давно, только они проявлялись все с большей силой. Екатерина старалась терпеливо сносить боль, но та не прекращалась. Ее как будто разрывало на части и поглощало изнутри. Не было ни минуты покоя, ее постоянно трясло, и все время не хватало воздуха.

В последний день старого года Екатерина получила короткую записку от Шапуи с предупреждением держать дверь в свои покои на запоре с вечера до раннего утра и тщательно проверить, не спрятался ли кто-нибудь внутри. Посол опасался, что с ней могут сыграть злую шутку с целью либо нанести ущерб ей лично, либо обвинить в прелюбодеянии, либо найти доказательства того, что она планирует поднять мятеж.

– Прелюбодеяние! Как будто я могу хотя бы подумать о таком в моем положении, – слабым голосом сказала она Элизе, которая в ужасе смотрела на записку.

Почему Шапуи написал такое? Должно быть, получил тревожные вести. А может, просто перестраховывался. Она надеялась, что верным окажется последнее.

В первый день нового года, 1536-го от Рождества Господа нашего, Екатерина лежала в полузабытьи и сквозь дрему размышляла: при дворе сейчас обмениваются подарками и готовятся к традиционному пиру. В этот раз у нее не было ни средств на покупку презентов, ни даже сил думать об этом.

Открылась дверь. На пороге стояла взбудораженная Бланш:

– Ваша милость, к вам посетитель!

Екатерина повернула голову. Вошел мужчина в черной накидке. Это был Шапуи!

– О Боже мой! Как замечательно! – выдохнула она, и ее скрутил приступ кашля.

Шапуи подождал, пока он не утихнет, потом припал на колено у постели Екатерины и поцеловал ее руку:

– Ваше высочество, я не мог не приехать.

Посол смотрел на нее взглядом, полным сострадания, что неудивительно. Наверняка она являла собой печальное зрелище: распластанная в кровати и неспособная даже сесть. Екатерина не могла выразить словами, как она рада его приезду.

– Теперь я могу умереть у вас на руках, а не всеми покинутой, как несчастное животное, – сказала она, когда вошли ее дамы.

С Шапуи сняли накидку и предложили эля, подогретого с помощью раскаленной кочерги. Екатерина была бы не прочь поговорить с ним прямо здесь и сейчас, но он проделал длинный путь. Как королева, она знала, что правила этикета должны быть соблюдены, и потому сказала:

– Вы, наверное, устали в дороге. Мы поговорим позже. Мне самой нужно немного вздремнуть. За последние шесть дней я не проспала и двух часов, может быть, мне удастся это сейчас.

Шапуи поклонился.

– Я вернусь позже, – ответил он с исполненным сочувствия видом.

После ужина Шапуи сидел с ней у камина и сам подкладывал в него дрова. Элиза и Бланш, подыгрывая Екатерине, просили разрешения остаться, но она их отослала, сказав:

– Если вы мне понадобитесь, мессир Шапуи позовет вас.

Когда дверь затворилась, она повернулась к послу:

– Не могу поверить, что король позволил вам приехать.

– Я сказал ему, что слышал о тяжелой болезни вашего высочества, и попросил разрешения навестить вас. Он ответил, что я могу поехать, когда мне будет угодно.

Екатерина подозревала, что было сказано больше этого, но смолчала. Подумала: «Наверное, Шапуи решил, что я умираю, и убедил в этом Генриха».

– Я просил также разрешения для принцессы повидать вас, но король отказал.

Это был тяжелый удар.

– Взгляните на меня, – сказала Екатерина. – Разве я похожа на человека, который в состоянии замышлять измены и вторжения?

– Нет, ваше высочество, – ответил Шапуи, печально глядя на нее. – Но с Божьей помощью вы скоро пойдете на поправку.

– Вы всегда были мне верным и преданным другом. Вы без устали трудились ради меня и сделали гораздо больше того, что велел вам долг. Не могу выразить, как я благодарна вам за это. Без вас я чувствовала бы себя совершенно одинокой и покинутой.

– Я имел честь служить вашему высочеству и отстаивать правоту вашего дела. В этом королевстве творится несправедливость. Леди закусила удила, и никто не смеет приструнить ее, даже король. Если она родит сына, я не смею даже подумать о том, что тогда может произойти.

– Мой супруг, похоже, сильно изменился, – с грустью проговорила Екатерина. – Тем не менее я уверена: это из-за Леди он стал таким.

– Он раздосадован. Не может получить желаемое, а потому набрасывается на всякого, кто ему перечит.

Екатерина вздохнула:

– Могу понять его досаду. Мне, как никому другому, известно, сколь сильно желание короля иметь сына. И я досадовала не меньше, чем он, пока ждала папского решения, а оно все откладывалось и откладывалось. Скажите, мой любезный друг, как вы думаете, он когда-нибудь вернется к прежнему?

– Пока Леди властвует над ним – нет. – Шапуи поморщился.

– Есть еще одна вещь, жизненно важная вещь, о которой я хочу попросить вас, – сказала Екатерина, пытаясь прямее сесть в постели.

– Просите, ваше высочество, все будет исполнено.

– Присмотрите за Марией, дорогой друг, ради меня. Вы всегда близко к сердцу принимали ее интересы и были истинным поборником ее прав.

Лицо Шапуи смягчилось.

– И я им останусь, ваше высочество, клянусь! Принцессу я очень ценю и уважаю и приложу все усилия к тому, чтобы обеспечить ее безопасность, ради вас и ради нее самой. Вы можете рассчитывать на это.

Екатерина преисполнилась чувства облегчения и глубокой благодарности. Этот милый, добрый, верный человек взял на себя материнскую ношу любви и заботы, снял ее со слабых плеч Екатерины и дал ей возможность уйти из этой жизни в мире с собой. Екатерина знала, что больше никогда не увидит лица своей возлюбленной дочери, но она сделала для нее все, что смогла, и утешалась этим.

– Благодарю вас от всего сердца, – сказала она.

Шапуи улыбнулся:

– Вам не нужно было об этом просить.

Они проговорили два часа. Раздался стук в дверь, и вошла Элиза с сообщением, что к Екатерине явился посетитель. Из-за спины девушки, с галереи, доносились громкие голоса, один из них женский, резкий и настойчивый. Нет, этого не может быть!

Но это так. Через несколько мгновений в комнату влетела Мария Уиллоуби.

– Хвала Богу! – воскликнула она. – Я уже не ждала застать ваше высочество в живых.

Екатерина не могла поверить своим глазам. Бог проявил достаточную щедрость, послав к ней Шапуи, но чтобы двое самых дорогих ей людей навестили ее в этом уединенном месте, притом в один и тот же день, – это было самым неожиданным и прекрасным даром.

Мария обняла Екатерину, потом отстранилась, качая головой. Сама она выглядела ровно так же, как в тот день три года назад, когда Екатерина видела ее в последний раз. Екатерина же превратилась в бледную тень той женщины, какой была тогда, она знала это и по лицу Марии видела, насколько ту поразили произошедшие в подруге и госпоже перемены.

– О мой дорогой друг! – выдохнула Екатерина. – Король и вам тоже позволил приехать, как мессиру Шапуи?

– Нет, ваше высочество. Сообщения о вашей болезни застали меня в Гримсторпе, и я поняла, что обязана приехать. Я спешила как могла, но это пятьдесят миль, и в такую погоду трудно ехать верхом. Постоялые дворы вдоль дороги ужасные. Четыре дня в пути, и я вся промерзла. – Она подошла к огню и протянула к нему руки. – Когда открыли ворота караульного дома, я потребовала, чтобы меня впустили, но эти два негодяя, которые называют себя опекунами, попытались закрыть их перед моим носом. Тогда я подставила ногу и сказала им, что при мне множество писем, которых будет достаточно, чтобы снять с них всякие обвинения, и я предъявлю их утром.

– И есть у вас эти письма? – спросила Екатерина.

– Разумеется, нет, – улыбнулась Мария. – Думаю, меня теперь ищут. Заприте дверь!

Каким-то чудом сэр Эдвард и сэр Эдмунд не появились, в дверь не колотили и выдать леди Уиллоуби не требовали. Даже они, должно быть, понимали: время плести интриги осталось в далеком прошлом.

Марию не интересовало, что думают сэр Эдвард и сэр Эдмунд. Она ворчала по поводу состояния очага.

– Не говорите мне, что тут кто-то готовил, – сказала она, принюхиваясь к пропитавшему все запаху горелого жира.

– Мои девушки готовят для меня, – объяснила Екатерина. – Я не осмеливаюсь есть ничего другого – боюсь яда.

– Я приготовлю вам что-нибудь.

– Вы умеете готовить? – Казалось невероятным, чтобы гордая дочь кастильских грандов пала так низко.

– Нет! – Мария скривилась. – Но могу научиться!

Тушеное мясо, которое она состряпала, посылая горничных Екатерины на кухню за всем необходимым, оказалось на удивление неплохим. Мария угостила и Шапуи, а Екатерину сама кормила с ложки.

– Я не голодна, – уверяла ее Екатерина. – У меня теперь совсем нет аппетита. Но немного я поем, потому что ты была так добра и приготовила это для меня.

– Именно это я и хотела услышать! – радостно отозвалась Мария. – От хорошей еды вам станет лучше.

Екатерина сомневалась в этом, но сделала вид, что верит.

– Где вы будете спать? – спросила она Марию. – Можете разделить ложе со мной, если хотите?

– Если мессир Шапуи займет кресло, – согласилась Мария.

– Разумеется, – ответил Шапуи, – но теперь, когда леди Уиллоуби здесь, в моем присутствии больше нет необходимости, и мне нужно ехать, так как я могу быть более полезным вашему высочеству в другом месте.

– Не уезжайте пока, – попросила Екатерина. – Ваше общество доставляет мне такое удовольствие, что я начинаю лучше себя чувствовать.

– Тогда я побуду еще немного, – с улыбкой ответил посол.

Шапуи был готов к отъезду. Он пришел попрощаться.

Екатерина натянула на лицо бодрую улыбку.

– Приятно видеть ваше высочество повеселевшей, – сказал он.

– Все благодаря вам и Марии.

– Я оставляю вам двух человек, они окажут вам поддержку и будут сообщать мне о состоянии вашего здоровья.

«Один из них, наверное, молодой человек, переправлявший письма, которые я отдавала Элизе», – предположила Екатерина, заметив, как просветлело лицо ее фрейлины.

– Тогда всего вам хорошего. – Екатерина протянула руку для поцелуя.

Ей хотелось расплакаться и молить Шапуи остаться, но она крепилась и не стала смущать посла чувством вины из-за необходимости уехать.

Шапуи припал на колено, взял ее руку в свои ладони и пылко поцеловал. Когда он поднял взгляд, в глазах его стояли слезы.

– Вы самая добродетельная женщина из всех, кого я знал, и самая великодушная. Но, ваше высочество, вы слишком доверчивы и поспешно наделяете людей своими достоинствами, а вот причинить кому-нибудь хоть малейший вред, даже если это пошло бы на пользу, не спешите.

Екатерина выдавила из себя еще одну улыбку:

– Вы опять подбиваете меня разжечь войну? Мой надежный, верный друг, неужели вы никогда не оставите это? Я не отступлюсь от того, что уже не раз говорила. – (Шапуи печально взглянул на нее.) – Была ли я права? – задала ему вопрос Екатерина. – Верно ли поступала, противясь тому, что считала вредным? Даже если из-за этого проистекло много неприятностей? В последнее время я часто спрашиваю себя об этом. Мне необходимо быть в ладу со своей совестью.

– Никогда не сомневайтесь в этом, ваше высочество. Мир был бы более приятным местом, если бы в нем существовало больше таких людей, как вы. А теперь прощайте. Да поможет вам Бог и да восстановит Он ваше здоровье! Будьте уверены, я не забуду о своем обещании присматривать за принцессой.

– Прощайте, дорогой друг! Благодарю вас!

Екатерина смотрела ему вслед, зная, что никогда больше не увидит его. Одинокая слеза медленно сползла по ее щеке.

По крайней мере, теперь с ней была Мария. Она взяла на себя труд руководить четырьмя девушками и давать им разные поручения. Екатерина подозревала, что Элиза немного сердится, ведь столько времени она прекрасно обходилась без этого, но вслух девушка ничего не говорила и без возражений согласилась быть ответственной за удовлетворение личных нужд Екатерины. Марджери и Бланш обязали готовить еду, а Марджери, кроме того, велели продолжить варку травяных снадобий, потому что Мария считала их полезными для своей госпожи. Исабель, которую заставили встряхнуться, должна была следить за доставкой всех необходимых вещей с кухни и из любых других мест и еще постоянно теребить ленивых паршивцев из левого крыла дома, чтобы те мигом поднимались и брались за дело, если потребное ей не доставляется вовремя.

Екатерина могла просто лежать, наблюдать за всем и слушать, потому что теперь у нее едва хватало сил поднять руку. Сердцебиения и приступы удушья усилились, как никогда. Сердце Екатерины иногда стучало с такой частотой, что она боялась, как бы оно не разорвалось. Ей всегда было холодно, и ее бил озноб, не важно, насколько тепло было в комнате. Руки и ноги у нее всегда леденели.

Она умирала и знала это. Никто не мог оправиться от такой тяжелой болезни. Несмотря на это, Екатерина сохраняла спокойствие и ни на что не жаловалась. В каком-то смысле уход из этого мира, полного невзгод, станет облегчением. Печалила Екатерину только мысль о Марии, которая останется без матери и без друзей, и еще о Генрихе, любовь к которому никогда в ней не утихала. Из всего, что она любила в этом мире, труднее всего ей было расстаться с дочерью.

Нужно было, пока не поздно, составить завещание. Екатерина попросила перо и бумагу, призвала епископа Лландаффа, чтобы тот все записал, и Марию с Элизой в качестве свидетелей. Потом она продиктовала свою последнюю волю:

– Напишите, что я желаю, чтобы король Генрих Восьмой, мой добрый господин, заплатил мои долги и вознаградил за верную службу моих помощников. Я прошу, чтобы меня похоронили в монастыре братьев-францисканцев, отслужили пять месс ради упокоения моей души и кто-нибудь совершил для меня паломничество к святилищу Богородицы Уолсингемской. – Екатерина помолчала, думая, какие еще распоряжения сделать. – Своей дочери, принцессе Марии, я оставляю золотое шейное украшение, привезенное мной из Испании, и мои меха.

Оставшиеся деньги и личные вещи она завещала Франсиско Фелипесу, своим четырем фрейлинам и другим слугам.

Когда завещание было составлено и, собрав последние силы, Екатерина его подписала, ей потребовался отдых. Она чувствовала себя совершенно опустошенной и понимала: смерть втихомолку подкрадывается к ней. Мария приказала Марджери дать Екатерине травяного настоя, и они вместе усадили больную так, чтобы она могла выпить это укрепляющее средство. Екатерине удалось проглотить совсем немного, после чего она сделала знак, чтобы ее уложили спать.

Проснулась Екатерина в сумерках и услышала ворчливый голос Марии:

– Куда подевалась эта женщина?

– Она вышла в сад собрать трав. – Это говорила Бланш.

Послышалось шуршание юбок – Мария подошла к окну.

– Я не вижу ее. Она ушла сразу после обеда.

– Может быть, она с Бастьеном? – предположила Элиза. – Он ей нравится.

– Бастьен был с Филиппом на кухне, когда я ходила туда пару минут назад.

– Пойти поискать ее? – спросила Бланш.

– Да, и возьмите с собой Исабель. Поищите в саду. Загляните на кухню.

– Она ушла, моя леди. – Это заговорила Исабель.

– Ушла?

– Думаю, она покинула замок. Ее вещи исчезли – одежда и дорожный сундук.

– Что? – Мария в кои-то веки растерялась. – Дайте я посмотрю!

Послышался шум удаляющихся шагов. Потом они вернулись, в туалетной комнате зазвучали приглушенные голоса.

– Мадам! – позвала Мария. – Вы не спите?

– Нет, – откликнулась Екатерина. – Марджери покинула замок?

– Похоже, что так. Какая неблагодарность… И это после того, как вы так щедро наделили ее в своем завещании.

– Не сердитесь на нее. На ее долю выпало немало страданий. Не требуйте от меня объяснений, просто поверьте. Для нее это не жизнь – возиться с умирающей женщиной. Ни для одной из вас это не жизнь.

– Мне эта женщина никогда не нравилась! – фыркнула Мария. – Но сбежать вот так, тайком, не сказав нам и не попрощавшись с вами! Вы были для нее хорошей госпожой. И вы заслуживаете лучшего обхождения!

– Оставьте это, Мария. В моем сердце нет места для злобы. Я уверена, у нее имелись веские причины.

– Она встречалась с мужчиной, – подала голос Элиза. – Он приезжал несколько раз, и они встречались в гостинице «Солнце». Я видела их.

– И вы ничего не сказали королеве? – Мария была вне себя. – Вы разве не понимаете, что поведение фрейлин отражается на ней? Она в ответе за вашу добродетель.

– Довольно, Мария, – пробормотала Екатерина. – Я слишком утомлена, чтобы выслушивать это. Мне приятнее думать, что Марджери не упустила свой шанс на счастье. Пожалуйста, напишите от моего имени ее сестре и объясните, что произошло и что я больна. Больше я ничего не могу сделать.

Мария неодобрительно хмыкнула, но оставила Екатерину в покое, а Элизу – сидеть при ней.

Боль и сердцебиение были ужасные. У Екатерины закружилась голова, она не понимала, где верх, где низ. Хотелось снова уснуть, чтобы избавиться от этих мучений. Она лежала в постели и старалась думать о чем-нибудь приятном. Мысленно бродила по садам Гринвича, где однажды много лет назад, когда они собирались пожениться, Генрих преподнес ей розу. Как он любил ее, свою Кейт, тогда! Она отдала ему сердце без остатка, оно и сейчас принадлежало ему. Она хотела, чтобы он узнал об этом, пока еще есть время.

Генрих запретил ей общаться с ним, но она не могла умереть, не выразив ему свою любовь, не сказав, что прощает все.

– Элиза, – произнесла Екатерина, – вы напишете для меня письмо?

– Конечно, мадам. Кому?

– Королю. Записывайте все, что я скажу. – Екатерина с трудом сделала вдох и постаралась собраться с мыслями. – Мой господин и дорогой супруг, вверяю вам себя. Близится час моей кончины, и состояние мое таково, что нежная любовь, которую я к вам испытываю, побуждает меня напомнить вам о здоровье и благополучии вашей души, о ней вам следует заботиться прежде всего – прежде мирских интересов и плотских, хотя за это вы и ввергли меня во многие несчастья, а себе создали множество тревог и забот. Со своей стороны, я прощаю вам все, да, я желаю и от души прошу Господа, чтобы и Он тоже отпустил вам все грехи. Что касается остального, я вверяю вашему попечению нашу дочь Марию и молю вас быть для нее хорошим отцом. Прошу вас также от лица своих фрейлин о том, чтобы вы снабдили их приданым, это не составит большой суммы, потому что их всего три. Для прочих своих слуг я ходатайствую о выплате годичного жалованья сверх того, что им положено. – Екатерина умолкла, ей снова не хватало воздуха. Она затратила слишком много усилий на диктовку письма. Но нужно было закончить. – Завершите письмо так: заканчивая свое послание, я клянусь, что для меня не было бы большей отрады в этом мире, чем увидеть вас.

Элиза подняла взгляд. Глаза ее были полны слез.

– Помочь вам подписать его, мадам?

– Да.

Элиза принесла еще одну подушку и подложила ее под спину Екатерины, отчего та немного приподнялась на постели, потом вложила ей в руку перо.

Екатерина медленно и с трудом выводила на листе «королева Екатерина» косыми и скачущими вверх-вниз буквами. В этих двух словах заключалось все, что она отстаивала, за что боролась все эти последние горькие годы. Она бросала последний вызов.

В седьмой день января Екатерина проснулась в глубокой тьме. Спала она прерывисто и беспокойно. Боли усилились, она дышала через силу. Было ясно: пришел ее час примирения с Господом.

Рядом с ней сидела Мария.

– Который час? – спросила Екатерина.

– Половина первого, ваше высочество, – прошептала Мария.

– Только? Я надеялась, что уже скоро утро, тогда я могла бы послушать мессу и получить Святое причастие. Но еще слишком рано для мессы. Придется ждать предрассветного часа.

– Незачем, я приведу вашего духовника.

Поскальзываясь и спотыкаясь на ходу, Мария вылетела за дверь – в темноту молчаливого дома. Вернулась она с епископом Лландаффом в ночном халате.

– Мадам, я отслужу мессу, если вы хотите.

– Нет, святой отец, я не могу заставлять вас нарушать установления Церкви. Я буду лежать здесь и произносить молитвы, а с вами мы увидимся на заре.

Она верила, что к тому времени еще будет жива. Она хотела, чтобы так было.

Когда небо посветлело, епископ вернулся, чтобы отслужить мессу. Екатерина была очень слаба, но приняла причастие с горячностью, возносясь над мирскими заботами и пребывая в уверенности, что испытанная радость – это предвкушение грядущего блаженства. В раю не будет проблем с замужеством, разводов, кровопролития. Там ее ждали отец и мать, и брат Хуан, и те добрые люди, которые пострадали ради нее, и все ее возлюбленные чада, умершие в младенчестве. Скоро она соединится с ними. Теперь уже осталось недолго.

В то короткое, отпущенное ей время она была мыслями с Марией – и с Генрихом.

– Молю, чтобы Господь простил моему супругу-королю все причиненное мне зло и чтобы божественная мудрость вывела его на верную дорогу, – вслух произнесла она. – Молю, чтобы Господь дал утешение моему ребенку, когда я умру.

Все собрались вокруг одра Екатерины. Даже сэр Эдвард и сэр Эдмунд пришли засвидетельствовать момент ее соборования. Все стояли на коленях. Екатерина почувствовала, как епископ мажет миром ее глаза, уши, нос, губы и руки.

– Этим святым помазанием и своей высочайшей милостью да отпустит тебе Господь все прегрешения, которые ты совершила взглядом, слухом, вкушением запахов, языком и прикосновением, – донеслись до Екатерины слова священника. – Святым таинством человеческого спасения да смягчит всемогущий Бог твои наказания в настоящей жизни и в грядущей, да откроет Он для тебя врата рая и да приведет к вечному блаженству.

Последний обряд свершился. Она была готова к уходу. Боль как по волшебству исчезла, и Екатерина смогла уснуть.

Когда она проснулась, придворные все еще сидели вокруг нее. Был день. Ей казалось, она где-то далеко, вознеслась на другой уровень бытия. Если это смерть, то уплыть в нее будет легко.

Постепенно она ощутила, что все меняется – происходит тихое угасание, не пугающее, а безмятежное. Но даже в этот момент она не забывала о своем долге – показывать добрый пример. С детства ее учили, что христианину важно с достоинством встретить смерть.

– Господи, я вручаю в Твои руки свою душу, – прошептала она и почувствовала, будто падает в темный тоннель.

Он все тянулся и тянулся, но в дальнем его конце она увидела младенцев: они простирали к ней руки. И еще там были крылатые ангелы, которые манили ее к ясному свету. Это было прекраснее всего, что Екатерина когда-либо видела.

И она понимала: этот свет есть любовь и он есть покой.

От автора

Рассказывая историю Екатерины Арагонской, я не отступала от того, что зафиксировано в исторических источниках. Я взяла на себя писательскую смелость и рельефнее вылепила некоторых второстепенных персонажей. Приношу извинения тени имперского посла Юстаса Шапуи за то, что придумала несколько его писем и вложила в его уста отдельные слова других людей. Я излагала цепь событий с точки зрения Екатерины, а потому мне приходилось учитывать, что ей было о них известно и как, особенно в годы изгнания, она получала информацию о происходящем. В это время Шапуи был для нее главным каналом связи с миром. Тем не менее многие процитированные в тексте письма – подлинные, хотя иногда я слегка осовременивала язык. То же утверждение верно и в отношении существенного числа диалогов.

Благодаря недавним исследованиям Жиля Тремлета и Патрика Уильямса мы можем быть совершенно уверены в том, что брак Екатерины с принцем Артуром не был заключен окончательно, а также в смерти Артура от туберкулеза. Свидетельство доктора Алькараса, данное в Сарагосе в 1531 году, – основа моего мнения о характере болезни Артура.

Изложение истории с позиции Екатерины дало мне возможность нарисовать многоплановый психологический портрет этой непреклонной, храброй и принципиальной женщины. Некоторые современные наблюдатели полагают, что ей следовало более прагматично отнестись к разводу и таким образом уберечь себя от многих трудностей и невзгод. Но такой подход не учитывает приоритеты, которые ставили во главу угла люди в начале XVI века, а мир в то время заметно отличался от современного. Перенося в него читателя, я пыталась показать, что в прошлом это была совершенно другая страна и в той жизни не было места пристальному вниманию к правам женщин, феминизму и политкорректности, столь свойственным нынешней эпохе. Положение Екатерины как женщины, ее готовность подчиняться Генриху во всех вопросах, кроме тех, которые затрагивали ее моральные принципы, могут показаться нам шокирующими, но для нее это была не вызывавшая сомнений норма.

На страницах книги я пыталась оживить картины, звуки и запахи той эпохи, былого мира великолепия и жестокости, а также придворной жизни, в которой властвовала любовь или игра в нее, но при этом династические интересы перекрывали все романтические устремления. В этом мире тон задавали вера и судьбоносные перемены в религиозной сфере, но настоящих святых было крайне мало. Именно в такой обстановке жила Екатерина, и мы можем понять ее, только имея в виду широкий контекст окружавшей ее действительности.

Выражаю огромную благодарность Мари Эванс, представляющей издательство «Headline», и Сюзанне Портер из «Ballantine» за то, что дали мне заказ на эту книгу и позволили еще раз углубиться в предмет, который неизменно увлекает и очаровывает меня. Я бесконечно признательна им обеим, а также их увлеченным и преданным делу коллегам, которые вдумчиво, с интересом развивали этот проект и подставляли мне надежное плечо. Хочу также сердечно поблагодарить своего редактора, восхитительную Флору Рис, искусная правка которой чудесным образом изменила текст; Джо Лиддьярда из «Headline» и Филипа Нормана из «Author Profile» за неоценимую помощь с маркетингом и социальными медиа; Франсес Эдвардс за редакторскую поддержку и советы; Каролин Претти за вычитку текста; Сару Ковард и Элизабет Мерриман за корректорскую работу; Кейтлин Рейнор за отличную рекламу; Сиобан Хупер и Патрика Инсоула, создавших прекрасную обложку; «Бальбуссо Твинс» за художественное оформление, а также Барбару Ронан и Франсес Дойл, директоров по продажам и цифровому маркетингу.

Искренне признательна своему агенту Джулиану Александеру, благодаря которому мы с «Headline» нашли друг друга, за его бесценные советы и мощную поддержку. Огромное спасибо моему мужу, моей твердой опоре и якорю, без заботы и помощи которого я не смогла бы писать.

Действующие лица

В порядке появления или первого упоминания. Курсивом выделены те лица, настоящие имена которых неизвестны.

Каталина/Екатерина Арагонская, дочь испанских соверенов короля Фердинанда Арагонского и королевы Изабеллы Кастильской;

Мария де Салинас, фрейлина и подруга Екатерины;

Артур Тюдор, принц Уэльский, старший сын Генриха VII, короля Англии; помолвлен с Екатериной;

Генрих VII, король Англии, первый монарх из дома Тюдоров;

Елизавета Йоркская, королева Англии, жена Генриха VII;

Леди Маргарет Бофорт, мать Генриха VII;

Доктор Родриго де Пуэбла, постоянный посол Испании в Англии;

Донья Эльвира Мануэль, дуэнья Екатерины;

Изабелла, королева Кастилии и Испании, мать Екатерины;

Исабель и Бланш де Варгас, сестры-близнецы, фрейлины Екатерины;

Граф де Кабра, глава испанского эскорта Екатерины;

Дон Педро Манрике, первый камергер двора Екатерины, супруг доньи Эльвиры Мануэль;

Хуан де Диеро, второй камергер двора Екатерины;

Алессандро Джеральдини, капеллан Екатерины;

Фердинанд, король Арагона и Испании, отец Екатерины;

Хуан, принц Астурийский, брат Екатерины, наследник королевства Испания;

Изабелла Арагонская, королева Португалии, старшая сестра Екатерины;

Альфонсо Португальский, первый муж Изабеллы Арагонской;

Хуана Кастильская, вторая сестра Екатерины, позже – королева Кастилии;

Мария Арагонская, третья сестра Екатерины, позже – королева Португалии;

Христофор Колумб, итальянский исследователь, открывший Америку;

Филипп Красивый, эрцгерцог Австрийский, муж Хуаны Кастильской, позже – король Кастилии;

Мануэль, король Португалии, муж поочередно двух сестер Екатерины – Изабеллы и Марии Арагонской;

Маргарита, эрцгерцогиня Австрийская, жена Хуана, принца Астурийского, позже – герцогиня Савойская и регентша Нидерландов;

Франсиска де Касерес, фрейлина Екатерины;

Изабелла Португальская, вдовствующая королева Кастилии, бабушка Екатерины;

Ричард III, король Англии, последний из Плантагенетов из дома Йорков;

Джон Гонт, герцог Ланкастер, четвертый сын короля Эдуарда III, предок Тюдоров и монархов Кастилии;

Каталина Ланкастер, королева Кастилии, прабабушка Екатерины;

Эдвард Стаффорд, герцог Бекингем, английский аристократ, потомок короля Эдуарда III;

Принц Генрих, герцог Йоркский, второй сын короля Генриха VII, позже – король Генрих VIII;

Маргарита Тюдор, старшая дочь короля Генриха VII, позже – королева Шотландии;

Мария Тюдор, третья дочь короля Генриха VII, позже – королева Франции и герцогиня Саффолк, известная как «королева Франции»;

Эдмунд Тюдор, младший сын короля Генриха VII;

Генри Дин, архиепископ Кентерберийский;

Дон Педро де Айала, испанский посол в Шотландии и посланник в Англии;

Яков IV, король Шотландии, муж Маргариты Тюдор;

Энтони Уиллоуби, придворный из свиты принца Артура;

Доктор Алькарас, врач Екатерины;

Сэр Ричард Поул, камергер двора принца Артура;

Маргарет Плантагенет, леди Поул, жена сэра Ричарда Поула, позже – фрейлина Екатерины и графиня Солсбери;

Эдуард IV, король Англии, первый монарх дома Йорков, отец Елизаветы Йоркской;

Эдуард V, король Англии, сын короля Эдуарда IV, второй монарх из дома Йорков и старший из двух принцев в Тауэре;

Ричард, герцог Йоркский, брат Эдуарда V и младший из двух принцев в Тауэре;

Перкин Уорбек, претендент на трон;

Эдуард Плантагенет, граф Уорик, племянник королей Эдуарда IV и Ричарда III, брат Маргарет Плантагенет/Поул, графини Солсбери;

Джордж Плантагенет, герцог Кларенс, брат королей Эдуарда IV и Ричарда III, отец Эдуарда Плантагенета, графа Уорика, и Маргарет Плантагенет/Поул, графини Солсбери;

Генри Поул, сын сэра Ричарда Поула и Маргарет Плантагенет/Поул, графини Солсбери;

Урсула Поул, дочь сэра Ричарда Поула и Маргарет Плантагенет/Поул, графини Солсбери;

Реджинальд Поул, сын Ричарда Поула и Маргарет Плантагенет/Поул, графини Солсбери;

Грифид ап Рис, придворный из свиты принца Артура;

Морис Сент-Джон, придворный из свиты принца Артура;

Доктор Мигель де ла Саа, врач Екатерины;

Доктор Балтазар Гуэрси, врач Екатерины;

Дон Эрнан Дуке де Эстрада, посол Испании в Англии;

папа Юлий II;

Отец Дуарте, капеллан доньи Эльвиры;

Уильям Уорхэм, епископ Лондонский, позже – архиепископ Кентерберийский;

Мастер Жиль Дьюз, наставник принца Генриха;

Джон Скелтон, поэт, наставник принца Генриха;

Хуан Мануэль, брат доньи Эльвиры, посол Испании при дворе Филиппа Красивого;

Эрман Римбре, посланник Филиппа Красивого;

Дон Гутиер Гомес де Фуэнсалида, посол Испании при дворе Филиппа Красивого, позже – посол Испании в Англии;

Элеонора, эрцгерцогиня Австрийская, дочь Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской;

Карл, эрцгерцог Австрийский, старший сын Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской, позже – король Испании и император Священной Римской империи; племянник Екатерины;

Брат Диего Эрнандес, монах-францисканец, капеллан Екатерины;

Синьор Франческо де Гримальди, банкир из Генуи;

Максимилиан I, император Священной Римской империи, отец Филиппа Красивого и Маргариты Австрийской, дед эрцгерцога Карла;

Луис Карос, посол Испании в Англии;

Уильям Блаунт, лорд Маунтжой, камергер двора Екатерины;

Эразм Роттердамский, известный ученый, гуманист и литератор;

Агнес де Ванагас, фрейлина Екатерины, жена Уильяма Блаунта, лорда Маунтжоя;

Хорхе де Атека, монах-францисканец и капеллан Екатерины, позже – епископ Лландафф;

Элизабет Стаффорд, леди Фицуолтер, сестра герцога Бекингема, фрейлина Екатерины;

Анна Стаффорд, леди Гастингс, сестра герцога Бекингема, фрейлина Екатерины;

Элизабет Стаффорд, графиня Суррей, дочь герцога Бекингема, фрейлина Екатерины, позже – герцогиня Норфолк;

Сэр Томас Парр, контролер Генриха VIII, отец королевы Екатерины Парр;

Мод Грин, леди Парр, жена сэра Томаса Парра, фрейлина Екатерины, мать королевы Екатерины Парр;

Джейн Попинкур, француженка, фрейлина Екатерины;

Мэри Рус, фрейлина Екатерины;

Сэр Уильям Комптон, хранитель королевского стула и друг короля Генриха VIII;

Чарльз Брэндон, рыцарь, друг короля Генриха VIII, позже – герцог Саффолк;

Людовик XII, король Франции;

Сэр Фрэнсис Брайан, рыцарь, придворный и друг короля Генриха VIII;

Томас Уолси, олмонер, друг и канцлер короля Генриха VIII, позже – архиепископ Йоркский и кардинал;

Ричард Фокс, епископ Винчестерский, лорд – хранитель тайной печати;

Томас Говард, граф Суррей, позже – 2-й герцог Норфолк;

Екатерина Йоркская, графиня Девонская, дочь короля Эдуарда IV, сестра королевы Елизаветы Йоркской;

Генрих, принц Уэльский, старший сын короля Генриха VIII и Екатерины Арагонской;

Сэр Томас Найвет, канцлер казначейства;

Сэр Томас Болейн, дипломат и придворный, позже – виконт Рочфорд и граф Уилтшир;

Уильям Парр, сын Томаса Парра и Мод Грин;

Кейт Парр (позже – королева Екатерина Парр), дочь сэра Томаса Парра и Мод Грин;

Людовик Орлеанский, герцог де Лонгвиль, французский аристократ, которого удерживал в плену король Генрих VIII;

Николас Кэри, придворный из свиты короля Генриха VIII;

Мария Болейн, дочь сэра Томаса Болейна, позже – жена Уильяма Кэри, придворного из свиты короля Генриха VIII;

Элизабет Говард, дочь Томаса Говарда, графа Суррея, и жена сэра Томаса Болейна;

Бесси Блаунт, родственница Уильяма Блаунта, лорда Маунтжоя, фрейлина Екатерины;

Элизабет Кэри, жена Николаса Кэри;

Уильям, лорд Уиллоуби, муж Марии де Салинас;

Франциск I, король Франции (Франциск Ангулемский);

Луиза Савойская, мать короля Франциска I;

Уильям Корниш, музыкант, устроитель пиров короля Генриха VIII;

Принцесса Мария, дочь короля Генриха VIII и Екатерины Арагонской, позже – королева Мария I;

Леди Маргарет Дуглас, дочь Маргариты Тюдор от второго мужа, графа Ангуса;

Маргарет, леди Брайан, воспитательница принцессы Марии;

Эдмунд де ла Поль, герцог Саффолк, племянник королей Эдуарда IV и Ричарда III;

Ричард де ла Поль, Белая Роза, брат Эдмунда де ла Поля;

Генри Уиллоуби, сын лорда Уиллоуби и Марии де Салинас;

Яков V, король Шотландии;

Сэр Томас Мор, тайный советник, известный ученый, гуманист и литератор, позже – лорд-канцлер Англии;

Леди Элис Мор, жена сэра Томаса Мора;

Франциск, дофин Франции, сын и наследник короля Франциска I;

Изабелла, дочь короля Генриха VIII и Екатерины Арагонской;

Генри Фицрой, побочный сын короля Генриха VIII и Бесси Блаунт, позже – герцог Ричмонд и Сомерсет;

Гилберт, лорд Тейлбойс, муж Бесси Блаунт;

Мартин Лютер, монах из Виттенберга, Германия, религиозный реформатор и основатель протестантизма;

Марджери и Элизабет Отвелл, сестры, камеристки Екатерины;

Сэр Джон Пекч, рыцарь Кента;

Клод Валуа, королева Франции, жена короля Франциска I;

Мадам де Шатобриан, любовница короля Франциска I;

Анна Болейн, дочь сэра Томаса Болейна и сестра Марии Болейн;

Папа Лев X;

Гертруда Блаунт, дочь Уильяма Блаунта, лорда Маунтжоя, и Агнес де Ванагас, жена Генри Куртене, маркиза Эксетера, кузена короля Генриха VIII, фрейлина Екатерины;

Генри Куртене, маркиз Эксетер, сын Екатерины Йоркской и кузен короля Генриха VIII;

Джейн Паркер, дочь лорда Морли, жена Джорджа Болейна, сына сэра Томаса Болейна;

Хуан Луис Вивес, испанский профессор и просветитель, наставник принцессы Марии;

Доктор Ричард Фетерстон, капеллан и наставник принцессы Марии;

Гарри Перси, сын и наследник графа Нортумберленда;

Люси Тальбот, дочь графа Шрусбери, фрейлина Екатерины;

Мэри Тальбот, дочь графа Шрусбери и сестра Люси, помолвлена с Гарри Перси;

Томас Меннерс, лорд Рус, граф Ратленд, кузен короля Генриха VIII;

Генрих Брэндон, граф Линкольн, сын Чарльза Брэндона, герцога Саффолка, и Марии Тюдор, «королевы Франции»;

Изабелла Португальская, дочь Мануэля, короля Португалии, и Марии Арагонской, жена императора Карла V;

Кэтрин Уиллоуби, дочь лорда Уиллоуби и Марии де Салинас, позже – герцогиня Саффолк, крестница Екатерины;

Томас Говард, 3-й герцог Норфолк, сын 2-го герцога и муж Элизабет Стаффорд;

Бесс Холланд, любовница Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка;

Дон Диего Уртадо де Мендоса, посол Испании и Империи в Англии;

Генрих, герцог Орлеанский, второй сын короля Франциска I;

Габриэль де Граммон, епископ Тарба, французский посланник в Англии;

Ганс Гольбейн, придворный художник короля Генриха VIII;

Бастьен Хенниок, церемониймейстер Екатерины;

Папа Климент VII;

Франсиско Фелипес, слуга Екатерины;

Джон Фишер, епископ Рочестерский;

Томас Уайетт, придворный, поэт и дипломат;

Джейн Сеймур, фрейлина Екатерины;

Уильям Дормер, поклонник Джейн Сеймур;

Кардинал Лоренцо Кампеджо, папский легат;

Элизабет Бартон, монахиня и святая из Кента;

Доктор Джон Чеймберс, врач короля Генриха VIII;

Доктор Уильям Баттс, врач короля Генриха VIII;

Анна Парр, дочь сэра Томаса Парра и Мод Грин;

Томас Эйбелл, капеллан, учитель языков и музыки Екатерины;

Жанна де Валуа, королева Франции, первая жена короля Людовика XII;

Гриффин Ричардс, казначей Екатерины;

Николас Ридли, молодой священник;

Сэр Генри Норрис, хранитель королевского стула и друг короля Генриха VIII;

Юстас Шапуи, посол Священной Римской империи и Испании в Англии;

Доктор Томас Кранмер, священник-реформатор, позже – архиепископ Кентерберийский;

Доктор Стефан Гардинер, секретарь Генриха VIII;

Доктор Ортис, посол Испании и Священной Римской империи в Риме;

Томас Кромвель, член Тайного совета, главный советник, позже – главный секретарь короля Генриха VIII;

Эдвард Ли, архиепископ Йоркский;

Элизабет (Элиза), Даррелл, фрейлина Екатерины;

Брат Уильям Пето, исповедник принцессы Марии;

Отец Джон Форрест, капеллан Екатерины;

Принцесса Елизавета, дочь короля Генриха VIII и Анны Болейн;

Анна, леди Шелтон, тетя Анны Болейн, гувернантка принцессы Марии;

Филип и Энтони, придворные Екатерины;

Сэр Эдмунд Бедингфилд, попечитель Екатерины в Кимболтоне;

Сэр Эдвард Чемберлейн, попечитель Екатерины в Кимболтоне;

Катберт Танстолл, епископ Даремский;

папа Павел III.

Хронология событий

1469

Брак Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской.

1479

Испания объединена под властью соверенов Фердинанда и Изабеллы.

1485

Август – битва при Босуорте. Генрих Тюдор наносит поражение Ричарду III, последнему из Плантагенетов, и становится Генрихом VII, первым совереном королевского дома Тюдоров.

Декабрь – рождение Екатерины Арагонской, младшей дочери Фердинанда и Изабеллы.

1486

Рождение Артура Тюдора, принца Уэльского, старшего сына Генриха VII.

1489

В Медина-дель-Кампо подписан договор между Англией и Испанией о заключении брака между Екатериной Арагонской и Артуром Тюдором, принцем Уэльским.

1491

Рождение Генриха, герцога Йоркского, второго сына Генриха VII.

1492

Падение Гранады, последнего оплота мавров в Испании, завершение Реконкисты.

1501

Брак Екатерины Арагонской и Артура Тюдора, принца Уэльского.

1502

Смерть Артура Тюдора, принца Уэльского.

1503

Помолвка Екатерины Арагонской и принца Генриха, ставшего принцем Уэльским.

1504

Смерть королевы Изабеллы; восшествие на престол Хуаны, старшей сестры Екатерины.

1507

Фердинанд Арагонский становится регентом вместо королевы Хуаны, которую признают неспособной к правлению.

1509

Апрель – смерть Генриха VII; принц Генрих становится королем Генрихом VIII.

Июнь – брак и коронация Екатерины Арагонской и Генриха VIII.

1510

Появление на свет мертворожденной дочери Екатерины Арагонской и Генриха VIII.

1511

Январь – рождение Генриха, принца Уэльского, сына Екатерины Арагонской и Генриха VIII.

Февраль – смерть Генриха, принца Уэльского.

1513

Июнь – Екатерина назначена регентом Англии на время его отсутствия в связи с проведением военной кампании во Франции.

Август – Битва шпор; Теруан сдается Генриху VIII.

Сентябрь – Яков IV Шотландский убит в сражении при Флоддене, что определило окончательную победу Англичан.

Сентябрь – Турне сдается Генриху VIII.

Октябрь – рождение сына Екатерины Арагонской и Генриха VIII, прожившего недолго.

1514

Генрих VIII расторгает союз с Испанией, заключает мир с Францией и выдает свою сестру Марию замуж за Людовика XII Французского.

Рождение сына Екатерины Арагонской и Генриха VIII, умершего вскоре после появления на свет.

1515

Смерть Людовика XII; восшествие на французский престол короля Франциска I.

Томас Уолси, главный советник Генриха VIII, становится кардиналом.

1516

Январь – смерть Фердинанда Арагонского.

Февраль – рождение принцессы Марии, дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

1517

Сын Хуаны Карл I становится ее номинальным соправителем и действующим королем Испании.

Мартин Лютер публикует в Германии свои девяносто пять тезисов, что дает толчок к протестантской Реформации.

1518

Рождение дочери Екатерины Арагонской и Генриха VIII, умершей вскоре после появления на свет.

1519

Избрание Карла I императором Священной Римской империи под именем Карла V.

Рождение Генри Фицроя, внебрачного сына Генриха VIII и Элизабет Блаунт.

1525

Генри Фицрой становится герцогом Ричмонд и Сомерсет.

Принцесса Мария отправлена в Ладлоу, где проводит два года.

1526

Генрих VIII ухаживает за Анной Болейн.

1527

Генрих VIII ставит под вопрос законность своего брака с Екатериной Арагонской и просит папу аннулировать его.

1528

Кардинал Кампеджо, папский легат, прибывает в Англию для разбирательства дела короля.

1529

Суд легатов заседает в монастыре Черных Братьев в Лондоне, где Екатерина Арагонская, требуя справедливости, взывает к Генриху VIII; дело возвращается в Рим.

Кардинал Уолси попадает в опалу; сэр Томас Мор назначен лорд-канцлером.

Юстас Шапуи назначен послом Карла V в Англии.

1530

Генрих VIII начинает опрашивать университеты с целью выяснить их мнение по его делу.

Смерть кардинала Уолси.

1531

Томас Кромвель становится главным советником Генриха VIII.

1532

Сэр Томас Мор уходит в отставку с поста лорд-канцлера.

Август – смерть Уильяма Уорхэма, архиепископа Кентерберийского, открывает путь к назначению на его место радикала Томаса Кранмера.

1533

Январь – Генрих VIII тайно женится на Анне Болейн.

Апрель – парламент издает Акт об ограничении апелляций (к папе), который становится краеугольным камнем законодательного обоснования Реформации в Англии.

Апрель – Анна Болейн появляется при дворе как королева Англии.

Май – Кранмер объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской кровосмесительным и незаконным и подтверждает действительность брака Генриха с Анной Болейн.

Июнь – коронация Анны Болейн.

Сентябрь – рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн.

1534

Март – папа объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской действительным.

Парламент издает Акт о супрематии, который провозглашает Генриха VIII верховным главой Церкви Англии, и Акт о правопреемстве, которым законными наследниками объявляются дети королевы Анны и короля.

Сэр Томас Мор и Джон Фишер, епископ Рочестерский, заключены в тюрьму за отказ клятвенно подтвердить признание верховенства короля над Церковью.

1535

Казнь Джона Фишера, епископа Рочестерского, сэра Томаса Мора и нескольких монахов-картезианцев.

1536

Январь – смерть Екатерины Арагонской.

Сноски

1

Башня Геркулеса – построенный во времена Римской империи маяк; действует до сих пор и считается древнейшим в мире. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Имеется в виду кринолин из обручей, сделанных из ивовых прутьев и придававших юбке форму колокола. В России такие кринолины назывались фижмами.

3

Гиппокрас – вино с медом и разными пряностями.

4

Еврей, перешедший в христианство, выкрест (исп.).

5

Валлийская марка – традиционное название областей на границе Уэльса и Англии.

6

Iesus Hominum Salvator (лат.) – Иисус, Спаситель человечества.

7

Вёрджинел – клавишный струнный музыкальный инструмент, разновидность клавесина, распространенный в Англии в XVI–XVII вв.

8

Пять портов (норманд. Cinque Ports) – конфедерация пяти портовых городов – Гастингса, Нью-Ромни, Хита, Дувра и Сэндвича, созданная в XIII в. для торговых и военных целей; позже приобрела исключительно церемониальное значение.

9

Хранитель королевского стула – придворный, ответственный за оказание помощи монарху в отправлении естественных физиологических потребностей; наиболее близкое монарху лицо.

10

5 января – Двенадцатая ночь – канун Крещения, двенадцатая и заключительная ночь Рождественских праздников; двенадцатый день – само Крещение.

11

Олмонер – это, как правило, духовное лицо, ответственное за раздачу милостыни; высокая придворная должность.

12

Беременная (фр.).

13

Названия кораблей можно перевести как «Генрих любезный Господу» и «Роза Мария».

14

Зеленый замок (фр.).

15

Вивес, Хуан Луис (1492–1540) – живший в Англии испанский богослов, философ и педагог.

16

Тройственный союз (фр.).

17

Йоль – языческий праздник зимнего солнцестояния у народов Северной Европы; с принятием христианства смешался с Рождеством.

18

Поссет – горячий напиток из молока, смешанного с элем или вином и приправленного сахаром и пряностями.

19

Имеется в виду отец Анны Болейн.

20

Силлабаб – взбитые сливки с вином и сахаром.

21

Гейтхаус – дом со встроенными в него воротами.

Content

Элисон Уэйр
Екатерина Арагонская. Истинная королева

Часть первая Принцесса из Испании

Глава 1 1501 год

Глава 2 1501 год

Глава 3 1501 год

Глава 4 1501–1502 годы

Глава 5 1502–1503 годы

Глава 6 1504–1505 годы

Глава 7 1505–1507 годы

Глава 8 1507–1509 годы

Глава 9 1509 год

Часть вторая Королева Англии

Глава 10 1509 год

Глава 11 1510–1511 годы

Глава 12 1511 год

Глава 13 1513 год

Глава 14 1514 год

Глава 15 1514–1515 годы

Глава 16 1516–1517 годы

Глава 17 1517–1518 годы

Глава 18 1519–1520 годы

Глава 19 1522–1523 годы

Глава 20 1525 год

Глава 21 1526–1527 годы

Часть третья Истинная королева

Глава 22 1527 год

Глава 23 1527 год

Глава 24 1528 год

Глава 25 1528–1529 годы

Глава 26 1529–1530 годы

Глава 27 1530–1531 годы

Глава 28 1531 год

Глава 29 1531–1532 годы

Глава 30 1532–1533 годы

Глава 31 1533 год

Глава 32 1534 год

Глава 33 1534–1535 годы

Глава 34 1535–1536 годы

От автора

Действующие лица

Хронология событий

Сноски