Кэтрин Уэбб

Девушка из Англии

Katherine Webb

THE ENGLISH GIRL

Copyright © Katherine Webb 2016

All rights reserved

First published in 2016 by Orion, London

© М. Тарасов, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Бедфорд, Англия, 1939 год, октябрь

[1]

В течение почти недели после того, как дядя Годфри пришел к ним в гости, папа Джоан был тряпочным. Это выражение придумала сама Джоан, потому что в эти дни он напоминал сшитую из разноцветных лоскутков куклу, которую забыли набить ватой и у которой вместо глаз вышили нитками крестики. Даниэль повторял за Джоан, хотя ему исполнилось только пять и он еще не понимал, почему так говорит. Джоан было семь, но и она на самом деле тоже ничего не понимала. Их папа обычно так и мельтешил перед глазами. Он почти всегда находился в движении, шумел, пел, декламировал, жонглировал яблоками, отбивал чечетку на усеянной сколами коричневой плитке кухонного пола. Но, сделавшись тряпочным, он утихомирился – ходил словно воды в рот набрав, – и двигался, будто забывая, куда идет. Его плечи сутулились, лицо выглядело дряблым; он переставал бриться и мыться и носил один и тот же пуловер всю неделю. Такое случалось с ним не очень часто, и Джоан ненавидела эти дни. Ей казалось, будто наступает конец света.

Папа Джоан, Дэвид, был невысок и худощав. Его ясные голубые глаза прятались за очками в проволочной оправе, от постоянной улыбки на продолговатом лице образовались глубокие складки, а редкие волосы он зачесывал назад, смазывая бриолином[2]. От него пахло табаком, мылом для бритья и ментоловыми пилюлями от кашля. Годфри, его старший брат, был высоким и энергичным. Он приехал в самом огромном автомобиле из всех, какие Джоан когда-либо видела, таком же сером и блестящем, как мокрые пингвины в зоопарке, в темном костюме и шляпе. Войдя в их тесную прихожую, гость возмущенно осмотрелся, а затем улыбнулся детям так, что у них от застенчивости отнялся язык и они убежали прочь.

– Это твоя вина, что тебя не хотят там видеть, и ты это знаешь, – услышала Джоан слова Годфри, обращенные к Дэвиду. Она понимала, что не должна подслушивать, но их дом был таким маленьким, а стены такими тонкими, что было трудно этого избежать. – Боже, если б они только узнали, что я был у вас в гостях… Ты сам виноват, что стал отрезанным ломтем, Дэвид.

– Для чего ты вообще приехал, Годфри? – спросил папа голосом, который уже начал становиться тряпочным.

Как-то раз, некоторое время назад, Джоан подслушала, как ее мать рассказывала миссис Бэнкс из двенадцатого дома, что семья Дэвида богаче самого Креза. Но что это значит, девочка не имела ни малейшего понятия. Родители Джоан не были богатыми – богатые люди жили в замках и разъезжали на автомобилях, как дядя Годфри, а не пользовались автобусом. Так что Джоан было просто немного любопытно, что это значит. Ее отец был директором местного кинотеатра, называвшегося «Рекс», с пропыленными шторами, подвязанными шнурами из красного бархата. Отец регулярно брал туда детей посмотреть фильмы – они смотрели кино, сидя у него на коленях в будке. Потом он рассказывал им чудесные истории о местах, которые они видели, – о разных городах, странах и народах. Джоан считала кинотеатр гораздо большим благом, чем любой автомобиль или замок. Одноклассницы ей завидовали.

– Ты все равно не сможешь пойти к ним, – сказала мама ее отцу после визита Годфри, не отрывая взгляда от картошки, которую чистила. Слова прозвучали отрывисто, и после них последовала напряженная пауза. – Вспомни о твоих легких. И о твоем зрении, – добавила она.

Дэвид сидел за кухонным столом позади нее, протирая очки носовым платком, и молчал.

Мама в ответ на то, что отец становился тряпочным, начинала его усиленно кормить – обеды делались настолько сытными и разнообразными, насколько позволяло содержимое полок, на которых они хранили бакалейные товары, а к чаю подавались праздничные, искусно украшенные торты. Особенно Джоан запомнился один – странный, просевший в середине, обложенный, как броней, засахаренными мандариновыми ломтиками из заветной жестяной коробочки. К сожалению, еда на папу воздействовала мало – разве что живот у него становился как барабан. А когда Джоан и Даниэль просили его почитать сказку на ночь, он печально улыбался и качал головой:

– Попросите маму, мои милые. Ваш отец сегодня вечером немного спекся.

Но в том-то и дело, что его сказки обычно были гораздо лучше маминых. У отца они оживали – у него были сотни голосов, лиц и жестов. Он мог быть старой-престарой каргой, или зловредным вором, или крошечной феей. Джоан думала, что, может, всему виной война. Незадолго до того, как Годфри пришел к ним с визитом, была объявлена война с Германией. Джоан знала, что такое война, только теоретически, но понятия не имела, на что она похожа и что с ней связано. Несколько дней она немного беспокоилась, потому что ее учительница, мисс Кигли, залилась слезами, когда однажды утром взяла классный журнал. Но вскоре оказалось, что война не очень отличается от обычной жизни.

– Все будет хорошо, папочка, – сказала она отцу, имея в виду войну, но его улыбка тут же погасла, и он ничего не ответил, а Джоан очень смутилась.

На шестой день она догадалась, что нужно сделать. Сказки из «Тысячи и одной ночи». Это был ее талисман, ее секретное оружие, потому что папа любил их больше всего, и она тоже. Она держала эту книгу в руках, когда пошла просить почитать, решительно настроившись не принимать отказа. Прежде всего Джоан взобралась к нему на колени, стараясь привлечь внимание. Когда он опустил взгляд, ей показалось, что отец смотрит откуда-то издалека. Девочка с силой сунула книгу ему в руки, вся напрягшись от важности момента. Даниэль стоял рядом, завернувшись в одеяло, зажатое под мышками, и сосал большой палец.

– Пожалуйста, почитай нам, мы так тебя просим! Ладно? – Она пристально смотрела в лицо отца, разглядывая щетину на его щеках и синяки под глазами. – Пожалуйста! – произнесла она снова.

Дэвид глубоко вздохнул, нагнулся к сыну и посадил его рядом с Джоан.

– Ладно, сорванцы, – сказал он тихо.

У Джоан даже слегка закружилась голова от облегчения.

Даниэль свернулся калачиком под рукой Дэвида. Его сонные глаза остекленели, и он больше слушал голос отца, чем саму сказку, но Джоан ловила каждое слово. На самом деле было не важно, какую историю она услышит сегодня, но он выбрал «Али-Бабу и сорок разбойников», и когда начал читать, Джоан принялась расспрашивать, где находятся места, о которых идет речь, и как там живут люди, даже если знала ответы, потому что с каждым ответом, который давал отец, ему становилось немного лучше.

– А ты знаешь, малышка Джоан, что Аравия полна волшебства? Иначе как бы люди могли выжить в подобной пустыне? Аравия – это океан песка, самый большой во всем мире. Он тянется на сотни и сотни миль в любом направлении. Можешь себе такое представить? Холмы и долины, и все они из золотого песка, причем совершенно сухого.

– И там совсем ничего нет, кроме песка? – спросила Джоан.

– А почему, как ты думаешь, люди называют эту пустыню Руб-эль-Хали[3], что по-арабски означает «Пустое Место»? – Но как там живут люди? Что они едят?

– Волшебство! Я же тебе говорил. Джинны живут там, и они помогают ее обитателям. Джинны могут превратить песок в золото, или воду, или еду, или еще во что угодно, так что лучше заручиться помощью хотя бы одного. Впрочем, они большие проказники и всегда заключают хитроумные сделки.

– Какие сделки, папа?

– Знаешь, когда я был там, то повстречал джинна по имени Дервиш и…

Чем больше отец читал и чем больше Джоан его расспрашивала, тем менее тряпочным он становился. Счастье переполняло ее. Она знала, что к утру от него не будет пахнуть нестираными джемперами и спитым чаем, а снова запахнет мылом для бритья и ментолом. Он станет самим собой – подвижным, мельтешащим, а не тихим и потерянным. Джоан не просто догадывалась, а была совершенно убеждена, что ее отец – волшебник, что «Тысяча и одна ночь» – волшебная книга, что Аравия – волшебная страна. И она верила, что однажды отец возьмет ее туда.

Маскат, 1958 год, ноябрь

[4]

– Готова? – Рори протянул руку и поправил шляпу Джоан, в чем не было никакой нужды. – Ты выглядишь прекрасно, просто шикарно, – сказал он.

Озабоченная, Джоан даже забыла его поблагодарить. Она сделала глубокий вдох и кивнула. Воздух был горячий и сухой, несмотря на то что в нем чувствовался привкус моря. Это было неожиданно и, как ни странно, совсем не освежало. Ей было жарко в рубашке с длинным рукавом и брюках, которые она надела под юбку, и она изо всех сил старалась справиться с нервозностью.

– Думаю, готова, как никогда. Ну иди же. Уйдешь ты, наконец, или нет? Она велела мне прийти одной, и я не хочу, чтобы она видела, как ты меня сюда привел.

– Конечно я должен был тебя проводить. Мы не в Бедфорде. И кстати, добро пожаловать в Аравию.

– Прости, Рори. И спасибо тебе. Я просто…

Рука, которой она коснулась его локтя, немного дрожала. Джоан пожала плечами:

– Я понимаю, что это для тебя значит, и надеюсь, что это не… Ну не важно. Надеюсь, встреча оправдает твои ожидания. Надеюсь, она оправдает.

Они говорили приглушенными голосами, потому что улочка была пустой и тени между домами смотрели на них, как строгие библиотекари.

Сияющее солнце позади Рори очерчивало его темный силуэт – он казался загадочным двойником самого себя. У него было круглое лицо – оно всегда наводило на мысль о плюшевом медвежонке – с мягкими щеками, карими глазами, слегка припухлыми губами и вьющимися темными волосами, очень похожими на ее собственные. Но жара и несколько бессонных ночей добавили мешки под глазами и придали коже восковой оттенок. Сейчас он был не похож на самого себя. Немного волнуясь, Джоан подняла взгляд и искоса посмотрела на древнюю сторожевую башню на скале над ними, вырисовывающуюся на ослепительно-синем фоне. Они стояли возле скромного глинобитного дома в Харат-аль-Хенне, районе за стенами Маската, недалеко от главных ворот. На закате старинные пушки стреляли с одного из древних фортов на берегу моря, ворота закрывались на ночь, и этот район оказывался отрезанным от города. После этого никто не мог пройти через них без специального разрешения.

– Конечно она оправдает мои ожидания, – сказала Джоан с улыбкой.

– Да, но иногда встреча с героями наших мечтаний приносит… разочарование. В том смысле, что они могут оказаться обыкновенными людьми.

– Вздор! Для этого она слишком удивительная. Вообще-то, я читала все, что она написала, и чувствую, что уже с ней знакома.

– Тогда ладно. Ты взяла фонарь на обратную дорогу?

– У меня есть все, что нужно, Рори, не беспокойся. – Внезапно она почувствовала нетерпение. Очень хотелось, чтобы спутник поскорее ушел. Хотелось немного побыть одной: ей требовались одиночество и время, чтобы впитать в себя это мгновение. И ей не нужен был свидетель переживаний. Когда на нее кто-то смотрел, нервы у нее начинали шалить еще больше.

– Ну хорошо. Удачи. Смотри успей до закрытия ворот, ладно?

Он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но Джоан отстранилась.

– Рори, этого еще не хватало! Не на глазах у арабов, не забывай, – проговорила она.

Джоан подождала, пока звук его шагов полностью не затих, потом вздохнула и повернулась к неприметной двери рядом с ней. Эта дверь, как и все остальные в городе, была сделана много лет назад из акации. Арабское солнце высушило и обожгло ее так, что по виду и твердости дерево напоминало камень. Глинобитные стены когда-то были выбелены, но сейчас их покрывал сетчатый узор напоминающих прожилки листа трещин, сквозь которые виднелась крошащаяся штукатурка. В доме было только два этажа, он был квадратным и с плоской крышей. Выходящие на восток ставни были закрыты. За домом находилось подножие скалы, к которой он прилепился, а потому другой двери с той стороны быть не могло. Ржаво-рыжие горы с острыми пиками, вздыбившиеся вокруг, как поднятые в агонии руки, словно укачивали город в колыбели с какой-то неуместной заботой. Всюду виднелись камни и утесы, беспощадное солнце отбрасывало резкие тени – глазу не на чем было отдохнуть. Прошла минута, и Джоан стала корить себя за трусость. За то, что стояла и осматривалась, оттягивая момент, которого так долго жаждала. Наконец с сердцем, ушедшим в пятки, она постучала в дверь.

Ее открыл почти сразу высокий чернокожий человек, одетый в оманском стиле в серый дишдаш – свободную длинную рубаху, которую носят мужчины, – с поясом и с изогнутым кинжалом-ханджаром[5], подвешенным посередине. Щеки были впалые, цвет глаз напоминал кофе с молоком. Зрачки совершенно черные. Из-под тюрбана выбилось несколько прядей волос, седых, как и борода. Джоан не могла угадать его возраст, лицо у него выглядело старым, но спина оставалась прямой, плечи широко расправленными. Он смотрел на Джоан с молчаливой торжественностью голема[6], и под его взглядом она онемела. Руки у мужчины свободно свисали вдоль тела, и Джоан заметила, какие большие у него кисти – пальцы их были длинные, как паучьи лапы. Через некоторое время он заговорил.

– Вы Джоан Сибрук, – прозвучал его тихий голос.

– Да, – ответила Джоан и покраснела, смутившись. – Я Джоан Сибрук, – повторила она непонятно зачем. – Это дом Мод Викери? Меня должны здесь ждать.

– Вас ждали, иначе я не открыл бы вам дверь, – заметил старик и слегка улыбнулся, скривив морщинистые губы. Он говорил по-английски почти без акцента, выговаривая каждое слово с такой тщательностью, что оно становилось похоже на ограненный камень. – Идите вверх по лестнице. Леди ждет.

Он отступил, пропуская ее, и Джоан вошла.

Внутри дома пахло, как на конюшне. Прежде чем Джоан успела остановить себя, она подняла руку и прикрыла нос. Вонь стояла сильная. Джоан привыкла ухаживать за лошадьми, но здесь это было так неожиданно. Дверь закрылась за ее спиной, и во внезапно наступившей темноте она практически ничего не могла разглядеть. Потом ей показалось, что сзади раздался смешок старика, сухой и хриплый. Она посмотрела на своего провожатого, но его лица было не разглядеть. Он не двигался и больше ничего не сказал, но она заметила отблеск его внимательных глаз. Засуетившаяся и неуклюжая, как ребенок, Джоан прошла через прихожую к каменной лестнице и стала подниматься.

На полпути наверх лестница делала поворот. Свет скудно проникал через открытое окно, освещая корку из слежавшихся катышков козьего или овечьего помета и рассыпанное сено. Джоан в замешательстве нахмурилась. В конце лестницы было всего две комнаты, по одной с каждой стороны небольшой площадки. Здесь девушка остановилась, но через мгновение справа от нее послышался голос:

– Эй, кто там, не робейте. Я здесь. Простите, что не встаю, но, как видите, я не могу.

Голос был резкий, с капризными нотками, и чистота выговора неопровержимо выдавала уроженку «Ближних графств»[7], что заставило сердце Джоан снова учащенно забиться. Она не могла удержаться от улыбки: на мгновение ей захотелось рассмеяться. Девушка пошла на голос и оказалась в квадратной комнате с белыми стенами и низкими арочными окнами в передней стене, закрытыми деревянными ставнями. Было открыто только одно окно, которое выходило на зады дома, на отвесную скалу, и свет из него мягко растекался по комнате. Еще она заметила старинный черный велосипед, прислоненный к изножью узкой кровати, которая оказалась аккуратно застелена. Выцветшее одеяло было плотно заправлено под матрас. По обе стороны от кровати высились большие пальмы в кадках, а на полу поблескивал затейливый металлический фонарь. Еще в комнате стояли аккуратный письменный стол и длинный книжный шкаф, верхние полки которого были пусты – все книги находились на высоте четырех футов или меньше, а те, которым внизу не хватило места, просто высились горой на полу. Два деревянных стула были придвинуты к красному честерфильдовскому дивану[8], стоящему на тканом ковре в центре комнаты, а у дивана весь пол был усеян большими стопками арабских и английских журналов, нависающих над проходом. Две белоснежные борзые-салюки спали в гнезде, устроенном из одеял у задней стены. Они так переплелись между собой, что ноги, уши и хвосты у них казались общими. Одна из них приоткрыла янтарный глаз, чтобы посмотреть на Джоан, потом снова закрыла, и пару секунд их нежное посапывание было единственным звуком в комнате. Запах псины примешивался к общему зловонию. Инкрустированный деревянный сундук служил кофейным столиком, а рядом с ним стояло старомодное инвалидное кресло на колесиках, сделанное из ротанга. В нем-то и восседала Мод Виллет Викери. Джоан старалась не разглядывать ее слишком явно. Девушку охватило тревожное ощущение нереальности происходящего: перед ней была героиня ее мечтаний и казалось невероятным, что она принадлежит этому миру. Первое, на что Джоан обратила внимание, – это миниатюрность Мод. Та выглядела почти девочкой. Старомодная, с высокой талией, юбка обтягивала худые колени, острые локти буквально выпирали из длинных рукавов блузки в мелкую складку со стоячим воротничком. Лодыжки и ступни, упиравшиеся в подножку кресла, были почти кукольными. Мод носила толстые чулки, несмотря на жару. Ее прямые стального цвета волосы были стянуты в тяжелый узел на затылке, на худом, со впалыми щеками лице выдавались широкие скулы. Впрочем, уже через несколько секунд ее лицо стало таким, какое Джоан помнила по фотографиям, сделанным, когда Мод была молодой. Гостья тут же узнала острый взгляд ясных серо-голубых глаз и крючковатый, похожий на клюв нос. Все это Джоан рассмотрела, стоя у двери: она держалась на почтительном расстоянии от хозяйки, не желая над ней нависать.

– Подойдите поближе, я не кусаюсь, – подозвала ее Мод. Джоан послушно шагнула вперед. Ее ноги подняли с ковра облачко пыли. Мод, прищурившись, осмотрела гостью. – Слушайте, а вы не слишком высокая? Нет, пожалуй, не очень. Мне все кажутся высокими… Абдулла! – крикнула она вдруг, наклонившись в сторону двери. Джоан чуть не подпрыгнула. – Чая, Абдулла! – добавила она, хотя ответа на ее зов не последовало.

Она повернулась к Джоан и пожала плечами:

– Я знаю, он меня слышит. У него уши, как у летучей мыши, у этого старика, – пояснила она.

Повисла пауза.

– Очень приятно познакомиться с вами, мисс Викери, – сказала Джоан. – Это огромное удовольствие. Просто немыслимо! Я была вашей поклонницей в течение… – Она умолкла на полуслове, когда в комнату спокойно вошла газель.

Джоан уставилась на нее в изумлении. Животное помедлило, а потом, словно приветствуя, посмотрело на нее своими влажными глазами, обведенными яркими черными и белыми полосами, похожими на цирковой грим, потом осторожно вздохнуло и двинулось к Мод, чтобы обнюхать ее пальцы. Пожилая дама улыбнулась.

– Ах ты, ненасытное создание! Ты получишь финики, когда их будем есть мы. Когда Абдулла их принесет, не раньше, – сказала она.

– У вас есть газель, – произнесла Джоан и подумала, что ее замечание звучит глупо.

– Да, есть. Я нашла эту красавицу на базаре, мясник готовился ее разделать. Абдулла хотел приготовить ужин, но посмотри на эту божественную мордашку! Кто бы мог устоять? А какие у нее смешные большие уши! Она выглядела такой несчастной, и мысль о том, чтобы ее съесть, показалась невыносимой. – Мод печально взглянула на Джоан. – Проявила слабость, я знаю.

– А разве женщинам разрешается ходить на базар? – растерянно спросила Джоан.

– Конечно нет, – согласилась Мод, поглаживая завитки шерсти между глазами газели и не предлагая никаких дальнейших объяснений.

Золотистая шкура животного выглядела мягкой, как шелк.

– Ну тогда это объясняет… – Джоан прикусила язык, пожалев о своей неделикатности.

Мод быстро подняла глаза:

– Навоз? Да. Кажется, запах здесь неприятный? Что ж, приношу извинения. Я так привыкла к нему, что даже не замечаю. Мне удается властвовать в этой комнате, но я почти не контролирую того, что происходит в остальной части дома. Придется поговорить с Абдуллой.

– Извините мою бестактность, мисс Викери, – сказала Джоан.

Мод отмахнулась от нее крохотной ручкой:

– Мы с вами поладим куда лучше, если вы станете говорить все, что у вас на уме. Я поступала так всегда. Это экономит уйму времени.

– А собаки на нее не охотятся? – кивнула Джоан в сторону спящих борзых.

– Да вы только посмотрите на них! Они давно ни за кем не гоняются. Псы были далеко не первой молодости, когда их подарил мне этот хитрый старик, бен-Химьяр. Повелитель Зеленой Горы. Вам бы понравился такой сомнительный комплимент? А еще у меня когда-то был орикс[9]. Личный подарок султана Теймура бен-Фейсала[10], он его мне прислал после того, как я выразила сожаление, что мне ни разу не удалось подстрелить орикса ни в одном из моих путешествий. Думаю, предполагалось, что я его застрелю, однако мне показалось очень уж неспортивным прикончить животное, привязанное к столбу. Он был и вправду совсем дикий, так что пришлось держать его на улице. А какие у него были рога! Такими недолго и убить. Но вскоре он сбежал, этот мой орикс. Больше никогда его не видела. Пришлось соврать султану, что я его застрелила и съела, да еще расписать, какой он был вкусный. Даже купила вот это в подтверждение моих слов. – Она указала на пару темных остроконечных рогов, висящих на стене. – Напрасно. Сомневаюсь, чтобы он вообще хоть раз вспомнил, что подарил мне эту тварь.

– Я читала, что вы водили дружбу с султаном Теймуром.

– И с его отцом[11] тоже. Ну, знаете… – сказала Мод туманно. – В ту пору, когда… я была, так сказать, в новинку. Ему всегда нравились новые игрушки. Впрочем, это свойственно всем мужчинам.

Молча вошел высокий старик-слуга – тот, который открыл Джоан дверь. У него в руках был поднос с оловянным чайничком и маленькими стаканчиками, миской с финиками и сахарницей. Он медленно нагнулся, бесшумно поставил поднос на сундук и налил чая, не дожидаясь, когда его попросят.

– Ты помнишь, Абдулла, того орикса, которого мне подарил султан Теймур? – спросила его Мод.

– Да, госпожа. Помню.

– А как я его назвала? Не забыл?

– Вы назвали его Снежком, госпожа, – ответил Абдулла, ставя стакан с чаем так, чтобы хозяйка могла дотянуться до него рукой.

– Снежок! Точно. Очень оригинально… – вздохнула Мод. – Его шкура была белей снега… Конечно, с финиками лучше всего пить кофе, но мой желудок его теперь не принимает. Напомните-ка мне ваше имя, юная леди…

– Я Джоан Сибрук, мисс Викери.

– Да, конечно. Та, которая написала все эти письма. Целая уйма писем. Лавина… Спасибо, Абдулла… Интересно, что приключилось со Снежком? Возможно, орикс вернулся в пустыню, но я сомневаюсь. Хотя наверняка он рвался туда, как и я. И мне, и ему лучше на воле, в пустыне. Мы с ним пара. А чего хотите вы, мисс Сибрук? – Внезапно Мод сделалась раздражительной, почти сердитой. Она разгладила на себе юбку, затем сложила руки. – Из всех ваших писем я так и не смогла этого понять.

В этот момент Абдулла вышел из комнаты, и Джоан почувствовала, как по ней скользнул его взгляд. Она не смогла удержаться, чтобы не посмотреть ему вслед. Он двигался невероятно грациозно.

– Знаете, я… – проговорила она рассеянно.

– Притягивает взгляд, не правда ли? – отозвалась Мод, не сводя с Джоан проницательных глаз.

– Ваш слуга и вправду производит сильное впечатление.

– О, он мне не слуга, мисс Сибрук. Он мой раб. Я им владею. Я купила его на торгах, в пещере, что в холмах вблизи Низвы[12]. Ну, что вы думаете об этом?

– Я слышала, что подобное здесь еще практикуется, – проговорила Джоан осторожно.

Эта женщина, ее постаревший кумир, поставила ее в тупик, она не могла ни угадать ее настроения, ни понять ее нрава. Мод с разочарованным видом откинулась на спинку кресла:

– Что ж… Видно, мне надо приложить больше усилий, если я хочу вас шокировать, мисс Сибрук.

– Уверена, будь у меня возможность как следует об этом поразмыслить, я была бы шокирована, мисс Викери. Просто я еще не вполне оправилась после встречи с газелью.

Наступила пауза. Глаза Мод сузились, а затем она улыбнулась быстрой ехидной улыбкой.

– Ха! – сказала она вместо того, чтобы рассмеяться. – Хорошая девочка. Вы не слишком вежливы, это мне нравится.

Джоан села на уголок красного дивана рядом с письменным столом. Они пили чай с сахаром и перечной мятой и ели финики. Снаружи доносилось цоканье ослиных копыт и шлепанье ног в кожаных сандалиях. Свет становился все более мягким, и несколько мух с жужжанием описывали по комнате ленивые круги. Пауза, длящаяся с тех пор, как Мод спросила Джоан, чего она хочет, слишком затянулась, чтобы отвечать, и девушка в ожидании нового вопроса позволила взгляду блуждать по комнате. Мод медленно жевала финик. Ее глаза были устремлены куда-то вдаль, но она снова выглядела спокойной, почти отрешенной. На столе стоял палисандровый лоток для письменных принадлежностей, и в нем не было ничего, кроме кольца – небольшого, но богато украшенного, с витой оловянной полосой и крупным, едва ограненным ярко-синим камнем.

– Какой интересный перстень! – восхитилась Джоан, наклоняясь к нему. – Как этот камень…

– Не трогайте! – резко предостерегла Мод, оборвав ее на полуслове.

– Нет-нет, я… – отрицательно качнула головой Джоан: она и не думала дотрагиваться до перстня.

– Не прикасайтесь к кольцу! – повторила хозяйка.

Взгляд Мод метал молнии, и Джоан поняла, что он устремлен на кольцо, а не на нее.

Девушка сложила руки на коленях и стала придумывать способ сменить тему. Спросить что-нибудь о кольце она больше не осмеливалась.

– Этот дом вам подарил султан Теймур, мисс Викери? После того, как прислал вам орикса? – спросила она.

Мод моргнула несколько раз, а потом ответила, как будто ничего не случилось:

– Конечно нет. Я купила его, причем очень дорого. Отец Теймура Фейсал дал мне разрешение жить в Омане до конца моих дней, и это было весьма великодушно. Мне думается, что я такая одна в своем роде. Единственная европейка, которая живет здесь просто потому, что мне это нравится, а не потому, что мой муж чиновник или торговец. Нынешний султан Саид[13] приходится Фейсалу внуком. Каждый раз, когда один из здешних правителей умирает, я начинаю тревожиться, не вышлет ли меня его наследник, но до сих пор все обходилось. Этот Саид, он такой же консервативный, как весь их род, но у него есть свои странности – как у тех американских миссионеров, например. Понятия не имею, почему он позволяет им оставаться. Милые люди, но круглые дураки. Они, кажется, и в самом деле думают, что могут обратить арабов в христианство. Но зато у них единственная больница во всей стране. – Мод указала пальцем на Джоан. – Мисс Сибрук, тут надо беречься тифа… и туберкулеза. Молоко здесь так и кишит туберкулезными палочками. Сперва его надо как следует прокипятить, а уже потом наливать себе в кофе. Когда я получила разрешение поселиться в Маскате, этот старый дом оказался единственным, который мне удалось купить. Лучшие дома мне продавать отказывались. Видите ли, думаю, губернатор Маската хотел, чтобы я знала свое место. Вы с ним знакомы? С Саидом Шахабом? Страшный человек. Живет в Салале и почти не подчиняется султану Саиду. Он позаботился, чтобы мне оказали честь, но не слишком большую.

Джоан слегка улыбнулась:

– Правительство здесь, похоже, не дает никому спуску.

– Вот именно. И напрашивается вопрос: как вам удалось получить разрешение приехать, мисс Сибрук? Оман не то место, где радушно принимают иностранных гостей или любопытствующих особ. Никогда здесь такого не было. – С этими словами Мод подала финик газели, которая деликатно взяла лакомство у нее из рук.

– Видите ли… – начала Джоан смущенно. – Мой отец учился в школе с нынешним вазиром, министром иностранных дел султана, что сильно нам помогло. Мы гостим у него в представительстве – мой жених Рори и я.

– Этот пост до сих пор называют «вазир»? То есть «визирь»? Как странно! А между тем, полагаю, Оман все еще британский протекторат, не так ли? Даже если его больше не называют именно так. Теперь ведь никто не хочет показать себя колонизаторами.

– И, кроме того, последние шесть месяцев здесь служит мой брат Даниэль. Он офицер и прикомандирован к вооруженным силам султана, то есть ВСС. Мне разрешили выходить в город и навещать его.

– Но на самом деле вы ведь приехали не за этим?

– Нет. В общем… Я просто… – Джоан замолчала, и внезапно на нее накатило отчаяние. Она чувствовала, как хватается за нечто ускользающее.

Правда состояла в том, что она не знала, как выразить словами свою потребность увидеть Аравию. Это чувство укоренилось в ней так давно, что она перестала воспринимать его критически, и когда Даниэля послали в Оман, Роберт Гибсон стал вазиром, а Джоан получила от отца в наследство немного денег, оказалось, что все складывается так, чтобы в конце концов привести ее сюда. Да, в Оман – аравийское захолустье, но все-таки аравийское. И ей казалось после смерти отца – она это чувствовала, что какая-то его часть тоже здесь побывает. Потребовался почти год после его кончины, чтобы немного утихло горе, парализующее волю. А потом возникла идея поездки, и как только решение было принято, девушка уже твердо знала, что ничто ее не остановит.

О том, как она намерена потратить свое небольшое наследство, труднее всего было сказать Олив, ее матери. Джоан специально дождалась, пока Олив не примется готовить, прежде чем завести речь о путешествии. Это занятие доставляло ей самое большое удовольствие.

– Разве не достаточно того, что в это забытое богом место занесло одного моего ребенка? – спросила Олив, держа в руке большой нож, к лезвию которого прилипли кубики сала от бекона, и в ее голосе прозвучала та дрожь, которой Джоан всегда боялась больше всего. – Тебе это не по плечу, моя маленькая Джоан. И как можно оставить меня совершенно одну? – Она достала мятый носовой платок из кармана передника и принялась с силой тереть им глаза, так что горло Джоан сдавило удушающее чувство вины, которое было ей слишком хорошо знакомо. Оно нарастало и нарастало, делая поездку ее, и только ее решением. Олив выглядела несчастной, уязвленной, легкоранимой. – Твой отец никогда туда не ездил, сама знаешь.

Джоан действительно это знала. К своему огромному удивлению, она выяснила, как только стала достаточно взрослой, чтобы понимать подобные вещи, что ее отец никогда не путешествовал дальше Франции. Несмотря на все его сказки, несмотря на все его мечты, энтузиазм и далеко идущие планы. Но он мечтал, чтобы Джоан путешествовала, это она знала. Он хотел, чтобы она осуществила хотя бы некоторые свои мечты. А Джоан всегда мечтала об Аравии. Воображение рисовало его широко раскрытые глаза, и она слышала, как у нее в голове звучит голос отца. «Земля Синдбада-морехода и царицы Савской, ладана, джиннов и исполнения желаний!» Всегда нарочно приукрашивая. Всегда готовый принести волшебство и чудо в ее мир.

Джоан попыталась как-то справиться с этим чувством отчаяния, но ее встреча с Мод Викери вообще пошла не так, как она себе представляла и как надеялась.

– Вы были моей героиней с самого детства, мисс Викери. Я хочу отправиться в пустыню, как это делали вы. В Руб-эль-Хали – в «Пустое Место». В самую большую песчаную пустыню в мире… Я знаю, сейчас она уже не так безлюдна, как раньше, но бóльшая ее часть осталась нетронутой. Я хочу поехать в замок Джабрин[14], осмотреть его и, если получится, сделать зарисовки. Я археолог, – возможно, вы знаете из моих писем? Ну почти. На самом деле мне еще не доводилось принимать участие в экспедициях, но у меня есть диплом. Пока что я просто подала заявку на должность в местном музее. Очень незначительную должность, конечно. Работа начинается с нового года. Разумеется, в случае, если меня утвердят, а это непременно должно произойти, если здесь мне удастся заняться исследованиями. И я очень этого хочу… – Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, но Мод смотрела на нее недружелюбно, поэтому девушка придержала язык.

– Прекрасный длинный список желаний, мисс Сибрук. – Мод уставила на Джоан палец с ребристым и потемневшим ногтем. – Но вы ведь еще дитя, как я погляжу.

– Мне почти столько же лет, сколько исполнилось вам, когда вы пересекли пустыню в первый раз. Мне двадцать шесть.

Мод невольно выдохнула:

– Вы кажетесь моложе. Но как бы то ни было, я боюсь, что это пустые фантазии. Вы хотите пойти по моим стопам, но что хорошего это вам принесет? Пустыня – это не исследование. И не приключение. А вам, я думаю, хочется приключений? Вы должны найти собственный путь – вы должны его найти, и совершенно самостоятельно. Сами всего добиться. Султан Саид пересек «Пустое Место» несколько лет назад – на автомобиле. Там больше не осталось тайн. – В ее словах прозвучала горечь. Она наклонилась вперед, медленно, пристально глядя на собеседницу, дрожа от прилагаемого при этом усилия. – Вы должны быть первой. Иначе дело того не стоит.

– Но суть же не в этом! Вы не были первой, кто пересек Руб-эль-Хали. До вас это удавалось и другим, но то, что вы сделали, до сих пор имеет значение. Пустыня огромна… И замок Джабрин еще не исследовал никто из европейцев, а тем более археологов. Даже на картах его местоположение обозначено не вполне точно. Но вы побывали там, правда? Вы его видели?

– Развалины, где кишат змеи, – махнула рукой Мод и похлопала по своей одежде, словно что-то ища. Она хмурилась и была возбуждена. – Замок даже не так стар, как вы думаете. Ему всего несколько сот лет. И найти его не составляет труда. Езжайте на Бахлу[15], а затем поверните налево.

– Но ходят слухи, что там спрятаны величайшие сокровища…

– Не глупите. Ни один араб никогда не бросит свои сокровища. Вы слишком легковерны. Можно подумать, что вы из семьи бедуинов. Это они вечно одержимы идеей найти клад. Россказни о том, что люди пустыни ценят воду, а не золото, – это сплошные враки. Они ценят воду, гостеприимство, пастбища для скота, оружие и золото, вот что они ценят. – Перечисляя, она загибала пальцы. – Там нет спрятанных сокровищ, мисс Сибрук.

– Но разве это место само по себе не сокровище?

– А как вы рассчитываете туда добраться? Иностранцам не разрешают ездить на восток от представительства в Маскате или за пределы города, в горы, не говоря уже о пустыне… Так было всегда. Султан Саид очень скрытный человек, и эта скрытность распространяется на всю его страну. И поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве сейчас не идет что-то вроде войны?[16] – почти прокричала Мод, хотя Джоан не могла понять, что ее рассердило.

Девушка нервно отхлебнула чая.

– Не такая уж на самом деле и война… – пробормотала она. – Ее и сравнить нельзя с настоящей войной. Например, с мировой. Мистер Гибсон называет ее «мятежом». А потом, все происходит только в горах, разве не так?

Мод на мгновение уставилась на нее, затем снова подалась вперед и наставила на Джоан корявый палец:

– Вы, мисс Сибрук, туристка. Не более того.

Они просидели еще какое-то время, ощущая неловкость, потом подбородок Мод коснулся ее груди. Она молчала, а Джоан была смущена. Явился Абдулла, чтобы унести чайный поднос, и кивнул Джоан.

– Пойдемте, – тихо произнес он с лестничной площадки. – Госпожа не привыкла принимать гостей. Теперь ей нужно отдохнуть.

Джоан с чувством благодарности последовала за стариком. Абдулла выпустил ее из дома, не сказав больше ни слова, но внимательно ее оглядывая. Так или иначе, Джоан чувствовала, что ее оценивают. И ей казалось, что экзамен она провалила. Солнце уже скатилось к горизонту, но небо оставалось светлым, и пушки еще не стреляли. Это была целая церемония, состоящая из беспорядочной пальбы, которая означала, что ночной комендантский час наступил.

Джоан надела шляпу и вскоре дошла до главных ворот, где застенчиво улыбнулась стражам, когда те слегка кивнули ей и произнесли несколько приветственных слов на ломаном английском.

Пройдя еще немного вглубь города, девушка остановилась. Она не получила приглашения еще раз посетить дом Мод Викери. Разочарование, о котором предупреждал Рори, не покидало ее, но она была разочарована скорее собой, чем Мод. Состарившаяся исследовательница пустынь славилась трудным характером – даже в молодости ее часто обвиняли в упрямстве, бестактности, а подчас и в грубости, переходящей границы допустимого. Обо всем этом говорилось в ее трудах, в ее биографиях и в опубликованных письмах. Джоан знала об этом и была готова сражаться, будучи уверена, что победит. Она была убеждена, что Мод сумеет распознать родную душу. Но Джоан не сказала того, что нужно было сказать. Она не покорила Мод своей искренностью. На самом деле она вообще не произвела на нее никакого впечатления. То, что Мод с презрением наклеила на нее ярлык туристки, так больно уязвило потому, что знаменитая путешественница оказалась не слишком далека от истины.

Сгущались сумерки. Грустная и взволнованная, Джоан села на ступеньку и принялась смотреть на прохожих. Они спешили поскорее пройти в город или выйти из него прежде, чем ворота будут заперты на ночь. Оманки арабского происхождения шли в черных одеяниях и никабах. Женщины из белуджей[17], приехавшие с принадлежащей султану территории в Северном Пакистане, лиц не закрывали и были одеты ярко, напоминая экзотические цветы. В толпе выделялись также лица индийцев, персов и чернокожих рабов, таких как Абдулла. Казалось, в Маскате живет больше чужаков, чем собственно оманцев. Вечер в Омане наступает рано, около шести. Но даже вечернее солнце палило немилосердно, и сорокаградусная жара казалась невыносимой после холодной и дождливой погоды, выдавшейся в тот год в Англии. Рори особенно страдал от местного климата. Со щек не сходил лихорадочный румянец, он то и дело зевал. Зима ему подходила гораздо больше – холодная, ветреная британская зима, тогда его румянец мог сойти за признак здоровья, а не болезненности. Они прибыли в Маскат всего три дня назад: сначала рейс Британской корпорации зарубежных авиалиний[18] в Каир – для Джоан это был первый в жизни полет, – затем стыковочный рейс в Салалу и медленное плавание на пыхтящем пароходике вдоль побережья.

– Ну, я уже не надеялся, что мы доберемся. Ведь ты знаешь, что говорят об этой авиакомпании? Лучше путешествовать на верблюде, чем на ее самолетах.

Джоан помнила этот анекдот, но улыбнулась, чтобы доставить удовольствие жениху. А ей перелет показался просто волшебным. В маленьком иллюминаторе самолета, когда он шел на посадку в Каире, внизу промелькнули пирамиды, и сердце девушки пронзила сладкая дрожь.

Они еще не успели повидаться с братом Джоан, Даниэлем, на военной базе Бейт-аль-Фаладж[19] в Матрахе[20], сразу за мысом, недалеко от Маската. Можно было нанять лодку, чтобы добраться туда по воде, или проехать по грунтовой дороге, которая взбиралась вверх по каменистому склону, но в любом случае приходилось ждать, когда Даниэль вернется на базу. Его командир передал им, что брат Джоан в настоящее время находится в одном из внутренних районов, руководя горными разведывательными патрулями. Даниэль объяснил ситуацию с мятежом в письме, посланном сестре, после того, как та написала ему и сообщила, что планирует посетить Маскат. Это была основная, но не единственная причина, по которой он пытался убедить ее отказаться от поездки. В письме говорилось:

Хотя Великобритания в течение длительного времени признавала султана в качестве правителя как Маската, так и Омана, традиционно султан правил Маскатом и побережьем и позволял имаму править «Оманом», то есть внутренними районами – пустынями и горами. Они хорошо ладили в течение многих поколений, но потом речь зашла о нефти в пустыне, и султан начал укреплять там свой суверенитет. Возникла какая-то серьезная заваруха, но небольшая наша поддержка в пятьдесят пятом году заставила имама Галиба отказаться от своих прав. Он скоро вернулся вместе со своим братом Талибом, который спровоцировал его на новый мятеж. Сейчас они отступили и скрываются в горах со всеми своими людьми, и султан не успокоится, пока мы не разгоним их всех. Так что время сейчас тревожное, моя милая Джоан, и не слишком подходящее для того, чтобы приехать сюда на отдых. Боюсь, я даже не смогу увидеться с вами, – наверное, меня не будет на базе. Может, тебе лучше поехать в какое-нибудь другое место? Или приезжайте в следующем году, когда все закончится, если вы непременно хотите здесь побывать.

Мысль о войне напугала Джоан, и письмо брата чуть не заставило отказаться от поездки. Оно пробудило потаенные чувства, которые жили в ней с детства, – чувства малодушного страха и вечной боязливости, какой-то внутренней нервозности, с которыми она не могла совладать. Но когда она написала Роберту Гибсону, старому другу отца, он заверил ее, что ситуация выправилась и теперь едва ли может называться войной, а также что в Маскате все спокойно. Кроме того, Даниэля уж точно не пошлют куда-то далеко от столицы, раз военные действия закончились. И самое главное, Джоан больше некуда было ехать. Рори тоже был очень настроен присоединиться к ней, и, когда они наконец получили официальное разрешение, Джоан не хотела ждать ни дня. Жизнь в Англии после смерти отца превратилась в унылое существование. Боль внезапной утраты, хоть и немного утихла, сменилась постоянными вялостью и грустью, из-за которых она все делала через силу. Поездка в Маскат была единственным, что она могла придумать, чтобы возродиться к жизни, а кроме того, ей отчаянно хотелось увидеть брата.

Тут зарокотали барабаны и раздался пушечный выстрел, за которым прогремел еще один рокочущий залп, похожий на раскат грома, – это эхо орудийной пальбы отразилось от скал. Джоан взяла свой керосиновый фонарь – закон требовал, чтобы после начала комендантского часа все ходили с фонарем, – открыла его дверцу и полезла в сумку за спичками. Ей следовало поскорее вернуться. Женщинам не полагалось находиться вне дома после наступления темноты, даже при наличии предписанного правилами фонаря. Но она помедлила еще немного, прислушиваясь к слабому шипению пламени фонаря в тиши улицы и глядя на видневшиеся в полумраке ворота Маската, чтобы вспомнить, где она находится, и снова воспринять окружающее как чудо. Было просто невероятно, что ее занесло так далеко от дома, в совершенно незнакомое место. Казалось таким странным, что она уехала дальше, чем это когда-либо удавалось ее родителям. Джоан очутилась в месте своей мечты, и она постарается извлечь из этого максимум, даже если ее ожидания придется подкорректировать. Ее отец часто предостерегал против того, чтобы заранее составлять себе представление о человеке или месте. «Подожди и посмотри, с чем ты столкнешься на самом деле. Не подходи ко всему со своей меркой». Она встала, вдохнула теплый воздух, и две белые, почти светящиеся чайки бесшумно проплыли у нее над головой, когда она наконец отправилась домой по вечернему Маскату.

Британское представительство занимало одно из самых больших зданий в Маскате, находящееся на побережье в дальнем восточном конце города, рядом с таможней и пустующим дворцом султана. Султан Саид предпочитал жить в Салале, в нескольких стах миль к юго-западу отсюда. Вот уже несколько лет, как он не приезжал в Маскат. Обширное, светлое и квадратное здание представительства имело два высоких этажа с зубчатым верхом и крытой галереей по всему фасаду. Из отдельно расположенных комнат для гостей, которые были отведены для Джоан и Рори, открывался вид на подковообразную гавань. Ее сверкающие зеленые воды кишели лодками, а крутые скалы, стеной высящиеся вокруг, были испещрены надписями с названиями судов, сделанными на протяжении столетий членами их экипажей. Это султан называл своей гостевой книгой.

Вход в гавань охраняли два форта, построенные в XVII веке вторгшимися в страну португальцами, – Мерани, с которого стреляли сигнальные пушки, и Джалали, в котором была устроена тюрьма. Массивный и неприступный, Джалали высился на служившей ему основанием выступающей из моря скале, как огромный, присосавшийся к ней моллюск, и неясные очертания форта, доступ в который был возможен лишь по одной-единственной вырубленной в камне лестнице, казалось, нависали над представительством. В первую ночь их приезда Джоан стояла у окна, смотрела на несколько огоньков, горящих внутри этого форта, и думала, что те лишь подчеркивали непроглядную темноту вокруг. Ей казалось, что до нее доносятся миазмы человеческих страданий, приносимые ночным ветром. Один из слуг сказал, что иногда можно услышать, как узники звенят там своими цепями.

Когда Джоан подошла к представительству, Юнион Джек[21] безвольно свисал с флагштока, но тут с моря подул ветер, он и другие флаги, вывешенные на растяжках, захлопали, издавая звук, напоминающий потрескивание пламени. Джоан подошла к главной двери, и один из слуг впустил ее, отвесив дежурный поклон. Джоан задула фонарь и передала его слуге, после чего сняла шляпу и пробежала пальцами по волосам. Молодой человек уставился на нее, и Джоан одарила его гордой улыбкой. Она не привыкла к тому, чтобы ей помогали слуги, и не знала, как с ними разговаривать.

– Добрый вечер, Амит[22], – сказала Джоан, постаравшаяся из вежливости запомнить его имя. – Будьте добры, пожалуйста, принесите наверх лимонад. Вас это не затруднит?

– Лимонад, мэм-сагиб[23], – эхом отозвался тот, поняв только относящееся к делу слово.

Джоан пересекла холл и поднялась по лестнице. Внутри здания царили полумрак и гулкое эхо. Клерки и секретари, которые занимали офисы в течение дня, печатая и перекладывая бумаги, закончили работу и ушли домой. Остались те немногие, кто здесь жил. Джоан захотелось, чтобы вокруг было побольше шума, заполняющего пространство. Представительство напоминало их дом после смерти отца – было так тихо, что начинало не хватать воздуха.

Спальня Рори находилась в верхней части здания, тогда как комната Джоан располагалась внизу, соседствуя с апартаментами пригласившего их «вазира», что не оставляло никаких шансов на недозволенные визиты после отбоя. Рори на ее стук не отозвался, поэтому она пошла по коридору к маленькой ванной комнате в самом его конце, удостоверилась, что вокруг нет никого, кто бы мог ее увидеть, и постучала.

– Джоан? – донесся через дверь голос Рори, и она вошла.

Он, откинувшись, лежал в ванне. Его глаза были закрыты, темные кудри влажны, а между средним и указательным пальцем левой руки дымилась сигарета. Джоан знала, что вода окажется прохладной, температуры тела: это была попытка справиться с жарой. Если бы принять ванну собралась она, то заперла бы дверь. Рори еще никогда не видел ее раздетой, но ее вид его тела совсем не смущал. Возможно, потому, что ей однажды довелось набирать ему ванну, когда он впервые остался у них дома на ночь, – тогда Рори исполнилось всего одиннадцать. А может, потому, что он вовсе не стеснялся своей наготы, хотя они договорились не спать вместе, пока не поженятся. Голым Рори чувствовал себя совершенно естественно. Они часто шутили по этому поводу, притом что во всех других отношениях он был застенчивым и неуверенным в себе. И ей хотелось тоже свыкнуться с его обнаженным телом.

Джоан подошла к Рори, взяла сигарету, стряхнула пепел в окно, а потом сделала долгую затяжку. Сквозь дым ее жених стал туманным и серым. Ее мать терпеть не могла, когда Джоан курила, и она редко брала сигарету – только когда это было необходимо, чтобы почувствовать себя сильнее и решительнее.

– Не засни и не утони, ладно, дорогой? И не сожги дом, – сказала она и улыбнулась, когда Рори приоткрыл один глаз.

– Я не спал, просто дал отдых глазам и наслаждался, а сжигать я ничего не собираюсь. И как все прошло?

Он повернул к ней голову и забрал сигарету, когда Джоан ее протянула. Она поцеловала его влажный лоб, почувствовав при этом вкус мыла и жесткой ключевой воды Маската. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, а не обвела губы языком. Они соблюдали осторожность и пили только кипяченую воду, но очень уж захотелось его поцеловать.

– Как прошло? Непросто…

Она вернулась к окну и облокотилась на подоконник. Небо было розовато-лиловым, и море, казалось, прятало в себе последние осколки света.

– Непросто? Тьфу, это значит – не так, как ты надеялась?

– Да, я полагаю, ты прав.

Джоан разочарованно вздохнула, остро переживая неудачу. Туристка. Она не чувствовала себя готовой сказать Рори, какую презрительную характеристику дала ей Мод.

– И вообще она кажется старше своих лет. Похоже, она была… в некотором замешательстве. А потом уснула.

– Сколько ей?

– Семьдесят шесть. – Джоан знала это точно. Ей было даже известно, что Мод Викери родилась 25 мая 1882 года. Девушка знала, кто ее родители и где ее героиня получила образование. Знала про то, какой диплом та получила в Оксфорде, про ее путешествия и книги. Про все малоизвестные детали жизни. Но не про то, как с ней нужно разговаривать, подумала она с сожалением. Мягкая, тихая печаль вернулась. Джоан принялась кусать ноготь на большом пальце. Это была детская дурная привычка, она всегда так делала, пытаясь найти внутри некую заветную искру. – Ты бы слышал, как она говорит… Такой выговор. Как в высших слоях. Мама бы очень впечатлилась, если б услышала.

– Иди сюда. – Рори встал, вода стекала с него. Он бросил сигарету в ванну, вылез и завернулся в льняное полотенце, обмотав его вокруг бедер. – Подойди и обними меня. Ведь эта история тебя огорчила?

Джоан кивнула, и он обнял ее, прижав щекой к влажным волосам на груди, погрузив в облако своего чудесного запаха. В такой физической близости, пока еще непривычной, даже запретной, удивительно сочетались успокоение и опасность.

– Я все исправлю, – сказала она приглушенным голосом.

– Конечно. – Он приподнял ее подбородок и слегка поцеловал. Скромное, но ласковое прикосновение нераскрытых губ. – У тебя всегда все получается.

– Тебе нужно одеться до коктейля, Рори.

Джоан отвернулась, пока он вытирался, и принялась крутить на пальце обручальное кольцо. Оно принадлежало бабушке Рори – квадратный топаз и два крошечных бриллианта на потертом золотом ободке – и подходило ей идеально, как будто было сделано на заказ.

Пост министра иностранных дел на протяжении многих поколений занимал британец – с тех самых пор, как на рубеже XIX–XX веков были подписаны первые договоры между Англией и султанатом. Задачей этого чиновника, известного как вазир, было направлять султана во всех вопросах внешних связей и торговли, консультировать и советовать, но не распоряжаться. И конечно, от него требовалось держать британское правительство в курсе всего происходящего. Обед подавался в представительстве ровно в восемь, но они собрались в четверть восьмого на галерее второго этажа, где вазир Роберт Гибсон налил им щедрые порции джина с тоником. Галерея представляла собой огромное пространство, где в горшках росли шестифутовые олеандры, утопающие в розовых цветах, и фиолетовые бугенвиллеи ниспадали застывшими потоками с покатой крыши. Отсюда открывался вид на запретную территорию, границу которой никто из них не мог пересечь без особого султанского разрешения: на востоке, за городом, за мысом Рас-аль-Хадд[24], берег поворачивал на юг и тянулся на сотни миль, до самого Адена[25] вблизи пролива Баб-эль-Мандеб[26], ведущего в Красное море. Горы и пустыня, сухая пыль. Просоленная морскими ветрами прибрежная равнина, куда каждый год ненадолго приходят муссоны[27] и где тогда расцветают цветы и растет трава. Земля с древней душой, такой чужой и странной, что Джоан чувствовала, как алчет ее, глядя на страну, простирающуюся за парапетом галереи. Алчет познать ее и не готова смириться с мыслью, что, возможно, этого никогда не случится. Она взглянула на Рори, который болтал с хозяевами. На нем был летний костюм, волосы зачесаны назад и уложены. Она улыбнулась. Он удивил ее, когда так легко согласился поехать с ней в Аравию. «Аравия? Звучит потрясающе». Он знал, как долго она грезила о том, чтобы совершить подобное путешествие, и какой несбыточной казалась ее мечта до самого последнего момента. Потом они шутили, что медовый месяц обычно бывает после свадьбы, но у них все выйдет по-другому. Рори работал на своего отца. Его семья владела в течение нескольких поколений скромными аукционными залами. Они продавали немодную мебель и неуклюжие серебряные изделия, перекочевавшие к ним из гостиных умерших родственников их клиентов, поэтому молодому человеку было несложно получить отпуск. А Джоан не работала вообще. Ее уволили с должности секретаря в типографии за месяц до поездки за то, что ее неоднократно ловили за чтением книг, когда ей полагалось печатать счета-фактуры. После увольнения они с матерью жили на скудную вдовью пенсию, и одним из возражений Олив против того, чтобы потратить наследство на дальнее путешествие, была дороговизна этой затеи. «Выбросить на какую-то глупость деньги, которых на полгода хватило бы нам двоим и на еду, и на отопление!» Всякий раз вспоминая, как пугали ее мать пришедшие по почте счета, на которых зловещими красными буквами было написано «срочно оплатить», Джоан чувствовала себя виноватой. Прежде всеми семейными финансами заведовал отец. Олив сосредоточенно изучала цифры, словно боясь в чем-нибудь ошибиться, и ее пишущее перо с трепетом парило над чековой книжкой. Но какой бы неблагоразумной ни казалась ее поездка, Джоан знала, что она необходима. Рори как-то раз спросил, чем ее привлекает Аравия. Почему из всех мест в мире, где она не была, ей так хочется побывать именно там. Это было шесть лет назад, еще до того, как у них начался роман. Рори заглянул в их тесную гостиную, чтобы посидеть с Джоан, пока Даниэль переодевался перед вечеринкой. Она читала «Южные ворота Аравии» Фреи Старк[28], в то время как злобные порывы ветра бросали в окно капли британского дождя, а в воздухе витали ароматы уксуса и горчицы. На кухне, где мама укупоривала в бутылки чатни[29], который они вместе с ней готовили все утро, запах стоял такой резкий, что было трудно дышать. Когда Джоан не работала в школе верховой езды, где помогала ухаживать за лошадьми ради выпадавших иногда на ее долю бесплатных уроков, она все время читала об Аравии. В ее комнате висели портрет Т. Э. Лоуренса[30] и портреты живущих в пустыне шейхов, найденные в старых книгах, вместо вырезок из журналов с фотографиями Джонни Рэя[31], которыми были увешаны стены спален у обыкновенных девушек. Но когда Рори спросил ее, почему она так хочет в Аравию, ей пришлось подумать, прежде чем ответить. Все началось, конечно, с отца, который читал ей сказки из «Тысячи и одной ночи», но в этот дождливый день, казалось, ей было легче рассказать Рори об Аладдине. Это был конь, подобного которому Джоан никогда не видела. Она и другие чумазые девчонки, работавшие в конюшне, стояли, разинув рот в благоговейном восторге, когда он с цоканьем вышел из трейлера на двор. Ах, как дрожала от напряжения каждая его мышца и как высоко он взмахивал хвостом, осматриваясь вокруг! Маленькие копытца, казалось, приплясывали на бетонной дорожке. Хозяйка, надменная девушка по имени Аннабель, с самого начала дала понять, что конюшни Бродбрук годятся только на время, пока она не найдет для своей лошади более подходящее место, где меньше колючей проволоки и не валяется шпагат от рулонов с сеном. И где будет не так много луж и малорослых, но кусачих пони.

Аладдин был огненно-гнедой масти. У него были длинная грива и белая полоса на морде, словно высеченной резцом скульптора, а также изогнутые полумесяцем уши, которые почти соприкасались кончиками, когда он их поднимал. Он был, безусловно, самым великолепным созданием, которое Джоан доводилось видеть, и когда Аннабель сказала, что он чистокровный арабский скакун, девушка поняла, что Аравия не должна обмануть ее ожиданий. Она представлялась местом, где можно скакать прямо на мерцающий вдали горизонт, а не плестись рысью кругами по мокрому двору, видя перед собой круп передней лошади. Местом, где кожи касается шелк, а не влажный колючий джемпер. Где нет ни грязи, ни дождя, ни давящего серого неба и сонных предместий. Местом чистым, теплым, красивым, полностью и всецело иным, не таким, как жизнь, которую она вела до сих пор. И только тут Джоан ясно поняла, как сильно ей хочется, чтобы ее жизнь изменилась.

Громкий смех Роберта Гибсона оторвал ее от мыслей о прошлом. По его просьбе Джоан в этот вечер сняла слаксы, которые предпочитала носить, и переоделась в простое льняное платье с зеленым пластиковым поясом. Ее кожаные сандалии с толстым ремешком и пряжкой напоминали ей о школьных годах. Их никак нельзя было назвать элегантными, но мать выбрала их для нее в качестве подарка в дорогу, и она не решилась протестовать. Здесь, в Омане, они, однако, пришлись к месту и выглядели не такими неказистыми. А кроме того, она всегда чувствовала себя школьницей рядом с человеком, которого привыкла называть «дядя Бобби». Роберт Гибсон был крупный мужчина и всегда выглядел безупречно. В его внешности проскальзывало что-то львиное. У него были светло-зеленые глаза и экстравагантные светлые усы, загибающиеся к самым ноздрям широкого носа, который почти не сужался к переносице. Поредевшие и поседевшие волосы он гладко зачесывал назад. Единственная причина, по которой он не стал ее крестным отцом, состояла в том, что Дэвид Сибрук был ярый атеист и вообще не захотел, чтобы Джоан и Даниэля крестили. Роберт имел привычку встать рядом с Джоан, положить огромную ручищу ей на плечи и сжимать их, пока та не чувствовала, что ее суставы вот-вот заскрипят в знак протеста. Он проделал это в тот же вечер, когда они встретились вновь. Самое раннее воспоминание Джоан о нем было связано как раз с такими объятиями и с тем, как она тогда испугалась. Ей исполнилось всего пять лет, а отец только посмеялся над возмущенным выражением ее лица. Если Роберт выпивал до этого три рюмки или больше, он, стиснув ей плечи, выпрямлялся в полный рост, и тогда ноги Джоан отрывались от пола. Такое обращение больше подходило ребенку, чем взрослой девушке, но ей оно все равно нравилось. Ей нравилось думать, что после смерти отца в мире все же сохранилась его частичка. Возможно, что-то осталось в прахе, который мать держала на каминной полке у себя дома, в сентиментальной эбонитовой урне со свечами по обеим сторонам, но там не было его сущности, его души. И потому ей казалось, будто душа эта продолжает жить в его старом друге Роберте и в его грубых объятиях.

Жена Роберта, Мэриан, была высокой и широкоплечей, с волевым лицом, которое портили лошадиные зубы. Она неизменно собирала свои светлые волосы на затылке, перевязав их цветной лентой, красила губы розовой помадой и носила обувь, по практичности ничем не уступающую сандалиям Джоан. Эта почтенная дама всегда вела себя настолько безупречно, что Джоан иногда забывала о ее присутствии. Они взяли наполненные до краев бокалы у Роберта, который передавал их своими огромными ручищами с преувеличенной осторожностью, чтобы не расплескать содержимое, после чего уселись в ротанговые кресла.

– Чин-чин[32], – сказал Роберт, поднимая бокал. За пределами пространства, освещенного слабым электрическим светом, льющимся с галереи, царили темно-синие сумерки, еще не превратившиеся в непроглядную черную темноту. Внизу в гавани море казалось кротким и сонным, и тихий шелест прибоя создавал постоянный фон. Первый глоток джина заставил Джоан слегка вздрогнуть, и ее язык онемел. Затем пить стало легко. Мэриан пила большими глотками, и было видно, как расслабляются ее плечи. – Теперь, Джоан, давай послушаем, какова из себя великая Мод Викери? – спросил Роберт.

– Ну… – Джоан замолчала, прикидывая, что стоит говорить, а что нет. – Она очень миниатюрна. Самая маленькая женщина из всех, какую я когда-либо видела. Раздражительная. И пожалуй, эксцентричная. Но уверена, не менее великая от этого. – Она сделала еще один глоток джина, чтобы заполнить паузу.

– Но это же далеко не все, верно? – Голос Роберта звучал недоверчиво. – Джоан, мы от тебя только и слышали: Мод Викери то, Мод Викери се, с самого дня твоего приезда! А теперь, после встречи с ней, все, что ты можешь сказать, – это что она маленькая и злая? – Он засмеялся.

– Какой у нее дом? – спросила Мэриан.

– Не такой великолепный, каким я его себе представляла… Ну, вообще-то, на самом деле там грязно. – Джоан сделала еще глоток джина. Напиток быстро приникал в ее кровь, согревая и придавая смелости. – У нее есть ручная газель и две салюки, а еще… По правде сказать, там везде было очень много навоза.

– Ах, боже мой, правда? – отозвалась Мэриан. – Конечно, у нее должен быть кто-то, кто убирается в доме. Никто на свете не держит газелей в качестве домашних животных. Разве такое бывает?

– И у нее есть раб, – продолжила Джоан.

– Неужели? – Светлые брови Роберта поднялись. – Ну, рабство здесь не совсем такое, каким мы его себе представляем. Во всяком случае, в наше время. Те рабы, которые здесь еще остались, как правило, родились таковыми и зачастую становятся кем-то вроде членов семьи. Но в следующий раз, когда ты туда пойдешь, скажи тому парню, что стоит ему прийти сюда и коснуться флагштока во дворе представительства, как он станет свободным человеком. Таков закон.

– Что ж, Мод не встает с инвалидного кресла и остановить его вряд ли сможет.

– Ох, бедняжка, – рассеянно проговорила Мэриан.

– Я не знал, что она в таком положении, – сказал Роберт. – Возможно, я должен сообщить об этом султану. Насколько мне известно, в свое время он проявлял к ней интерес. С другой стороны, может, мне и не следует вмешиваться. Эта женщина определенно ценит независимость. Она неизменно отвергала все приглашения отобедать, которые я ей посылал, и все, которые посылал мой предшественник.

– Да, похоже, она не слишком общительна, – согласилась Джоан.

Когда они поднялись с кресел, чтобы отправиться к столу, Роберт пошел рядом с Джоан и слегка коснулся ее руки, чтобы привлечь внимание. Несмотря на свой рост или, возможно, благодаря ему, он был очень деликатен, хотя от него и разило цитронелловым маслом, отпугивающим комаров[33].

– Моя дорогая девочка, – мягко проговорил он. – Не хочу растравлять твою рану, но не могу не спросить, как ты справляешься. Вы были так близки с нашим дорогим Дэвидом. Прошлый год наверняка стал для тебя очень тяжелым.

– Да. – Мысли Джоан мгновенно обратились к ее горю. Оно походило на плотный комок в животе, который никуда не девался и не уменьшался. Она и теперь его ощущала. Комок имел все те же размер и форму, как и спустя неделю после смерти отца, когда до нее наконец дошло, что самого родного человека больше нет рядом. Она думала об этом факте как о некоем препятствии, которое надо научиться обходить, и обнаружила, что это можно сделать, если сосредоточить мысли на других вещах. Она научилась делать это так ловко, что иногда забывала о своем горе, пока память об отце вновь не заявляла о себе внезапным приступом боли. Джоан слегка пожала плечами, чувствуя, что ей будет трудно объяснить все это. – Пожалуй, со мной все в порядке, – сказала она. – Но я по нему ужасно скучаю. Нам всем его не хватает. Увы, человеку приходится…

– Сматываться? – добродушно улыбнулся Роберт. Это было одно из любимых словечек отца.

– А есть выбор? – спросила Джоан и подумала о матери, в которой со смертью мужа что-то сломалось и которая, похоже, до сих пор не пришла в себя. – А еще выяснилось, – продолжила она, – что мне становится легче, когда я пытаюсь представить, каких поступков ждал бы от нас папа.

– Да, это правильно. Действуй в том же духе. А как мама? В тебе есть немалая доля жизнестойкости твоего отца, а вот Олив, боюсь, ее не хватает.

– Да. Она до сих пор сама не своя. – Вот все, что нашла сказать Джоан.

Перед ее мысленным взором встала вымученная улыбка матери, бледный знак былого стоицизма, появившаяся на ее лице, когда Джоан собрала вещи, чтобы ехать в Маскат. Джоан, как ни старалась, не могла избавиться от легкого раздражения, смешанного с чувством вины. Горе матери начинало казаться ей цепями, приковывающими Джоан к дому и к детству, в то время как ей открывал объятия весь мир. Роберт потрепал ее по плечу своей ручищей.

– Время – великий целитель, но такая потеря не может не оставить глубокий рубец. Единственное, что можно сделать, – это попытаться помочь ей. И простить за все, – сказал он.

Джоан с тревогой взглянула на него. Ей показалось, будто он прочитал ее мысли. Его взгляд был твердым и понимающим, но в нем не было осуждения. Джоан почувствовала, что краснеет.

– Да. Конечно, – сказала она.

– Ты совершенно права. И вообще у тебя на носу свадьба, и мы должны утешаться, вспоминая твоего отца и то, каким он был. Я когда-нибудь рассказывал, как в школе мы с ним однажды пробрались в директорский винный погреб?

– Да, – сказала Джоан, улыбаясь. – Но расскажи еще раз.

За обедом речь снова зашла о Мод, и когда все стали говорить о ее былой славе, Джоан начала забывать, какой странной и неловкой вышла их встреча, и вспомнила, какую важную роль Мод всегда играла в ее жизни. Она впервые узнала о ней, прочтя короткую главу в книге о женщинах-первопроходцах. Там мисс Викери упоминалась наряду с Гертрудой Белл[34], Амелией Эдвардс[35] и Александрой Давид-Неель[36]. Внимание Джоан привлекли фотографии Мод. Маленькая некрасивая женщина с крючковатым носом и страстным выражением лица, с явным нетерпением позировавшая для студийного фотопортрета. С юных лет Мод Викери в одиночку путешествовала по самым диким уголкам Ближнего Востока в поисках памятников древних цивилизаций. Она опубликовала книги о своих путешествиях и стала признанным авторитетом в своей области, а также получила признание как переводчик с персидского и арабского языков. Она была первой женщиной, которая пересекла аравийскую пустыню Руб-эль-Хали, причем по самому трудному маршруту, какой можно себе представить, пройдя через дюны Урук-аль-Шайба. Но ее достижения были забыты потому, что она следовала с отставанием в несколько недель по пятам своего друга и соперника Натаниэля Эллиота, которому достались лавры первопроходца. В конце концов, он был мужчина, и славы ему хватило на всю жизнь. После того как он буквально в последнюю минуту вырвал у нее победу, имя Мод Викери пребывало в безвестности в течение нескольких лет. Наконец она снова появилась в Маскате и опубликовала свои переводы классической персидской поэзии. Она ничего не написала о том, как пересекала пустыню, за исключением небольшой статьи для Королевского географического общества, опубликованной через много лет после этого события. Джоан даже хотела спросить у Мод, почему та не написала книгу о своем величайшем путешествии. А еще хотелось услышать о том, каково быть женщиной в мужском мире, да еще в эпоху, когда это ощущалось гораздо острее, чем теперь. И выведать, как Мод удалось убедить бедуинов взять ее в пустыню. Она так много о чем хотела узнать, но не смогла…

Джоан съела порцию бараньих отбивных и недоваренного картофеля, а-ля английское блюдо, название которого не переводится на арабский, и решила, что должна выбирать. Или поражение и разочарование, ненастоящая европейская еда и жизнь вблизи представительства под крылышком у дяди Бобби – а до недавнего времени она, наверное, выбрала бы именно это, – или нечто совершенно другое. «Будь храброй», – сказал бы ей отец. Он говорил эти слова, когда она в первый раз пошла в школу, и потом, когда она не захотела идти к кому-то на день рождения, и когда ее перевели на более высокого пони во время уроков верховой езды, и когда она уехала из дома, чтобы учиться в университете. «Будь храброй». Это звучало всякий раз, когда она боялась перемен, боялась идти вперед. Она снова наведается к Мод. Возможно, через день или два, чтобы не показаться слишком назойливой. Она вернется и попробует снова. Джоан чувствовала, что должна это сделать, если хочет что-то изменить. Изменить отношение к жизни. Изменить жизнь. Последние клочья уныния развеялись, как предрассветный туман.

Роберт прервал ее мысли, постучав кончиком ножа по краю тарелки.

– Кстати, моя маленькая Джоан, сегодня я узнал новости, которые могут тебя заинтересовать.

– Да?

– Да. Похоже, твой брат вернулся на базу. Мы можем вместе навестить его завтра, если захочешь. – На его губах заиграла довольная улыбка.

– Ты получил от него весточку? И ждал, пока подадут десерт, чтобы мне об этом сказать? Ты злой человек!

– Ну, я не хотел, чтобы волнение испортило тебе аппетит.

– Дядя Бобби, мне уже не двенадцать.

– Значит, ты не рада? Как жаль!

– О, прекрати. Конечно рада! Это замечательная новость. И мы пойдем завтра. Обещаешь?

Она не могла удержаться от улыбки, хотя в сердце зародилось какое-то беспокойство, от которого по коже пошли мурашки.

Рори под столом сжал ее руку. Он знал, как много значит для нее брат, в особенности сейчас. Знал, как она боялась долгих отлучек Даниэля с базы и опасностей, с которыми он сталкивался по долгу службы. Даниэль поступил в Сандхерст[37] в возрасте восемнадцати лет и прямо оттуда отправился в Малайю бороться с коммунистами[38], где и оставался, пока его не послали на Суэцкую войну[39] в пятьдесят шестом году, а потом в Оман в пятьдесят седьмом. Джоан и родители были рады узнать, что его перевели не в столь отдаленное место, но все-таки волновались. Для Джоан он всегда служил невообразимо далеко, и даже Рори не знал о ее снах, в которых Даниэль то погибал от пулевого ранения, то подрывался на мине, то попадал под колеса джипа. Не знал Рори и того, что, когда Джоан просыпалась от этих кошмаров, боль, ими вызванная, длилась наяву и была самым пугающим чувством на свете.

– Обещания не нужны, мы пойдем обязательно, – сказал Роберт. – У меня с утра встречи, но потом мы отправимся на обед. Еда в офицерской столовой просто чудо как хороша. Деликатесы, которые здесь нельзя себе и представить. – Роберт грустно поковырял вилкой лежащую у него на тарелке недоваренную картофелину. – Мэриан, тебе, право, следует оставить попытки превратить здешнюю кухню в паб «Собака и утка» в Патни[40]. Все равно ничего не получится.

– Мне уже так надоели все эти специи… Весь здешний вкус, – произнесла Мэриан тусклым голосом.

– Я готова даже на хлеб и воду в офицерской столовой, если только там будет Дэн, – сказала Джоан.

– Кто бы сомневался. Мы все на это готовы, – погладила ее по руке Мэриан.

Ее глаза немного покраснели, как и щеки. В целом же создавалось впечатление, что у нее сильно размазалась помада, поскольку все лицо порозовело ей в тон. Казалось, эта женщина была вся на поверхности, но Джоан вдруг стало интересно, что именно скрывается за внешним лоском и что заставляет ее пить джин такими большими глотками. Джоан подозревала, что виной этому скука.

– Бедный Дэн, – сказала она. – Я собираюсь стиснуть брата в объятиях на глазах других офицеров, и за такое представление они будут потом его дразнить. Но я все равно это сделаю.

Она и Рори остались на галерее и после того, как Роберт с Мэриан ушли. Слуга оставался у двери, приглядывая за ними, словно дуэнья, хотя они тактично сидели на противоположных концах дивана. С потолка свисали тусклые электрические лампочки, которые помигивали и светили неровным светом, повинуясь капризам генератора. На всякий случай перед ними на столе стояла керосиновая лампа. Представительство было построено в стиле, типичном для Омана: помещения располагались квадратом вокруг центрального пространства, в котором тепло поднималось наверх и рассеивалось, так что внизу было довольно прохладно. Обстановка, однако, была чисто английской. У себя на родине Джоан часто видела похожие восточные ковры, уставленные полированной довоенной мебелью из красного дерева. В углу находился бар, замаскированный под огромный глобус. Имелись также не слишком лестные портреты королевы Елизаветы[41] и принца Филиппа[42], а также старого и нового султанов, обрамленные висящими на стенах ружьями. Возможно, оманскими, церемониально-бутофорскими, но впечатление они производили все равно внушительное. Диваны были фирмы «Эрколь»[43]. Кровать и платяной шкаф в комнате Джоаны – фирмы «Уаринг и Гиллоу»[44]. Если бы не высокие белые стены, керосиновые лампы и воздух, напоенный чудесными ароматами, она могла бы подумать, что находится в Бедфорде. Джоан вдруг почувствовала, как сильно ее зовут места, куда нельзя поехать, которые находятся далеко, почти за пределами досягаемости, и у нее возникло саднящее чувство, будто она недостаточно старается туда попасть. С наступлением вечерней прохлады Рори воспрянул. Он перестал лосниться от пота, и его кожа утратила восковой оттенок, хотя темные круги под глазами еще не прошли. Чтобы лучше спать ночью, он весь день отказывался от крепкого оманского кофе, хотя очень его любил.

– Надеюсь, сегодня ночью ты отдохнешь как следует, Рори, – сказала Джоан.

Она хотела взять его за руку, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться. Ощущение его широкой, твердой ладони под пальцами мгновенно успокаивало. Все равно как держаться за перила, стоя наверху крутой лестницы. Они встречались уже пять лет и два года были помолвлены – достаточно долго для того, чтобы подобные отношения стали восприниматься как нечто постоянное, а не просто прелюдия к дальнейшему. Время от времени Джоан выражала недовольство из-за того, что свадьба то и дело откладывалась, и начинала переживать по этому поводу, но докопаться до истинной причины было непросто. На самом деле ей не очень-то хотелось копать слишком глубоко, чтобы ненароком не узнать истину, которая могла ей не понравиться.

– Будет хорошо, если ты сегодня вообще сумеешь уснуть. Тебе, должно быть, отчаянно хочется, чтобы завтра наступило поскорей, – сказал он.

– Да, – улыбнулась она. – Мне действительно трудно ждать. Милый Дэн… Он будет в военной форме, подтянутый и решительный. И страшно рассердится, когда его сестра станет слишком бурно выражать восторг, но я ничего не смогу с собой поделать.

– От тебя Дэн едва ли ждет чего-то иного. Но он, скорей всего, будет усталым: не забудь, он вернулся с трудного задания.

– Знаю, – отозвалась Джоан, уязвленная тем, что он ей об этом напомнил. – Знаю прекрасно. Но мы не виделись пять месяцев. Пять месяцев! Это слишком долго.

– Ну, по крайней мере, хоть эта встреча тебя не разочарует, – улыбнулся Рори.

– Да, мой Даниэль никогда меня не разочаровывает, – сказала Джоан и только во время наступившей паузы осознала, что ее слова могут быть истолкованы как упрек, высказывать который она вовсе не собиралась. Или думала, что не собиралась. Рори потянулся вперед за своей чашкой, хотя уже допил чай, а Джоан молча сидела, парализованная нерешительностью, не зная, должна ли она его ободрить, или ей лучше не заострять внимания на вырвавшихся словах. В конце концов Рори вздохнул и встал.

– Ну, раньше ляжешь, раньше наступит завтра. Это как с Рождеством, – заметил он, снова улыбаясь, и только на самом дне его глаз еще оставалась затаенная обида.

С чувством облегчения Джоан тоже поднялась. Мечты об Аравии еще не утратили своего блеска, еще не успели потускнеть, и воплощение их было так близко, стоило лишь протянуть руку. Она чувствовала близость брата. Он был жив и здоров, и она позволила себе порадоваться этому, хотя ее по-прежнему снедало беспокойство. Тем более ей необходимо было кое-что спросить у Даниэля, хоть она этого и страшилась.

Линдхерст, Гемпшир, 1890 год

[45]

Чего Мод действительно не могла выносить, так это мерного, гулкого тиканья часов. Девочка забиралась в самые дальние уголки Марш-Хауса – начиная со сводчатых винных погребов до каморок под самой крышей, где жили слуги, – но он преследовал ее и там. Это напоминание о времени, которое может ускоряться и становиться зловеще-тягучим и медленным, прерывало ее игры и фантазии свербящим напоминанием о фортепианных гаммах и бесконечных уроках математики. Так было и в тот день. Тиканье делало тяжелым сам воздух. От него все зудело, словно от комариных укусов, которые никак не пройдут. Время от времени она сердито дергала одежду там, где та врезалась в подмышки и тянула в области плеч. Наступил июнь, но на улице понурое серое небо истекало дождем. Дождь не прекращался с самого завтрака. Окна были закрыты, так что запахи тостов и копченой рыбы задерживались на лестнице и в зале. Все было хмурым и тихим. Мод не велели выходить на улицу, даже играть в оранжереях или кататься на пони. То и дело она слышала в мокрых кустах сирени трескучие крики дрозда, пытающегося внести в происходящее хоть одну радостную ноту, но это, казалось, только делало тишину внутри дома еще более удручающей.

Отец уехал в Лондон. По каким-то важным делам в Министерстве иностранных дел – Мод не знала, каким именно. А мать сидела в гостиной и вышивала по шелку. Мод полагала, что должны быть дни, когда мать не вышивает, но не могла припомнить, когда это было в последний раз. Важность новостей, значительность того или иного гостя, тяжесть провинностей ребенка – все это измерялось тем, отложит ради этого Антуанетта Викери свои иглы и пяльцы или нет. Глаза Антуанетты были так часто устремлены на рукоделие, что их прямой взгляд казался чем-то поразительным. Эти глаза тревожили Мод: ей хотелось одновременно как следует рассмотреть их и спрятаться от них. Они были похожи на отполированные самоцветы или на что-то блеснувшее на дне каменистого водоема. Они казались красивыми, но странными. Их взгляд всегда был мимолетным, но они порождали у Мод тревожное ощущение, что она и ее мать сделаны из совершенно разного материала. Иногда девочка медлила на пороге комнаты, в которой находилась Антуанетта, нервно теребя пальцы, мучилась от необходимости как-то обратить на себя внимание, но все равно не решалась выдать себя хотя бы одним звуком.

В восемь лет Мод все еще была ростом с шестилетнего ребенка, что было удобно для пряток, но совсем не так удобно для лазанья по деревьям и уж вовсе не годилось для того, чтобы ее принимали всерьез братья, Фрэнсис и Джон, которые были старше ее на четыре года и на пять лет соответственно. Они называли ее Малявкой и любили класть предметы так, чтобы Мод не могла до них дотянуться, или начинали перебрасываться ими над ее головой, а также поднимали девочку на плечи и крутили, пока та не позеленеет. «Ты ведь не станешь плакать, правда, Малявка?» Если отец случайно это слышал, то говорил: «Ерунда, Мод сильней, чем вы оба», и от этих слов все в ней трепетало. В тот самый день мальчики возвращались домой из школы на все лето, и Мод едва могла сдержать волнение. Их скорое прибытие, так же как тишина и дождь, заставляли время тянуться особенно медленно. Мод стала нервничать. После долгой разлуки она всегда стеснялась и боялась встречи с Джоном и Фрэнсисом. Их лица заметно менялись за время семестра, и братья успевали подрасти, так что сперва они казались ей незнакомыми парнями, а вовсе не близкими родственниками. Это обычно длилось недолго – в течение получаса или около того. Вскоре они опять принимались дергать Мод за косички, прятать ее обувь и вообще вести себя совершенно нормально.

В четверть третьего Мод услышала, как Торп выехал на двуколке, чтобы встретить ребят с поезда. Сердце у нее екнуло, и она подбежала к окну в коридоре, чтобы посмотреть, как он и двуколка исчезают у ворот под ивами, свесившими свои промокшие ветви почти до самой земли. Мод было интересно, как быстро сумеет сад поглотить их Марш-Хаус. И как скоро сам дом попадет во власть вторгшихся в него деревьев и лоз, окажется скрыт в них и забыт – как, верно, будут забыты и она сама, и все в нем. Понадобится довольно долгое время, решила она. Дом очень большой. Цоканье копыт и стук колес двуколки вскоре затихли. Затем, пребывая в растерянности и не зная, чем заняться в ближайшие минут сорок, пока Торп не вернется, Мод быстро прорепетировала, как она встретит мальчиков. Она решила стоять у подножия лестницы с книгой в руке и с невозмутимым лицом так, чтобы портреты предков взирали на нее сверху со стен. Мод может изобразить рассеянную улыбку, как у взрослой, будто она забыла, что они должны приехать, и ни капельки не волнуется и не боится.

Затем Мод пошла в библиотеку, взяла со стола отца номер «Фортнайтли ревью»[46] и поднялась по лесенке на узкую антресоль, которая тянулась по трем сторонам зала. В одном из углов лежала плоская старая подушка, на которой Мод часто пристраивалась почитать. Шлепнувшись на нее, она чихнула от поднявшейся пыли и заглушила тиканье часов, напевая мелодию «Зеленые рукава»[47], которой преподаватель игры на фортепиано упорно пытался ее научить. Мод стала раздумывать над причиной своего волнения; по словам отца, это был лучший способ справиться с нервами, когда те шалят, и была достаточно честна с собой, чтобы признать, чего она боится больше всего в связи с приездом мальчиков. Теперь начнется обратный отсчет времени до их отъезда, когда Мод снова останется одна. Эта мысль так ей не понравилась, что она с отчаянием сжала руки в кулаки – с такой силой, что ногти больно вонзились в ладони. Покусывая ноготь большого пальца, она открыла «Фортнайтли ревью» и сосредоточилась на чтении. Ее отец одобрительно относился к тому, что она читает о вещах, которые выше ее понимания, поэтому Мод с удовольствием занималась этим в его отсутствие. Иногда ей требовалось держать под рукой открытый словарь, но, однажды узнав слово, она его уже не забывала. То же самое было с французским, немецким и латынью, и она не могла понять, почему ее братья так мучатся со спряжениями глаголов. «Из всех мест в мире, – читала она, – Маскат, хоть и лежит на берегу Индийского океана, имеет репутацию самого жаркого и защищен от прохладных ветров скалистыми горами вулканического происхождения, лишенными какой-либо растительности…» В этой статье было много странно звучащих имен и названий, а также слов, которые требовали пояснения, таких как автократический и автохтонный. Она читала о женщинах в масках и многолюдных базарах, изобилующих странными людьми и необычными вещами. Читала об экзотических болезнях и спрашивала себя, на что они могут быть похожи и как пахнут – все эти подкожные гвинейские черви[48], лихорадка залива[49] и пупочный абсцесс[50]. Постепенно, пока она читала, тиканье смолкло. Дождь прекратился, и она перестала ощущать запах копченой рыбы. Вместо этого появились ароматы розового масла, фимиама, зловоние пропитанной кровью колоды мясника в жарком, пыльном месте. Девочка была настолько поглощена своим занятием, что звук хлопнувшей входной двери заставил ее сердце бешено забиться. Братья вернулись, и она упустила шанс встретить их в надлежащей позе у подножия лестницы. Ее охватила паника, и от чувства разочарования сжалось горло. Мод подождала, напрягая слух, когда мальчики протопают в гостиную поздороваться с Антуанеттой. Вот они с грохотом взбегают по главной лестнице, а затем врываются в кухню – вечно голодные, нетерпеливые. Они, похоже, производили больше шума, чем на это способны два отдельно взятых ребенка. Затем она разобрала, хоть и с трудом, хриплый смех кухарки – та любила мальчиков за нахальство и хороший аппетит, хотя и напускала на себя сердитый вид. Читать Мод больше не могла. Она уставилась на страницу, слушала и ждала, надеясь, что братья разыщут ее, а не исчезнут в бильярдной или останутся сидеть с матерью, чтобы наперебой рассказывать ей обо всем, что видели, слышали или делали, и строить планы на каникулы, что было совершенно бессмысленно, поскольку они знали, что решения все равно откладывались до возвращения отца. Но чем бы они ни занялись, они не пошли искать младшую сестру. Мод терпеть не могла жалеть себя. Она презирала такое занятие и вместо этого предпочитала прикусывать нижнюю губу, пока та не начинала распухать и во рту не появлялся привкус крови, после чего ей приходила в голову мысль, что это занятие, пожалуй, лучше прекратить. Минуты шли и превратились в длинные, мучительные полчаса, после чего Мод решила остаться на антресоли навсегда, так как она слишком зла и обижена, чтобы когда-нибудь сойти вниз и напомнить Джону и Фрэнсису о своем существовании.

Спустя некоторое время она услышала, как горничная Клара зовет ее к чаю. Желудок заурчал в ответ, но она все еще не могла спуститься. Она устала сидеть на полу, левая нога затекла, и в ней покалывало, но страдалица лишь прижалась спиной к полкам, лелея уязвленное самолюбие. Возможно, она больше никогда не увидит братьев. Бедняжка попыталась представить себе выход из положения: она станет полностью их игнорировать, проявляя к ним совершенное равнодушие, раз они ведут себя с ней именно так. Это нетрудно – в этот миг она ненавидела их обоих. Правда, летние каникулы будут долгими, скучными и одинокими, если она не станет играть с братьями или если они откажут ей в праве принимать участие в их приключениях. Отчаяние заставило ее снова прикусить губу, но тут дверь библиотеки, издав тихий стон, открылась, и затворницу посетила надежда. Она взяла журнал и уткнулась в него. Щеки ее запылали, когда раздались скрип лесенки и шаги по антресоли. Кто-то наконец пришел, чтобы вызволить ее из одиночества, и знал, где искать. Ей отчаянно хотелось узнать, кто это. Фрэнсис, ее младший брат, или Джон, старший. Но не могла же она просто вот так взять и взглянуть. По какой-то причине, которая была слишком сложна для ее понимания, она не решалась этого сделать.

Рядом с ней с легким вздохом сел мальчик, уперев свое колено в ее. Уголком глаза она увидела длинные черные носки, испачканные пылью, фланелевые школьные брюки, серые и короткие, и обшарпанные туфли. Ей было незачем разглядывать пришедшего дальше: она поняла, что это не один из ее братьев. Натаниэль Эллиот, которому было двенадцать лет, столько же, сколько Фрэнсису, сильно отличался от мальчиков из семьи Викери. Он был сыном старого друга ее отца, полковника Генри Томаса Эллиота, которого убили в Африке тамошние дикари, голые и с ужасными копьями. Этот факт показался Мод настолько интересным, что она почти не задумывалась о трагизме и ужасе этого страшного преступления. Мать Натаниэля отличалась слабым здоровьем и удалилась в Ниццу, желая его поправить. Встречи Натаниэля с матерью были, как правило, весьма короткими. Когда он приезжал к ней, она кормила сына омарами, устрицами, поила шампанским и позволяла засиживаться едва ли не до утра со своими друзьями, которые пили, курили и играли в карты. Потом, через несколько дней, она заявляла, что он ее утомил, и отправляла обратно в Англию. У него была тетка в Лондоне, но он часто гостил в Марш-Хаусе, вместо того чтобы ее обременять или слоняться по пустым коридорам закрытой на лето школы. Мод никогда не знала, что Натаниэль проведет у них каникулы, пока он не входил в дом. Когда мальчик появлялся у них после визита к матери, у него были воспалены глаза, он страдал одышкой и без конца обо всем спорил. Когда же он приезжал сразу после школы, он был спокойнее и выглядел здоровым, но вел себя много тише, надолго уходя в себя.

Рядом с ним Мод почувствовала себя спокойно. Натаниэль ничего не был ей должен, как и она ему. Они подпадали под действие правил приличия, потому что не были родственниками. Он мог считаться скорей ее другом, хоть и не слишком близким, поскольку четыре года разницы казались почти непреодолимой пропастью, и, в конце концов, он был мальчиком. От него слегка пахло гуталином, несвежими носками и ментолом.

Последовала пауза, после которой Мод сказала:

– Тебе лучше не опаздывать к чаю, а то мои братья все съедят.

Девочка произнесла это, по-прежнему не поднимая глаз от журнала, поэтому ей пришло в голову, что теперь она может на него украдкой взглянуть и рассмотреть получше. Натаниэль уступал ростом ее братьям. Он был худым и гибким, и его ступни казались слишком большими для остальной части тела, потому что голени были такими тощими, что напоминали бритвенные лезвия. Лицо у него было бледное и невзрачное, с тонкими чертами, причем особенно узким был нос, но в глазах таилась особая проницательность, отличавшая его от прочих людей, способность увидеть больше и дать прочесть меньше. И они были темно-карие, под цвет волос.

– Привет, Мод, – сказал он.

– Привет.

– Я так и думал, что найду тебя здесь уткнувшейся в книгу. Или в очень серьезный журнал.

Он щелкнул по углу страницы. Мод пожала плечами.

– Больше сегодня заняться нечем, – сказала она беззаботным тоном.

– Ты не хочешь поздороваться с Джоном и Фрэнсисом? – спросил он; Мод снова пожала плечами, не вполне доверяя собственному голосу. – А кроме того, ты так же рискуешь пропустить чай, как и я. А к нему будут пышки. – (Вся странность ее положения снова удивила Мод, и журнал, который она держала, качнулся, прежде чем она смогла совладать с дрожью в руках. Она чувствовала на себе испытующий взгляд Натаниэля и ощущала легкую озадаченность собеседника.) – И о чем ты, собственно говоря, читаешь?

– О британском протекторате Оман и Маскат, – надменно ответила Мод.

– Черт возьми! – усмехнулся он. – Звучит ужасно скучно.

– На самом деле ты совершенно не прав. Это одно из самых жарких мест на земле, и там полно средневековых правителей, и мудрецов, и, кстати, негодяев. Все женщины там должны носить маски, потому что они очень красивые и никому не разрешается на них смотреть. А жители там мореходы, как Синдбад, и султан может скормить тебя ручному льву, если захочет, и только невероятно храбрые люди могут исследовать эту страну, ведь все мужчины в ней носят кинжалы и не замедлят зарезать за малейшую обиду, и там повсюду болезни, и волки, и леопарды.

Мод глубоко вздохнула в конце этой тирады и увидела, что Натаниэль улыбается.

– Ну хорошо. Беру свои слова обратно. Звучит вовсе не скучно, – согласился он.

Ее братья ни за что не признали бы своего поражения. Они заявили бы, что у нее потрясающее воображение и она молодец, что сочиняет такие истории. Его одобрение помогло ей выпустить пар.

– Вообще-то, я туда поеду и все увижу сама. Как только стану достаточно взрослой. Я побываю везде, в самых далеких краях, – сказала она.

Там, где нет тиканья часов и глаз-самоцветов ее матери. Мысль была соблазнительной, интересной.

– Но ты же девочка, Мод. Разве тебе не хочется выйти замуж, как это делают все девушки?

– Нет! Я никогда не выйду замуж. – Брак означал тиканье часов и сидение за пяльцами. В восемь лет Мод это прекрасно знала. – Я собираюсь объехать весь мир. Вот увидишь. – Он посмотрел на нее скептически, хотя противоречить не стал. И вдруг ей понадобилось, чтобы он ей поверил. А еще ей хотелось поверить самой. – Я это сделаю, не сомневайся, – проговорила она снова, готовая заплакать.

– Ну тогда ладно, – сказал Натаниэль. – Так и быть, расскажу тебе мой секрет. Не возражаешь?

– И в чем он состоит?

– Я собираюсь сделать то же самое. Я хочу стать путешественником-исследователем. – Он понизил голос и наклонился к ней. Скрытность его взгляда исчезла, и Мод увидела, что он верит в то, о чем говорит. Она увидела родственную душу. Внезапно она почувствовала легкость и готовность пуститься в путь. Это принесло радость и счастье. – Мы в школе проходили по истории Льюиса и Кларка[51], и я все понял. Я собираюсь стать так же знаменит, как они, и организую экспедиции, столь же долгие и опасные. Но не думаю, что стоит начинать с голодовки, не так ли? Пойдем, – сказал он, вставая и поправляя одежду.

Мод вскочила на ноги. Он не протянул ей руку, чтобы помочь встать. Даже в таких малозаметных, тонких деталях он относился к ней как к равной. И то, что он позвал ее к чаю, позволило ей с легкостью пойти с ним. Она как ни в чем не бывало поздоровалась с братьями и не обратила внимания, что они набросились на угощение, не подождав ее.

Маскат и Матрах, 1958 год, ноябрь

После краткого обсуждения они поехали на военную базу в Матрахе по дороге, которая шла вокруг мыса, к западу от Маската, вместо того чтобы воспользоваться одной из лодок, хозяева которых зазывали пассажиров по всей набережной. Мэриан отвергла этот вариант, заявив о намерении ехать на машине в любом случае, что бы ни выбрали остальные. В сиянии позднего утра черты ее лица казались такими же резкими, как граница между светом и тенью. Заколки безжалостно пронизывали прическу, а голову Мэриан охватывала лента, словно для того, чтобы ни одна прядка ненароком не выбилась на свободу. Ее улыбка выглядела напряженной.

– Я не в настроении искать подъем от моря к казармам, когда мы доплывем до Матраха, – заявила она. – Боюсь, времена моих путешествий на верблюдах закончились.

– А я бы не возражала проехаться на верблюде! – воскликнула Джоан.

– Ерунда. Полковник пришлет нам «лендровер». Можешь не сомневаться, – заметил Роберт. – Тебе вовсе не обязательно ехать, если не хочешь, дорогая.

– Ну… – произнесла Мэриан, поправляя белую перчатку. – Это внесет хоть какое-то разнообразие. И мне будет приятно повидать Даниэля.

Она проговорила это не очень уверенным голосом, но Джоан так сильно ждала встречи с братом, что не обратила на это внимания. Машина, за рулем которой сидел худенький молодой оманец с колючим взглядом и нездоровым цветом лица, подъехала к ступеням представительства, и они все четверо залезли внутрь.

– Мы можем устроить морскую прогулку в другой раз, – пообещал Роберт. – На дау[52], если захочешь. Поплаваем вдоль побережья. Иногда к борту подплывают изумительные гигантские скаты и смотрят на тебя во все глаза.

– О, звучит прекрасно, – отозвалась Джоан. – Но Рори ужасно укачивает, правда?

– Увы и ах, – подтвердил тот.

На его верхней губе блестели бусинки пота, и Джоан хотелось, чтобы он их вытер. Словно заразившись его унынием, она провела рукой по своему лицу. Рори сидел ссутулив плечи и локтем опирался на дверь машины.

– С тобой все в порядке? – тихо спросила его Джоан, когда автомобиль тронулся с места. – Ты выглядишь немного… странно.

– Это все жара, – улыбнулся он. – Похоже, я никак не могу к ней привыкнуть.

– Ну, если только это, – неуверенно отозвалась Джоан и, пользуясь тем, что в автомобиле они могли не опасаться посторонних взглядов, взяла Рори за руку. – Не стесняйся говорить, если тебе плохо. Не надо ни ложной гордости, ни стремления во что бы то ни стало сохранять лицо. Или о чем там еще все время думают мужчины?

– Не сомневайся, Джоан, – пренебрежительно произнес Рори. – Я не настолько горд, чтобы не признавать своей слабости.

– Ты не слаб. Ты просто… потеешь. – Она засмеялась, а Рори вынул платок, чтобы промокнуть лицо.

Он выглядел озабоченным, и у нее появилось чувство, будто ее жених чего-то недоговаривает.

– Готова к встрече с братом? – спросил Роберт с усмешкой и посмотрел на Джоан.

Та сделала глубокий вдох и решительно кивнула.

Они осторожно ехали по лабиринту улочек небольшого города мимо домов с плоскими крышами и мечетей. Минаретов и куполов не было видно. Архитектурные излишества сводились к зубцам на некоторых крышах да видневшимся здесь и там изящным окнам, носящим название шанашилы[53], со ставнями и решетками. Потом автомобиль выехал из Маската через главные ворота. Выкрашенные белой краской, они, верно, были некогда ослепительны, но постепенно под воздействием жары и ветра заметно потускнели. Охранники держались в тени во внутренней караулке, а их винтовки были поставлены в аккуратный ряд вдоль стены. Вскоре за городскими постройками показались голые холмы. Джоан вытянула шею, чтобы посмотреть на жилище Мод Викери, но не смогла его разглядеть. Выстиранное белье было разложено для просушки прямо на скалах позади домов, и это выглядело так, словно люди просто прилегли на склоны, затем исчезли, а одежда осталась. Взгляд Джоан так и метался из стороны в сторону. Хотелось все увидеть, все запомнить. Особенно часто она смотрела вверх, на горы. Они совсем не походили на складчатые Альпы или другие европейские горы, фотографии которых она видела прежде. Здешние казались куда более замысловатыми, остроконечными и враждебными, а глубокие ложбины между склонами заполняли осыпи и огромные камни. Эти голые горы не были особенно высокими и величественными, но сам их вид производил на Джоан гнетущее впечатление. Они внушали страх. Возможно, причиной тому была внезапность, с которой их пики выросли над плоской прибрежной равниной. Вершины, казалось, сердито смотрели прямо на нее. И там воевал Даниэль – находил среди них дорогу, побеждал врагов.

Джебель-Ахдар[54] будет крепким орешком, – написал он ей в своем последнем письме, – они называют это место Зеленая Гора. Оно имеет плоское центральное плато около шести тысяч футов высотой, окруженное огромными остроконечными пиками, некоторые высотой до десяти тысяч футов, мимо которых можно пройти лишь через несколько узких ущелий. Представь себе кирпич, упавший на кусок ткани и пробивший его, – лоскуты разорванной ткани остались, окружив кирпич. Когда мы сможем пробраться вверх по ущелью между лоскутьями, которые являются идеальным местом для спрятавшихся вражеских снайперов, то окажемся у подножия чудовищного неприступного утеса высотой в милю. Бойцы имама смеются, глядя на нас с этого кирпича.

Джоан вдруг вспомнила о том, как ее брат взбирался по стене старого каменного карьера в Дербишире[55], куда они приезжали с бабушкой и дедушкой на Пасху. Влажный лоб мальчика был хмурым от напряжения, рот слегка приоткрыт, глаза смотрели только на следующий выступ скалы, за который следовало ухватиться. Пора, когда верховодила Джоан и когда он послушался бы, вели она ему спуститься, уже миновала. К тому лету ему исполнилось десять с половиной, а ей было двенадцать, и она по-прежнему была выше его. Но уже задолго до этого он стал смелым и своевольным. Сестра молча наблюдала, как мышцы на его тонких руках то растягиваются, то набухают отчетливыми бугорками, а струйка крови с разодранного колена стекает на сбившийся носок. Единственными звуками были стук падавших из-под ног камешков да тихий шорох, раздававшийся, когда ботинки брата терлись о скалу. Джоан не смела сказать ни слова, чтобы не отвлечь Даниэля и не стать виновницей его падения. А когда он, маленький и далекий, приблизился к верхнему краю карьера, кажущемуся невероятно высоким, ей пришлось закрыть глаза и притвориться, будто она находится где-то в другом месте. Грозящая ему опасность отзывалась громом у нее в ушах, и сердце замирало, как будто несчастье уже произошло. Даниэль не понимал ее страхов и, когда она попыталась взять его за руку, вырвал свою ладошку из ее цепких пальцев. «Я знал, что сумею это сделать, – сказал он. – И сделал. Если б не знал, что смогу, не стал бы и пытаться».

Автомобиль медленно взбирался в гору по извилистой дороге, поднимая пыль. По пути им пришлось объехать несколько нагруженных ослов и связанных в цепочку верблюдов, которые медленно и упорно шагали следом за изнуренного вида погонщиком. У Джоан в сумочке лежал компактный фотоаппарат, который очень хотелось достать, но ей вспомнилось слово «туристка», брошенное как обвинение, и она не решилась этого сделать. Роберт говорил, что фотографировать можно лишь из машины, так как султан не желает распространять среди подданных знания о технологиях, которые им не нужны, а потому фотографировать все равно пришлось бы через стекло. Потом она все-таки вынула камеру и сняла крышку с объектива, но к тому времени верблюды уже скрылись из виду.

– Если хочешь, Джоан, – сказал Роберт, – мы можем остановиться на самой вершине и опустить стекло, чтобы ты смогла сделать снимок. Там отличный вид на город и море. Но у тебя еще будет достаточно времени, чтобы пофотографировать.

Джоан хотела спросить, сколько именно, но ответ она знала и так. Дата их отъезда до сих пор оставалась открытой. Они потратили столько времени и сил, получая разрешение сюда приехать, что пока еще даже не думали, когда покинут эту страну. У Джоан не выходили из головы пустыня и замок Джабрин, а мысли о них были сродни чувству голода. Но сегодня она собиралась навестить брата, а все остальное могло подождать.

Матрах, представлявший собой путаницу базаров, лавок и жилых домов, был торговым центром Омана, в то время как Маскат – центром политическим. Матрах лежал на берегу изогнутой бухты, отличавшейся бóльшими размерами от той, на которой находилась столица. Роберт указал рукой на целое поле, заполненное лежащими верблюдами, – всего за несколько мгновений до того, как вонь от их помета и шерсти начала проникать внутрь машины.

– Их не пускают в город, – объяснил он. – Поэтому караваны останавливаются здесь и разгружаются.

Посреди стада верблюдов возвышалось несколько палаток, а от костров, на которых готовили пищу, поднимались столбы дыма. Водитель притормозил, и Джоан сделала несколько снимков.

– По-моему, верблюды просто замечательны, – сказала она и посмотрела на Рори, но тот лишь рассеянно улыбнулся в ответ.

– Лучше держаться от них подальше, – заметил Роберт. – Я видел след от укуса верблюда. Не самое приятное зрелище. Посмотри вон туда. Видишь широкое ущелье в горах? Это Вади-Самаил[56]. Если поехать по той дороге, попадешь прямо в пустыню, дикую и необитаемую. Если, конечно, тот ухабистый проселок можно назвать дорогой.

– Но разве слово «вади» не означает «река»? – спросила Джоан.

– Да, оно означает русло реки, но обычно сухое. Вади иногда наполняется водой, но только в определенное время года. Вади-Самаил достаточно широко, чтобы по нему можно было проехать, даже во время разлива, – пояснил он. – Кстати, там есть несколько деревень.

Джоан уставилась на зияющую брешь в скалах, страстно желая увидеть пустыню, находящуюся в ее дальнем конце.

Генеральный штаб вооруженных сил султана находился в Бейт-аль-Фаладже, то есть «доме у арыка», примерно в миле от берега. Это был большой, хорошо укрепленный форт, огороженный колючей проволокой. Над ним возвышались беленые стены древнего замка, на башне которого развевался алый флаг Омана. Внутри комплекса стояли длинные офицерские палатки, низкие глинобитные казармы для рядовых, несколько отдельных домов для старших командиров и огромный пыльный шатер, на который Роберт указал как на офицерскую столовую. Через приоткрытые окна машины в кабину сразу проникли запахи выжженной солнцем земли и волна тепла – в лагере, похоже, было на несколько градусов жарче, чем за его пределами. За проволокой тянулась короткая взлетно-посадочная полоса, у которой стояли два самолета модели «пионер»[57]. По всему было видно, что они давно не летали: их окна казались матовыми от пыли. Джоан заерзала, когда автомобиль подъехал к парковке на территории комплекса. Она вглядывалась в лица оказавшихся поблизости военных, высматривая Даниэля в надежде, что он услыхал звук подъехавшего автомобиля и вышел их встретить. Джоан узнала бы его сразу и с любого расстояния – способность, отточенная долгими часами, проведенными у окна во время войны, еще девочкой. Она поджидала, когда брат вернется из школы, вернется со встречи скаутов, вернется от друга. И тут она ощутила фантомные запахи, врезавшиеся ей в память с детства. Вот мать жарит печень с беконом. Вот делает рулет с вареньем. Вот из гостиной повеяло запахом пыли, забившейся в складки штор. Вот запахло лосьоном отца, которым тот пользуется после бритья, этот аромат еще надолго сохранится в коридоре после того, как он уйдет. Когда в доме остались только Олив и Джоан, их жилье стало казаться слишком пустым и в то же время слишком тесным. Джоан всегда высматривала, не возвращается ли Даниэль, и при этом испытывала страстное нетерпение и тревогу.

Война стала главным событием детства – и у нее, и у брата. Правда, в отличие от большинства одноклассников, их отец оставался с ними, что по тем временам было настоящей роскошью. Плохое зрение и бронхиальная астма освободили его от призыва, и вместо армии он вступил в Национальную гвардию[58]. Джоан и Даниэль завели много новых друзей, когда в Бедфорд хлынула волна эвакуированных с юго-востока. Однажды, когда они с товарищами собирали чернику, над ними пронесся немецкий бомбардировщик – всего один самолет, который Даниэль сразу же опознал. Он даже бросил в него камень. Джоан расплакалась. Позже она услышала, что летчик обстрелял группу ни в чем не повинных работников фермы. В июле 1942 года, когда свежим летним утром поблизости разорвались четыре осколочно-фугасные бомбы, Джоан, которой тогда исполнилось десять, еще несколько часов после отбоя тревоги пряталась под кухонным столом вместе с матерью. Они были напуганы так сильно, что не могли шевельнуться. Парализованные мыслью о пожаре, рухнувших стенах и удушающем дыме, Джоан и Олив, казалось, ощущали запах собственного страха. Когда они наконец решились вылезти, то тут же привели Даниэля домой, хотя рядом с его школой бомбы не падали. Но мальчик сразу убежал смотреть на воронки, разрушенные дома и облака дыма. Он и его друзья собирали осколки бомб с тем же рвением, с которым до войны коллекционировали сигаретные карточки[59]. Джоан в течение трех дней вела себя как немая. В день победы она расплакалась и на устроенном на их улице торжестве услышала, как мать говорит соседке: «Нервы у бедной Джоан совсем сдали». После этого девочка старалась держаться смелее. Но Джоан прекрасно помнила, как Олив нежно обнимала ее, когда она не могла уснуть, и принималась ее баюкать, если она просыпалась от какого-нибудь ночного кошмара.

Большинство военных, которых Джоан увидела в Бейт-аль-Фаладже, выйдя из машины, были явно не британцами. Жара стояла ужасная. Мэриан принялась обмахивать лицо рукой в тщетной попытке хоть чуточку охладиться, и даже Джоан начала потеть. Вокруг них вились мухи, и они попробовали укрыться от них, перейдя под навес рядом с замком, где, собственно, и протекал так называемый фаладж – один из древних, обрамленных камнем потоков, стекающих от горных родников. Такие имелись в каждом селе и городе, служа источником драгоценной чистой воды. Там их встретил обходительный, любезный мужчина лет сорока, одетый в некое подобие британской тропической формы – рубашку цвета хаки с расстегнутым воротом, мешковатые шорты и куфию[60], чтобы защититься от солнца. Рукава рубашки были закатаны, а на босых ногах красовались кожаные сандалии в оманском стиле, с открытой пяткой. Его отличали широкий лоб, ямочка на женственном подбородке и спокойный взгляд голубых глаз.

– Здравствуйте, мистер Гибсон, – сказал он, пожимая руку Роберту. – Я получил ваше сообщение. Как дела?

– Благодарю, полковник, очень хорошо. С моей женой вы, кажется, уже встречались?

– Рад снова видеть вас, миссис Гибсон. Как поживаете?

– Изнемогаю от зноя, полковник. Изнемогаю от зноя, – ответила Мэриан хрустально-звонким голосом.

– Да, конечно. – Сингер прищурился на стоящее в зените солнце; у их ног не было тени. – Бешеные псы и англичане[61], да? Добро пожаловать в Бейт аль-Фаладж, по моим прикидкам самое раскаленное место в этой жаркой стране.

– Познакомьтесь, это Джоан Сибрук и ее жених Рори Коул, – представил своих спутников Роберт.

Джоан рассеянно пожала руку полковнику, стараясь украдкой поглядывать мимо него, высматривая Даниэля.

– Сестра лейтенанта Сибрука! Вы в конце концов приехали!

– Да, так и есть, – отозвалась Джоан.

Полковник Сингер улыбнулся. Он, похоже, не обратил внимания на то, что девушка с ним не слишком вежлива.

– Он все утро ходит сам не свой, ждет вас. Вон там его палатка, третья справа. Пожалуй, вам лучше сходить за ним, а потом зайдете в мой офис, хорошо? А я велю принести нам кофе… Вы, конечно, пойдете с ней? – добавил он, обращаясь к Рори, который в ответ лишь вяло кивнул.

– Ступай, ступай, Джоан. Ты все равно не успокоишься, пока его не увидишь, – сказал Роберт.

Джоан с чувством благодарности направилась в сторону палатки, а Рори поплелся сзади, отставая на полшага.

Но прежде чем они дошли до нее, Рори коснулся руки Джоан, словно желая ее остановить. Она взглянула на него с удивлением:

– В чем дело?

– Джоан… Я понимаю, он твой брат, но и я знаю его много лет. Просто… Постарайся не… – Он запнулся, явно смущенный, ища подходящего слова.

– Постараться не делать чего? – спросила Джоан, немного сбитая с толку. – Смущать его? Ты хотел сказать это?

– Не набрасываться на него.

– Что ж, я постараюсь взять себя в руки. Но вообще-то, он мой младший брат, Рори.

– Знаю, Джоан. Не сердись. Я просто имею в виду… Помни, где мы находимся. Он на службе, вот все, что мне хотелось сказать.

Рори робко посмотрел на нее. Уязвленная, Джоан в свою очередь взглянула на жениха, пытаясь понять, чего тот недоговаривает.

– Я, право, не понимаю, почему ты считаешь, что должен… – Она умолкла, потому что из палатки вдруг вышел молодой офицер, стройный и черноволосый.

– Может, вы оба хотя бы на пять минут прекратите молоть чепуху и поздороваетесь со мной? Или вы приехали не затем, чтобы со мной повидаться?

– Дэн! – воскликнула Джоан и, вопреки всему, обняла брата, прикасаясь к жестким буграм мышц на его груди и спине, вдыхая его неповторимый аромат, едва пробивающийся сквозь армейские запахи мыла, носков, холщовой палатки и машинного масла.

Даниэль казался одновременно знакомым и чужим. При встречах ей всегда представлялось, что к ней сейчас выбежит прежний мальчуган, кожа да кости. Она любила мысленно возвращаться в то давнее время, когда она была выше его, сильнее. Джоан уткнулась носом в его воротник и сделала глубокий вдох. Все чувства, которые он когда-либо вызывал, разом возникли в ней – гнев, страх, восхищение, удивление… Вспомнились все нюансы их отношений, в основе которых лежало одно простое чувство – ее любовь. На секунду она снова оказалась дома. Вернулась в домашний мир, существовавший много лет назад, когда они были маленькими и у мамы было больше света в глазах, а отец был тем солнцем, вокруг которого вращались члены его семьи. Все, что ей требовалось в жизни, было заключено в этом ничем не примечательном домашнем мирке… Потом счастливый миг детских воспоминаний миновал, оставив грызущую тоску обо всем потерянном с тех пор, как она выросла.

Через пару секунд Джоан отстранилась от Даниэля – на тот случай, если объятие вышло слишком пылким, – но тот широко улыбался. Яркое оманское солнце било ему в глаза, и за черными ресницами брата Джоан видела серо-голубые вспышки. Лучи света отбрасывали косые тени под скулами, отчего лицо выглядело изможденным. Щеки словно выстругали топором, лишив плоти, и все равно юноша оставался красивым. У Даниэля был не совсем правильный прикус, отчего он улыбался чуть криво: его правая щека всегда поднималась выше левой, и носогубная складка на ней оказывалась более глубокой. Но и это ему тоже шло.

– Боже, как странно видеть вас обоих! Видеть здесь, где вам, в сущности, не место, – проговорил Даниэль. Они с Рори крепко обнялись и похлопали друг друга по плечу. – Как поживаешь, Тапи? Надеюсь, присматриваешь за моей сестрой?

– Разумеется. Правда, она не очень в этом нуждалась. Скорее, дело обстоит наоборот, – признался Рори. – Значит, я для тебя все еще Тапи? Знаешь, ты единственный, кто еще помнит это прозвище. Все остальные разъехались кто куда.

В его словах прозвучал оттенок обиды.

– Тебе его дал я, и ты будешь его носить, пока я жив. Так что не сопротивляйся, просто прими это как данность, – проговорил Даниэль. Прозвище осталось с той поры, когда они учились в одном классе. Все, что знала Джоан, – это что оно служит сокращением слова «тапиока»[62], но ни один из них не желал рассказать о его происхождении более подробно. – Ты останешься на обед? А не прогуляться ли нам сначала? Может, найдем какую-нибудь тень… В палатке сейчас жарче, чем в аду.

– Хорошо, но сперва ты должен пойти поздороваться с дядей Бобби и Мэриан, они в форте, разговаривают с полковником Сингером.

– Ты все еще называешь его «дядя Бобби», Джоан? – весело спросил Даниэль.

– Вообще-то, он до сих пор называет меня «малышка Джоан».

– Интересно почему?

Офис полковника Сингера находился в одном из верхних помещений замка. Потолочные вентиляторы вели неравную борьбу с жарой. Мух здесь, казалось, было еще больше, чем на улице, и они тут же принялись виться над подносом с кофе глясе и финиками, который принес молодой солдат.

– Угощайтесь, – предложил полковник. – Если, конечно, вас еще не воротит от фиников.

– У меня они больше не перевариваются, – пожаловалась Мэриан. – Я их раньше любила, но даже самый лучший продукт нельзя есть бесконечно. Так что я выписала из дома печенье «рич-ти»[63].

Джоан вдруг поняла, насколько ненавистна для Мариан жизнь в Омане. Далее речь зашла о войне и повстанцах, которые продолжали игнорировать власть султана, подчиняясь имаму Галибу, засевшему в своей твердыне под названием Джебель-Ахдар, Зеленая Гора. Шейх горных племен по имени Сулейман бен-Химьяр сохранял верность имаму, горы изобиловали пещерами, в которых боевики могли прятаться, а центральное плато было усеяно деревнями, где мятежники получали еду и кров. Кроме того, там пролегало множество караванных троп, используемых для контрабанды оружия.

– Объясните мне, ради всего святого, почему это место называют Зеленой Горой? По-моему, я никогда не видел мест менее зеленых, чем здешние, – поинтересовался Рори.

– Ну, может, потому, что эти горы зеленые по сравнению с пустыней, но мне говорили, что там, наверху, действительно совсем другой мир, – пояснил полковник. – Мне пока не доводилось подняться туда и посмотреть самому. Собственно, это не удавалось еще ни одному европейцу. Но на верхнем плато прохладнее и влажнее… Там выращивают фрукты и зерновые культуры, которых нет здесь. У них даже есть сады.

– С травой? – мечтательно спросила Мэриан.

– С травой, миссис Гибсон, – ответил полковник, подтверждая свои слова кивком.

– И нам нужно как-то выкурить этих типов из их рая, – посетовал Даниэль.

– Но… я читала, что девятьсот лет назад эти горы успешно взяли штурмом персы, – сказала Джоан.

– Именно так. Мы надеемся оказаться следующими после них. Недавно мы нашли путь, по которому можно взобраться на плато, используя те ступеньки, которые они вырубили в скалах с восточной стороны, – похвастался Даниэль. Он произнес это спокойным тоном, но его глаза при этом загорелись решительным огнем, который Джоан хорошо помнила. «Я знал, что сумею это сделать, и сделал». – Это довольно крутой подъем, и, заметьте, они станут забрасывать нас сверху гранатами. И нет никакой воды. Нам придется везти ее с собой на ишаках, да и те не везде пройдут…

– Персидские лестницы все еще там? Ох, мне бы так хотелось их увидеть! – простонала Джоан.

– Вы, я слышал, археолог? – спросил полковник. Он посмотрел на нее пристально, однако довольно доброжелательно. Джоан обратила внимание, что он редко моргает. – Ну, мисс Сибрук, мне жаль вас разочаровывать, но вы не могли выбрать худшего времени для занятия археологией в этих местах.

– Но если мятежники забрались на Джебель-Ахдар и там спрятались, они не могут сильно беспокоить вас здесь, правда? – предположила девушка.

Даниэль скептически рассмеялся.

– Джоан, они нас не беспокоят, они с нами воюют, – отрезал он, покачав головой. – Не будь смешной.

Получив такую отповедь, Джоан откинулась на спинку кресла. Полковник налил ей кофе.

– Уверен, здесь все же есть достопримечательности, которые можно увидеть, чтобы сделать ваше посещение Омана интересным, – заметил он. – И конечно, тут прекрасные морские купания. Но вы должны знать, что султан принимает все связанное с его страной очень близко к сердцу, мисс Сибрук. Исследователи, наблюдатели, туристы и журналисты здесь нежелательны.

– Точно так же, как школы, дороги и больницы, – добавил Даниэль.

– Но султану должна быть известна причина нашего визита? Дядя Бобби, ты не упомянул об этом, когда обращался за разрешением на въезд в страну? – спросила Джоан.

Роберт поерзал своим массивным телом на жестком стуле. Вид у него был смущенный.

– Я же писал в письме, чтобы ты не строила планов на этот счет, Джоан. Если б я упомянул, что ты хочешь производить раскопки, тебя бы никогда сюда не пустили. Ты в этой стране исключительно как мой друг и член семьи офицера, проходящего здесь службу.

– Но в этот раз вести какие-либо раскопки, конечно, не удастся. Прежде надо все как следует спланировать. Потребуются целая археологическая партия и всевозможное снаряжение. Я надеюсь, что мы сможем куда-то выехать, произвести археологическую разведку, что-то зарисовать… Возможно, если бы я сумела поделиться с султаном своими планами… – Она замолчала, увидев, как полковник покачал головой.

– Об этом не может быть и речи. Помимо всего прочего, единственная дорога, ведущая во внутренние районы страны, усеяна минами. Мы поставили вдоль нее посты аскари[64], верных султану местных солдат, но всякий раз, когда мы ее разминируем, повстанцы в темноте спускаются с гор и закладывают новые фугасы. В данный момент это наша главная головная боль, потому что на них мы теряем слишком много людей и транспортных средств.

– О, – произнесла Джоан.

– По правде говоря, вам вообще не следовало сюда приезжать, мисс Сибрук. Нам пришлось сочинить целую историю для других офицеров и представить все так, будто ваша встреча с братом просто счастливое совпадение и вы тут совсем по другому делу. Иначе все захотят, чтобы им позволили пригласить жен и возлюбленных. Любая ваша поездка во внутренние районы не только незаконна, но и была бы чистым безумием. – (Во время продолжительной паузы, последовавшей за словами полковника, Роберт откашлялся, но ничего не сказал. Из соседней комнаты доносились звуки напряженного телефонного разговора на арабском языке.) – Насколько я понимаю, вас больше всего интересует замок Джабрин, верно? – продолжил полковник Сингер; Джоан кивнула, и у нее затеплилась надежда. – Что ж, он действительно примечателен. Очень красивые потолки. Очень красочные, – добавил он.

Джоан уставилась на него в немом испуге.

Вскоре после этого разговора они все вместе пообедали в офицерской столовой. В ней царила духота, хотя несколько боковых полотнищ были приподняты, чтобы внутрь мог проникать ветерок. Но тот оставался лежать у порога, словно измученный жарой пес, и воздух в шатре был неподвижен. Джоан закатала рукава так высоко, как могла, и старалась не поддаваться искушению почесать потную голову.

– Вы бы приехали сюда в июле, – проворчал Даниэль. – Вот когда настоящее пекло. Сейчас по сравнению с летом просто прохладно. У нас здесь было около пятидесяти британских солдат, и сорок пять из них получили тепловой удар, в том числе я. Двое от него умерли.

В то время как большинство солдат были местными, многие офицеры, особенно старшие, были англичанами – добровольцами, служившими по контракту, или откомандированными из регулярной армии, чтобы помочь султану преодолеть нынешний кризис. Они казались чрезвычайно высокими и до странного бледными в сравнении с оманцами, несмотря на загар. У многих из них на лице виднелись следы солнечных ожогов, выгоревшие волосы приобрели золотистый оттенок, затылки были багровыми, красными и коричневыми, а от потных тел исходил всепроникающий запах, который Джоан вовсе не казался неприятным. Девушка молча ждала, когда подадут еду. Она притихла после поражения, и на сердце лежала тяжесть. Правила пребывания в Маскате и война не стали новостью, но до сих пор как-то верилось, что подобные препятствия ей не преграда и побывать в Джабрине все-таки удастся. И в пустыне тоже. Но слова полковника Сингера и его тон отняли всякую надежду.

Она бросила взгляд на дальний конец стола, где полковник увлеченно обсуждал что-то с Робертом и другим старшим офицером. Сингер не был рослым или внушительным, но все равно производил грозное впечатление. О том, чтобы ему не подчиниться, не могло быть и речи.

– Сингер крепкий орешек, – подтвердил Даниэль, когда сестра завела о нем разговор. – Именно такой человек нужен, чтобы здесь командовать. Не смотри так мрачно, Джоан. Я полагал, ты приехала ко мне. А теперь начинаю думать, будто ты воспользовалась этим предлогом, чтобы увидеть тот замок, – шутливо произнес он.

– Конечно я приехала к тебе, – грустно сказала Джоан.

Между тем на столе появились дымящиеся тарелки с жареной рыбой и с пряным рагу из лангустов. На других блюдах высились горы ароматного риса и лепешек.

– Право, выглядит аппетитно, – сказал Рори.

– Да, здесь нет недостатка в хорошей еде. Хотя, когда я в последний раз обедал у Роберта и Мэриан, все обстояло иначе.

– Джабрин, этот замок, который я хочу… который мы хотим посмотреть… Крепость Джабрин… – пробормотала Джоан. – Не думала, что там успели побывать другие европейцы. Мне это место представлялось заброшенным и… нетронутым. А полковник Сингер только что упомянул о нем в разговоре так, будто недавно заскочил туда между делом, чтобы убить время.

– Позволь, это ведь рядом с Низвой, да? Там размещен один из гарнизонов, прикрывающих ключевые позиции у подножия гор. Конечно он туда ездил. Он побывал почти везде. Это его работа, Джоан. Мы пытаемся остановить повстанцев, закладывающих мины, и перекрыть все пути доставки в горы необходимого им снаряжения. Там нет никакой возможности проехать на автомобиле, и, надеюсь, скоро мы будем перехватывать всех ослов. Так что бунтовщикам останется лишь посылать женщин.

– Почему женщин? – спросил Рори.

– Нам не разрешено их останавливать, а тем более досматривать. Повстанцы якобы не делают этого тоже, – пожал плечами Даниэль и усмехнулся. – Это, конечно, бессовестная ложь, но каждая война ведется по своим правилам. После мин наша самая большая проблема – это вода. Ее нет. Мы едва не изжариваемся, взбираясь на скалы, а всю питьевую воду нам приходиться нести на себе. Мы пробовали возить ее на мулах, связанных цепочкой, один за другим, но и они не могут идти в гору, когда тропа становится слишком крутой. До меня доходили слухи, что наши пытаются приручать диких козлов, чтобы возить на них бочонки. – Он замолчал и улыбнулся сестре. – Встряхнись, Джоани. Нет смысла стучать в запертую дверь. Как сказал Сингер, тебе вообще повезло, что ты добралась хотя бы сюда.

В голосе Даниэля звучало легкое раздражение, и Джоан понимала, что виной тому ее ребяческая досада. Он часто вынуждал ее чувствовать себя младшей. Какое-то время девушка ела молча, пока Рори и Даниэль говорили о старых друзьях и о том, чем занимаются на работе. Было странно слышать рассказы Рори о работе в аукционных залах вперемешку с повествованиями брата о разведывательном патрулировании, воздушной поддержке и нападениях из засад. Рори явно слегка завидовал суровой, полной опасностей службе Даниэля и стремился дать понять бывшему однокашнику, что дело, которым занимается он, также требует знаний и организаторского таланта.

Они то и дело весело поддразнивали друг друга, а Джоан слушала их и чувствовала себя лишней, все глубже погружаясь в омут тихой печали, не оставлявшей ее со дня встречи с Мод Викери. Она уже решила, что сейчас не время мучить Даниэля неприятными вопросами, хотя понимала: в какой-то момент сделать это придется. Ей не хотелось испортить их первую встречу, и девушка чувствовала, что для задуманного ей необходимо собраться с мыслями. Через некоторое время молодые люди, похоже, заметили молчаливость Джоан. Рори мягко толкнул ее плечом и протянул ей лепешку, а Даниэль спросил:

– А как себя чувствовала мама, когда ты уезжала?

Вопрос заставил сердце Джоан сжаться. Она подняла глаза от тарелки, пытаясь прочесть по лицу брата, что он имеет в виду. За его вопросом явно что-то скрывалось. Все то же раздражение, но и еще что-то. Может, чувство вины? Наверное, за то, что он так надолго уехал, или за то, что лишь теперь решился спросить о матери. Джоан задумалась над ответом.

– Все так же. Возможно, чуть лучше. Она бодрится. – Последовало неловкое молчание двух смущенных людей, встревоженных ситуацией, но неспособных найти выход. – Не знаю, что сказать, Дэн. Она по тебе ужасно скучает.

– Вот как? – спросил он бесцветным голосом.

– Еще бы! – решительно заявила Джоан. Слова, копившиеся так долго, словно вылетели сами собой. – Она не понимает, почему ты не приезжаешь домой, чтобы ее навестить. И… я тоже.

– Она так говорит, да?

– Да! Ну, возможно, не именно этими словами… Но это и так ясно.

– Ты всегда видишь только то, что хочешь, Джоан.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Спокойно, старик, – тихо проговорил Рори.

Даниэль посмотрел вдаль и провел рукой по подбородку. Они долго молчали. Потом Даниэль протянул руку и сжал ладонь Джоан.

– Знаю, ты думаешь, я… бросил вас, чтобы заниматься всем этим, – сказал он. – Но у меня тут есть работа, и мне нужно ее выполнять.

– Тебе полагается отпуск, ведь так? Все солдаты получают отпуск. Ты не умрешь, если приедешь домой и навестишь ее. Ты не знаешь, каково сидеть с ней дома и слышать, как она все время… рыдает.

– Нет, – вздохнул Даниэль. – Не знаю. Но могу себе представить.

– Все изменилось после смерти отца. Мне… тоже хочется уехать. Двигаться дальше по жизни. Но как я могу?

– Конечно все изменилось, – тихо сказал Даниэль. – И никогда не станет прежним. Такова жизнь.

– Так ты приедешь повидаться с ней? Во время своего следующего отпуска. Пообещай, Дэн. – Она уставилась в светло-серые, почти серебристые глаза брата, так непохожие на ее собственные, и попыталась удержать их взгляд. Он никогда не мог ей лгать, и она видела его нежелание отвечать, но не понимала причины.

– Обещаю попробовать выбраться, – пробормотал он наконец.

Что-то произошло между Даниэлем и матерью, пока он был дома во время своего последнего отпуска, полученного по семейным обстоятельствам. Джоан понятия не имела, что именно было сказано. У нее даже не было предположений на этот счет, хотя в тоскливые первые дни после смерти отца все казалось непонятным и зыбким. Между ними троими то и дело вырастала стена, пусть даже совсем ненадолго. Чувство отчужденности могли вызвать неверно понятый взгляд, действие, воспоминание о чем-то, что остальные забыли или запомнили по-иному. Они искали друг в друге сочувствия, силы и уверенности, но почему-то не находили, и это разочарование, наряду с горем и страхом, отравляло воздух, которым они дышали. Незадолго до отъезда Даниэля Джоан столкнулась с ним, когда тот выходил из комнаты матери с суровым лицом и крепко стиснутыми зубами. И, как ни странно, в его глазах она увидела блеск невыплаканных слез. Даниэль никогда не плакал. У могилы отца боль читалась на его лице, он выглядел старше своих лет, но не плакал. Брат оттолкнул ее, не сказав ни слова, а Олив сидела на постели, в стеганой тужурке, в окружении открыток с соболезнованиями и влажных носовых платков, и выглядела бледной и потрясенной. Но бледной и потрясенной она выглядела с того самого ужасного и горестного момента, как умер ее муж, и, когда Джоан спросила, что случилось, Олив лишь покачала головой и продолжала хранить молчание. Даниэль уехал еще до конца отпуска, что заставило Джоан расплакаться. Потом он не приехал домой в следующий отпуск, и, что бы ни говорила Джоан, Олив упорно не желала обсуждать эту тему.

Прежде чем они выехали обратно в Маскат, Даниэль показал им свою палатку, небольшую и тщательно прибранную. В ней были кровать, сундук, стол со стулом, шкаф и несколько полок. Все практичное и невзрачное. Джоан взяла в руки его красный берет и провела пальцами по серебряному значку вооруженных сил султана с двумя скрещенными ханджарами. Вид его карабина, пистолета и коробок с патронами заставил Джоан задрожать. Они выглядели слишком реально. Девушка до сих пор не сумела привыкнуть к мысли, что ее маленький братик имеет дело с орудиями убийства. В последние шесть лет он служил в нескольких горячих точках, но она все равно не в силах была представить себе, что он может лишить кого-то жизни.

– А что, если мятежники спустятся с гор? Разве вам не понадобится более надежное укрытие, чем обнесенные колючей проволокой палатки? Основательные каменные укрепления? – спросил Рори.

– Да, наверное. Но дело в том, что у султана не так много денег и мы нуждаемся в людях и технике больше, чем в хорошем жилье, – пояснил Даниэль. Джоан осмотрела палатку и не нашла в ней ничего напоминающего о доме. Ни единой фотографии. – Могло быть и хуже. По крайней мере, я живу внутри форта. Бунгало полковника Сингера находится за колючей проволокой, снаружи, на другой стороне вади. У нас несколько недель назад был ужасный ливень, и вади превратилось в бурлящий поток. Полковник застрял там на два дня. Незадолго до этого он перевез туда жену, так в бунгало, когда он въехал, не было даже канализации. Просто в углу спальни стояла параша.

– Ах, бедная миссис Сингер! Кстати, раз уж об этом зашла речь, где у вас тут удобства? – спросила Джоан.

– Хочешь их посетить? Тут рядом есть кабинки с биотуалетами, но не советую ими пользоваться. Там воняет. Впрочем, скорпионов это не отпугивает. Так что лучше войти в замок и повернуть направо. Пойдем покажу.

– Не беспокойся, найду. Похоже, меня туда приведет запах.

Джоан подошла к ослепительно-белому замку, когда подувший горячий ветер взвихрил пыль у ее ног. Он не освежал, но его дуновение было лучше, чем ничего, и она глубоко вдохнула, наполняя легкие воздухом. Позади нее высилась Зеленая Гора. Она казалась настороженной и зловещей. Джоан ничего не понимала в телескопах, биноклях и расстояниях. Она просто вообразила, что через разделяющие их сотни миль за ней, может быть, наблюдает враг, готовый ее убить. По коже между лопатками пробежал холодок, но, когда она обернулась, черная тень горы вместе с ее ущельями и обрывистыми склонами показалась невероятно далекой, и Джоан мысленно посмеялась над своим страхом. И тут она вдруг поняла: ей интересно узнать, что она почувствует, если неприступная, пугающая гора станет ближе. Это было все равно что бросить вызов. «Я знала, что сумею это сделать, и сделала». Она откинула эту мысль, словно слыша упрек Даниэля в том, что ведет себя по-детски. Но она все равно помахала горе – и не просто пальчиками, а всей рукой, сделав широкий взмах. Не могла удержаться. Джоан поступала так всегда, с самого детства, и так же вел себя ее отец. Каждый раз, когда они забирались на высокий холм или когда перед ними открывался величественный вид, полагалось помахать кому-то, кто мог оказаться в распростершейся перед ними опаловой переливчатой дали. Требовалось установить связь с окружающим миром и живущими в нем людьми. А если мамы и брата не было с ними, они становились лицом к дому и махали им. «Мы махали вам с вершины холма – вы нас видели?»

Затем она вернулась к палатке Даниэля. Роберт и Мэриан стояли у машины, и Роберт, когда ее увидел, постучал по часам. Джоан кивнула и указала в сторону палатки, но, приблизившись к ней, заколебалась. Она слышала доносящиеся изнутри голоса Рори и Даниэля, но те не болтали, не подшучивали друг над дружкой и даже не вели серьезную беседу. Они спорили напряженным шепотом, и хотя она не могла разобрать слов, все они произносились с особым напором. В темноте палатки, после яркого света снаружи, их лица были так же неразличимы. Потом Джоан увидела, как Рори запустил пальцы в волосы, а Даниэль, вытянув руки по швам, двинулся к ее жениху, словно готовясь задать ему взбучку. Увидев это, Джоан еще больше замедлила шаг. Она никогда не замечала, чтобы они ссорились за все двенадцать лет дружбы, и понятия не имела, чтó между ними могло произойти сейчас. Рори снова начал что-то говорить, но Даниэль резко его оборвал. Они оба замолчали, и Джоан прошла расстояние, остававшееся до палатки, стараясь производить как можно больше шума.

– Дэн, боюсь, нам пора ехать, – объявила она еще до того, как успела войти.

Рори отвернулся и принялся изучать предметы на письменном столе Даниэля, как будто там лежало нечто чрезвычайно интересное. Даниэль моргнул. Его лицо казалось неестественно застывшим. Затем он посмотрел на нее сверху вниз и криво усмехнулся:

– Ты права, сестренка.

– У вас… все в порядке? – спросила она.

Рори повернулся со странным выражением. На его лице играла слабая улыбка, в глазах читалась какая-то напряженность. Он подошел к выходу и протянул руку Джоан.

– Ну разумеется, – произнес Даниэль.

Джоан взяла Рори под руку и испытующе на него посмотрела. Казалось, он снова расслабился, и она засомневалась, правильно ли истолковала то, что видела. Они втроем пошли к машине, а потом договорились о том, что в конце недели полковник Сингер, Даниэль и несколько других офицеров приедут обедать в Маскат.

Когда автомобиль доставил их к крыльцу представительства, Джоан увидела во дворе фигуру человека, наблюдавшего за входом из тени здания таможни по соседству. Она сразу же узнала раба Мод, Абдуллу. Тот стоял неподвижно и прямо, как столб, не подавая ей никаких знаков, хотя глаза его следили за каждым ее движением.

– Кто это? – спросил Рори, проследив за взглядом Джоан.

– Это слуга Мод Викери. Иди без меня. Пойду узнаю, чего он хочет.

Джоан подошла к ждавшему ее старику. Они стояли под высящимся над ними флагштоком, на котором слабый ветерок полоскал Юнион Джек и рябил его поверхность, словно водную гладь.

– Здравствуйте, Абдулла. Салям алейкум, – приветствовала его Джоан, используя два из трех арабских слов, которые знала.

– Ва-алейкум ас-салям, мэм-сагиб, – ответил Абдулла тонким голосом, прежде чем перейти на безупречный английский. – Госпожа желает, чтобы вы еще раз ее посетили, если это возможно, – доложил он.

– Я… разумеется, приду. Конечно, если она меня приглашает, – растерялась Джоан.

– Она приглашает, – подтвердил Абдулла и повернулся, как будто чтобы уйти.

– Подождите, пожалуйста, когда мне прийти?

– Когда вам угодно, мэм-сагиб, – склонил он седую голову.

– Тогда завтра? Я приду завтра.

– Иншаллах[65], пусть будет так.

– Абдулла, я хотела сказать… Мисс Викери сказала мне о вашем… положении. Знаете, вам стоит только дотронуться до этого флагштока, чтобы стать свободным. Любой раб может это сделать. Это правило… юридически обязывающее, – произнесла она нерешительно.

Глаза старика пробежали по всей длине белого столба и прищурились, когда он смотрел на флаг на фоне сияющего неба. Затем он снова посмотрел на Джоан, и ей показалось, что она увидела на его лице мимолетную улыбку, когда он повернулся и зашагал прочь.

К ночи лодки, которыми кишели воды гавани, стали почти невидимыми черточками на ее поверхности – серебристыми и подвижными. Они то зажигались, то снова исчезали из поля зрения, когда блуждающие городские огни ненадолго выхватывали их из темноты. В гавани, невидимый за крепостными стенами форта, стоял на якоре фрегат военно-морских сил. Его командир и другие офицеры сидели в комнатах у Роберта, пили с ним виски, курили сигары и разговаривали о вещах, которые не касались туристов. Время от времени через стенку доносился громкий мужской смех. Джоан стояла на нижней галерее, недалеко от берега бухты, на котором располагалось представительство. Она облокотилась на низкие перила и слушала нежный плеск моря. Лишенные огней громоздкие очертания Джалали, этого форта-тюрьмы, смутно вырисовывались на фоне неба. Тяжесть разливалась по всему телу, однако, несмотря на усталость, она ощутила сильное волнение. Сначала она думала, что это из-за приглашения к Мод Викери. Джоан действительно чувствовала возбуждение, и ей даже почти удалось забыть разочарование, вызванное тем, что полковник Сингер побывал в недоступном для нее замке Джабрин. Но что действительно не давало ее мыслям покоя, так это спор между Рори и Даниэлем, которому она стала невольной свидетельницей. Джоан была уверена, что ей это не почудилось. Она перебирала в уме все новые и новые вероятные причины их стычки, глядя, как на прозрачной ткани неба восходит луна, похожая на зловещее грязное пятно, как набегают на берег едва заметные волны, как появляются и исчезают лодки. Наконец она вернулась в здание и поднялась на верхний этаж.

Хотя в коридорах было пусто и тихо, Джоан била нервная дрожь, и, даже дойдя до верхней ступеньки, она продолжала колебаться. Ей следовало подождать до утра. Было бы совсем некстати, если бы кто-нибудь застал ее в этот час идущей в комнату Рори. Но она не хотела ждать до утра, зная, что не уснет, пока не поговорит с ним. Она словно тень пробралась к его двери, тихонько постучала и проскользнула внутрь, прежде чем услышала ответ, потому что напугать жениха было лучше, чем оказаться застуканной на месте преступления. Она сперва подумала, что он спит и видит сон: с кровати у дальней стены доносились тихие звуки, сопровождавшиеся какими-то движениями.

– Рори? Ты не спишь? – прошептала она.

При свете луны она увидела, как Рори рывком сел.

– Кто здесь? – выпалил он.

– Тсс! Ради бога, тише! Это я.

– Джоан! Господи, ты меня до смерти напугала, – прошептал Рори.

– Чем ты тут занимаешься?

– Что? Я не… А в чем дело? Почему ты не спишь?

Джоан подошла к ставням, с грохотом их распахнула, чтобы впустить побольше лунного света, а потом села рядом с ним на край кровати. Простыня укрывала Рори до пояса. Джоан знала, что он предпочитает спать обнаженным, особенно в жаркой Аравии. Вспомнив об этом, она сбилась с мысли.

– Мне не спалось, – объяснила она. – Я стояла на галерее, глядя на воду. Вообще-то… Я хотела кое о чем тебя спросить.

– Надеюсь, ты не курила снаружи. Не хватает еще, чтобы тебя арестовали.

– Ну тогда я смогла бы изучить хоть один форт, пускай даже и Джалали. Рори… о чем вы с Даниэлем сегодня спорили? Перед самым отъездом.

– Что? Мы не спорили, – возразил он, и по его тону она поняла, что он говорит неправду. Это стало ей так же ясно, как если бы она увидела доказательства собственными глазами.

– Брось, Рори. Что бы это ни было, можешь мне рассказать. Я не расстроюсь. Ты же знаешь, я люблю вас обоих.

– На самом деле ничего особенного не произошло, Джоан. Ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться.

Но фальшь в его голосе и деланая легкость, с которой он говорил, заставили ее встревожиться еще сильнее.

Она испытующе взглянула на Рори сквозь окружавший их полумрак и постепенно, по мере того как ее глаза привыкали к темноте, разглядела его более отчетливо. Руки лежали на коленях, пальцы были сплетены. Широкие плечи выделялись на фоне деревянной спинки кровати, грудь казалась темной от густых вьющихся волос. Глаза оставались непроницаемыми, скрытыми в тени. Кожа слабо светилась. Она пробежала взглядом по всему его телу и остановилась на широких ступнях, торчащих из-под простыни.

– Даниэль всегда доверял тебе. Я знаю, он делится с тобой тем, чего не говорит мне, – мягко сказала она. – И это хорошо. Наверное, так и должно быть. Я всего лишь сестра. А ты его лучший друг.

– Он обожает тебя, Джоан. Ты сама это знаешь.

– Знаю. Кому, как не мне, это знать. – Она взяла липкую от пота правую руку Рори и сплела его пальцы со своими. – Дэн… Дэн рассказал тебе, что произошло между ним и мамой и почему он не приезжает домой? Думаю, они из-за чего-то поссорились.

– Нет, нет, Джоан. Он ничего не сказал.

Джоан пристально на него посмотрела. Ей захотелось включить свет, чтобы увидеть его лучше, но она не осмелилась.

– Значит, речь шла обо мне? Я имею в виду, о нас? О свадьбе? – Произнеся это, она сразу поняла, что угадала. Челюсти Рори сжались, он отвел взгляд и погладил пальцами левой руки край простыни. Ей показалось, что он хочет высвободить и другую руку. Джоан сжала ее крепче. – Рори, – прошептала она, чувствуя, как стучит у нее сердце, – ты все еще хочешь на мне жениться?

– Джоан… – Рори обернулся к ней и судорожно сглотнул. – О Джоан, конечно! Не понимаю, как можно в этом сомневаться. Неужели ты думаешь, что об этом еще нужно спрашивать!

Он привлек ее за руку поближе к себе. Джоан выгнулась, подтянула ноги на кровать, а сама прильнула к его груди. Это было и запретно, и желанно. Потом Джоан неуверенно положила руку ему на живот. Ни к одному телу, кроме собственного, она никогда не прикасалась таким образом, и найденные различия ее всегда восхищали. Ей захотелось продолжить исследования, и она передвинула руку ему на грудь.

– Просто… прошло так много времени, – шепнула она. – С тех пор, как мы помолвлены. И мы так давно не обсуждали дату нашей свадьбы.

– Ну, после смерти твоего отца… – Голос Рори слегка дрогнул, и он сухо откашлялся. – Я думал, мы всё обсудили и пришли к общему решению. Пока что ты нужна матери дома. Да и свадьба порадует нас куда больше, если ее не будет омрачать тень горя. К тому же нужно время, чтобы подкопить денег. Для такой свадьбы, какой мы ее себе представляем. Ну и чтобы купить дом, какой мы хотим… Нет смысла приобретать живопырку с совмещенной спальней, гостиной и кухней только для того, чтобы поскорей завести первого ребенка. Нет, лучше уж сразу поселиться в таком доме, какой нам понравится. – По мере того как он говорил, его голос звучал все уверенней.

– Да, я все это знаю. Мне просто… так надоело оставаться с мамой. Я хочу жить полной жизнью. Скорей, чем мы планировали раньше.

– Джоан…

– Разве тебе не хочется наконец жениться? Я имею в виду… нам давно пора начать жить вместе, как муж и жена. Я хочу.

Она почувствовала, как поднялась и опустилась грудь под ее щекой, и услышала его вздох.

– Конечно, я об этом мечтаю, Джоан. Мне… мне только казалось, что ты была настроена подождать, вот и все.

– Значит, день свадьбы близок?

– Да. Мы скоро поженимся, обещаю. Давай обсудим это, держа в руках календарь, как только вернемся домой.

Он поцеловал ее в макушку. Она почувствовала тепло его губ, и что-то шевельнулось внутри ее, в глубине души.

– Так, значит, ваша стычка произошла из-за этого? Даниэль требовал, чтобы ты сделал из меня честную женщину?

– Даниэль хочет для тебя только самого лучшего, – отозвался Рори, и Джоан улыбнулась:

– Бóльшую часть времени он на меня злится, и я иногда забываю, что это правда.

– А это правда. Так и есть.

– Спасибо, Рори. Спасибо, что отправился сюда со мной. Я не уверена, что поехала бы без тебя, и очень рада, что мы здесь, – сказала она.

Рори снова поцеловал ее волосы.

– Пожалуйста, – пробормотал он невнятно.

Джоан пробыла в комнате у Рори еще немного, пока тлеющее желание не угасло, уступив место сонливости. Тогда она поцеловала его в губы, ощутила, как его тело окончательно расслабилось, и обратила внимание на то, какими удивительно знакомыми стали его запах и вкус. Губы Рори были мягкими, совершенно такими же, как ее собственные. Наконец он встал, убедился, что в коридоре никого нет, и она выскользнула из его комнаты.

– Возможно, – шепнула Джоан с порога, – что это последнее пятнадцатое ноября, которое ты провел как холостяк.

Она улыбнулась ему, но было слишком темно, чтобы увидеть выражение его лица. Порой любовь к Рори накрывала ее словно волна.

– Можешь быть уверена, – сказал он. – А теперь иди спать, коварная искусительница.

Коварная искусительница. Джоан улыбнулась самой себе в своей пустой комнате. Она себя такой не считала. Это вообще не имело отношения к ним с Рори. Наоборот, их сближение происходило так же медленно и неуклонно, как сплетаются ветвями два растущих рядом дерева. Начать с того, что он был другом Даниэля, с которым они сошлись в первую бурную неделю учебы в новой школе[66]. Их отец откладывал деньги с рождения сына, чтобы отправить его дневным пансионером в свою альма-матер, частную школу Сент-Джозеф-Холл, называя пять лет, которые сам там провел, самым счастливым временем в жизни. Джоан пришлось посещать местную грамматическую школу[67] для девочек, и она была ею вполне довольна, потому что больше интересовалась пони, чем уроками. Рори тоже уходил домой на ночь – это и сблизило их с Даниэлем, ведь полные пансионеры относились к ним как к изгоям. Потом Рори стал проводить у них рождественские каникулы – большой, неуклюжий мальчик одиннадцати лет, уже на целую голову выше брата Джоан. Ей еще не исполнилось и тринадцати, но она чувствовала себя гораздо старше. И при виде кучерявого друга ее брата думала лишь о том, что у него милая улыбка, которая вызывает желание его обнять. Потом он стал неотъемлемой частью жизни Даниэля, а значит, и жизни Джоан в печальный послевоенный период, когда все вокруг словно пропиталось запахом кирпичной пыли, еда была ужасной, а директриса в школе у Джоан во время пения псалмов перед уроками постоянно плакала о погибших сыновьях. Прошло семь лет, Рори исполнилось восемнадцать, а Джоан неполные двадцать. Лишь тогда он стал для нее кем-то бóльшим, чем просто товарищем Даниэля и просто другом. Гораздо бóльшим. В день, когда Джоан окончила университет, они трое много выпили, а потом бродили по улицам, пока небо не начало светлеть. Они поглядывали друг на друга в предрассветных сумерках, гордые тем, что бодрствовали всю ночь, смеялись, потому что это казалось им сумасбродством, а усталость покрывала все неким налетом нереальности. В конце концов они нашли такси, чтобы поехать обратно к Джоан, и Даниэль уснул на пахнущем плесенью заднем сиденье между Джоан и Рори, уронив подбородок на плечо сестры. Она почувствовала, как Рори накрыл ладонью ее руку, лежащую на плече Даниэля, после чего перегнулся через друга, потянулся к ней и поцеловал в губы. Поцелуй был мягким, долгим и показался ей самым естественным поступком на свете. Такси тряхнуло на выбоине, они ударились подбородками о голову Даниэля, рассмеялись, не отпуская рук.

Джоан проснулась поздно и увидела, что солнце скрыто за плотными облаками. Воздух был теплым, неподвижным и влажным.

– Может, будет дождь? – спросила она у Роберта, наскоро завтракая на галерее.

Он был бледен и с мрачной решимостью пил «Кровавую Мэри».

– Может, будет. Ты куда-то собираешься?

– Снова пойду к мисс Викери, помнишь? – Роберт что-то проворчал и кивнул. Мэриан этим утром не показывалась. Рори сидел в шезлонге лицом к морю и читал газету трехдневной давности. – Что собираешься делать, пока меня не будет? – спросила его Джоан.

– То, что и делаю. Других планов у меня нет, – ответил он с улыбкой. – И вообще сегодня воскресенье. Но я бы не возражал, если б ты разрешила мне тебя сопровождать. Тебе здесь не стоит ходить в одиночку.

– Ерунда, все будет в порядке. Наслаждайся газетой.

Она мимоходом поцеловала его в щеку и убежала.

Прогулка до жилища Мод Викери не имела ничего общего с изобиловавшим треволнениями первым путешествием Джоан к ее дому. К тому же теперь Джоан пригласили, а не просто разрешили прийти – возможно, скрепя сердце. Она подошла к двери легким шагом и поприветствовала Абдуллу радостной улыбкой, на которую тот не ответил. Он был столь же невозмутим и бесстрастен, как всегда, и так же неприступен. Джоан даже подумала, не привиделась ли ей вчерашняя легкая улыбка, мелькнувшая на его лице.

– Мне сразу идти наверх? – спросила она.

– Если вам так будет угодно, мэм-сагиб, – сказал он, церемонно наклонив голову, и Джоан поняла, что на свой манер Абдулла выказывает ей большее уважение, чем раньше.

– Это мисс Сибрук? Поднимайтесь же, поднимайтесь, – позвала Мод сверху.

На первом этаже и на лестнице стало гораздо чище. Было ясно, что здесь сделали серьезную уборку. Запах аммиака все еще витал в воздухе, но теперь его перебивали ароматы курящегося ладана. В задней части дома было открыто невидимое окно, отчего поток дневного света развеивал царящий внизу мрак, и когда Джоан стала не спеша подниматься по лестнице, то почувствовала, как вмете с ней в том же направлении движется поток свежего воздуха.

Две борзые-салюки спали, как и в прошлый ее приход, в своем гнезде у стены. Мод на этот раз сидела ближе к письменному столу, на котором в беспорядке были разбросаны ручки и листы бумаги, как будто она над чем-то работала. Кольцо с синим камнем, которое она так категорично запретила Джоан трогать, лежало на том же месте в карандашном лотке. В белесом свете пасмурного дня хозяйка казалась старше, а ее лицо и волосы приобрели какой-то безжизненный оттенок.

– Вы пишете новую книгу, мисс Викери? – спросила Джоан, когда они обменялись вежливыми приветствиями.

– Нет… Ну, возможно. Я подумываю приняться за мемуары. Но видите ли, столько всего произошло. И к тому же так давно. Просто не знаю, с чего начать, – сухо улыбнулась хозяйка. – Наверно, подобное теперь неактуально, и в любом случае все решат, что я затеяла эту книгу из тщеславия. Уверена, никто не станет читать то, что я напишу.

– Конечно станут! Особенно если вы расскажете о том, как пересекли пустыню. Люди… Понимаете ли, многие вообще не знают об этом вашем подвиге, поскольку вы так и не открыли подробностей. – (Мод кивнула, но ничего не ответила. Ее губы были плотно сжаты, превратившись в узкую полоску.) – Мне всегда хотелось узнать… почему? – осторожно спросила Джоан. – Я имею в виду, почему вы никогда об этом не писали?

– Ну-у-у… – вымолвила Мод, после чего резко потянула носом. – О чем там было писать, если я пришла к финишу второй, после этого Эллиота… Кого интересуют вторые? История ими не занимается. Никогда, – отрезала она. – Так, значит, мисс Сибрук, там, в Англии, люди уже успели забыть, кто я такая?

– Они не забыли. Я же ведь помню! И пожалуйста, называйте меня просто Джоан.

– Хорошо, Джоан. Итак, люди меня до сих пор не забыли? И упоминают меня, когда пишут об истории исследования Аравии?

– Конечно, – сказала Джоан после некоторого колебания. Она солгала совсем чуть-чуть и из добрых намерений. По правде говоря, за пределами очень узкого круга имя Мод Викери мало кто знал. – А к тому же вы ведь оказались первой женщиной, которая сумела ее пересечь…

– А пишут ли о Натаниэле Эллиоте?

– Ну… конечно. Этот человек до сих пор очень известен. Ведь он был одним из великих.

– Был? Он что, умер? – резко спросила Мод.

– Нет. Но он, конечно, удалился на покой. Ему, должно быть, сейчас за восемьдесят…

– Ему исполнилось восемьдесят в этом году, – сказала Мод.

– Конечно. Я забыла, как хорошо вы его знали. Вы ведь были друзьями. Друзьями детства, да? Я читала, что он был, можно сказать, членом вашей семьи. Вы поддерживаете связь?

– Я не видела его и не разговаривала с ним почти полвека, – отрезала Мод. – Вы говорите, он удалился на покой… Не могу себе такого вообразить. Я не могу представить, что он способен угомониться.

– Ну, возможно, для всех нас приходит время, когда разумнее… несколько замедлить темп жизни.

– Что ж, посмотрим, какой вы окажетесь разумной, когда придет ваше время, Джоан, – сказала Мод колко. – Но я пригласила вас не для того, чтобы поговорить о Натаниэле Эллиоте, – добавила она тоном, не терпящим возражений. – Будьте умницей и перевезите мое кресло к дивану, ладно? Тогда мне вас будет лучше видно.

Джоан осторожно отодвинула кресло от стола. Она ожидала, что оно окажется тяжелым, но это было не так. Вблизи Джоан увидела еще более ясно, насколько худа Мод, кожа да кости, и что она хрупка, точно птица. А еще у самой линии волос на затылке у Мод она заметила шрам – полоску серебристой кожи длиной с палец, сморщенную, как ожог.

– Боже, откуда у вас этот ужасный шрам, мисс Викери? – спросила Джоан и сразу поняла, насколько бестактно ее любопытство.

Возникла неловкая пауза, после которой Мод наконец ответила:

– Этот? Клеймо, оставленное одним бедуином. Было адски больно.

– Вас заклеймили? Какое варварство! Но зачем?

– О, мне всего лишь пытались помочь. Бедуины лечат все на свете прижиганием. От зубной боли до сглаза. Скорее всего, они сочли, что я одержимая. – Это было сказано намеренно легким тоном, но за этой легкостью угадывалось нечто темное, и Джоан не решилась продолжать расспросы, невзирая на мучившее любопытство. К чаю Абдулла принес поднос с меззе[68], но Мод на него едва взглянула. – Итак, Джоан, вы навестили своего брата? – спросила она.

– Да, вчера. Было так чудесно его увидеть! Жаль, что времени на разговор оказалось совсем мало.

– А удалось ли вам убедить знакомых взять вас в Джабрин? – произнесла Мод насмешливым тоном, в котором, однако, не было злорадства.

– Нет, как вы и предсказывали, мисс Викери.

В голосе Джоан прозвучала грусть, которую она не смогла скрыть. Мод хмыкнула.

– Ох, милая моя, не смотрите так печально. Джарбин все равно бы вас разочаровал.

– Да, вы мне об этом говорили, – сказала Джоан. – Но я все равно надеялась, что можно найти выход…

Мод снова хмыкнула.

– Выход есть всегда. Теперь вы знаете, какие существуют правила, что разрешено, а что нет. Вопрос в том, позволите ли вы, чтобы все это вас остановило, когда ваше сердце рвется куда-то?

Джоан подождала секунду, пытаясь прочитать мысли Мод Викери. Лицо старой женщины ожило, ее глаза светились озорством.

– Я… У меня нет выбора, так что придется позволить, – проговорила она наконец. – Даже не будь запретов, введенных султаном, никто меня туда не возьмет. Единственная дорога, ведущая внутрь страны, заминирована. Военные были моей единственной надеждой, но полковник Сингер говорит…

– Да-да, я уверена, они все твердили вам, что попасть туда совершенно невозможно. Но знаете, мне тоже многие говорили, что мое намерение пересечь Руб-эль-Хали неосуществимо. Они заявляли, что женщина не может и мечтать о таком путешествии. Пророчили мне верную смерть.

Говоря это, Мод уперлась в подлокотник кресла указательным пальцем и отмечала каждый новый пункт своей речи воображаемой зарубкой, оставляемой нажатием ногтя.

– Да. Я хорошо понимаю, что вы имеете в виду. Но раз там идет война… Вы же сами мне говорили…

– Тьфу! Не такая уж война, как я слышала.

– И вам все же помогали. – Последовала мертвая тишина, которую Джоан попыталась заполнить. – Я имею в виду бедуинов, которые стали вашими проводниками, и… вы имели представление, какой дорогой идти, ведь Натаниэль Эллиот прошел по ней перед вами и… – Она остановилась и умолкла, потому что на лице Мод отобразилось сильное волнение. Каждый мускул под кожей напрягся, и только уголок рта чуть-чуть дергался. Тишина становилась все более глубокой. Сперва устремленный на Джоан страшный взгляд смутил девушку, но через несколько секунд она поняла, что Мод вообще на нее больше не смотрит. Ее глаза были устремлены на что-то давнее и далекое. Через некоторое время ее губы шевельнулись, словно беззвучно выговаривая слова, которые Джоан не смогла понять.

В конце концов Мод моргнула и отвернулась к окну. Ее пальцы обхватили подлокотники кресла, то сжимая, то отпуская, словно она их слегка разминала. Потом она сделала несколько медленных вдохов.

– Какой сегодня день? – спросила она.

– Воскресенье, мисс Викери, – осторожно ответила Джоан.

– Я так и думала. Прошло почти пятьдесят лет с тех пор, как мне в последний раз довелось побывать в церкви, но я все еще могу сказать, когда наступает воскресенье. В этот день я до сих пор чувствую себя по-другому. – Она вздохнула и отпила чая. – Я скучаю по церкви. В ее ритуале есть нечто утешительное, вам не кажется? Встречаться со всеми соседями, петь знакомые псалмы, а потом за обедом пить шерри и есть жаркое… Согласитесь, это так по-английски. Я даже скучаю по нашей холодной маленькой церкви в Линдхерсте и по нашему викарию с лицом херувима, который так любил поддать адского жара в проповеди. – Она снова вздохнула. – Иногда трудно поверить, что все это уместилось в одну мою жизнь.

– Что ж… Мы могли бы прочесть вместе несколько молитв, если вам будет угодно. Хотите? – нерешительно спросила Джоан.

Сама она не была в церкви с предыдущего Рождества, и то пошла туда лишь потому, что с детства любила петь рождественские псалмы. У робкой англиканской веры ее матери не было ни единого шанса выстоять против непоколебимого атеизма отца. Когда Джоан была маленькой, тот призывал ее «подумать своей головой», чтобы определиться, но девочка знала, какой вывод, по его мнению, она должна сделать, и у нее и мысли не было противиться.

– Молитвы? – покачала головой Мод, садясь чуть поглубже в свое кресло. – Я не могу молиться. Не могу пойти в церковь. Путь туда мне закрыт.

После этого Джоан навещала Мод каждый день. Она приходила пораньше, до того как отправиться с Рори туда, куда они запланировали, или заглядывала вечером, после того как они с ним возвращались в представительство, чтобы сказать Мод о том, как провела день. Пожилая леди с жадностью слушала приносимые Джоан новости. Ее интересовали все детали, связанные с жизнью Маската и Матраха, с морскими перевозками и с военной базой, с людьми, посещавшими представительство, и Джоан начала задаваться вопросом, как долго пробыла Мод в затворничестве, не выходя из дому.

– Мы могли бы отправиться на прогулку, как вам такая идея? – предложила она однажды.

Мод улыбнулась и пару секунд с тоской смотрела в окно, однако потом вздохнула:

– Не думаю, что она удачная. Но все равно благодарю. – Мод помолчала, опустив голову так низко, что подбородок коснулся груди. – Понимаете, я уже никогда не смогу туда вернуться. В горы, в пустыню. Иногда лучше не смотреть на то, чего ты больше никогда не сможешь получить. Чтобы не бередить чувство утраты.

– Да, я вас понимаю, – сказала Джоан, думая о запретных пейзажах, которые она видела каждый день с галереи представительства, и об исступленном отчаянии, которое они пробуждали.

Мод подняла голову и натянуто улыбнулась:

– Я достаточно наслушалась ваших рассказов. Теперь поговорим по существу. Поведайте мне об этом кольце или, верней, о человеке, который вам его подарил.

С этими словами она кивнула на левую руку Джоан.

Тогда Джоан рассказала Мод о Рори, о том, как долго его знает, как он взрослел на ее глазах и как они полюбили друг друга. Она говорила, как он добр, как надежен, как никогда не теряет самообладания. Потом Джоан добавила, что он работает в аукционном доме и однажды фирма перейдет к нему.

– Так, значит, вы будете жить в Бедфорде? Я имею в виду, после того как вы выйдете замуж? – спросила Мод, пристально глядя на Джоан.

– Да, – ответила та. – Полагаю, что так. А где еще нам жить? Этот город стал нашим домом.

– И в самом деле. Где же еще вам жить. Два года – долгий срок для помолвки. – Это прозвучало как утверждение, а не вопрос, но Джоан поспешила объяснить:

– Понимаете, мы копили на свадьбу, и у нас уже почти набралась нужная сумма, но год назад нас постигло горе… Мой отец умер. Из-за этого и пришлось все отложить. Мама не могла без меня обойтись и… Ну, в общем, до сих пор не может. А потом я потеряла работу.

– Но ведь вы же не останетесь с ней навсегда?

– Нет. Надеюсь, что нет.

– Тут нужно не надеяться, Джоан, а принять решение и действовать, – твердо сказала Мод. – Выбор, я знаю, может оказаться трудным. Семейные узы… – Мод пожала плечами. – Они крепки. У нас с матерью не было ничего общего. Она понятия не имела, почему я хочу вести ту жизнью, которую предпочла, а я понятия не имела, как она не умрет со скуки при такой жизни. Впрочем, возможно, это в конце концов и произошло. Когда-то у меня не было выбора, я должна была слушаться, но я всегда ненавидела чувство, будто меня держат за подол. Потом я стала жутко на нее злиться. Звучит ужасающе, но ничего не попишешь.

– Ну, я не злюсь на маму, я ее люблю и хочу быть хорошей дочерью, но просто… – Джоан поискала подходящее слово. – В общем, не знаю. Я понимаю, как ей хочется видеть меня дома, рядом с собой, так что это всегда сидит в глубине сознания. Влияет на мои решения. Мать говорит, что не может без меня обходиться, и, вероятно, так и есть. Думаю, ей будет очень одиноко, если я уйду, и это меня мучит.

– Мне кажется, ей следует начать выходить из дому и завести подруг. А к тому же она так никогда и не узнает, сумеет ли обойтись без вас, если вы не предоставите ей такую возможность.

– Знаю. Я это прекрасно знаю. Только мне больше негде жить. Во всяком случае, до того, как мы с Рори купим дом. Сам он по-прежнему живет с родителями и сестрой. Рори говорит… – Джоан, смутившись, замолчала. Мод смотрела на нее проницательным взглядом, да и для нее самой сказанное звучало как оправдание. – Он говорит, что не имеет смысла зря тратиться на аренду.

На пару секунд пристальное внимание Мод показалось ей невыносимым, но потом пожилая леди снова пожала плечами:

– Что ж… Возможно, он прав. – Мод откинулась в своем кресле, руки ее лежали на коленях. – Когда придет время, я хотела бы с ним познакомиться.

– О да! С удовольствием его приведу. Я действительно жду не дождусь, когда смогу выйти замуж и создать семью. – Джоан постаралась сказать это как можно более убедительно, не желая признаваться в том, что мысль о беременности заставляет ее нервничать. Она просто чувствовала себя неготовой к ней и недостаточно взрослой, хотя многие ее одноклассницы уже имели по два, а то и по три ребенка. Она грешила на то, что слишком долго живет с матерью, и надеялась, что, обретя самостоятельность, почувствует себя более зрелой и более уверенной в себе. – Для меня это станет своего рода приключением, – добавила Джоан, поскольку Мод продолжала молчать.

Мисс Викери испытующе взглянула на собеседницу.

– Приключением? Да… Наверное, это действительно будет приключением, – в конце концов сказала она. – Но не из тех, какие выпадали на мою долю.

Столь же откровенно Джоан рассказывала о Мод Рори. Однажды, к ее радости, они взяли напрокат верблюдов и поехали на прогулку вдоль пляжа в Матрахе. Имея многолетний опыт верховой езды, Джоан скоро приспособилась к нескончаемой череде взлетов и падений на спине этого животного, и ее позвоночник легко изгибался им в такт. Рори сидел, напряженно выпрямив спину, его мотало из стороны в сторону, он то и дело терял равновесие и находил это очень неудобным. Улыбающаяся Джоан держала вожжи в одной руке, а другой уперлась в бедро, думая об Аладдине, арабском скакуне, который когда-то заставил ее мечтать о поездке в этих краях.

Тогда эта ее фантазия казалась недостижимой. Некоторое время она молчала, пытаясь до конца осознать, что чудо наконец-то свершилось.

– Если тебе неудобно, – обратилась Джоан к Рори, слегка повернувшись в седле, – можешь попробовать ехать, встав на колени, как это делают бедуины. Правда, Мод этому так и не научилась.

– Ну, если уж даже твоя восхитительная Мод не смогла этого освоить, я не стану и пытаться, – отозвался Рори, немного смущенный. Джоан улыбнулась ему. Он вытер лицо, а потом судорожно чихнул три раза подряд. – Думаю, у меня на верблюдов аллергия, – проговорил бедняга и уронил носовой платок, попытавшись высморкаться одной рукой.

– Бедный Рори! Все, поворачиваем обратно, – объявила Джоан, и он нежно ей улыбнулся:

– Ничего, мы можем ехать дальше. Так далеко, как ты захочешь, Джоан.

В конце недели Джоан отправилась к Мод. Девушка была очень взволнована, собираясь рассказать, что следующим вечером Даниэль приезжает на обед в представительство. Впустивший ее Абдулла встретил гостью хмурым взглядом, значения которого она не поняла. Девушка предположила, что ненароком в чем-нибудь перед ним провинилась, и пребывала в этой уверенности, пока не поднялась по лестнице в верхнюю комнату, где застала Мод в состоянии бешенства. Книги, недавно стоявшие на полках, были разбросаны по полу, письменный стол был завален бумагами, многие из которых свалились с него на ковер. Сама Мод, поднявшаяся с инвалидного кресла, стояла согнувшись посреди этого беспорядка и нетерпеливо искала что-то, пролистывая журналы явно довоенного времени.

– Мисс Викери… Что случилось? – испуганно произнесла Джоан, присаживаясь на корточки рядом.

Мод на нее едва взглянула. Пряди седых волос упали на ее лицо, и вид у нее был взъерошенный, так что Джоан оставалась начеку, помня, каков характер у этой женщины.

– Никак не могу найти этот листок, – пробормотала Мод. – Но твердо знаю, что он где-то здесь!

Она взяла другой журнал, с нетерпением пролистнула несколько страниц, а потом отбросила его в сторону.

– Позвольте вам помочь, тогда вы сможете…

– Уберите руки, милочка! Я знаю, что он здесь, и я должна его найти! Он писал о чистоте… Или не о чистоте? Может, об истине? Он писал… Он писал… Понимаешь, не могу вспомнить в точности. Забыла.

– Кто писал, мисс Викери?

– Натаниэль Эллиот! А ты думала кто? Я знаю, письмо где-то здесь. Я его читала, точно…

Заранее приготовившись к худшему, Джоан взяла руку Мод, которой та только что размахивала, в свою и крепко сжала:

– Мисс Викери, успокойтесь, прошу вас. Я помогу. Обещаю, мы его найдем. Позвольте мне помочь. А тем временем выпьем чая.

Мод тяжело дышала, и Джоан почувствовала, как через все ее тело прошла дрожь. Взгляд хозяйки заметался по комнате. Казалось, она лишь сейчас увидела, какой кавардак в ней устроила. Пожилая леди позволила Джоан помочь ей разогнуться и по стеночке, медленно вернулась к инвалидному креслу. Джоан расправила ей юбку, а потом передвинула кресло подальше от кучи журналов, книг и бумаг.

– Значит, мне уже предлагают чай в моем собственном доме, да? – буркнула наконец Мод.

Джоан улыбнулась.

– Прошу прощения, – сказала она, – но мне надо отдышаться и передохнуть.

– Абдулла сейчас принесет. Уверена, он все слышит.

– Он за вас беспокоился. – Она посмотрела через плечо на разбросанные газеты и журналы. – Если вы объясните, что именно ищете, я, с вашего разрешения, продолжу поиски.

Но Мод лишь вздохнула и покачала головой. Теперь, когда маниакальное стремление отыскать пропажу начало проходить, она выглядела усталой, сломленной.

– Пожалуй, это уже не важно, – сказала она. – Когда-то он писал, что пустыня есть мир без людей. До них и после них. Ничто не имеет там значения, она абсолютно равнодушна. Он писал, что там можно найти истину такую чистую, какую только в силах осознать человек. Или что-то подобное, – добавила Мод. – Никак не могу вспомнить точную формулировку. Но тем не менее он был прав. Да, прав и в то же время вопиющим образом не прав.

– Не понимаю, – покачала головой Джоан; Мод рассеянно посмотрела на нее и ничего не ответила. – Письмо точно было в журнале? Вы помните в каком?

– Понимаете, он продолжил… После того как мы пересекли Руб-эль-Хали, он продолжил ее изучение и путешествия. Он побывал повсюду, где хотел. Куда стремился попасть.

– Я всегда удивлялась, почему вы остановились на достигнутом, мисс Викери? Или вы тоже пошли дальше? – Эта мысль зажгла ее, и ей вдруг представилось, как она помогает Мод в конце концов написать мемуары. – Вы продолжали путешествовать и просто не стали об этом больше писать?

Через пару секунд, в течение которых она собирала с полу журналы, мельком поглядывая на их выцветшие обложки, Джоан подняла глаза и посмотрела на Мод. Лицо у той было суровым и напряженным, словно ее преследовала какая-то мысль. Джоан положила журналы.

– Что-то… что-то со мной произошло, – тихо сказала Мод. – В пустыне. Я потеряла часть себя… она словно умерла. Да, возможно, часть меня умерла. Понимаете?

Джоан покачала головой:

– Нет. К сожалению, не понимаю. Что произошло?

Она подошла к Мод и встала рядом.

– Возможно, если бы я смогла вернуться, я бы снова ее нашла. Снова обрела целостность. Но я не могу. Во всяком случае, теперь. Никогда уже. Я умру такой, какая есть, здесь, в этой комнате.

– Пожалуйста, не плачьте, мисс Викери, или я тоже заплачу. У меня это случается запросто. И расскажите, что произошло, ладно? – попросила Джоан.

Ей было больно видеть слезы в глазах Мод. Впрочем, та поспешно их вытерла, сделав вид, что ничего не случилось, после чего несколько раз вздохнула, поджала губы и похлопала сухонькой ладошкой по руке Джоан.

– Скажите, Джоан, вы бы назвали себя стойкой перед лицом трудностей? – спросила она.

– Я… Ну да, наверное… – Джоан подумала о матери, говорившей, что у нее «кончились нервы». И вспомнила об отце, твердившем, что «надо быть храброй». – Хотя я не знаю точно, что вы имеете в виду, – добавила она.

Мод снова замолчала, и пауза продлилась так долго, что Джоан подумала, не отвлеклось ли внимание собеседницы на что-то другое. Но потом хозяйка сжала пальцами подлокотники кресла и откашлялась.

– Послушайте, Джоан, речь пойдет о некоем одолжении… Не могу ли я попросить вас кое-что для меня сделать?

– Если это в моих силах, мисс Викери, я готова. Так о…

– Но все должно оставаться в секрете. В строгом секрете. Даже от вашего жениха и уж точно от всех, с кем вы встречаетесь в представительстве. Возьметесь?

Мод выглядела совершенно серьезной, и Джоан сразу ощутила какую-то тревогу. Пару секунд она в нерешительности молчала, не имея никакого представления, о чем Мод может ее попросить. Она терпеть не могла врать, но в глубине души чувствовала жгучее любопытство. До этого момента ей казалось, что почти все в этой поездке не вполне оправдало ее ожидания. Джоан чувствовала, что это относится и к ней, ведь она нисколько не изменилась. Только Мод вносила в ее здешнюю жизнь какую-то экзотическую ноту. К тому же по пятам за осторожностью следовал азарт, связанный со всякой тайной. В конце концов, хранить секрет не то же самое, что лгать. Сюда примешивалась и надежда оказаться полезной, стать, по сути, доверенным лицом самой Мод Викери. Она подумала о том, из чего состоит эта поездка в Оман. Конечно, встреча с Даниэлем, позволившая почувствовать себя хоть и любимой, но в данный момент лишней в его жизни. Общение с пьющей Мэриан. Любование заходящими в гавань судами. Обеды то там, то здесь и морские купания. Фотографирование верблюдов и, возможно, поездка на традиционном арабском судне. Туризм. Вот и все, на что можно было рассчитывать, пусти она дело на самотек. Во рту пересохло, и Джоан поняла, какой ответ хочет дать.

– Хорошо, – сказала она, встречаясь взглядом с Мод. – Я постараюсь.

– Умница. Мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали, и это ужасно важно.

Египет, 1895 год, апрель

Отель в Каире имел обширный центральный двор под открытым небом. Вокруг него под колоннадами были расставлены обитые шелком диваны и кресла. Там стояли огромные пальмы и фикусы в кадках, красные лилии с восковыми зелеными листьями, такими темными, что они казались черней сажи. В центре бил фонтан, струи которого изливались из пастей львов в бассейн, полный бледных усатых рыб, плававших по нему кругами от рассвета и до заката. Каждый день в четыре часа постояльцы пили чай под колоннадами. Слуги приводили застоявшийся воздух в движение с помощью снабженных длинными ручками опахал из сплетенных пальмовых листьев. Безмолвные официанты в белых перчатках выносили серебряные подносы, на которых лежали сэндвичи-канапе и птифуры. Мод была разочарована. Ей не хотелось, чтобы в Египте ей подавали традиционный английский чай с обилием закусок – такой же, как в Гемпшире[69]. И она не желала ужинать каждый вечер в гостинице вместе с другими англичанами. Она мечтала спать в одной из пирамид и встречать призраки древних фараонов. Или ехать по пустыне вслед скрывающемуся в золотых песках солнцу и носить паранджу, как Шахерезада. Шел апрель, и Натаниэль поехал с ними на пасхальные каникулы, к которым они решили прихватить еще несколько дней. Элиас Викери всегда с охотой брал мальчика во все поездки вместе со своими детьми и без лишних слов оплачивал дополнительные расходы. Семья Викери владела большим состоянием на протяжении стольких поколений, что никто, кроме Элиаса, точно не знал, сколько у них денег и откуда они взялись. Младшие Викери, во всяком случае, никогда не задавали подобных вопросов. Натаниэль незадолго до этого вернулся из Франции, от матери, и всю первую неделю молча страдал, находясь в состоянии полного нервного истощения. При этом он отказывался что-либо объяснять и вообще не хотел говорить о злополучной поездке. И почти все время спал. Мод за ним внимательно наблюдала и видела, как он постепенно вновь приходит в себя, пробуждаясь к жизни, словно дерево весной. Его плечи расслабились и расправились, голова поднялась. На щеках заиграл румянец, глаза вновь обрели обычную проницательность, а затем к нему вернулся и голос. Вопросы, размышления вслух, глупые шутки, которыми он перебрасывался с мальчиками. В первый раз, когда он безудержно захохотал над нарочито неуклюжим падением Фрэнсиса на пятую точку, Элиас похлопал его по плечу и улыбнулся. Мод знала эту улыбку отца, которая безмолвно говорила «молодец». Она чуть не поздравила Натаниэля, хотя не могла сказать, с чем именно. Ей захотелось его обнять, но поскольку она никогда прежде этого не делала, то не решилась.

Во время дневной жары Мод много читала, а также практиковалась в арабском, разговаривая с персоналом. Фрэнсису и Натаниэлю исполнилось семнадцать, так что им разрешалось уходить с отцом и заниматься всем, чем угодно. И они в основном были заняты друг с другом, постоянно болтали о том, как станут студентами, о друзьях, о танцах и о всяких пари, старались говорить как взрослые, хотя детские забавы до сих пор приводили их в восторг. Предполагалось, что Мод на первых порах побудет с матерью, поскольку потом Антуанетта Викери останется в Каире одна, так как она не собиралась принимать участия во второй части их поездки и пересекать пустыню, чтобы добраться до оазиса Сива[70]. Мод пребывала в таком возбужденном состоянии, предвкушая приключения, что не могла усидеть на месте и время от времени вскакивала со стула, каждый раз вынуждая мать испуганно ахать. В свои тринадцать Мод считала себя достаточно взрослой и способной самостоятельно выбирать, что ей делать, но отец все решил за нее, и его слово было последним. Старший брат Мод, Джон, путешествовал в Альпах с группой друзей. Антуанетта Викери привезла с собой пяльцы и несколько романов. Она много отдыхала, но все восемь дней после их прибытия в Каир продолжала жаловаться, что устала в пути, и успела свести знакомство с дородной дамой из Ишера[71] по имени Мэри Уилсон. Иногда Мод ловила себя на том, что следит, не выказывает ли отец по отношению к матери признаков раздражения, которое испытывала сама, причем чем дальше, тем больше. Распорядок дня Мод определялся потребностью Антуанетты в отдыхе и покое. Дочь должна была составлять ей компанию, но, поскольку Антуанетта в основном молчала, Мод ходила по пятам за слугами, требуя, чтобы они говорили с ней по-арабски, и радовалась тому, что мать едва замечала ее отсутствие. Но Элиас оставался неизменно добр и нежно заботлив по отношению к жене, так что Мод начинала испытывать стыд, когда у нее возникало желание опрокинуть под матерью кресло. Правда, когда они отправились посмотреть на пирамиды и сфинкса, выглядывающего из песка в Гизе[72], им пришлось-таки взять Мод с собой. Поехала даже Антуанетта, хотя она ни разу не слезла с женского седла своего мула и, похоже, осталась совершенно равнодушной к памятникам древней цивилизации. Все остальные выбрали лошадей, хотя Мод пришлось громогласно протестовать, когда ей сперва подвели осла. Проводник взглянул на нее с удивлением, когда она заявила на ломаном арабском, что хочет взять лошадь – такую же, как у всех. Потом он стал к ней присматриваться, и она догадалась, что он принял ее за маленького ребенка. Такое случалось часто.

– Осел подошел бы тебе лучше, Малявка, – улыбаясь, сказал Фрэнсис.

– Осел напоминал бы мне тебя, Фрэнк, – парировала Мод.

Они отправились в путь перед рассветом. Небо было цвета голубиных перьев, последние звезды гасли, и муэдзины откашливались, готовясь призвать жителей на молитву.

Они выехали из города и выстроились в цепочку. Мод всматривалась в далекий горизонт, пытаясь разглядеть пирамиды, и, когда их увидела, представила себе, будто она первый человек, которому удалось сюда добраться, так что оставшуюся часть пути маленькая фантазерка преодолевала милю за милей, продвигаясь через безлюдные пески в полном одиночестве, исполненная благоговения. В ее мечтах все спутники исчезли. Потом путешественники остановились на вершине пологого склона, откуда открывался прекрасный вид. Они выстроились в ряд и, не слезая с коней, стали ждать, когда их догонит Антуанетта, сонного мула которой вел под уздцы пеший слуга.

– Ну… – сказал Фрэнсис, глядя на Мод и Натаниэля. – Как насчет скачек? Спорим на шиллинг, я долечу до основания Великой пирамиды[73] раньше любого из вас.

– Нет уж, благодарю, – отозвался Натаниэль.

Он сидел в седле неловко, не в меру откинувшись назад и слишком вытянув вперед ноги, да и поводья у него были чересчур длинные.

– Зачем все превращать в соревнования, Фрэнк? – спросила Мод. – К тому же я не люблю пари.

– В чем дело, Мод? Боишься, что проиграешь?

– У тебя лучше лошадь, – заметил Натаниэль.

За его спиной Мод увидела отца, который внимательно наблюдал за происходящим. Он всегда только слушал и смотрел. Элиас предпочитал позволять детям воплощать свои идеи и только потом высказывать свое мнение. Когда Антуанетта возмущалась по поводу каких-нибудь нелепых планов своих сыновей, он ей говорил, что ребенок так учится отвечать за свои поступки.

– Дело не в лошади и не в песке, а во всаднике, – возразил Фрэнсис.

– Или всаднице, – вставила Мод.

Иногда она ненавидела Фрэнсиса за его глупую улыбку, потому что та обычно адресовалась ей. Мод очень захотелось сбросить его с коня, темно-бурого, резвого, с искрой в глазах. Одного сильного удара рукояткой плети по крупу хватило бы, подумала она.

– Значит, ты в игре, Малявка?

– Фрэнсис, так нельзя обращаться к сестре, – вмешался Элиас.

Мод смотрела на брата одну секунду, потом потянулась вторая. Она заметила, как его руки крепко сжимают поводья, видела, как он затаил дыхание. Она приблизила каблуки к бокам лошади и сорвалась с места как раз в тот момент, когда он крикнул: «Вперед!»

У нее за спиной раздался визг. Мод оглянулась через плечо и увидела мула Антуанетты, который боком и какими-то рывками трусил рысью, не желая отстать. Мать в ужасе хваталась за его стриженую гриву. Лошадь Натаниэля скакала позади легким галопом, набирая скорость. Натаниэль натягивал свои слишком длинные вожжи с выражением ужаса на лице. Она огляделась. Фрэнсис скакал слева, быстро сокращая отрыв, полученный ею на старте. Его конь был моложе и резвей, чем у Мод, но Мод весила не больше пушинки, и ее кобыла неслась по песку почти налегке. Ветер и длинная грива лошади били в лицо. Мод низко пригнулась. Слезы струились из глаз, шляпка слетела, шпильки повыскакивали из волос. Затем, прямо перед собой, она увидела полосу более глубокого песка – сыпучую дюну без гравия и камней. Она была уверена, что Фрэнсис свернет налево, чтобы ее обогнуть, и натянула правый повод, чтобы поехать в другую сторону. Сквозь свист ветра она услышала позади вскрик, но не посмела повернуться и посмотреть, в чем дело. Она ехала по краю сыпучего песка, и ее кобыла, слишком глубоко в нем увязнув, замедлила бег. Животное изо всех сил старалось справиться с уносящей их все дальше силой инерции, из-за которой они могли кубарем полететь вперед. Мод откинулась и натянула поводья, чтобы придержать лошадь, злясь при мысли о том, что Фрэнсис одержит победу. Вскарабкавшись вверх по склону в туче песка, она миновала опасное место и вернулась на твердую землю, после чего кобыла, сердито взбрыкнув, снова ринулась вперед, прижав уши, как будто тоже была рассержена задержкой.

Затем мимо пронеслась лошадь Натаниэля, скачущая во весь опор. Стремена, свисавшие с пустого седла, хлестали ее по бокам. Мод обернулась, пытаясь понять, куда подевался всадник, но волосы лезли в глаза, и она ничего не могла как следует разглядеть. Натаниэля нигде не было видно. Фрэнсис уже почти поравнялся с ней, хотя потерял больше времени в сыпучем песке, и Мод была в отчаянии, понимая, что он может ее обойти и вырвать победу, когда та уже столь близко. Всадница заскрежетала зубами, а затем, не сумев сдержать нахлынувшую досаду, громко крикнула лошади: «Ну давай!» Она ударила животное по крупу рукоятью плети, и кобыла снова взбрыкнула, сердито фыркнув, после чего задрала морду и прибавила ходу, звонко цокая копытами по гальке. Все вокруг расплывалось в глазах, и только огромная пирамида, маячащая впереди, подсказывала Мод, в какую сторону ехать. Она прильнула к потной шее лошади. Когда древние камни закрыли все небо, Мод выпрямилась и развернула кобылу. Она увидела, что Фрэнсис быстро приближается и их разделяет не более тридцати футов. Но она выиграла, и с явным отрывом.

– Ха! – крикнула она брату, когда тот подъехал. – Ты должен мне шиллинг, Фрэнсис Генри Викери!

Их лошади тяжело дышали и натягивали поводья, пытаясь вытянуть шеи. Фрэнсис покачал головой:

– Это был наглый фальстарт, Мод. Ты тронулась с места до того, как я скомандовал. Ты обманула, так не считается.

– Ох, ты всегда так, Фрэнк! – Она была в такой ярости, что ей хотелось его ударить. – Я не жульничала. Я поехала, только когда ты крикнул «Вперед!».

– Нет, жульничала…

Они продолжали препираться по этому поводу, когда к ним неторопливой рысью подъехал Элиас. Лицо у него было каменное.

– Дети, – сказал он, и они сразу притихли, услышав его голос, – кто-нибудь из вас остановился узнать, что случилось с Натаниэлем? Или хотя бы попытался поймать его коня?

– О нет! – воскликнула Мод, вспомнив пустое седло, и на нее нахлынуло чувство вины.

– Вот именно: «О нет», – отозвался Элиас.

– С ним все в порядке? – спросил Фрэнсис.

– Нет, не в порядке. Может, надо было подумать, куда ехать, и устраивать скачку в стороне от других лошадей, а не срываться с места стремглав, как сделали вы? Вам следовало заметить, что почва там рыхлая и по ней опасно гнать очертя голову. – Он посмотрел на каждого из них по очереди, а они молчали, смущенно потупившись. Лицо Фрэнсиса залилось краской. – Похоже, Натаниэль при падении сломал запястье.

– О нет! Только не это, отец! – сквозь слезы вскричала Мод.

– Но он же сможет отправиться в Сиву? – спросил Фрэнсис.

– Это еще предстоит выяснить. Но поездка теперь под вопросом. А вы отправляйтесь, причем не спеша, ловить сбежавшую лошадь. И я больше не хочу слышать от вас ни слова о том, кто выиграл или проиграл в давешнем ребяческом состязании. Насколько я понимаю, победителей в нем нет.

В тот день они не стали осматривать пирамиды, а сразу отправились обратно. Натаниэль был бледен и ехал молча, осторожно поддерживая левую руку правой. После того как пришедший в гостиницу британский врач наложил на запястье шину и повязку, Мод отправилась навестить больного. Тот сидел в плетеном кресле у открытого окна комнаты, которое выходило на громоздящиеся одна над другой крыши Каира. Он все еще был бледен, и его лоб лоснился от пота, но юноша слегка улыбнулся, когда Мод села напротив него.

– Прости, Натан, – сказала она смущенно. – Это была дурацкая затея.

– Ну, никто не в силах помешать любому из Викери делать все, что ему заблагорассудится, – произнес Натаниэль насмешливо, но гнева в его глазах не было.

Мод покраснела. Она подумала, что его слова несправедливы, по крайней мере в отношении нее, но не смогла заставить себя это сказать.

– Фрэнсис говорит, я сжульничала и потому моя победа пустая. Всякий раз, когда я делаю что-то лучше его, он находит какую-нибудь причину, по которой мой успех не засчитывается, ничего не значит и так далее. Это несправедливо!

– Тогда, пожалуй, тебе не стоит обращать внимания на его подначки. Потому что ты всегда на них покупаешься.

– Ты прав. Я просто не могу удержаться. Хотелось бы хоть раз одержать победу, которую он не сможет оспорить! – Она раздраженно покачала головой. – Ты все-таки отправишься с нами в Сиву? Скажи, что поедешь.

– Я не знаю. Если рука будет так же болеть еще несколько дней… Не думаю, что смогу ехать верхом. А тем более расседлывать лошадь и ставить палатку.

– Но за тебя все это могут делать слуги! В конце концов, должны же они делать все это для меня.

– Да, но ты же еще ребенок, Мод. То, что от тебя не будет никакого проку, предполагается изначально.

Мод молча смотрела на свои руки, пытаясь решить, разозлили или обидели ее эти слова. Когда мальчикам стукнуло тринадцать, они постоянно давали понять, что уже выросли и не нуждаются в посторонней помощи и советах. Сейчас им семнадцать, а ей тринадцать, и она все еще «ребенок», от которого «не будет никакого проку». Мод поняла, что никогда не победит в этой гонке и навсегда останется Малявкой. От разочарования к глазам подступили слезы. То, что ее отчитал отец, само по себе было скверно, а в сочетании с враждебностью Фрэнсиса и обидой Натаниэля все обстояло просто ужасно.

– Путешествие будет испорчено, если ты не поедешь с нами, – проговорила она, боясь разрыдаться.

Она пыталась не всхлипывать, но у нее это плохо получалось.

– О, уверен, что я вам не нужен, – сказал Натаниэль холодно. – В особенности теперь, когда ты свободно говоришь по-арабски и твой отец так тобой гордится, а Фрэнсис непременно поступит в Оксфорд, хотя едва умеет писать по-английски, не говоря уже о латыни. Не понимаю, на что я вообще вам сдался.

– Не надо так, Натаниэль! – взмолилась Мод, поднимая на него взгляд. Горечь, прозвучавшая в его голосе, настолько ее поразила, что она перестала плакать. – Ты говоришь так, словно ненавидишь нас.

Натаниэль пару секунд буравил ее взглядом, но затем его лицо смягчилось, и он вздохнул:

– Прости, Мод. Не слушай меня. В конце концов, ты ни в чем не виновата.

– Пожалуйста, пообещай, что поедешь. Ты и вправду нужен нам. Нужен мне. Я не получу никакого удовольствия, если тебя с нами не будет. – Лишь сделав такое признание, Мод поняла, что так оно и есть. Она чувствовала себя лучше, когда Натаниэль был рядом. Почему лучше или в чем лучше, она не могла сказать, просто лучше. Пару секунд Натаниэль молча теребил пальцами край повязки. – Очень болит? – спросила Мод, виновато глядя на перевязанное запястье друга.

– Конечно болит! – огрызнулся тот. Его кожа приобрела землистый оттенок, а глаза на бледном лице лихорадочно блестели. – Извини, – добавил он.

– Может, тебе лучше лечь?

Натаниэль кивнул и не стал протестовать, когда она подставила ему свое плечо, помогая подняться с кресла. Если бы он навалился на нее всем весом, она бы упала, но он этого не сделал. Сквозь ткань платья Мод ощутила тепло его здоровой руки. Она взяла его ладонь в свою и увидела пятна чернил на пальцах. Ногти были подстрижены очень коротко, а на костяшках виднелись еле заметные красные ссадины, которые могли возникнуть из-за падения или отчего-то еще. Запах его казался очень знакомым, одновременно и успокаивающим, и бодрящим.

Неделю спустя, несмотря на то что больная рука Натаниэля висела на перевязи и садиться в седло он мог лишь с камня или с деревянной подставки, его сочли достаточно здоровым для путешествия верхом. Они проехали в экипажах по дороге, идущей вдоль побережья, до начала караванной тропы, ведущей на юг через пустыню в оазис Сива. Это был путь Александра Македонского[74]. Он его преодолел, чтобы задать вопросы оракулу Амона, – Мод прочитала об этом все, что только сумела найти, и в значительной степени именно из-за ее неоднократных просьб, которые Антуанетта называла «докукой», они и решили выбрать именно этот маршрут. Он проходил по наезженной тропе, и хотя дорога шла грунтовая, на ней не ожидалось ни высоких дюн, ни сыпучих песков, так что они могли обойтись лошадьми и вьючными мулами вместо того, чтобы нанимать верблюдов. Мод нравилась идея с верблюдами, поэтому она даже немного расстроилась, но только слегка. Ничто не могло умалить ее восторга от путешествия, тем более что Натаниэль в конце концов поехал с ними. Она едва не забыла помахать рукой матери, которая оставалась в каирской гостинице «одна» со своими новыми друзьями и тридцатью слугами, готовыми исполнять все ее желания. Планировалось, что переход в Сиву от побережья займет неделю. Потом предполагались пятидневный отдых в оазисе и обратное путешествие по тому же маршруту. Как Мод ни канючила, она не смогла убедить отца отправиться назад длинным путем, идущим через пустыню на восток, прямо в Каир. В последующие дни путешествия у них выработался постоянный распорядок. В шесть они просыпались в палатках – свою Мод делила с отцом. Их будили слуги, приносившие им по чашке горячего кофе. К семи, умывшись, причесавшись и одевшись, они уже успевали съесть приготовленный для них завтрак – свежие лепешки, яйца и сыр, за которыми следовали еще одна чашка кофе и финики. Они помогали взнуздать лошадей и паковали свои личные вещи в седельные сумы, в то время как слуги разбирали палатки, складывали походные кровати, столы и стулья, сворачивали одеяла, а потом грузили их на вьючных животных. К восьми их маленький караван был готов отправиться в путь. Вскоре их одежду, волосы и кожу покрывала пыль. Мод страдала от ночного холода, когда она изо всех сил пыталась согреться, чтобы уснуть, но была совершенно, абсолютно счастлива. Мод чувствовала необъятность пустыни и неба, видела, как весеннее солнце изменяет цвет песка на протяжении всего дня. Она не скучала по дому, или по матери, или по комфорту Марш-Хауса. Она не скучала по Джону, и даже общество Фрэнсиса не могло испортить ей настроение. Она не слышала тиканья часов, этого знака удушающего течения времени, которое смолкло совсем.

Они ехали, делая перерывы на ланч и пятичасовой чай, и останавливались примерно за час до заката. Находили подходящее место для лагеря, и слуги опять начинали разбивать палатки. Однажды днем, когда остальные заканчивали ланч, Мод решила проехать немного вперед. Лошади у них были вьючные, привыкшие к распорядку и не ждавшие, что их заставят от него отступиться. Поэтому ей пришлось дать лошади шенкелей, чтобы заставить ее скакать вперед, оставив остальных. В конце концов Мод оказалась на достаточно большом расстоянии от занятых едой людей, чтобы не слышать их голосов и позвякивания кофейника. Она поехала дальше по тропе, вверх по пологому склону, потом через глубокую каменистую лощину, затем вверх по другому подъему, на котором остановилась. И тут ее окружила полная тишина, и она почувствовала удивительную отстраненность от самой себя. Ей потребовалось несколько минут, чтобы разобраться в своих ощущениях.

Не было и намека на ветер. Лошадь стояла смирно, не фыркала. Собственное дыхание было тихим, почти неслышным. И в окружающем мире царила совершенная, абсолютная тишина. В этот самый момент Мод поняла, что никогда раньше не слышала тишины. Всегда где-то тикали часы, ходили слуги, раздавались голоса. На улице завывал ветер или стучал дождь, дом поскрипывал от тепла или холода. Всегда присутствовало что-то, хотя бы чуть слышное. Этот мир был совершенно иной. Мод сидела в седле ошеломленная и слушала. Постепенно на нее снизошло осознание огромности земли, ее невероятной древности. Мод поняла, как ничтожна, как скоротечна ее жизнь. Вокруг царила красота и не было места унынию. Совсем наоборот – Мод наконец почувствовала, что знает, кто она, знает свое место, пребывая в полном согласии с собой и с миром. Она чувствовала, что может отправиться куда угодно и делать все, что угодно. Ощущала вращение Земли – мерное, постоянное, бесконечное. Тишина походила на магическое заклинание. Казалось, она обещает вечность, в течение которой можно сделать все, что ни пожелаешь. Мод сидела на своей лошади и впитывала тишину, начинала любить ее. Когда она услышала, что спутники приближаются, тишина ускользнула, исчезнув, как тающая снежинка, и Мод сразу поняла, что станет искать ее снова. Что она будет искать ее всегда.

Они приехали в Сиву на восьмой день путешествия через пустыню, в точности как планировали. Они разминали мышцы, одеревеневшие от долгого пребывания в седле, выковыривали песок из-под воротников и манжет и громогласно заявляли о своем желании поскорей добраться до бани и удобных кресел.

– Мне до смерти хочется курить, – с нарочито скучающим видом заявил Фрэнсис, предусмотрительно удостоверившись, что отец находится далеко и не может его услышать. Натаниэль перехватил взгляд Мод, и та, не удержавшись, расхохоталась. – В чем дело? – подозрительно проговорил Фрэнсис. – Я просто радуюсь, что мы наконец приехали. Даже ты, Малявка, не можешь не признать, что пустыня жутко однообразна и быстро начинает наводить скуку.

– Думаю, тебе следует открыть глаза, Фрэнк, – возразил ему Натаниэль, и Фрэнсис нахмурился.

– Что ж, по крайней мере, тебе удалось сюда добраться, не свалившись с лошади снова, – съязвил он.

Они провели следующие несколько дней, исследуя оазис пешком. Посетили древний город Агурми[75], ныне заброшенный, и новый город Сива, возникший к югу от него. Полюбовались большими солеными озерами с их загадочными островами. Видели рощи финиковых пальм, оливковых деревьев, фруктовые сады и пастухов, пасущих коз. Мод всюду ходила по пятам за отцом, делала пометки и зарисовки в блокноте, составляла планы местности и терпеливо позировала Элиасу, которому требовалось немало времени, чтобы достать и настроить фотоаппарат, а потом снять ее на фоне красивых видов и старинных построек. У Фрэнсиса случилось расстройство желудка, и весь третий день пребывания в оазисе он только и делал, что бегал в уборную. Мод старалась пробудить в себе сочувствие к брату, но не очень преуспела. На пятое и последнее утро в Сиве она проснулась рано и оделась. Потом взяла на кухне горсть фиников, выпила воды и так тихо, как только могла, выскользнула в пепельно-серую предрассветную мглу. Воздух был холоден, неподвижен и лишен запахов. Мод оставила позади новый город и начала пробираться по изгибистым и усеянным камнями улицам Агурми. Остатки его стен и башен вырисовывались на фоне неба, словно белесые деревья мертвого леса. Через завалы вились несколько тропинок, по всей видимости безопасных, так как для змей и скорпионов было еще слишком рано. Город будто карабкался вверх по склону, чтобы остановиться у подножия полосатой скалы с плоский вершиной, выросшей из земли, словно причудливый гриб. Вокруг нее шел длинный и узкий выступ, и Мод осторожно взобралась на него. Камень под ногами казался рыхлым, коварным. Он крошился и сыпался, и ей стало интересно, насколько широким был когда-то этот уступ и как долго он просуществует, пока ветры пустыни не уничтожат его совершенно. Мод стала медленно продвигаться вперед, разведя руки для равновесия. Ее сердце замирало при одной мысли о том, что она может поскользнуться и упасть. Она планировала добраться до северо-восточной стороны скалы, чтобы насладиться тишиной и полюбоваться восходом солнца. Обогнув острый край скалы, она приблизилась к месту, где собиралась присесть, но, вздрогнув, остановилась. Ее место уже было занято. Там кто-то устроился – именно так, как собиралась она, прислонившись спиной к скале и поджав колени. Секундой позже она узнала Натаниэля.

Мод улыбнулась и примостилась рядом. Ей хотелось сказать: разве не странное совпадение, что нам обоим пришла в голову мысль выбрать одно и то же место, чтобы полюбоваться восходом? Ей хотелось сказать: слышишь ли ты тишину? Разве не прекрасно это первозданное безмолвие? Ей хотелось сказать: я бы осталась здесь навсегда, но в то же время мне не терпится двинуться дальше, меня влекут путешествия, новые прекрасные места. Ей хотелось сказать все это, но она не вымолвила ни слова. Натаниэль посмотрел на нее без удивления, без враждебности. Он пододвинулся, чтобы освободить ей больше места в самой широкой части уступа, и они молча стали смотреть, как небо меняет цвет. Он изменился сперва с серого на холодный зеленовато-бирюзовый, потом почти на белый – прежде чем стать золотым, потом красным и, наконец, оранжевым, когда солнце выплыло на небосклон. Они одновременно подняли козырьком руки и заслонили глаза. Поднявшийся легкий ветерок гудел в ушах, и из Сивы доносились тихие звуки пробуждающейся жизни. Безмолвие пустыни не могло длиться дольше так близко от цивилизации. Но все равно восход казался долгим, спокойным, почти безупречным. И Мод поняла, что в целом мире нет никого, кто смог бы понять и разделить с ней ее восхищение так, как это сумел сделать Натаниэль.

Когда солнце поднялось над горизонтом на целую пядь, Натаниэль глубоко вздохнул.

– Пожалуй, нам пора спускаться, – сказал юноша, подпер подбородок ладонью здоровой руки и с легкой улыбкой взглянул на Мод. – Не это ли настоящая жизнь? – проговорил он. – Вот так все и должно быть.

– Да, – без промедления отозвалась она, чувствуя, как ей приоткрылась какая-то необычайно важная истина, какая-то огромная правда. Она словно парила в воздухе неподалеку, пока еще за пределами ее понимания, но уже совсем близко. Только протяни руку, и ты сумеешь до нее дотянуться. Но чем усердней Мод старалась ухватить это ускользающее нечто, тем неуловимей оно становилось. – Да, – просто повторила она.

Натаниэль подал ей здоровую руку, чтобы помочь подняться на ноги. Они смахнули пыль с одежды и без лишних слов стали осторожно спускаться. С этих пор то, что с самого рождения составляло ее мир – со всеми его правилами, такой знакомый и безопасный, – начало казаться ей по-детски наивным, удушающим, неразрывно связанным с отвратительным тиканьем часов. Мод поняла, что в ту секунду, когда покинет пустыню, она начнет ждать, когда снова вернется туда.

Маскат и Матрах, 1958 год, ноябрь

За ужином Джоан сидела напротив человека с растрепанной светлой шевелюрой, давно требовавшей стрижки. Девушка полагала, что правила в армии на этот счет довольно строгие – волосы у Даниэля и других британских офицеров, которых она видела в Бейт-аль-Фаладже, были очень короткие. Ей нравилось видеть нежную полоску белой кожи вокруг всей линии волос, где только что прошлась машинка, за ушами и на затылке. Эта полоска напоминала о временах, когда Даниэль был маленьким и она мыла ему голову теплой водой из кувшина над кухонной раковиной, у которой они вместе стояли на табуретках. Ее визави зачесал волосы назад, но отдельные пряди все равно свешивались на лоб. Он был высоким и крепким, взгляд его карих глаз блуждал по столовой, словно в поисках выхода. Затем он, казалось, пришел к какому-то решению, расслабился и с улыбкой поглядел на Джоан, после чего протянул ей руку:

– Здравствуйте, нас не представили во время джина с лаймом. Капитан Чарли Эллиот.

– Джоан Сибрук, – ответила девушка. – Вы, должно быть, один из новоприбывших. – Она потеряла нить разговора в тот момент, когда Роберт говорил о пополнении. Она все время думала о Мод и ее секретах, то и дело возвращаясь мыслями к услуге, которую она согласилась оказать.

– Вы правы. Мы здесь всего несколько дней. Думали, отправляемся на войну, а вместо этого очутились тут, – сказал он, приветливо улыбаясь. – Обедаем в высшем обществе в этом великолепном дворце. – Он слегка приподнял свой бокал, глядя на нее, а потом сделал большой глоток.

Джоан неуверенно улыбнулась:

– Насчет высшего общества – это вы хватили. Я, во всяком случае, к нему не принадлежу. Я археолог. Вернее, надеюсь им стать. А на самом деле я здесь, чтобы повидаться с братом, лейтенантом Сибруком. – Она посмотрела на дальний конец стола, где сидел Даниэль, беседуя с Мэриан и дородным мужчиной, которого Джоан не знала. Рядом с ним Даниэль казался совсем худым и напоминал поджарого волка.

Они сидели в столовой представительства – длинном помещении с затейливо выложенным плиткой полом и высокими окнами, выходящими на море. От электрических ламп над головой здесь было слишком жарко и слишком светло. Отсутствие теней делало лица плоскими. За спиной светловолосого офицера было открытое окно, через которое Джоан могла видеть форт Джалали. В нем над воротами, выходящими в сторону гавани, горел один-единственный фонарь, освещающий вырубленные в скале узкие каменные ступени, взбегающие наверх от небольшой дамбы. Их крутизна казалась пугающей. Подняться по ним, оставшись незамеченной, было практически невозможно. Джоан смотрела на них и думала о том, на что согласилась. Она ощущала нечто среднее между энтузиазмом и паникой, и от этого ее пробирала дрожь. Есть не хотелось, она сделала глоток вина и попыталась отвести взгляд от форта. Но через некоторое время у девушки появилось чувство, будто форт наблюдает за ней.

– Как давно вы здесь? – спросил ее Чарли.

– Около десяти дней. По правде сказать, достаточно для того, чтобы осмотреться. Повидать Даниэля и тех, с кем давно хотела встретиться. Но недостаточно для того, чтобы выбраться за пределы города, если не считать военную базу.

– А разве это не все, что доступно здесь для иностранцев? – заметил он.

– Все. Во всяком случае, так мне сказали.

– Судя по вашему тону, вы не из тех, кто легко мирится с тем, что ему говорят, – произнес он, улыбаясь.

Джоан пожала плечами:

– Может, и так, но выбор у меня невелик. Так что приходится мириться. В пустыне рядом с Низвой, по другую сторону гор, есть старый замок, который я очень хотела осмотреть. Но видимо, попасть туда сейчас нет никакой возможности. Разве что вам удастся взять горы штурмом и закончить войну в ближайшие две недели. Вот так-то. А вы откуда приехали? Вы такой загорелый. Впрочем, это, похоже, обычное дело для десантников, или как вы правильно называетесь?

– Специальная авиадесантная служба[76]. Короче, САС. Так проще говорить и запоминать. Нас только что перебросили из Малайи.

– Вот уж действительно смена обстановки!

– Да, здешние места совсем не похожи на джунгли, – согласился он. – По правде говоря, пейзаж довольно унылый. Между нами, я очень надеюсь, что мы быстро покончим с этой горсткой мятежников. Это не должно быть слишком сложной задачей. Я слышал, это простые крестьяне и у них на вооружении только ослы и старинные винтовки Мартини-Генри[77]. Они, скорее всего, даже не поймут, чтó их накроет. Так что не теряйте надежды увидеть тот замок, мисс Сибрук.

Джоан посмотрела на Чарли Эллиота. Он сидел, положив локти на стол, ссутулившись, но за этой внешней расслабленностью угадывалась привычная собранность. Он оторвал кусок лепешки прежде, чем подали остальные блюда, и стал его жевать, так явно пренебрегая требованиями этикета, что Джоан сочла это рисовкой. Руки у него были сильные, покрытые шрамами. Манжеты рубашки он оставил расстегнутыми, хотя галстук выглядел безупречно. Капитан чем-то походил на дерзкого школьника, не боящегося вести себя вызывающе, добиваться внимания и смотреть на мир, задорно вздернув бровь. Когда офицер взглянул на Джоан, в его глазах она увидела ум и веселые искорки, решив, что он просто развлекается. Возможно, немного ее разыгрывая. Молодой человек, сидящий слева от Джоан, хмыкнул, услышав слова Чарли, и покачал головой.

– Никогда не стоит недооценивать врага, – произнес он серьезно. – Это может плохо кончиться.

У этого офицера было тонкое лицо с суровым выражением глаз. На лбу и между бровями пролегали глубокие морщины, как будто он постоянно хмурился. Он походил на человека, который никогда не смеется. Чарли театрально вздохнул.

– Джоан, вы еще не знакомы с Уолтером Коксом? – спросил он. – Также известным как Улыба.

– Очень приятно, Уолтер, – проговорила Джоан. Вино, выпитое на голодный желудок, быстро оказывало действие, и она развеселилась. Уолтер серьезно склонил голову и пожал ей руку. – А какое прозвище у него? – спросила девушка, кивнув в сторону Чарли Эллиота.

– О, на самом деле ему прозвище ни к чему, – сказал Уолтер, как-то странно взглянув на Чарли. – Но мы иногда называем его Папочка.

Чарли улыбнулся, отчего на правой щеке появилась ямочка, придавшая лицу ребячливое выражение, хотя, на взгляд Джоан, бравому десантнику было немного за тридцать.

Даниэль рассказывал ей, что недавно созданная САС – это подразделение особого назначения. Полковник Сингер вызвал группу, составленную из бойцов, прошедших специальную подготовку, чтобы справиться с патовой ситуацией, сложившейся вокруг Зеленой Горы. Брат на мгновение задумался, а потом добавил: «Я и вправду никогда еще не видел ничего подобного. Это самые хладнокровные и высокопрофессиональные убийцы, с которыми я когда-либо сталкивался». Джоан было трудно соотнести бледнолицего Уолтера и дерзкого Чарли с такой характеристикой. Но вообще-то, ей было нелегко представить себе и Даниэля в роли убийцы, а ведь и ему доводилось отправлять людей на тот свет, она это знала. Если не в Омане, то в других горячих точках. Взять на мушку, прицелиться, выстрелить. Это было легче принять, когда он называл их мишенями или врагами, но все равно они были людьми. Взрослыми и почти мальчиками. Многим из них, вероятно, было меньше лет, чем Джоан сейчас. Все это превышало ее понимание, поэтому она обычно даже не делала попыток разобраться, а просто старалась выбросить из головы ненужные мысли. Но это удавалось не всегда, и ее охватывало тревожное чувство, что ее представления не совсем верны. А точней, что они совсем не верны, и особенно это относится к мужчинам, включая брата.

– Не слушайте Улыбу, – сказал Чарли, когда на столе появились кушанья. – Он судит о войне слишком серьезно, как и обо всем остальном. Лично я предпочитаю шутить.

– Так кто лучше к ней подготовлен? – спросила Джоан.

– О, мы оба, можете не беспокоиться. Это только вопрос личных качеств, – заметил Чарли.

– Значит, когда дело доходит до реальных боев, вы так же серьезны, как Уолтер?

– Конечно, – ответил он и снова улыбнулся. – Убийственно серьезен.

Какое-то время Джоан болтала с дамой, сидящей справа от нее, женой одного из старших офицеров Маскатского полка[78], обсуждая ужасное воздействие жесткой оманской воды на кожу и волосы и отвечая на вопрос, видела ли она «Жижи»[79] в кино перед отъездом из Англии. И все это время она слышала басок Чарли Эллиота, звучащий в ее конце стола чуть громче остальных голосов, а его чересчур громкий смех разносился по всему залу, то и дело прорываясь сквозь общий гомон. Девушка украдкой взглянула на него во время очередного такого приступа веселья: он откинулся на спинку стула, уткнул подбородок в грудь и, закрыв глаза, раскатисто хохотал. Она обвела глазами гостей и поймала взгляд Рори с дальнего конца стола, слегка поведя глазами в ответ. Рори посмотрел на нее вопросительно и чуть улыбнулся.

– Итак, мисс Сибрук, расскажите мне про этого вашего друга в Маскате, – внезапно попросил Чарли, и Джоан понадеялась, что он не заметил ее насмешливого выражения.

– Друга?

– Да, вы упомянули, что приехали с кем-то повидаться…

– Ах да, конечно. Ну, она не то чтобы друг. Во всяком случае, пока. Она, скорее, мой кумир. Вы, наверное, никогда о ней даже не слышали, но в начале двадцатого века Мод Викери стала одной из первых великих исследовательниц Аравии. Или, если хотите, великих исследователей, потому что пол здесь не имеет никакого значения, и… – Она осеклась, задетая тем, что Чарли снова ухмыльнулся, а в его глазах заплясали смешинки. – Разве я сказала что-то забавное, капитан Эллиот?

– Нет. Ну, может, только случайно, – ответил он и, облокотившись, наклонился вперед. – Видите ли, мой отец Натаниэль Эллиот. Так что о Мод Викери я наслышан.

– Натаниэль Эллиот? Неужели тот самый Натаниэль Эллиот? – переспросила она, не скрывая изумления.

– Тот самый.

– Вот почему мы называем его Папочкой, – сказал сидящий рядом Уолтер. – Ни один разговор не обходится без упоминания отца. – Джоан не отрываясь смотрела на Чарли в течение нескольких секунд, испытывая точно такое же чувство нереальности происходящего, как в тот раз, когда впервые увидела Мод. – О, пожалуйста, если его встретите, не поклоняйтесь ему, как герою, – жалобно попросил Уолтер. – А то Папочка, станет совершенно невыносим.

Джоан закрыла открывшийся было рот.

– Значит, вы о нем слышали? – произнес Чарли уже более серьезно.

– Да, конечно! Это и вправду совершенно удивительно… – сказала Джоан. – И не фантастическое ли совпадение, что я повстречала вас здесь сразу после знакомства с мисс Викери? Ведь мы только вчера беседовали с ней о вашем отце. Разве не странно?

– Не думаю, чтобы она могла поведать об отце много хорошего. Но он славный чудак, что бы о нем ни говорили. Это действительно так.

– Мне очень хотелось услышать о нем больше, поскольку они одно время были очень близки. Но она, кажется, вообще не хочет о нем ничего говорить.

– Эта женщина ревнует к его победе, вот в чем беда. Просто не может смириться с тем, что он одержал над ней верх тогда, в пустыне. Понимаете, они превратили переход через нее в нечто вроде состязания. И он его выиграл, все очень просто. Я сомневаюсь, что ей вообще удалось бы дойти до конца, если бы не следы отца, по которым она шла. Она должна быть счастлива, что осталась жива. На такой подвиг, а это, без сомнения, подвиг, способен не каждый мужчина, а тем более женщина.

– Да, тем более женщина, – сухо повторила Джоан. – Вашему отцу только что исполнилось восемьдесят, я не ошиблась?

– Я пропустил его день рождения, – кивнув, посетовал Чарли. – Надеюсь, он все же меня простит. Долг службы оказался сильнее.

– Вы его младший?

– Да. Нас было шестеро. Пять мальчиков и одна сестра. – Он посмотрел в сторону, обведя зал взглядом, точно так же, как сделал это, когда они заняли свои места. Высматривая выход. – Из нас осталось только двое. Джемайма и я. Моим родителям чертовски повезло, что мы выжили.

– О, мне так жаль. Это ужасно! – посочувствовала Джоан и сразу вспомнила рев самолета в летнем небе, а потом директрису, рыдающую во время пения псалмов.

Чарли, ничего не говоря, забарабанил пальцами по столу и заерзал на стуле. Его глаза продолжали все так же блуждать по столовой, и Джоан, повернувшись к Уолтеру, принялась расспрашивать того о семье, учебе, увлечениях, о чем угодно, лишь бы избавить Чарли от их докучливых взглядом и дать ему прийти в себя.

После обеда мужчины уединились в одной комнате, женщины в другой[80], как это делалось, наверно, еще лет сто назад. Остались только три дамы; Джоан немного посидела с ними на галерее. Они беседовали о доме, о детях, Джоан изредка вставляла словечко-другое.

– Послушайте, вы знакомы с капитаном Эллиотом? – закинула удочку Джоан, когда подвернулась такая возможность. – Вы знаете, кто его отец?

– Да, этот старик, он знаменитый исследователь. Я познакомилась с ним в Лондоне много лет назад на каком-то мероприятии в Министерстве иностранных дел. Очень обаятелен. Немного не от мира сего, но совершенно прелестен. И сын его чертовски красив, – сказала офицерская жена, сидевшая за обеденным столом рядом с Джоан.

– Вы о юноше, который сидел напротив Джоан? Да, очень мил, – согласилась Мэриан.

– Он не такой уж и юноша, – возразила Джоан.

– Дорогая, когда вы будете в нашем возрасте… – неопределенно улыбнулась Мэриан. – Я слышала, он отлично ладит с дамами. Я бы на твоем месте, Джоан, вела себя с ним поосторожней.

– Мне нечего опасаться, ведь со мной Рори, – ответила девушка.

Улыбка Мэриан чуть-чуть померкла, но потом она кивнула и произнесла, отведя взгляд:

– Конечно. С моей стороны глупо такое говорить.

И дамы вернулись к темам, мало заботившим Джоан. Она посидела еще некоторое время, прихлебывая кофе и глядя мимо собеседниц на согбенную громаду форта Джалали, после чего решила, что с нее хватит, извинилась и ушла.

Испытывая смутное беспокойство, она спустилась к нижнему залу, где воздух был наполнен сигаретным дымом и гулом мужских голосов. Джоан через дверной проем заглянула в помещение из темноты коридора. Роберт, полковник Сингер и командир САС, подполковник Берк-Бромли, изо всех сил пытались вести серьезный разговор на фоне общего веселья. Уолтер молча сидел в самом конце дивана, в ближнем углу которого сидели бок о бок Рори с Даниэлем и тихо беседовали. Сердце у Джоан едва не выпрыгнуло из груди, когда она увидела их вместе. Этим вечером они, по ее наблюдениям, еще не общались, и у нее появилось опасение, что они так и не помирились после недавней ссоры.

Джоан собиралась обсудить это с Даниэлем, но ей не удалось поговорить с ним наедине. Ей хотелось войти и подсесть к ним, но она понимала, что делать этого не стоит, и чувствовала себя ребенком, которому запрещено присоединиться к взрослым. Она наблюдала за ними в течение минуты или двух в надежде поймать взгляд Рори или Даниэля и вызвать одного из них для разговора, но у нее ничего не получилось. Девушка уже готова была сдаться и пойти в свою комнату, когда раздавшийся позади нее голос заставил ее вздрогнуть.

– Итак, за кем мы шпионим? – Это был Чарли Эллиот. Он произнес эти слова, приблизив рот к ее уху чуть ли не вплотную. Она сделала шаг назад и наступила ему на ногу. – Ой! – вскрикнул он. – Смотрите, куда идете!

– Извините! Право, я нечаянно. А вы не должны ко мне так подкрадываться, – проговорила она.

Эллиот и на самом деле подошел совершенно беззвучно.

– Я не подкрадываюсь, а хожу, как все.

– А где вы были? Вынюхивали и высматривали?

Она вспомнила его взгляд, блуждавший во время обеда.

– Я был в туалете, если вам так хочется знать, – пожал он плечами.

Свет, льющийся из дверного проема, освещал Чарли справа, и граница света и тени словно делила его лицо на две половины.

– Ох, простите. – Она была рада, что темнота скрывает ее смущение. – Я не шпионила, правда. Я пыталась поймать взгляд Рори, чтобы пожелать ему спокойной ночи. И, честно говоря, почти отчаялась обратить на себя его внимание.

– Но почему бы вам просто не войти и не попрощаться с ним?

– Не могу! Тут столько мужчин… – Она запнулась, чувствуя себя глупо. Ей как-то не верилось, что Чарли Эллиоту знакома застенчивость, и ненавидела себя за то, что до сих пор не сумела побороть в себе эту слабость. Но мысль о том, чтобы пересечь комнату, в которой все взгляды тотчас обратятся в ее сторону, оставалась невыносимой. – Это совсем не важно. Спокойной ночи, – с досадой произнесла она и прошла мимо.

– Подождите, Джоан, – сказал он, нежно ловя ее за руку.

Она взглянула на него сердито – такая фамильярность заставила ее почувствовать себя ребенком.

– В чем дело, капитан Эллиот?

Но ее язвительный тон лишь заставил его улыбнуться еще шире.

– Рори – это вон тот большой кудрявый парень, сидящий на диване?

– Вы угадали.

– Кто он вам? Если вы, конечно, не возражаете, что я об этом спрашиваю.

Чарли отпустил ее руку и теперь стоял спиной к свету, льющемуся из дверного проема. Она залюбовалась его высоким, стройным силуэтом.

– Он мой жених. А почему вы спросили?

– Ваш жених? – Чарли скрестил руки на груди и немного помедлил. – Какая жалость! Подождите здесь, я его к вам пришлю.

С этими словами он повернулся и вошел в комнату.

На следующий день рано утром Джоан отошла от зеркала и стала ждать. Мод осмотрела ее придирчивым взглядом, прищурив глаза.

– Неплохо, – сказала она в итоге. – Побольше черной краски вокруг глаз, и хорошо бы ее размазать. Совсем ни к чему казаться милашкой. Вы должны выглядеть не как кинозвезда, а как служанка-арабка, которая провела на ногах все утро, готовя еду и выполняя грязную работу. – (Джоан была одета в длинную черную абайю[81], которая закрывала ее всю, от волос до каблуков, и прилегала плотно ко лбу, словно платок монахини. Этот наряд принес Абдулла, перекинув платье через длинную костлявую руку. Его лицо при этом оставалось совершенно бесстрастным. Если старик имел какое-либо мнение о том, что ей предстояло сделать, он держал свои мысли при себе. Наряд довершала черная маска-никаб[82], оставлявшая открытыми только глаза. Наблюдая, как оманские женщины занимаются своими делами в этом облачении, она обратила внимание, что их костюм позволяет безнаказанно их рассматривать, не давая им возможности дать понять, что подобное внимание нежелательно. Она сочла эту деталь весьма занятной, учитывая, что костюм явно был создан специально, чтобы уберечь его обладательницу от нескромных взглядов. Она повернулась еще раз взглянуть на себя в зеркале.) – Правда, неудобно? – сказала Мод. – Мне так и не удалось понять, как им удается что-то делать в этой одежде. Но вообще-то, от тех, кто ее носит, многого и не требуется. Вы не увидите девушку-бедуинку, спеленатую подобным образом. У нее слишком много работы.

– Пожалуй, в данном случае это очень удобно, – заметила Джоан чересчур бодрым, почти резким голосом. Ее руки дрожали, и она зажала ткань в кулаки, чтобы это скрыть.

– Теперь вот что. Я слышала, вы знаете несколько слов по-арабски, так вот, лучше помалкивайте, – заявила Мод напрямик.

– Вы правы, – произнесла Джоан с обидой в голосе.

– О, только не обижайтесь, Джоан. Я лишь констатирую факты и придумываю наилучший способ осуществить нашу затею. Каждый должен знать пределы своих возможностей. Покажите им письмо, пусть обыщут корзину, возьмут деньги, а потом пойдете дальше. Вас либо пропустят, либо нет. Надеюсь, пропустят. Ваши руки слишком бледные. Не держите их на виду. И постарайтесь так не дрожать. Хотя, наверное, это не лишено смысла. Человеку свойственно трепетать, когда он идет в такое место.

– Оно очень… страшное? – спросила Джоан.

– Да. Очень.

– А что, если мне не поверят? То есть если не поверят, что я оманка? Я могу навлечь на себя серьезные неприятности.

– Они к вам не прикоснутся. Даже самый грубый тюремщик этого не сделает. К тому же там есть и британские охранники, которые, вне всяких сомнений, имеют представление о чести и порядочности. И все они смогут узнать, кто вы и откуда, только если снять перед ними никаб или начать тараторить на королевском английском[83]. Не делайте этого, и все пойдет как по маслу.

– Как! Там есть британская охрана? Но… я этого не знала! Боже, если они догадаются…

– Глупости! С чего бы им догадаться? – с ходу отмела подобную возможность Мод, взмахнув своей маленькой ручкой.

Джоан все еще не могла поверить, что согласилась на просьбу Мод пойти в Джалали и посетить одного из заключенных, сына Абдуллы по имени Салим. Большинству арестантов принимать посетителей было запрещено, однако слугам политических узников разрешалось приносить им еду и одежду.

– Так, значит, он не обычный преступник? – спросила Джоан.

– Конечно нет! – резко ответила Мод. – Он мыслитель, и этого довольно, чтобы нажить здесь неприятности.

– Он чем-то обидел султана?

– Султана Саида обидеть нетрудно.

Салима арестовали и заключили в крепость более года назад. Никакого суда над ним не было, и он не имел ни малейшего представления о том, как долго пробудет в тюрьме. Такие вещи полностью зависели от милости султана, и сын Абдуллы был не первый, о ком забыли и оставили гнить в застенке. Членов семьи к нему, конечно, не пускали, так что Джоан, переодетая служанкой, оставалась их единственной надеждой. Проблема заключалась в том, что, за исключением полковника Смайли, начальника штаба, иностранцам запрещалось входить на территорию форта Джалали. Джоан не хотела даже думать, что случится с ней или с Робертом, если гостью вазира поймают за нарушение этого правила. Но она согласилась, польщенная тем, что Мод поручила ей дело настолько опасное и важное. Девушка не желала разочаровывать ни ее, ни себя. Если ей хотелось почувствовать себя человеком, быть кем-то бóльшим, чем просто туристка, и не пасовать перед трудностями, она должна найти мужество время от времени нарушать установленные правила. Да и несправедливость в отношении Салима была вопиющей.

Джоан набрала в легкие воздуха и медленно выдохнула, стараясь успокоить нервы. В горле пересохло, колени подгибались от страха, и она была уже готова отказаться от рискованного предприятия. Она присела рядом с креслом Мод, и та надела никаб ей на лицо, прикрепив его к краю абайи.

– Готово. Теперь посмотрите на себя. Родная мать не узнает.

Джоан встала перед зеркалом. Обведенные черной краской глаза маячили за никабом размытыми темными пятнами. Без своего овала лица, волос, носа и рта она могла оказаться кем угодно. Девушка немного успокоилась.

– Ладно, – сказала она, делая еще один глубокий вдох. Ее голос был приглушен тканью. Джоан приподняла никаб одной рукой, чтобы получить возможность разговаривать. – Хорошо. Кстати, если уж речь зашла о родителях, вы никогда не догадаетесь, кого я вчера встретила.

– Вы правы, не догадаюсь. Кого?

– Чарли Эллиота, младшего сына вашего старого друга Натаниэля. Он приехал с каким-то специальным армейским отрядом, прибывшим для борьбы с повстанцами. Разве это не замечательно? По-моему, одно это доказывает, насколько тесен наш мир. – Джоан пробежала руками по черной абайе, разглаживая ткань. Через мгновение она заметила молчание Мод и повернулась к ней. Пожилая леди смотрела в никуда, как это бывало и прежде. Ее лицо казалось неподвижным, и только над скулами, словно лихорадочный румянец, расплывалось два красных пятна. Джоан присела и положила свою ладонь на руку Мод, лежащую на подлокотнике ротангового кресла. – Мисс Викери, как вы себя чувствуете?

Мод моргнула, и в ее мимолетном взгляде Джоан прочла что-то потаенное, дикое, почти исступленное. Потом самообладание возвратилось к ней, а с ним вернулась и ее обычная резкость.

– Хорошо. Что может со мной случиться? – отозвалась она и высвободила руку. – Он наплодил столько детей. Один из его сыновей обязательно должен был появиться здесь рано или поздно. Ничего удивительного.

– Да, Чарли сказал, что их было шестеро. Но в живых остались только он и его сестра. Все четверо его братьев умерли, но я не знаю, что с ними произошло. Полагаю, война.

– Четверо мертвы, вы говорите? – очень тихо, почти шепотом спросила Мод.

– Да, все его старшие братья. Такой ужас.

Джоан снова посмотрелась в зеркало, не зная, как можно еще преобразить внешность, и заметила в нем, как Мод провела рукой перед глазами и на миг их закрыла. Ее пергаментные веки дрогнули. Это был необычный жест, в котором, как ни странно, сквозила почтительность. Старая леди словно сдавалась, признавая что-то или уступая кому-то. Мгновение спустя она подняла голову, и выражение ее лица стало таким же резким и жестким, как всегда.

– Ничего не поделаешь. Жизнь никогда не была легкой. Ну, вы готовы? Абдулла пойдет с вами до дамбы, но не дальше. Если его увидят из форта, все закончится, даже еще толком не начавшись.

– Я… я сделаю все, что в моих силах, мисс Викери.

– Молодец. Постарайтесь, чтобы вас не арестовали, и, когда его увидите, скажите ему… – Мод осеклась, издав странный тихий вздох. Джоан даже не сразу поняла, что Мод изменил голос. Она погляделась в зеркало и сделала вид, что ничего не заметила. Мод откашлялась и начала снова: – Когда вы увидите его, скажите, что по нему скучают и что я изо всех сил пытаюсь добиться его освобождения.

– Я ему передам, – сказала Джоан и удивилась, что Мод так переживает о человеке, которого называет сыном своего раба. А верней, ее поразило, что старая леди ставит его столь низко, хотя тот явно значит для нее гораздо больше.

Солнце через черную ткань припекало плечи Джоан, и под никабом было тяжело дышать от влажности и духоты. Девушка молча шла рядом с Абдуллой, и, когда они приблизились к представительству, за которым начиналась дамба, ведущая к Джалали, удары ее сердца участились и стали отдаваться в ушах. Она не осмеливалась поднять глаза и взглянуть на галерею. Мысль о том, что она может увидеть на ней Рори или кого-то еще из знакомых, страшила ее: все были убеждены, что она проводит время с Мод, слушает ее рассказы и пьет чай. От этого девушка чуть не рассмеялась – такая в ней клокотала нервная энергия, которая, впрочем, тут же обернулась слабостью, когда она, к собственному удивлению, сдавленно схлипнула. Абдулла остановился в тени ближайшего к дамбе здания.

– Я буду ждать здесь, – сказал он.

Джоан молча кивнула. Борясь с желанием повернуться и убежать, она взяла у него корзину с едой и деньги, чтобы подкупить охранников.

– Все в порядке, – сказала она дрожащим голосом.

Абдулла посмотрел на нее сверху вниз, и, хотя выражение глаз старика не изменилось, уголки его рта слегка дрогнули.

– Не нервничайте, мисс Сибрук. Вы делаете доброе дело. Люди в этой тюрьме страдают, не зная, когда выйдут на свободу. Им никто не помогает, у них нет никакой возможности узнать, когда закончится срок их заточения, и потому они впадают в отчаяние. Здесь живут и умирают по слову султана. Вы дадите нашему Салиму немного надежды.

– Да, – сказала Джоан. – Надеюсь, так и будет.

Абдулла помолчал, сохраняя полную неподвижность.

– Он славный мальчик, – произнес наконец старик. – И хороший человек. Скажите ему, что мы о нем молимся. А теперь идите.

Он шагнул назад, отступив в тень здания, где продолжал стоять, наблюдая. А у Джоан не осталось иного выбора, кроме как повернуться и пойти дальше одной.

Солнечный свет отражался от воды, и его яркие блики слепили глаза, когда она шла по дамбе. Ветер был соленый и теплый. Тонкая струйка пота стекала по спине. Она остановилась у подножия каменной лестницы и смотрела, как та взбирается вверх по крутой скале. Дверь наверху была закрыта. По ее сторонам сидели двое оманских часовых. Они положили винтовки на колени и глядели вниз, с любопытством наблюдая за ней. Дыша так тяжело, что ткань никаба втягивалась при вдохе и вспучивалась при выдохе, Джоан стала подниматься по ступеням. Она чувствовала спиной, как за ней наблюдают и представительство, и королевский дворец, и весь Маскат. В любой момент она ожидала услышать, как назовут ее имя, остановят, начнут бранить. Обвинение в нарушении законов султана могло сделать Джоан жертвой его пристрастного правосудия, которое, скорее всего, привело бы к жестокому и произвольному наказанию, а может, и в то самое место, куда она сейчас собиралась проникнуть. Шаг за шагом, то и дело замирая от страха, она дошла до конца лестницы – как ей показалось, чересчур быстро – и в замешательстве остановилась перед стражниками, вцепившись в корзину обеими руками. Часовые переглянулись и вновь уставились на нее. Они были еще совсем мальчишками, румяными и безбородыми, но в прищуре их глаз уже чувствовалась бдительность. У них был беспокойный взгляд, отличающий скучающих молодых людей во всем мире. Из головы Джоан вдруг вылетело абсолютно все. Даже ради спасения собственной жизни она не смогла бы вспомнить, что нужно делать дальше.

Наконец один из охранников рассмеялся.

– Салям алейкум, – сказал он, а потом быстро заговорил по-арабски. Страх придал Джоан силы и побудил действовать. Она порылась в корзине в поисках письма, написанного для нее Мод, и пробормотала:

– Ва-алейкум ас-салям.

Только тут память вернулась, и она вспомнила, что ей наказано молчать. Часовой нахмурился, услышав акцент, но взял письмо и начал читать. Потом кивнул, буркнул что-то, вручил листок товарищу, дал знак проходить и потянулся к корзине. Скучающее выражение вернулось. Он просмотрел содержимое корзины, собранной Мод, и взял пачку банкнот, засунутых с одной стороны. Деньги исчезли в кармане его униформы так быстро, что Джоан даже не успела заметить, в каком именно. Потом он встал, несколько раз с силой ударил в дверь и проговорил еще что-то, чего Джоан не поняла. Послышался грохот отодвигаемых засовов, и дверь со скрежетом отворилась. Боясь дышать, Джоан быстро прошла мимо охранников и оказалась на территории тюрьмы.

Внутри пришлось тотчас остановиться, потому что ее окружил мрак. Она словно внезапно ослепла. Дверь тут же закрылась, и жуткий смрад заставил ее отпрянуть. Первым побуждением было поднести руку к носу и рту, но закрывавшая лицо ткань помешала это сделать. За спиной кто-то хихикнул, она быстро повернулась, и ее успевшие немного привыкнуть к темноте глаза разглядели еще двоих охранников, сидящих по другую сторону входа. Они были англичанами и носили красные балморалки[84] Маскатского полка[85]. Джоан чуть не вскрикнула от испуга.

– Воняет, верно? – проговорил один из них, упитанный мужчина с рыжими усами, и они оба невесело усмехнулись. Джоан споткнулась и поспешила отвернуться от них, уверенная, что, несмотря на никаб, они догадались, кто она такая. – Крикнешь, если с кем из них возникнут проблемы, – добавил охранник.

Неуверенно ступая, Джоан пошла по коридору, затем по ведущим наверх ступенькам, вырубленным в скалистом основании крепости, и была бесконечно рада, когда стража ее не окликнула. Внутри стало прохладней. Когда Джоан завернула за угол и охранники ее больше не видели, она остановилась, прислонившись спиной к стене, и подождала, пока сердце не перестало бешено колотиться. Она попала внутрь форта Джалали. Радость вскружила Джоан голову, и на ее лице появилась улыбка, незаметная под никабом.

Когда девушка отошла от стены, впереди показался дверной проем, через который виднелось длинное помещение, похожее на общую спальню для воспитанников учебных заведений. Мод рассказывала, что в Джалали содержится почти сто заключенных, и все они, за исключением двоих узников, пользующихся особыми льготами, живут в подобных жутких казармах. Одним из привилегированных заключенных был дядя султана Саида, которого посадили за пьянство и позор, навлеченный на семью. Этих людей не заковывали в кандалы, у них были отдельные камеры с кроватями и даже личные повара, но Джоан знала, что, скорее всего, найдет Салима во второй общей казарме.

Проходя мимо первой, она не удержалась и заглянула в нее. Около двадцати пяти мужчин сидели или лежали прямо на полу. Их лодыжки были прикованы к тяжелым железным колодам, от которых цепи тянулись к ручным кандалам. Одежда была грязная и изорванная. Матрасы, столы и стулья отсутствовали. Повсюду жужжали мухи. Свет проникал в помещение через высокое окно в стене, однако увидеть через него что-либо не представлялось возможным. То и дело раздавались лязг кандалов и скрежет металла о камень. Некоторые заключенные собрались группами. Они разговаривали или играли в кости, но многие просто молча сидели, прислонившись спиной к стене. Их апатия свидетельствовала о глубоких страданиях, и Джоан смутилась оттого, что стала их невольной свидетельницей. Она миновала этот дверной проем и двинулась вверх по лестнице. Девушка шла мимо других камер, мимо тесных казематов, и всюду от главного пути ответвлялись лесенки, ведущие вправо и влево. Она продолжала идти вперед, не сворачивая, пока не увидела вторую общую казарму. Сделав медленный вдох, чтобы успокоиться, она вошла внутрь.

Это помещение было очень похоже на первое, и в нем находилось еще двадцать или тридцать заключенных. Джоан осмотрелась вокруг и испытала облегчение оттого, что никаких охранников здесь не было. Она принялась искать человека, похожего по описанию Мод на Салима: мужчину лет пятидесяти, выше среднего роста, с длинными темными волосами, красивого и статного. Заключенный, сидящий ближе других, внимательно наблюдал за ней. Через несколько секунд он с трудом встал, потянул за кожаный ремень, чтобы поднять железный брусок, висящий между его лодыжек, и зашаркал к входу. Лицо его было очень худым. Глаза, казалось, остекленели. Когда он заговорил, она не смогла его понять. Многие из его пожелтевших зубов были сломаны. Когда Джоан не ответила, он снова заговорил, и на этот раз она поняла одно слово, которое несчастный повторял снова и снова: «ма». По-арабски «вода». Она покачала головой.

– Салим бен-Шахин? – спросила она, надеясь, что правильно произносит слова. Стоящий перед ней человек словно сдулся. Свет в его глазах погас и сменился угрюмым гневом. Он неопределенно махнул в сторону дальнего конца камеры, а затем вернулся на свое место у стены, с лязгом бросив на пол железную колоду. Джоан, опустив глаза, быстро пошла в указанном направлении. Там она нашла худого, жилистого человека с прядями седых волос, пронизывавшими черную шевелюру. У него были узкий волевой подбородок и длинный нос, темно-карие глаза под черными бровями и редкая борода, не тронутая сединой. От долгого пребывания под открытым небом кожа обветрилась и образовались глубокие морщинки у глаз. Он подходил под описание Мод, к которому добавлялся настороженный взгляд умных глаз. Джоан подошла и присела перед ним на корточки. – Я ищу Салима бен-Шахина, – шепнула девушка так тихо, чтобы слышал только он.

Глаза узника расширились при звуке ее голоса и оттого, что она заговорила по-английски. Он наклонился к ней с нетерпением, сгорая от любопытства.

– Вы нашли его, – отозвался заключенный и уставился на нее с тревожным и напряженным выражением лица. – Кто вы?

– Меня… меня зовут Джоан Сибрук. Я от Мод Викери. Она прислала это для вас. – И Джоан протянула корзину, на которую Салим не обратил никакого внимания.

Они говорили шепотом, опасаясь, как бы их не услышали.

– Но… вы англичанка? Как вы оказались внутри форта? Если вас схватят…

– Этого не должно произойти! – прошипела испуганная Джоан.

Салим посмотрел через плечо в сторону двери, затем снова на девушку, после чего недоверчиво кивнул.

– Благодарю, что пришли. Спасибо за то, что решились ради меня на такой риск.

Джоан молчала. По правде сказать, она до сих пор почти не думала о Салиме. Она, скорей, стремилась не разочаровать Мод, попасть внутрь Джалали, сделать хоть что-то.

– Но кем вы приходитесь Мод? И почему вы в Маскате?

– Я… друг. Подруга. – Джоан спросила себя, действительно ли это так. Иногда ей казалось, что они начинают сближаться с Мод, но порой та казалась загадкой, недоступной для понимания. – Я здесь, в Маскате, чтобы навестить брата. Он армейский офицер.

Салим выслушал это с озадаченным выражением.

– Значит, султан Саид теперь разрешает своим офицерам принимать гостей?

– Ну, не совсем так. У меня есть определенные связи. Я остановилась в представительстве.

– Ясно, – пробормотал Салим, хмуря брови. – Но все равно риск, которому вы подвергаетесь, очень велик. Никакие связи вам не помогут, если обнаружится, что вы не та, за кого себя выдаете. Не знаю, хорошо ли Мод вам это растолковала.

Он говорил тихо, задумчиво.

– Да, я отдаю себе отчет, как рискую, и…

– Очень хорошо, что вы так сказали. – Пару секунд Салим ее изучал, пробежав взглядом по закрытому никабом лицу, потом вновь посмотрел на ту его единственную часть, которая оставалась видна, и наконец улыбнулся. – Вы подвели глаза, как бедуинка, и теперь вас не отличишь от арабки. Пока не заговорите, конечно. Хорошо, что у вас не голубые глаза.

Английский язык Салима был превосходным, хотя говорил он с гортанным выговором, свойственным жителям Омана.

– Я пришла сказать, что они за вас молятся. То есть это делает Абдулла. А мисс Викери прилагает все силы, чтобы добиться вашего освобождения. – Салим задумался над ее словами, потом потер рукой подбородок и повернулся к свету. Под слоем пота и грязи было видно, что его кожа – цвета темной бронзы. – Возможно, она пытается употребить свое влияние на султана, чтобы вам помочь? – решилась наконец сказать Джоан.

Салим, хмурясь, покачал головой:

– Нет у нее никакого влияния. Во всяком случае, на этого султана. Хотя, пожалуй, и прежние к ней не особенно прислушивались. Не знаю, как она надеется помочь мне… – Тень отчаяния пробежала по лицу Салима. – А может, она и не должна этого делать. Судьба человека в его собственных руках.

– Значит, вы признаете себя преступником?

– Преступником? – Он горько улыбнулся. – Мое преступление в том, что я люблю свой народ и ненавижу то, как султан Саид приковывает его кандалами к прошлому, держа в покорности иностранным державам. Мое преступление состоит в желании, чтобы наши дети учились, а больных лечили. В жажде присоединиться к остальному миру, живущему в двадцатом веке, а не оставаться в одиночестве во временах Средневековья. – Его голос стал громче, и некоторые из сидящих поблизости узников обернулись. Веки Салима нервно затрепетали. Он потянулся к корзине, порылся в ней, достал горсть фиников и миндаля и бросил другим заключенным, которые заулыбались и с жадностью на них набросились. – Мое преступление в том, что я не стал молчать, когда султан грубо нарушил суверенитет внутренних районов страны, чтобы забрать нашу нефть, а потом продавать ее своим британским друзьям. Он никогда не обладал законной властью ни в пустыне, ни в горах[86]. Султан утверждает, что нефть относится к внешней политике, а потому подлежит его вéдению. Но что может быть более внутренним делом, чем черная кровь пустыни? Им движет жадность. – (Джоан молчала, не зная, что сказать. Она считала мятежников имама горсткой людей, введенных в заблуждение. Ей и в голову не приходило, что они видят ситуацию по-иному и на законном основании оспаривают право султана на их земли.) – Видите вон того человека у стены? – тихо спросил Салим. Джоан взглянула на мужчину, сидящего на корточках. Его огромный живот свисал между бедрами. – Это жулик, пьяница, жестокое животное, он избил жену до смерти за то, что у нее подгорел ужин. Он проведет здесь три года, а потом выйдет на свободу. А я? За любовь к народу Омана мне, возможно, придется гнить здесь до конца дней. Трудно принять столь тяжелую судьбу, – произнес Салим напряженным шепотом.

– Должен найтись какой-нибудь выход! Нельзя терять надежду.

– Вам легко говорить, вы свободны. – Салим вернулся к корзине, достал оттуда бутыль с водой и опорожнил ее сразу наполовину, украдкой взглянув на сокамерников. – Бог милостив, – прошептал он по-арабски и вздохнул, закрыв глаза. – Саид Шахаб, губернатор Маската, любит помучить узников, – пояснил Салим через пару секунд. – Он говорит, мы должны пострадать за свои преступления. Ему недостаточно лишить нас свободы и достоинства. Этому негодяю нравится томить нас жаждой. Каждый из тех, кого здесь держат, находится на грани сумасшествия из-за недостатка воды.

– Это бесчеловечно!

– Именно. – Он достал стопку лепешек и начал отрывать полоски, отправляя в рот. – Это делает нас слабыми и глупыми. – Нахмурившись, он продолжил изучать содержимое корзины, а затем посмотрел на Джоан. – Письма нет? Ни указаний, что делать, ни других новостей?

– Простите, но… это все, что дала мне Мод. – (Салим в отчаянии откинулся назад, так что его голова ударилась о камень стены.) – Возможно, – проговорила Джоан, – у нее есть какой-то план. Салим… мое посещение должно было вселить в вас надежду. Именно этого хотели они оба. Мод и Абдулла.

– Отец здоров?

– Да, – ответила Джоан. Салим мало походил на пожилого раба Мод, и Джоан решила, что его мать, верно, была оманкой. – Да, это человек недюжинной силы. Он сначала меня напугал. Такой… серьезный. Такой важный. Но теперь он, кажется, со мной свыкся.

Девушка замолчала, сомневаясь, не слишком ли вольно говорит с Салимом об его отце. Внезапно она поняла, что это все никаб. Скрывающая лицо маска давала возможность забыть о хороших манерах. Но Салим довольно усмехнулся:

– В детстве я боялся его рассердить, потому что он мог пригвоздить меня к месту одним взглядом. Но если Мод вас приняла, то и он будет к вам добр. У них всегда так.

В это время в коридоре раздался звук шагов, и вошел толстый человек с лягушачьим лицом вместе с офицером в форме и худым молодым человеком в хлопчатобумажном хаки. Джоан, стоящая перед собеседником на коленях, взглянула на них через плечо, и сердце у нее ушло в пятки. Она покачнулась, потеряла равновесие и плюхнулась на пол. Офицер оказался полковником Сингером.

– В чем дело? – прошептал Салим, не протянув руки, чтобы помочь ей подняться: по мусульманским обычаям это было немыслимо. – Вы знаете полковника? Верней, он знает, кто вы? – (Джоан легонько кивнула.) – Оставайтесь спокойной. Молчите. Он не может вас узнать. – (Джоан судорожно пыталась вздохнуть. Ей вдруг показалось, что закрывающий лицо никаб душит ее. Не хватало воздуха, кровь оглушительно стучала в висках.) – Джоан! Успокойтесь! – зашипел Салим.

– Нет, правда, если людей нужно вот так заковывать в кандалы и лишать их даже матрасов, не говоря о койках, то им следует, по крайней мере, давать воду, когда они хотят пить, – говорил между тем Сингер.

Молодой человек, стоящий рядом с ним, перевел, но толстяк лишь пожал плечами и что-то ответил равнодушным и недружелюбным тоном.

– Он утверждает, что этих людей следует наказать, – доложил молодой солдат. – Говорит, они здесь не для того, чтобы с ними нянчились, как с детьми.

Сингер слегка покачал головой и проворчал:

– Мне придется снова поднять этот вопрос перед Шахабом… Последнее не переводить. Это, черт возьми, настоящее варварство.

Все трое уже повернулись, готовясь покинуть камеру, когда полковник, сцепив руки за спиной, на ходу окинул Джоан блуждающим взглядом. Он остановился рядом с ней, и их глаза встретились. Около секунды девушка не могла ни посмотреть в сторону, ни даже вздохнуть. Потом она опустила голову и отвернулась, надеясь продемонстрировать скромность, и принялась молиться в душе, чтобы Сингер поскорее ушел.

– Все в порядке, Джоан. Его тут больше нет, – сказал Салим. – И пожалуй, нам следует поскорее проститься. Я видел, как эта жаба на вас смотрит. Верно, негодяя мучил вопрос, какое у вас ко мне дело. Если вы пробудете слишком долго, он начнет скандалить. Возьмите корзину с собой, – проговорил он, забирая остатки еды и чистую одежду. – Пожалуйста, попросите в следующий раз прислать больше воды. Она очень нужна. У меня здесь есть друзья, и хотелось бы с ними поделиться. Вы должны подождать по крайней мере несколько дней, прежде чем придете снова. Если явитесь раньше, они вас узнают и могут не впустить.

– Снова? – переспросила Джоан.

Она была выжата как лимон. Нервное напряжение во время посещения Салима и пережитый страх истощили ее силы. Одна встреча с полковником Сингером чего стоила. В первое мгновение, когда их глаза встретились, девушка была уверена, что он ее узнает. Она прижала руки к лицу, пытаясь промокнуть пот тканью никаба.

– Уберите руки. Ни одна арабская девушка так никогда не сделает. – Салим снова наклонился к ней, торопливо оглянулся вокруг, а затем поймал ее руку и сжал в своих ладонях. Те были твердыми и мозолистыми, прохладными и сухими. В его лице читалась горечь, граничившая с отчаянием. – Вы придете снова? Пожалуйста!

– Я не знаю, сумею ли… – Джоан не могла заставить себя встретиться с ним взглядом. От вони спирало дыхание, мухи с жужжанием вились вокруг. Ей ничего не хотелось так сильно, как оказаться снаружи, вырваться на волю из этой тюрьмы с ее обитателями, сходящими с ума от жажды и безысходности. Джоан проклинала собственную нерешительность и пыталась представить себе, что бы чувствовала она, если бы знала, что ей отсюда не выбраться. Она не имеет права на малодушие. – Хорошо. Я постараюсь вернуться, – проговорила она.

Салим расслабился, отпустил ее руку и кивнул:

– Вы храбрая. И я вечно буду перед вами в долгу за то, что вы сегодня сделали. За то, что пришли. Надеюсь, однажды я смогу вам отплатить.

– Я вовсе не храбрая, – возразила Джоан и облизнула сухие губы. Ей вдруг ужасно захотелось пить. – Вы ничего не хотите им передать? Мод и вашему отцу?

На лицо Салима набежала тень грусти.

– Передайте, что я благодарен им и люблю их. Скажите, я стараюсь принять свою судьбу. Мои молитвы с ними, и я прошу Бога, чтобы мы могли свидеться как можно скорее, – сказал он тихо.

– Я передам.

В конце коридора, ведущего к выходу из тюрьмы, полковник Сингер и главный тюремщик остановились. Неодобрение англичанина было видно невооруженным глазом. Он явно распекал за что-то человека с жабьим лицом. Джоан шла следом за ними до самой входной двери, так близко, что ощущала запах мужского одеколона. Ее пальцы с побелевшими костяшками крепко сжимали ручку корзины.

– По крайней мере, насколько я вижу, вы разрешаете, чтобы политическим узникам приносили еду, – пробормотал полковник, когда она проходила мимо. – Но как насчет других бедняг?

Часовой с рыжими усами отпер дверь, и яркий свет снаружи заставил девушку вздрогнуть.

Неверной походкой Джоан направилась в сторону лестницы и стала спускаться. На полпути она остановилась и посмотрела на море, на буйство неправдоподобно ярких и чистых синих и голубых красок воды и неба, на коричневые и белые здания Маската, расположенные вокруг бухты. В вышине, в восходящих потоках воздуха, кружили два орла. Ветер трепал абайю и никаб, и свежий воздух проникал под них, охлаждая тело Джоан. Она сделала глубокий вдох, а затем, выпуская воздух из легких, робко засмеялась. Девушка сама не могла поверить, что ей удалось побывать там, куда заказан путь большинству европейцев. И сделать это незаконно, переодетой, и вернуться живой и невредимой. Это, конечно, было нарушением установленного порядка, но, вспоминая, как Салим набросился на воду, Джоан решила, что незаконность ее действий вовсе не делала их неправильными. Девушка ощущала эйфорию и чувствовала себя непобедимой. Ей представлялось, будто она может раскинуть руки и парить над городом. Джоан поспешила туда, где ее ждал Абдулла, и порывисто обняла старика. Душа ее ликовала.

После того как Джоан возвратилась, Мод с нетерпением принялась ее допрашивать и не успокоилась, пока Джоан не передала каждое слово, которое было сказано, не описала каждый нюанс поведения Салима и его состояние в мельчайших подробностях. Потом наконец Мод со вздохом откинулась на спинку кресла:

– Ах, проклятая мусульманская вера в рок и волю Божью! Мы хозяева своей судьбы, я всегда ему это твердила. Ну да ладно. Спасибо, Джоан. Абдулла, может, и не показывает этого, но арест Салима причинил ему тяжкое горе. Старик отговаривал меня просить вас об этой услуге, но сейчас он вне себя от счастья и рад, что я это сделала.

– Он вне себя от счастья? – с сомнением переспросила Джоан. – Вы уверены?

– О да. Мы живем вместе достаточно долго, чтобы я научилась угадывать его настроение. Поверьте, Абдулла в восторге.

Едва Мод это сказала, вошел Абдулла с чайным подносом. Лицо его было торжественным и непроницаемым, как всегда. Джоан не смогла сдержать улыбку.

– Думаю, вы и сами очень любите Салима, – сказала она. – Что случилось с его матерью?

– Что случилось? – Мод стряхнула несколько крошек, упавших ей на колени, и пожала плечами. – Она умерла. Абдулла растил мальчика здесь, в моем доме.

– Ах вот как. Вообще-то, я пообещала Салиму навестить его еще раз. Если вы, конечно, не возражаете. Он попросил вас написать письмо и рассказать в нем о новостях. Думаю, бедняга очень обрадовался моему приходу.

Мод отвернулась к окну и какое-то время смотрела в него, а потом снова вздохнула.

– У меня нет никого, кроме вас, кого я могла бы об этом попросить, понимаете? Никого, кому я доверяла бы, как вам, и у кого в голове были бы мозги, а не опилки. Но это очень рискованно. Я не могу просить вас пойти туда снова, – заявила она.

Одна из салюки поднялась на лапы и с легким стоном потянулась. Джоан сунула ей под нос руку, чтобы та ее обнюхала, но борзая лишь покрутилась на месте и снова устроилась в своем гнезде. Девушка подумала о Салиме, о том, как достойно он борется с безысходностью и выпавшими на его долю лишениями. О том, как отчаяние гонится за ним по пятам, словно голодная собака. Потом вспомнила о волнении, которое охватило ее, когда она вышла из Джалали, – об ощущении, будто она может сделать все, что угодно, даже взлететь. Отчасти это чувство еще сохранялось, и она задалась вопросом, доводилось ли ей испытывать нечто подобное прежде, достойна ли она этого и не является ли это наградой за хороший поступок, совершенный вопреки страху и волнению. Трудно было поверить, что еще только начало дня. Казалось, с того момента, когда она проснулась, прошло несколько суток.

– Но вы и не прóсите меня, – сказала она. – Я предлагаю сама.

На следующий день Джоан и Рори с двумя слугами отправились на набережную, наняли арабскую лодку хури, похожую на каноэ, и прошли на веслах вдоль побережья к большому мысу, где обнаружили среди скал отличный песчаный пляж. На линии прилива его покрывал толстый слой ракушек и мертвых кораллов. Далее вдоль гористого берега тянулись хижины рыбаков, сооруженные из бочек, пальмовых листьев, глины, кирпичей и обломков кораллов. Несколько небольших рыбацких лодок направлялись к берегу, и над ними вились тучи чаек, наполняя воздух мельканием белых крыльев и криками резких, скандальных голосов. Сидящие в лодчонках люди работали слаженно, не обращая внимания на птиц. В углу бухты, где высадились Рори и Джоан, из песка выступали голые высокие скалы, дававшие достаточно тени, чтобы поставить у их подножия складные стулья, и служившие надежным укрытием для Джоан, чтобы купаться и загорать, не приводя в смятение местных жителей. Девушка надела свободные хлопчатобумажные брюки и блузку поверх закрытого купальника и зачесала волосы назад, под платок. Рори прогулялся вдоль скал и нашел место, где можно было нырнуть. Его тело казалось молочно-белым на фоне синих и коричневых красок, царящих вокруг. Вынырнув, он улыбнулся, шумно отфыркался и откинул с лица влажные волосы.

Джоан отплыла немного, а затем пошла по неглубокому дну, щурясь на далекую громаду Джебель-Ахдара. Гора, казалось, мерцала в мареве дня, неудержимо притягивая ее взгляд. Ни один европеец еще не побывал на ее запретной, недоступной для посторонних вершине. И прямо сейчас люди умирали, штурмуя ее. Она спрашивала себя, станет ли Даниэль первым, кто на нее взойдет, или им окажется Чарли Эллиот. Пионеры по долгу службы. Эта мысль вызвала у нее какое-то странное ощущение, и потребовалось некоторое время, прежде чем она поняла, что попросту завидует им. Это было абсурдно. Джоан знала: опасности, с которыми они сталкиваются, реальны и очень серьезны. Но что, если они, достигнув плато, так и не поймут, как удивителен открывшийся взорам мир, какая привилегия выпала на их долю? Или вдруг забудут посмотреть по сторонам, чтобы поразиться окружающему чуду.

Джоан лежала, покачиваясь на волнах. Морское дно под ней то и дело меняло форму, переливаясь всеми оттенками от темно-синего до лазурного. Ее собственные ноги выглядели ярко-белыми на фоне воды, искрящейся солнечным светом. Рори подплыл к ней.

– Роберт говорил, что море здесь усеяно старинными пушками и обломками судов, оставшимися после многочисленных нападений захватчиков. Возможно, нам нужна лишь маска с трубкой для подводного плавания, чтобы ты могла заняться своей археологией, – сказал он. – Или акваланг.

Солнце сверкало на его мокром лице.

– Почему бы нет? Хотя кораблекрушения не мой профиль, – заметила Джоан и поплескалась в воде. – Разве это не блаженство? Как ты думаешь, тут есть акулы?

– Наконец можно почувствовать себя на отдыхе, – отозвался Рори. – И конечно, акулы здесь есть. Но самые страшные из них держатся подальше от берега.

– Небось спросил у Роберта? Трусишка!

– Конечно. Не мог же я рисковать, что мою суженую съест одна из этих зубастых тварей, – парировал Рори, кожа на плечах которого начинала приобретать розовато-коричневый цвет. – И мы могли выбраться сюда гораздо раньше. Всему виной твои визиты к Мод Викери.

– Ну и что? – перешла к обороне Джоан. – Зато мы подружились.

– Немалый подвиг, судя по тому, что мне о ней рассказывал Роберт. Но вообще-то, тебя трудно не полюбить, – заключил Рори.

Он медленно плыл вокруг нее, и время от времени, когда волны плескали Джоан в уши, его голос становился неразличимым. Но девушка не слишком прислушивалась к его словам, она позволила себе немного погордиться тем, что проявила упорство и одержала победу в борьбе за Мод.

Край гавани Маската виднелся из-за выступающего мыса, закрывшего почти весь форт Джалали, так что вдали маячила лишь угловая башня. Джоан вспомнила о заключенном в тюрьму Салиме, страдающем от жажды и кандалов, не знающем, когда снова увидит небо и увидит ли его вообще. Ее так и подмывало сказать Рори, где она была и что сделала. Желание это не покидало ее с тех пор, как она вернулась, она понимала, что рассказать все – значит сделать произошедшее реальным, тогда как оно уже начинало приобретать фантастические очертания сна. Она понимала, что никто не ждал от нее ничего подобного. Никто и подумать не мог, что она станет навлекать на себя беду, нарушать закон, преступать границы дозволенного. Кто угодно, только не малышка Джоан с ее слабыми нервами. Она и сама от себя не ожидала ничего подобного. Желание все рассказать было подобно зудящему волдырю, так и просящему, чтобы его почесали. Но отнюдь не обещание хранить тайну заставляло ее молчать. Джоан останавливало то, что, введи она Рори в курс дела, тот непременно помешал бы ей отправиться в тюрьму снова. Он бы за нее испугался. Осознал весь масштаб опасности, грозящей со стороны заключенных, со стороны охранников и, наконец, со стороны властей, если бы ее поймали с поличным. Она в красках представила себе, как он станет отчитывать Мод, как отправится поговорить с Робертом, с Даниэлем и, возможно, даже с полковником Сингером. Ей виделось, как ее с позором поведут к судну, отплывающему домой. Джоан не знала точно, что произошло бы, расскажи она ему все, но была убеждена, что не сможет тогда снова отправиться в Джалали. А ей этого хотелось. Страх никуда не делся, но теперь она была уверена, что сумеет снова войти и выйти, оставаясь неузнанной. Раз ей это удалось, удастся и снова. Я знала, что сумею это сделать, и сделала. На ее месте Даниэль поступил бы так же. Ни он, ни ее отец не спасовали бы.

Она почувствовала прикосновение влажной кожи Рори.

– И вообще, о чем вы разговариваете? Ты, верно, выслушиваешь бесконечные рассказы о былых днях и боевых шрамах? – спросил он. – Ты каждый раз проводишь у нее по нескольку часов. Дэн, должно быть, считает, что ты о нем позабыла.

– Не говори так! Конечно я о нем помню. Вообще-то, он на службе. Я не могу донимать его все время. Вспомни, ты сам меня поучал. Мы с Мод просто беседуем. У двоих всегда найдется о чем поговорить. – Джоан снова вернулась в вертикальное положение и засеменила по колкому дну. Ей пришло в голову, что именно Рори должен чувствовать себя брошенным. – Но ты ведь не возражаешь, что я к ней хожу, правда?

– Нет. В общем, нет. Просто мне без тебя немного скучно, вот и все. Возможно, если бы ты разок взяла меня к твоей новой приятельнице и познакомила с ней, я не чувствовал бы себя отодвинутым на второй план.

– Я вас познакомлю. Разумеется, познакомлю. Но если бы ты стал навещать Мод вместе со мной, ты заскучал бы еще больше, – сказала Джоан поспешно и удивилась тому, как легко ложь слетела с ее губ. – На самом деле мы просто сплетничаем.

– Вот как? Значит, я теряю не так уж много? – улыбнулся Рори.

И тут было бы так кстати поведать ему о том, как она побывала в форте Джалали. Рассказать, как она сделала что-то удивительное, запретное. Последовала долгая пауза, но Джоан все-таки удалось удержать язык за зубами, и она успокоилась.

– Так и есть. Но я еще раз напомню Мод о том, что ты хочешь с ней познакомиться. Возможно, я даже уговорю ее с нами отобедать. Давай поплаваем, а потом чего-нибудь пожуем. Я проголодалась.

– Предрекаю, что это будут лепешки, – пошутил Рори, и Джоан рассмеялась.

Но пока они плавали в кристально чистой воде, она заметила, что ее давешнее молчание отдалило их друг от друга и между ними возник барьер, которого не было раньше.

Последовали и другие прогулки на хури вдоль побережья – так далеко, как было позволено. К ним добавлялись странствия по улицам Маската и Матраха, где Джоан не пускали ни на базары, ни в мечети. Иногда они отправлялись на короткие экскурсии по окрестностям, во время которых, задыхаясь, взбирались на отвесные скалы, с двух сторон обступившие Маскат, чтобы насладиться видами и посмотреть на тех немногих птиц, которые встречались им на пути, – горлиц и темно-бурых, точно покрытых пылью, степных орлов, а также черно-желтых майн. Воробьи были почти как английские, только меньше и худосочнее, словно специально выведенные для сурового пустынного климата. А один раз они наблюдали за огибающим берег черно-белым стервятником, который поразил их своими размерами и изяществом. Кроме этих вылазок, ей было практически нечего делать между посещениями Мод или Бейт-аль-Фаладжа – разве что сидеть на галерее представительства, писать письма или читать. Джоан с нетерпением ждала каждого визита к Мод. Иногда ее стук в дверь Мод оставался без ответа, и она слышала, как внутри говорят по-арабски – Абдулла и еще один человек. Иногда перед самым ее носом из дома выходил какой-нибудь мужчина с матерчатой сумкой или с пакетом в руках.

Джоан вежливо им кивала, хотя они, как правило, сердито зыркали на нее, а затем подозрительно провожали взглядом. Если Мод не принимала ее утром, она возвращалась днем и каждый раз спрашивала, когда сможет снова отправиться в Джалали. Мод, казалось, ждала какого-то благоприятного момента, хотя и не раскрывала, какого именно. Джоан научилась узнавать шербетово-оранжевый оттенок заката над горами, после которого городские генераторы начинали свой мерный грохот, но границы ее путешествий по территории Омана оставались очень четко очерченными.

В одну из пятниц Мод наконец решила, что хочет выйти из дому. Сперва они долго суетились, ища жакеты и шляпки, а затем Джоан и Абдулла осторожно снесли вниз по лестнице сначала коляску, а потом и саму престарелую леди. Белоснежные салюки встряхнулись и степенно последовали по пятам за Абдуллой. Шерсть на их мордах была совершенно седой, суставы и позвонки выпирали из-под кожи. Теперь, когда борзые выбрались из своего гнезда, их возраст стал гораздо более очевидным. Мод постоянно выражала недовольство, пока не оказалась на улице, где ее усадили в коляску, надежно прикрепив шпильками шляпку к прическе. Абдулла успокаивал ее и говорил ласковые слова на арабском, ни выказывая ни малейшего раздражения. Джоан поняла, что в некотором смысле они напоминают пожилую супружескую чету, и поморщилась, вспомнив, как рассказывала Абдулле о способе освободиться от рабства.

Они прошли через городские ворота и направились к морю. Абдулла толкал кресло-коляску Мод, а Джоан и салюки послушно шли рядом. Сперва Мод молча оглядывала все вокруг, а потом проворчала:

– Знаете, это место осталось таким, каким я его увидела в первый раз.

– Охотно верю, – отозвалась Джоан. – Похоже, оно не сильно изменилось за последние сто лет.

– Несколько новых домов, больше электрических проводов. И пожалуй, среди них теперь должны попадаться и телефонные, – проговорила Мод, неодобрительно махнув рукой в направлении неба. Они обращали на себя любопытные взгляды лавочников и прохожих, скрытых под никабами жен и служанок, горожан, ведущих своих нагруженных ослов или оживленно беседующих друг с другом. – Я подъехала к воротам на моей верблюдице и ожидала… Я, видите ли, надеялась, что меня заметят и сообщат вазиру. Но тогда я не знала… не понимала…

– Что Натаниэль Эллиот пришел сюда первым? – с опаской спросила Джоан.

Мод некоторое время хранила молчание.

– Знаете, что больше всего заинтересовало местных жителей? Ха, моя верблюдица! – воскликнула пожилая дама. – Та была настоящей красавицей. Белая верблюдица с батинского побережья[87]. Тамошние всегда слыли лучшими. Они выше прочих и более длинноногие, с прекрасной светлой шерстью. Араб ценит хорошего красивого верблюда куда выше самой лучшей лошади. Понятно, пустыню я пересекла не на ней. Прежнюю мою верблюдицу звали Малявка. Бедняжка. До того как мы сюда попали, дела наши шли очень плохо. В течение двух с половиной дней нам нечего было пить.

– Боже мой! Я и не представляла, каким отчаянным было ваше положение.

Дойдя до кромки воды, они остановились и принялись глядеть на дальние стены гавани, изукрашенные граффити. Мод вздохнула и посмотрела на спутницу:

– Вы и не можете себе этого представить, Джоан. Но я говорю это не в упрек. Просто никто из тех, кто не сражался с пустыней за свою жизнь, о ней ничего не знает.

– Но вы все вынесли, вы победили. И даже не вернулись потом домой. От этого впору ужаснуться. Хотя, возможно, это и замечательно. Лично я захотела бы отдохнуть дома после таких испытаний.

– Нет, – покачала головой Мод. – Порой дом кажется… слишком далеким. Есть обстоятельства, которые заставляют чувствовать себя потерянной. Я не могла вернуться в Англию. Пустыня изменила меня. Она меняет всех. – Мод неловко изогнулась в своем кресле. – Я начала новую жизнь тут, в горах. Вернее, в предгорьях. В деревнях там живут простые, не испорченные цивилизацией люди… В некотором роде они существуют вне времени. Вот где я решила прийти в себя и восстановить силы.

– Что ж, я думаю, вы невероятно храбрая. И замечательная. Большинство людей сбежали бы домой…

– Зализывать раны? – бросила Мод едко.

– Поправить здоровье. И насладиться своими достижениями! Потому что ваше путешествие – невероятное достижение, мисс Викери. Не важно, пришли вы к финишу первой или второй. Главное, вы стали первой женщиной, кому это удалось. Уверена, вы гордились собой. Надеюсь, вы и теперь гордитесь.

– Гордилась ли я? – Мод Викери покачала головой, ее зрачки сузились, а взгляд устремился вдаль. – Что-то не припоминаю этого чувства.

Постепенно взоры всей троицы обратились на восток, где на скалах примостился форт Джалали, с его маленькими окошками, похожими на злобные глазки. Джоан уже хотела было сказать что-то о Салиме или спросить, когда она должна пойти к нему снова, но придержала язык. Было ясно, что напоминать об этом нет ни малейшей необходимости.

– Как долго вы здесь пробудете, Джоан? – спросила Мод.

– На самом деле я сама не знаю, – ответила та. – Я полагаю, мы должны вернуться домой к Рождеству. Моя мама осталась одна.

– Расскажите мне о Чарльзе Эллиоте.

– О капитане Эллиоте? Я, право, не уверена, что сумею его верно охарактеризовать. Ведь я видела его только раз.

– Он красив? Очарователен? Серьезен? Пользуется дурной репутацией?

Голос Мод стал совершенно невыразительным.

– Красив, это верно. Высок, сложен как настоящий солдат. И Чарльз, конечно, думает, что неотразим, самоуверенности ему не занимать. И это касается не только внешности.

– Сплошное самодовольство, или этим дело не ограничивается?

– Пожалуй, даже некоторая бравада. Он сказал, что повстанцы имама обыкновенные деревенщины, вооруженные камнями и палками, или что-то в этом роде.

– Он что, с ними сталкивался?

– Но и это еще не все. Бойцы новоприбывшего отряда САС, в котором он служит… в общем, они считаются лучшими. Они прошли специальную подготовку, и у них новейшее вооружение. Тайные операции и все такое. Их эмблема – Эскалибур[88] в языках пламени. Ни много ни мало.

– Меч Эскалибур? Как драматично! И что вы знаете про их специальную подготовку и оружие?

– Боже, откуда мне знать? Но я, если хотите, могу спросить у Даниэля. А что касается капитана Эллиота, у меня создалось впечатление, что он далеко не глуп. Пожалуй, куда умнее, чем пытается казаться.

– Значит, в нем еще много мальчишеского.

– Может, и так. Но выглядит он не таким уж юным. Ему определенно за тридцать, – заметила Джоан.

– Вот как? Он такой взрослый? – проговорила Мод, криво усмехнувшись.

Джоан виновато улыбнулась:

– Почему вы спросили?

– Просто праздное любопытство. Интересно узнать, какие у Натаниэля отпрыски.

– Вы никогда не хотели выйти замуж, мисс Викери?

По долгому молчанию, последовавшему после ее вопроса, Джоан поняла, что его не следовало задавать. Но девушка уже научилась не юлить и не брать свои слова обратно. Оставалось только ждать. Абдулла перехватил ее взгляд и в свою очередь пристально посмотрел на Джоан. В его глазах она прочитала упрек.

– Брак – это оковы, – в конце концов проговорила Мод. Она снова посмотрела на форт Джалали. – Если вы еще увидитесь с капитаном Эллиотом, вытяните из него, что сможете. – Она взглянула на Джоан, неодобрительно поджав губы. – Говоря по правде и начистоту, я иногда люблю совать нос в чужие дела. И ничего не имела бы против того, чтобы… – добавила она, выдерживая паузу, – послушать сплетни.

– Тогда я для вас их соберу, – пообещала Джоан, улыбаясь. – Но вы, между прочим, можете встретиться с ним лично, если в один прекрасный вечер согласитесь отобедать в представительстве. Уверена, что смогу это устроить. Мой Рори тоже хочет с вами познакомиться. Он ревнует из-за того, что я провожу с вами так много времени.

Джоан ожидала, что предложение будет с ходу отклонено, как это, по словам Роберта, происходило прежде, но Мод, по всей видимости, задумалась.

– Ладно, тогда я согласна. Если вы сможете все устроить, я приду, – пообещала наконец она, после чего добавила: – А теперь давайте отправимся в банк. Мне нужно там побывать.

– Подождите секунду, я хочу с вами сфотографироваться. Вы разрешите? Может, нас снимет Абдулла? Это нужно сделать быстро, ведь предполагается, что я не должна вынимать камеру на людях.

– Тогда приступай, – разрешила Мод.

Джоан объяснила Абдулле, как смотреть через видоискатель и какую кнопку нажать. Затем подошла к Мод, встала позади нее и положила руку на спинку кресла-коляски, гордо улыбаясь. Оставалось лишь подождать, пока изображение будет проявлено, чтобы узнать, каким стало выражение лица Мод в тот момент, когда сработал затвор.

В тот вечер Джоан, Рори, Роберт и Мэриан отправились в Бейт-аль-Фаладж, чтобы пообедать в офицерской столовой по приглашению полковника Сингера. Роберт достал пропуска, которые позволяли им вернуться в Маскат после начала комендантского часа. Они выехали в семь, когда небо приобрело глубокий бархатисто-синий цвет и на нем зажглись первые яркие звезды. Джоан надела лучшее платье из болотно-зеленого шелка, которое едва прикрывало колени и очень ей шло, придавая ее мальчишеской фигуре утонченную женственность. Она припудрила лицо и немного подкрасила губы, хотя из-за этого чувствовала себя глуповато. Ей почему-то казалось, что это наилучший способ заставить Чарли Эллиота разговориться. Рори улыбнулся и взял ее под руку, когда она спустилась по лестнице представительства. Его кожа поблескивала от жары, и на ней наконец появились первые признаки загара.

– Мне всегда нравилось видеть тебя в этом платье, – проговорил он, и она почувствовала себя виноватой, что не надевала его для Рори.

Они выпили с полковником и его женой в бунгало на другой стороне вади, где восковые цветы плюмерии наполняли воздух своим ароматом, а потом вместе пошли в офицерскую столовую на обед. Сев за стол, Джоан почувствовала, что взгляды сразу нескольких офицеров обратились в ее сторону. Видимо, их привлекли блеск ее платья и обтягиваемая им фигура, хотя девушка и вошла под руку с Рори. От удовольствия и смущения ее лицо порозовело. Ей вдруг понравилось находиться среди стольких мужчин с их басовитыми и гулкими разговорами, нравился аромат одеколона и масла для волос, смешанный с запахом пыли, пропитавшей холщовые стены. Ей хотелось дышать глубже, чем обычно. Здесь она чувствовала себя в безопасности, хотя вроде ей и так ничто не угрожало. К ужину подали снова джин с лаймом, пиво, но не вино. Джоан сидела напротив Даниэля, который расслабился и еще больше загорел после нескольких дней отдыха на базе. Его кожа выглядела гладкой, тени под глазами и на щеках казались менее резкими, и вообще черты лица утратили прежнюю жесткость.

– Я скоро вернусь в горы, – сказал он, когда Джоан упомянула об этих переменах. – Мы перебазируемся туда все. Ребята из САС говорят, что нашли новый маршрут, ведущий на плато через одно из ущелий, которым мы уже овладели. Разведка должна определить наилучшее время для нападения и найти способ сбить противника с толку, чтобы мы могли потихоньку просочиться в его расположение или отправить «веномы»[89] королевских ВВС и разбомбить весь этот комитет по торжественной встрече наших ребят. До меня дошли слухи, что Сингер хочет переместить штаб управления операцией в Низву. Это место куда лучше подходит для вторжения в горы.

– Когда? – полюбопытствовал Рори.

– Мы сможем тебя там навестить? – спросила Джоан.

Даниэль посмотрел на них двоих, несколько раз переведя взгляд с сестры на друга и обратно. Его неопределенная улыбка говорила о том, что в нем борются любовь и досада.

– Скоро, Тапи. И нет, Джоан. Там нельзя будет принимать гостей. – Он сделал глоток джина и словно между делом ловко прихлопнул комара на своей руке. – Сейчас вам самое время отправиться домой.

– Но мы только что приехали! – запротестовала Джоан.

– Больше двух недель назад, – заметил Даниэль.

– Давайте обсудим это потом. Лучше просто насладимся ужином, – проговорил Рори, когда тощий черноглазый официант принес первое блюдо – чечевичный суп, приправленный карри.

– Ладно. Тогда расскажите, чем вы тут занимались, пока были предоставлены самим себе, – предложил Даниэль.

Джоан сразу подумала о форте Джалали и Салиме, но вместо этого начала рассказывать брату про их поездку на пляж и купания. Через некоторое время ее повествование прервал Чарли Эллиот.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спросил он, садясь на стул рядом с Даниэлем. – Приношу извинения за опоздание. Я хотел побриться, но уронил бритву в фаладж, и какая-то рыбина удрала вместе с ней. – Он взглянул на каждого из них по очереди. – Это сущая правда, – добавил он.

Джоан посмотрела на Даниэля, ожидая увидеть на его лице пренебрежительное выражение, но вместо этого тот улыбнулся, хотя и сдержанно. Она опешила. Ее брат обычно недолюбливал самоуверенных типов, этаких школьных задир. А вот Рори, насколько она заметила, немного ушел в себя. Она едва ли не кожей чувствовала его неприязнь к Чарли.

– Я бы ни за что не поверил, если бы подобное не случилось со мной, – ответил Даниэль, обращаясь к Чарли. – Эти маленькие дьяволята, словно стая пираний, набрасываются на все, что падает в воду.

Чарли эффектным жестом развернул салфетку и помахал официанту, чтобы тот принес суп и ему. Потом он посмотрел на Джоан и улыбнулся:

– Должен сказать, Сибрук, твоя сестра сегодня вечером выглядит восхитительно. Ты согласен? – (Даниэль посмотрел на Джоан так, словно не замечал ее раньше, и улыбнулся, а Рори положил ладонь поверх ее руки, лежавшей на скатерти. Защищая ее, как она догадалась, или заявляя свои права.) – Самая восхитительная девушка за столом, – добавил Чарли, и Джоан потребовалась пара секунд, чтобы сообразить: за их длинным столом она была единственной женщиной.

Они пили, ели, смеялись, говорили о войне и о доме. Джоан подробно расспрашивала Чарли, стараясь как можно больше узнать о его семье, о странах, в которых он побывал, о том, как часто ему удается видеть отца.

– Хотите, я покажу его недавнюю фотографию? – спросил Чарли в какой-то момент разговора. Он вынул маленькую карточку из бумажника, лежавшего в кармане рубашки, и передал ей. Джоан вгляделась в черно-белое изображение. Чарли стоял, выпятив грудь колесом, рядом с худым пожилым мужчиной, в темных глазах которого застыло настороженное выражение. Его узкое лицо с острым носом имело что-то общее с лисьей мордочкой. Оставшиеся волосы были жидкие и седые, он казался высоким несмотря на то, что сильно сутулился. В форме рта и в уголках глаз ей почудилось нечто такое, отчего их выражение казалось печальным. – Снимок сделан в прошлом году, когда я приезжал домой в отпуск, – пояснил Чарли. – Папа, к огромному своему огорчению, в последнее время почти не путешествует. Проклинает старые кости, которые совсем вышли из строя.

– Этот снимок сильно отличается от фотографий, которые я знаю. От тех, что опубликованы в книгах, – проговорила Джоан. Она всегда представляла старшего Эллиота прямым и сильным, с густыми темными волосами и бородой, которая, когда он был в рубашке или саронге[90], с винтовкой через плечо и в куфии, делала его похожим на одного из арабов, с которыми он путешествовал. Потрескавшиеся губы, лоснящаяся кожа и горящие задумчивые глаза. Было грустно видеть, как романтический герой прошлого теперь превратился в старика с печальным лицом. Почувствовав острый укол жалости, она подумала о его четырех погибших сыновьях. – Ему, наверное, было приятно узнать, что вы едете в Оман. В страну его триумфа, – предположила Джоан.

Чарли забрал у нее фотографию и слегка нахмурился.

– Вы так считаете? – проговорил он.

– Мод Викери скоро появится на обеде в представительстве.

– Вот как? – спросил Рори.

– Да, прости, что не сказала тебе этого раньше. Но мне еще нужно поговорить с Робертом и Мэриан и все устроить. Вы бы хотели познакомиться с ней? – спросила она у Чарли.

Он улыбнулся, раздумывая.

– Встретиться с бывшей соперницей отца, так?

– Теперь это дело прошлое. Она немощна и временами немного рассеянна. С крутым норовом, но довольно милая, правда. Что вы на это скажете? Думаю, ей будет интересно познакомиться с вами.

– Что ж, мой старик сойдет с ума. Он ведь даже не знает, что она здесь. А если и догадывается, то не обмолвился об этом ни единым словечком.

– Так вы приедете? – спросила она.

Чарли закурил сигарету, наклонился вперед, облокотился на стол и улыбнулся с таким выражением, что ей стало боязно, не видит ли их Рори.

– Если вы готовы взять на себя все эти хлопоты ради того, чтобы я пообедал с вами, Джоан, то я, конечно, приеду.

Когда со столов убрали остатки еды, Джоан отвела Даниэля в сторону. От мысли о том, что брат возвращается в горы, сердце у нее начинало замирать, как при падении самолета в воздушную яму.

– Я пишу письмо маме, – сказала она. Лицо Даниэля сразу застыло и напряглось, и на Джоан накатила волна отчаяния. Но она решила не сдаваться. – Не мог бы ты приписать хотя бы несколько слов? Только одну или две строки? Пожалуйста!

– Джоан, будь добра, оставь меня в покое. Ты ничего не знаешь. И ты не стала главой семьи после смерти папы.

Он произнес это без злобы, но сказанное все-таки уязвило ее.

– Я не пытаюсь быть главой семьи. Я просто хочу все исправить. Кто на самом деле ее глава? Думаю, такого человека у нас больше нет. Собственно, и семьей-то мы себя по-настоящему больше не ощущаем. И ты прав, я, конечно, ничего не знаю, и это очень тягостно. Но я не могу выносить того, что вы двое теперь живете в разных мирах! От этого возникает чувство, будто… будто наша семья разваливается на части. Будто папа был единственным звеном, которое удерживало нас вместе.

– Что ж, может, он им и был, – проговорил Даниэль, хмуро отводя глаза.

Джоан задумалась, пытаясь облечь свои опасения в слова.

– Дэн, что, если ты не вернешься? – спросила она тихо. От этого у нее на глазах появились слезы. – Ты собираешься отправиться в эти ужасные горы, где полно снайперов и мин… Что, если тебя убьют?

– Джоан…

– Что, если твоими последними словами, сказанными маме, окажутся те, которые ты произнес, в гневе выбегая из ее комнаты? Разве ты хочешь этого?

– А как насчет ее последних слов, адресованных мне? – прошептал он яростно. Дрожь пробежала по всему его телу.

– Я не знаю, что она сказала, но зато я знаю, что она любит тебя, а ты любишь ее. Один из вас должен заговорить первым. Пожалуйста, Дэн, просто напиши несколько слов. Пожалуйста!

Он ничего не сказал, поэтому она порылась в сумочке, достала письмо и, разгладив, положила его на стол перед собой, а потом достала ручку и положила рядом. Спустя несколько мгновений он взял ручку, и Джоан с облегчением вздохнула. Он написал несколько строк и поставил подпись, а потом, извинившись, вышел из-за стола. Джоан взяла письмо в руки и прочитала.

Я все еще твой сын – получается, слова не могут этого изменить. Мы ведем здесь войну, и Джоан считает, что я могу с нее не вернуться. Поэтому я решил написать тебе несколько строчек. Надеюсь, ты станешь о себе заботиться и обретешь покой, смирившись со всем этим. С любовью, Даниэль.

Она несколько раз перечитала написанное, пока Чарли рассказывал Рори невероятную историю о гигантских летучих мышах, живущих в малайских джунглях. Рори слушал с недоверием, которое было написано у него на лице. «Я все еще твой сын». Она сложила и убрала письмо, так ничего и не поняв, но решила пока оставить все как есть и больше не наседать на брата – по крайней мере, в этот вечер.

– Все в порядке, дорогая? – спросил через несколько минут Рори, наклонившись к ней.

Джоан кивнула.

– Просто Дэн стал ужасно колючим, – сказала она, не сумев улыбнуться.

– Куда он делся?

– Не знаю. Надеюсь, он вернется попрощаться с нами.

– Дорогая, оставь этот жалобный тон. Конечно, он вернется. Пойду разыщу его.

Рори поднялся с места, неуклюже ударившись о стол. Потом его немного качнуло, и, проходя мимо Джоан, он ухватился за спинку ее стула, чтобы сохранить равновесие.

– Боюсь, джин ударил вашему жениху в голову, – осушив свой бокал, заметил Чарли, когда Рори вышел из палатки. Десантник закатал рукава рубашки, открыв загорелые до черноты руки, испещренные небольшими шрамами.

– Что ж такого? Сегодня пятница, и мы в отпуске.

– Разве вы оба не чувствуете себя столетними стариками, когда он называет вас «дорогая»? Разговариваете как два ребенка, которые играют во взрослых. А между тем вы едва ли давно отпраздновали полное совершеннолетие[91].

– Мне двадцать шесть, а Рори двадцать четыре.

– Только двадцать четыре? – Он приподнял брови.

– Да. А в чем дело? – спросила она, словно защищаясь.

Чарли невинно поднял руки:

– Извините.

Джоан встала из-за стола и вышла на улицу.

Ночь стояла тихая и теплая, небо теперь приобрело глубокий черный цвет. В свете прожектора Джоан могла видеть красный флаг Омана, безвольно свисающий с флагштока на вершине замка. Из казарм доносились быстрая арабская речь и смех. Группа солдат сгрудилась вокруг чего-то лежащего на земле, и все взгляды были устремлены в одну точку. Заинтригованная, Джоан пробралась поближе и ахнула, увидев на дорожке огромного бледного паука. Его волосатое тело было размером с ладонь, а лапы – коротенькие и толстые. Она инстинктивно подняла руки, защищаясь от этого чудища, по ее коже пробежали мурашки. Солдаты смеялись и передавали друг другу деньги. Паук сидел невозмутимо, его черные составные глаза слегка поблескивали. Существо игнорировало свою аудиторию и ритмично жевало – что именно, Джоан не видела и была этому рада.

– Это фаланга, – произнес Чарли Эллиот позади нее, и Джоан оглянулась. Стоящий неподалеку десантник курил сигарету, держа свободную руку в кармане. – В Южной Африке таких пауков называют «парикмахерами», – добавил он. – Тамошние туземцы считают, будто фаланги способны выстригать волосы людей и животных и выстилать ими свои подземные гнезда.

– Какая мерзость, – сказала Джоан брезгливо. – Почему они ее просто не убьют?

Чарли пожал плечами:

– Фаланга такая, какая есть. Мерзость или нет – дело вкуса. Один из солдат нашел ее в своем вещмешке, когда возвратился из Низвы. Этот парень сейчас здесь. Кажется, его зовут Карим. Он держит ее в качестве питомца и принимает ставки на то, что она съест абсолютно любую еду.

– Что, если она его укусит? – спросила Джоан.

Она повернулась, чтобы еще раз взглянуть на лунно-бледного паука, по-прежнему старательно пережевывающего пищу, и скорее почувствовала, чем услышала, как Чарли приблизился к фаланге сзади.

– Пока что не укусила, но у них в слюне есть обезболивающее, поэтому они могут съесть вашу ногу раньше, чем вы это заметите. – (Джоан ощутила во всем теле легкое покалывание.) – Знаете, вам, пожалуй, не стоит ходить по лагерю одной после наступления темноты, – сказал он. – Я почти уверен, что ничего не случится, но некоторые солдаты не навещали своих жен в течение очень долгого времени. И большинство из них никогда не видели девушку в облегающем зеленом платье.

– Я вышла лишь для того, чтобы найти Дэна и Рори, – сказала она, поворачиваясь к Чарли.

Джоан захотелось сказать ему, что она храбра, точно львица, что ей довелось войти в форт Джалали и выйти оттуда целой и невредимой. Но беда была в том, что сейчас она вовсе не чувствовала себя храброй.

– Я помогу их найти, – предложил он.

– В этом нет ни малейшей необходимости.

– Возможно, вы правы. Но все-таки.

Слегка поведя глазами, отчего Чарли только улыбнулся, Джоан прошла мимо него по направлению к замку. Вход оказался заперт, здание смотрело на них темными окнами, и девушка остановилась, бессмысленно потоптавшись у двери.

– Даниэль был расстроен, – проговорила она.

– Он теперь большой мальчик, Джоан.

– Ах, что вы об этом знаете? Что вы вообще знаете об этом? – огрызнулась она, удивившись самой себе.

Чарли посмотрел вниз на пыльную землю, а потом снова на нее. Его брови были нахмурены.

– Я пытаюсь помочь, Джоан, – произнес он совершенно серьезно с внезапной пылкостью, причину которой она не могла понять.

– Они, вероятно, в палатке брата, – предположила девушка с явным намерением продолжить поиски.

– Возможно, нам следовало бы просто вернуться в столовую и подождать их там? – проговорил Чарли, но Джоан проигнорировала его слова и направилась вглубь лагеря.

Футах в десяти от входа в палатку Даниэля она остановилась, все еще скрытая в темноте. Полотнища, служившие дверью, были опущены, но не закреплены. Между ними оставался зазор шириной в несколько сантиметров, через который проникал тусклый свет парафиновой лампы, вычерчивающей на холсте силуэты Даниэля и Рори. Они стояли в стороне, так что их было едва видно, совсем близко друг к другу и беседовали, понизив голос. Верней, говорил Рори, и его тихая речь звучала тревожно, почти умоляюще. Через пару мгновений Даниэль выглянул наружу, посмотрев почти в упор на Джоан, и она обмерла. Но он ее не заметил. Изнутри их с Чарли не было видно.

Джоан помедлила, наблюдая, ибо это уже был не спор, а сговор. Некая тайна. Она ждала и спрашивала себя, что делать, так как рядом с Чарли чувствовала себя неуверенно, не зная, как поступить. Какая-то ее часть, некий глубинный инстинкт подсказывали ей, что подглядывать не следует. У нее возникло желание пойти обратно в столовую, как предлагал Чарли, оставив Дэна и Рори разбираться в том, что их так волновало. Но она не двигалась с места. Она смотрела, как Рори протянул руку и коснулся пальцами подбородка Даниэля, а потом нежно повернул его лицо к себе. Она смотрела, как Рори поцеловал ее брата так, как он никогда не целовал ее, – с закрытыми глазами в губы. Она смотрела, как Даниэль в свою очередь поцеловал ее жениха и каждый мускул на их телах напрягся… от чего? Растерянная, Джоан изо всех сил пыталась подыскать имя этому чувству, прежде чем поняла, что это была страсть, представшая перед нею во всей своей загадочности. Чарли потянул ее за руку.

– Джоан, пойдем, – мягко сказал он.

Она вырвала руку, развернулась и побежала прочь.

Леди-Маргарет-Холл, Оксфорд, 1901 год

[92]

Когда Мод читала, она обычно теряла счет времени. Лучи июньского солнца прекрасно освещали ее закуток в читальном зале Олд-Холла[93]. Был самый разгар выпускных экзаменов, которыми завершались два года ее учебы в Школе древней истории в Оксфорде. На следующее утро ровно в десять часов должен был состояться ее viva voce[94], устный экзамен, на котором планировалось присутствие отца и матери. Она не слишком нервничала в обычном смысле этого слова. Скорее, у нее было ощущение полной сосредоточенности, спокойствия, поскольку она хорошо понимала, чего от нее ждут, и точно знала, что именно ей нужно делать. Все остальное имело второстепенное значение. Ну почти все. Родители должны были остаться на несколько дней, чтобы отпраздновать в Оксфорде ее девятнадцатый день рождения. Натаниэль Эллиот, напротив, заехал только на один сегодняшний день, по пути в Лондон. Мод сосредоточенно читала в течение нескольких часов, изредка делая заметки. Лишь иногда девушка останавливалась и смотрела в никуда. Так она запоминала нужный факт или какой-нибудь аргумент, не замечая пылинок, пляшущих в лучах солнца.

Церковный колокол, пробивший час, заставил ее вздрогнуть. Мод в изумлении посмотрела на часы, висящие на стене, затем поднялась, поспешно пригладила волосы и водрузила поверх прически соломенную шляпку. Она оставила книги там, где они лежали, и поспешила на улицу, забыв заложить страницы, после чего те улеглись так, как им самим было угодно. Натаниэль ждал у ворот колледжа – гости мужского пола внутрь не допускались, – и сердце Мод, как всегда, бешено заколотилось, едва она его увидела. Обычно она старалась не замечать этого, но от судорожного биения у нее сжималось горло и кровь начинала пульсировать где-то в районе гортани. Бедняжка боялась, что он может догадаться о происходящем по ее голосу. Манера, с которой он носил помятый кремовый пиджак с расстегнутыми пуговицами, приспустив его на локти, добавляли ему особой, лихой элегантности, и Мод вдруг очень заволновалась из-за своих потертых туфель, несвежих от библиотечной пыли манжетах блузки и криво повязанного галстука. Как и другие пятьдесят девушек, обучающихся в колледже Леди-Маргарет-Холл, она не красила губ, так что, по крайней мере, не пришлось беспокоиться о них. А то она отчетливо помнила, как смутила ее Элис, последняя девушка Джона, которая все время проведенных у них каникул проходила со следами красной помады на зубах. Нарумяненные щеки, резкие духи… Она слишком напоминала Мод китайскую куклу[95]. Красивую, полую внутри и совершенно игрушечную. Элиас Викери не одобрял Элис, и, насмотревшись на нее, Мод приняла решение никогда не усердствовать, прихорашиваясь. Правда, вид в зеркале собственного не слишком привлекательного лица с ужасным носом, отвлекающим внимание от глаз и рта, при иных обстоятельствах способных претендовать на миловидность, порой служил поводом для душевных терзаний. Впрочем, она всегда пресекала их быстро и строго. У нее есть мозги, воля, и ей не обязательно быть красоткой. Натаниэль ждал, засунув руку в карман, и, прищурившись, глядел на круглый купол церкви. Он курил сигарету, покачиваясь взад и вперед. Мод замедлила шаг, чтобы понаблюдать за ним незаметно. Юноша был намного выше ее – впрочем, как и большинство людей. Его волосы, как и раньше, темные, прямые и шелковистые, были зачесаны назад с помощью макассарового масла[96] по последнему требованию моды. Он был рослым, худощавым и все еще тонким в кости, но плечи стали шире – как раз настолько, чтобы фигура выглядела мужской, а не мальчишеской. Ступни стали пропорциональными по отношению к остальным частям тела. Молодой человек был чисто выбрит, и легкий загар говорил, что он много времени проводит на свежем воздухе. Теперь, когда он повзрослел, его лицо сильно изменилось. Развитые надбровные дуги[97], выступающие скулы и волевой подбородок сперва слегка испугали ее, но, едва он улыбнулся, его лицо снова стало таким, каким она знала его почти всю свою жизнь. Натаниэль обернулся, помахал рукой, и Мод почувствовала, как краснеет, хотя тут же мысленно себя за это обругала.

– Привет, Мод, – сказал он.

– Привет, Натан, – ответила она, когда он пожал ей руку, и рассмеялась, сама не зная отчего. Возможно, потому, что его прикосновение вызвало чувство радости.

– Ты хорошо выглядишь. Просто прекрасно. Учеба тебе очень к лицу.

– Спасибо. Думаю, она действительно мне подходит.

– Конечно, сдаешь на степень с отличием, как я слышал.

Он докурил сигарету и прижал окурок к земле носком ботинка.

– Все идет хорошо. Но настоящих степеней женщинам не дают.

– Что ж, даже неофициальная степень с отличием меня впечатляет.

– Если бы ты учился как следует, Натан, ты бы меня обошел.

– Каждому свое, Мод. Зарываться в книги совсем не по мне. – Он засунул руку в карман и подставил ей локоть, за который она с радостью ухватилась. – Давай немного пройдемся, чтобы нагулять аппетит. Я заказал столик в ресторане «Рэндольфа»[98].

Он взглянул на нее и усмехнулся, но губы оставались плотно сжатыми, и усмешка вышла странная, одновременно виноватая и вызывающая, потому что они оба знали: платить за ланч придется ей. У Натаниэля почти никогда не водилось денег. В такой прекрасный день улицы Оксфорда были полны студентов и горожан. Служанки, вышедшие из дому за покупками, нежились в теплых лучах солнца. Мальчишки на велосипедах искусно лавировали, пробираясь между ручными тележками, легкими кабриолетами и большими тяжеловесными подводами. Отовсюду доносились свежие запахи зелени, цветущих плодовых деревьев и густые ароматы лиловых глициний. Деревья оделись молодыми листочками, причем некоторые из них были по-прежнему мягкими и слабыми, словно крылья бабочки, только что выпорхнувшей из кокона. Они шли вдоль берега реки, где приятный ветерок трепал их одежду и волосы. В такой день, как этот, Мод была готова пройти множество миль. Прогуливаясь под деревьями, сквозь зеленую листву которых проникали лучики солнца, опираясь на руку Натаниэля, она была совершенно счастлива. Натаниэль со скрипом окончил Кембридж, где изучал философию, фактически не получив ученой степени. Когда ему исполнился двадцать один год, Элиас Викери дал понять, вежливо, но твердо, что неофициальное спонсорство, которым молодой человек пользовался после смерти отца, теперь прекратится. Отец Мод и так оплатил образование юноши, который иначе не смог бы учиться в столь престижном университете. Мать Натаниэля все еще жила на юге Франции. Эта стареющая женщина с отсутствующим взглядом и дрожащими руками, превратившаяся почти в инвалида, жила то в номерах гостиниц, то в меблированных комнатах, полагаясь на доброту своих друзей-джентльменов, ибо давно промотала и свое состояние, и наследство сына. Отсутствие успехов в учебе Натаниэля вызвало трения между ним и Элиасом, продемонстрировав непрочность квазисемейных отношений, в основе которых не лежат ни кровные узы, ни какие-либо обязательства. Мод была рада, что прежние связи порваны и Натаниэль больше не находится на попечении их семьи, хотя предполагалось, что он всегда будет питать к ее родным любовь и благодарность. Так или иначе, это было для нее облегчением. Она толком не решила, что именно стало проще. Девушка понимала, что ей еще предстоит выяснить, в чем это «проще» заключается. Более того, Мод не готова была признаться даже самой себе, что вообще собирается копаться в своих чувствах.

После окончания университета Натаниэль провел немало времени в африканских колониях. Он путешествовал, охотился на крупную дичь с многочисленными друзьями, а вернувшись в Англию, нащупывал различные пути для дальнейшей карьеры. Создавалось впечатление, что лишь крайняя нужда может заставить его избрать ту или иную дорогу, но, по всей видимости, это время приближалось.

– Я слышала от отца, что ты наконец получил должность, – сказала Мод во время прогулки.

Дорожка сузилась, и какое-то время Натаниэль и Мод шагали гуськом, чтобы освободить проход людям, шедшим навстречу. Потом они снова пошли рядом, но Натаниэль на сей раз не подставил локоть, и девушка сцепила руки перед собой: они вдруг показались ей лишними.

– Да. И я уверен, что он был рад это слышать, – ответил Натаниэль с легким оттенком горечи.

– Главное, чтобы ты сам был устроен и счастлив. Только этого отец и желает. Он хочет, чтобы у тебя все было хорошо.

– Ты ведь по-прежнему не хочешь слышать никаких нелестных замечаний в адрес отца? Нет-нет, не отвечай. Да и я тоже. Во всяком случае, от других. Но по мне… Иногда бывает трудно оправдать его ожидания. Я имею в виду его завышенные требования.

– Отец хочет, чтобы мы показали все, на что способны. Каждый из нас четверых. Он верит, что мы можем, и потому расстраивается, если мы этого не делаем, – твердо сказала Мод.

Сама она считала долгом чести не только соответствовать ожиданиям отца, но и превосходить их. Из всех четверых она одна еще не успела доставить никаких разочарований. А их набралось в избытке. К ним относились и череда подружек Джона, ни одна из которых не могла составить ему достойную партию, и решение Фрэнсиса не оканчивать университетский курс, а согласиться на карьеру клерка в юридической конторе.

– Ах, Мод, подожди. Настанет день, и ты увидишь сама, – проговорил Натаниэль, засовывая руки в карманы так, что его локоть коснулся ее тела. Но она не позволила этому отвлечь себя от разговора. – Может, пока все и складывается для тебя благоприятно, – продолжил Натаниэль. – Но это лишь до первого случая, пока тебе не захочется сделать то, чего он не одобрит.

– Ты собираешься мне рассказать про свою должность или я должна угадать? – ответила Мод.

Она не придавала значения обострявшейся время от времени досаде мальчиков на Элиаса, объясняя ее врожденной потребностью всех мужских особей вступать в схватку или самоутверждаться при помощи упрямства.

– Ну ладно, слушай. Работа сама по себе скучная. Но она открывает возможности для путешествий. Для исследований.

Они дошли до отеля «Рэндольф», сели за столик, и Натаниэль поведал о своей должности младшего резидента Политической службы[99] в Англо-Египетском Судане[100], куда ему надлежало отбыть через четыре дня. Его направили на небольшой форпост, расположенный в Кутуме[101], вдали от более цивилизованного Хартума[102]. Когда он говорил о неизведанной территории к югу от места, куда назначен, в его глазах светилась страсть. Такое сияние она видела прежде множество раз.

– Там не будет сплошных чаепитий и охоты на львов, как в Кении[103], Мод, или чаепитий и пирамид, как в Египте. Это наконец откроет для меня новые горизонты. Это мое призвание.

– И ты уезжаешь так скоро, – пробормотала Мод, глядя на поданные им почки по-дьявольски[104]. – Не могу поверить!

Она положила в рот кусочек почки, и перец обжег ей язык. Ее охватило непривычное смешанное чувство ревности, радости и разочарования. Она обожала этот свет в его глазах и была счастлива, что Натан сможет исполнить свою давнишнюю мечту. Но он будет так далеко. По существу, до сих пор они встречались лишь время от времени, но не знать, когда она увидит его в следующий раз, было совсем не то же, что знать, что она не увидит его никогда.

– Что ж, это новое поприще для белого человека, где он может испытать себя. У суданских племен тоже есть охотники за головами, ты не знала? Только, как я слышал, их трофеи – не головы, а мужские яички.

– Натан! Прошу тебя, не за столом, – рассмеялась Мод, поглядывая вокруг. Только не хватало, чтобы их кто-нибудь услышал.

– Но ведь это так и есть! Человек всегда должен говорить правду, как любит повторять твой дорогой Элиас.

– Но мы всегда можем выбрать, какую правду говорить, а какую нет, – поправила его Мод и тихо кашлянула. – Как долго ты там пробудешь?

– Не знаю. Сколько виться веревочке? Пока это будет доставлять мне удовольствие. – Он пожал плечами. – Послушай, у меня такое впечатление, будто ты за меня не очень-то рада, Мод.

– Я… конечно рада. Мне просто немного завидно, вот и все. И мне будет тебя не хватать. Как и нам всем.

– Я тоже буду по тебе скучать, – сказал он небрежно. Но похоже, услышал, как холодно это прозвучало, и его лицо смягчилось. – Конечно я буду скучать. И часто писать. Но ты скоро умчишься навстречу собственным приключениям. Я в этом ни капли не сомневаюсь. Куда ты отправишься теперь?

– В Палестину и Сирию.

– Этой осенью, не так ли? Там нужные друзья твоего отца похлопочут, чтобы тебя доставили из консульства в местное представительство, а потом опять в консульство.

– Это несправедливо, Натаниэль. Как еще я смогу туда попасть?

– Это верно. И я тебя не виню. Будь у меня такие связи, я тоже ими пользовался бы.

– Девушке они куда нужней, чем мужчине.

– Возможно. Я вообще иногда забываю, что ты девушка, Мод.

Она так и не нашлась что ответить. От обиды на лице опять вспыхнул предательский румянец.

– Вот как, – пробормотала Мод.

– Понимаешь, девушки – преглупые создания. Ну в основном. Похоже, они не могут удерживать одну мысль в голове дольше минуты. И думают все время только о платьях, волосах, танцах и тому подобном. Но ты ведь не такая, Мод, правда? Ты думаешь о куда большем, чем… – он взмахнул вилкой, – о фасонах.

– Ну конечно. – Она не могла понять, можно ли это счесть за комплимент. – Да уж, – выдавила она из себя наконец. – Думаю, отец отчаялся когда-нибудь тебя женить.

– Мне жениться незачем, – сказал Натаниэль. – Жены стоят дорого. И моя благоверная захочет, чтобы я оставался дома или, по крайней мере, путешествовал в одном месте. Но даже если мне удастся найти такую, которая согласится везде следовать за мной по пятам, большинство мест, которые я намерен посетить, совершенно не подходят для женщин.

После этих слов он набил рот почками и стал молча жевать.

– Ты мог бы найти богатую невесту и потратить все ее деньги, путешествуя по миру.

– В то время как она будет транжирить их без меня на выпивку и карты? – парировал он. Тут Мод вспомнила о его матери, одинокой женщине, опустившейся и превращающейся в руину. Но Натаниэль уже продолжал, покачивая головой: – Нет. Как и ты, я, наверное, вообще не захочу вступать в брак. – Когда Мод не ответила, он посмотрел на нее. – Ты все еще держишься прежних взглядов, я полагаю? Хотя, по-видимому, выйти замуж тебе рано или поздно придется.

– Придется?

Мод пожала плечами, а потом посмотрела в окно на яркую и оживленную улицу. Она сделала глоток воды и некоторое время не решалась посмотреть на молодого человека, хотя чувствовала на себе его пристальный взгляд. Его слова вывели Мод из состояния душевного равновесия, и ей требовалось разобраться, в чем дело и что произошло. У нее возникло тревожное ощущение, будто что-то от нее ускользает, что-то до крайности нужное. Самое важное в жизни. Возможно, дело заключалось в том, что он уходил первым, начинал полную приключений жизнь раньше ее, а она опять оставалась позади. Мод всегда приходила в отчаяние, когда ее кто-то обгонял. Она лезла из кожи вон, лишь бы стать первой во всем, но это, разумеется, не касалось брака. Девушка вспомнила об Аравии, которую никогда не видела. Ей представились бесконечные мили пустынь, полных тайн и древних народов, затерянных городов и не нанесенных на карту дорог, а потом ее сердце наполнила тоска, такая жгучая, что ей пришлось задержать дыхание, пока наваждение не прошло.

– Я предпочту путешествовать, исследовать древние страны и писать об этом книги, чем быть чьей-то женой, – проговорила наконец девушка, все еще чувствуя, что витает где-то очень далеко. Но пожалуй, Натаниэль находился еще дальше. Она посмотрела на него. – Возможно, мы станем вспоминать этот миг как точку, где наши пути разошлись, чтобы никогда больше не идти параллельно, – сказала она.

Натан улыбнулся:

– Ты всегда такая серьезная, Мод. Будет вполне логично, если ты перейдешь от чтения к писательству.

– Я серьезна не всегда… Ты останешься на обед в честь моего дня рождения? – спросила она вдруг, наклонившись к нему и надеясь на положительный ответ. – Или вернись из Лондона. Пожалуйста! Мать и отец оба будут здесь. Думаю, приедет и Джон. Несколько моих подруг по колледжу тоже придут. Можно совместить торжество с проводами. Я совсем не против. Девятнадцать лет – это не круглая дата.

– Не могу. Извини, Мод. Времени перед отъездом осталось совсем мало, и мне много чего нужно успеть. Вот почему я пришел сегодня.

Мод откинулась назад, чувствуя себя побежденной. Она поняла, что хочет его удержать. Это была почти физическая необходимость. Ей буквально требовалось протянуть руку, ухватить Натаниэля и не позволить ему встать со стула. Ей даже пришлось сжать руки в кулаки, чтобы заставить ей повиноваться. Она не желала, чтобы он ушел, не желала, чтобы этот миг стал точкой, где их пути разойдутся. После ланча она отправилась вместе с ним на вокзал и ждала на перроне, пока не раздались скрежет и лязганье горячего металла и из облаков пахнущего сажей пара не вынырнул подошедший поезд. Чувство утраты не проходило, и она совсем сникла. Наконец ощущение, будто все идет не так, как надо, сделалось настолько явственным, что молчание стало тягостным. Это расстроило ее еще сильней. Ей всегда было легко с Натаном – куда легче, нежели с братьями. Встав со стоящей на перроне скамейки, Натаниэль нахмурился, явно не понимая, что могло ее расстроить.

– Ну, до свидания, Мод, – сказал он, протягивая руку.

Девушка пожала ее, а затем импульсивно обняла Натаниэля. Для этого ей пришлось пригнуть его к себе, а самой привстать на цыпочки. Ткань пиджака под щекой казалась слишком шершавой, но зато под ней ощущалось тепло его тела. Она закрыла глаза и сосредоточилась на этом.

Когда Мод сумела наконец его отпустить, он посмотрел на нее с другим выражением лица. В его глазах светилось то же чувство, с которым он недавно говорил о своих планах. Но это длилось лишь миг, а потом в его взгляде снова заплясали смешинки.

– Постарайся не подцепить малярию, ладно? – сказала Мод шутливо, и Натаниэль расхохотался:

– Сделаю все возможное. А ты постарайся получить степень с отличием, хорошо? А то меня обвинят, что я отрывал тебя от книг в день перед viva voce.

– Не беспокойся, я ее получу, – заявила Мод без ложной скромности.

Для этого, как только скрылся из виду поезд, увозящий Натаниэля, ей следовало побежать обратно в читальный зал. Но девушка продолжала неподвижно стоять, собираясь с мыслями, и ждала, когда жизнь вернется в обычное русло. Она стояла возле края перрона и не отрывала глаз от блестящих стальных рельсов. Ей не хотелось идти, сидеть или с кем-нибудь говорить. В эти мгновения она понятия не имела, чего хочет. В конце концов вышел начальник вокзала, чтобы спросить, все ли у нее в порядке, а потому Мод повернулась и пошла обратно в Леди-Маргарет-Холл, в читальный зал, в свой закуток, который покинула несколько часов назад, когда все казалось простым и ясным, а мысли были сосредоточены на учебе и она хорошо знала, что следует делать.

Мод попыталась вернуться к чтению, но мысли снова и снова норовили куда-то сбежать, точно бродячие кошки. Так или иначе, все события, как прошлые, так и воображаемые, снова и снова оказывались связанными с Натаниэлем Эллиотом. Она думала о нем, уехавшем в далекий Судан, спрашивая себя, не станет ли его жизнь в Англии казаться ему малозначительной, чистенькой и бессмысленной. И тут же перед ней вставал вопрос: а не станет ли и она сама казаться ему малозначительной, чистенькой и бессмысленной?

Невольно Мод поймала себя на попытке мысленно перенестись к нему в Судан. Что, если бы она оказалась рядом с ним? И тут девушка осознала, что по уши влюблена в Натаниэля Эллиота. Влюблена бесповоротно и безнадежно. А еще она поняла, что есть лишь один способ быть его спутницей – выйти за него замуж. Лишь тогда они будут вместе. Но он-то ее спутником не станет никогда. Все их путешествия будут его путешествиями, и она отправится с ним лишь для того, чтобы не оставаться дома. Это никуда не годилось. Подобная мысль казалась невыносимой. Уж лучше вообще не быть вместе.

На следующий день Мод сумела достаточно сосредоточиться для того, чтобы приступить к сдаче viva voce. Как ни странно, помогло унижение, испытанное, когда ее усадили на слишком высокий стул, с которого ноги свисали, не касаясь пола. Она сидела прямо, словно проглотила аршин, держала ноги неподвижно и вместе, не болтая ими, точно ребенок, и говорила особенно авторитетным голосом, которому гнев добавил солидности. Родители сидели рядом. Отец внимательно наблюдал за происходящим, а мать бросала рассеянные взгляды то в один, то в другой угол зала да иногда начинала теребить перчатки или оборки на юбке. Элиас сидел, сложив руки на груди, и время от времени сверял карманные часы с часами на стене. Его лицо оставалось непроницаемым, но всякий раз, четко и полно отвечая на вопрос, она чувствовала его одобрение. Оно стало особенно явным в тот знаменательный момент, когда экзаменуемая своим безапелляционным замечанием, касающимся причин падения Византии, опровергла мнение целой научной школы. Но все равно, несмотря на серьезность экзамена и внимание отца, какая-то небольшая, но важная часть ее сознания отсутствовала, словно находясь в поиске или работая на холостом ходу. Да, она получила степень с отличием, но этого почему-то ей уже было мало. Ее девятнадцатый день рождения отпраздновали, как и планировалось, но на торжественном обеде никто не заметил, что временами взгляд Мод становился отсутствующим. Она была занята тем, что строила новые планы.

Маскат, 1958 год, ноябрь

От бессонницы Джоан чувствовала себя отупевшей и опустошенной, а потому, поднимаясь по крутой лестнице, ведущей в форт Джалали, едва помнила, что ей должно быть страшно. Этим утром она пропустила мимо ушей сочувственные слова Рори и Роберта, которые встревожились при виде ее покрасневших глаз и бледного лица. Она забыла помыть голову, и волосы висели сосульками. Девушка даже не заметила застывшего лица Мэриан, которая явно старалась не выдать своих чувств. Все единогласно предложили ей не выходить в этот день из представительства и отдохнуть, но Джоан не могла и думать об этом. Представительство вдруг показалось ужасно тесным. Оно давило на нее, превращая в ничтожество. В зеркале лицо Джоан выглядело осунувшимся, а глаза, казалось, смотрели откуда-то издалека. Словно за три томительные бессонные ночи, проведенные в темной спальне, она проделала какой-то невероятно долгий путь. У нее возникло ощущение, будто она существует где-то отдельно от себя и своих чувств. Это было неприятно, но в то же время действовало успокаивающе. Отрешенность словно служила ей защитой и помогала сохранять душевное равновесие. Она не давала сосредоточиться на том, чтó она должна сказать Рори и Даниэлю. Поэтому Джоан до сих пор так ничего им и не сказала.

Письмо для Салима Джоан привязала бечевкой к ноге под брюками, которые надела под абайю. Его пришлось спрятать, потому что переписка сурово каралась. Мод особо подчеркнула серьезность этого запрета, еще раз напомнив, что письмо не должно быть обнаружено ни при каких обстоятельствах, и нахмурилась, когда Джоан выслушала ее слова рассеянно и невнимательно.

– Да что с вами творится, Джоан? Разве вы совсем не волнуетесь? – сказала она наконец раздраженным тоном, грубо втыкая в волосы Джоан больше заколок, чем требовалось, чтобы закрепить никаб.

Джоан спокойно кивнула. В данный момент ее занимала попавшая в глаза краска для век. Сначала та вызвала сильное жжение, но теперь ощущалось только легкое покалывание, как в случае с не слишком острыми пряностями, и ей понадобилось некоторое время, чтобы понять, приятно это чувство или нет. Сейчас Джоан не беспокоили ни плотная абайя, в которой было жарко как в печке, ни удушающий никаб, ни риск того, что ее обнаружат. У нее осталось единственное желание: лечь в каком-нибудь тихом месте, закрыть глаза и уснуть. Но в последние несколько ночей, едва Джоан опускала веки, ее начинали мучить видения прежней домашней жизни и чувство, будто она отчаянно ищет чего-то, а чего именно, не знает сама. Возможно, ощущения безопасности и защищенности, которое всегда было связано с домом, в котором ей все было так хорошо знакомо. Теперь это чувство исчезло. Видения были невероятно яркими, и, когда она открывала глаза, она не сразу понимала, где находится. Она жаждала побеседовать с отцом. С матерью тоже, но в основном с отцом. На самом деле было вовсе не важно, что именно он говорил, желая ее успокоить. Было важно лишь то, как он говорил, как при этом смотрел и как сжимал ее плечи. Это давало уверенность, что все будет хорошо. Что все будет в порядке, несмотря на чувство беспомощности, сходное с тем, какое она испытала, спрятавшись под кухонным столом во время бомбардировки Бедфорда. Он умел сделать так, что это чувство растворялось и исчезало, тогда как мать, похоже, обладала способностью его обострять.

Джоан обратила внимание на царящую в тюрьме вонь, но та уже не показалась ей столь тошнотворной, как в первый раз. Девушка отметила подозрительные взгляды оманских часовых и обращенные к ней ничего не значащие слова британских охранников, но и это ее не взволновало. Джоан поднялась ко второй общей камере, где косые лучи света падали на пол из высоких окон, и, когда вошла в нее, худой старик, обнаженный до пояса, бросился ей навстречу и преградил путь. Она остановилась, не зная, как себя вести. Пару секунд тот стоял, вытянувшись по стойке смирно, а затем неловко поклонился, чуть не потеряв равновесие.

– Ваше высочество, – пробормотал он. – Ваше высочество…

Кожа обтягивала его выступающие ребра. Джоан уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Извините, – сказала она, обходя его, и направилась дальше. Затем оглянулась и увидела, как старик наблюдает за ней с жалким, удрученным выражением.

Только тут она поняла, что он заговорил на английском и она ответила на том же языке. Искра ужаса наконец пробилась сквозь оцепенение, она сделала резкий вдох, и ее шаги стали нетвердыми. Как он догадался заговорить с ней по-английски? Внезапно ощутив приступ паники, она поспешно проверила, все ли в порядке с ее абайей и никабом. Салим встал, когда она к нему подошла, и нахмурился. Он был выше, чем большинство оманцев, и Джоан пришлось посмотреть вверх, чтобы встретиться с ним глазами.

– Добро пожаловать, Джоан, – сказал он тихим голосом. – Этого старика не нужно бояться. Никто не знает его имени, мы просто называем его «валлах»[105]. Он сошел с ума, но я никогда не видел, чтобы он причинил кому-нибудь вред. Несчастный даже не трогает тараканов, когда они ползают по нему ночью. – Салим пристально посмотрел ей в глаза, явно не понимая, что с ней и чего от нее ожидать. – Валлах часто говорит с посетителями по-английски, но вы ему отвечать не должны. Вас могут услышать.

– Знаю, – ответила Джоан. Ее смятение грозило вылиться в слезы, а горло судорожно сжалось, предвосхищая рыдания. – Я не подумала.

Они сели, и Джоан, не говоря ни слова, принялась распаковывать корзину. Девушка чувствовала, что Салим следит за каждым ее движением, и ей захотелось спрятаться от его пристального взгляда. Она с трудом сглотнула.

– Джоан, – прошептал Салим, – в чем дело? Что произошло? Вы сегодня совсем другая, и определенно с вами что-то неладно. Можете мне довериться. В чем дело? Что-то с Мод? С Абдуллой?

– Нет, я… – Она покачала головой. – Я не могу сказать, правда. Но с Мод и Абдуллой все в порядке. У них все хорошо. Мод… она в этот раз прислала письмо. Мне его отдать прямо сейчас?

– Нет, погодите немного. – Салим посмотрел мимо нее, и его темные глаза пришли в движение. – Подождем, пока кое-кто из заключенных не отойдет в дальний угол. Так будет безопасней.

– Ладно. Смотрите, вот еще одна бутылка воды, как вы просили. Вам, должно быть, очень хочется пить, – добавила она, опуская глаза, но Салим, хотя и взял бутылку, пить не стал.

Он продолжал изучающе смотреть на гостью, пока ей в конце концов не пришлось поднять взгляд на собеседника. Тот сидел на полу на коленях, опираясь на них руками. Одна из его скул немного припухла, и на ней была ссадина, но он казался спокойней, чем в прошлый раз. Джоан захотелось знать, как чувствует себя человек, на которого надеты кандалы и железная колода. Она видела красные рубцы на лодыжках, натертых оковами. По их краям запеклась кровь, на которую то и дело пытались сесть мухи. Повисла тишина, показавшаяся Джоан почти невыносимой. Ей требовалось что-то сказать.

– В Англии скоро наступит зима, – проговорила она. – До сих пор мне еще никогда не доводилось страдать от жары в ноябре.

Сказанное было несусветной чушью, и девушка покраснела, в то же время обрадовавшись, что он не может этого видеть.

– Вы скучаете по дому. Из-за этого вы такая грустная? Вы хотите туда вернуться?

– Нет. Наверное, нет. На самом деле я не понимаю, как смогу когда-нибудь вернуться.

Эти слова заставили Салима нахмуриться еще сильней.

– Значит, дело не в тоске по дому.

– Нет. Полагаю, нет, – сказала она. Вновь повисло молчание, и на этот раз Джоан смогла выдержать всего несколько секунд. – Очень великодушно проявлять ко мне такое внимание в вашем… вашем положении. Но пожалуйста, Салим… давайте не будем об этом.

Салим склонил голову набок и посмотрел в сторону:

– Как пожелаете.

Он припал к бутыли с водой, сделав большой, долгий глоток, а потом развернул пакет с жареным цыпленком и принялся есть.

– Я не знаю, что написано в письме, но Мод заставила меня пообещать, что я вам скажу вот что: мы сами творим свою судьбу. Она, похоже, расстроилась при мысли, что вы можете принять ваше положение за свою судьбу.

– Да, – улыбнулся Салим. – Это похоже на Мод.

– Вам не кажется, что так оно и есть? – спросила Джоан, подумав о Рори и о доме. А еще о брате, матери и умершем отце.

Это они определяли, кем она является. Она знала границы их маленькой планетарной системы, ее размеры, орбиты, а также свою роль и место среди близких. Теперь же она почувствовала, как все пришло в движение, начало меняться до неузнаваемости. В том числе и она сама. И она безмолвно старалась противостать этим переменам. Сохранить для себя тех, кого любила, такими, какими она их знала.

– Ни один человек еще не убегал из Джалали, Джоан, – оторвал ее от раздумий голос Салима. – Даже если мне удастся освободиться от кандалов и каким-то образом вылезти в окно тюрьмы, я разобьюсь об окружающие скалы. Выйти отсюда можно только через двери, и вы видели, как их охраняют. Этот форт захватили всего один раз, много лет назад, и то потому, что его начальник потерял голову из-за женщины, повел себя как глупец и дал себя обмануть.

– Она ему изменила?

– Вроде того. Девушка была дочерью вали Маската. Вы знаете, кто такой вали? Представитель султана, управляющий городом на манер мэра или губернатора. Португальским захватчикам пришлось отступить в Джалали, но их предводитель влюбился в эту красавицу, прекрасную, как рассвет. Командир запросил у вали мира, чтобы жениться на ней, но вали был человек хитрый и вероломный. Когда ворота форта открылись для свадебного торжества, солдаты вали начали штурм и вырезали всех его обитателей.

– Интересно, догадывалась ли девушка о намерениях отца? И еще мне хотелось бы знать, любила ли она португальца, – сказала Джоан. – Может быть, в день свадьбы, который бедняжка считала началом новой жизни, все оказалось потеряно для нее безвозвратно.

– Возможно, ей не следовало отдавать сердце человеку, который был врагом ее народа.

– Но люди не вольны выбирать, в кого влюбляться, – отозвалась Джоан и тут же усомнилась, действительно ли это так и относится ли это правило к ней самой.

Она спрашивала себя, выбрала ли Рори она сама, или просто так вышло, что их судьбы переплелись и они стали неотъемлемой частью жизни друг друга. Ей опять вспомнился тот рассвет, когда они ехали в такси и Рори поцеловал ее в первый раз. Когда они оба прильнули к Даниэлю, спящему между ними. Она вспомнила о ладони Рори, опустившейся на ее руку, лежавшую на локте брата, и закрыла глаза, потому что все снова пришло в движение и начало ускользать от нее. Теперь ей стало казаться, что до сих пор она просто плыла по течению.

– Я должен принять свою судьбу. Мое заключение в этих стенах предопределено свыше, – проговорил Салим. – Меня может освободить только милость султана, а я не дождусь ее никогда. И его не свергнут. Как это может произойти, если его поддерживают британцы? Они всегда помогут и защитят. – При этих словах глаза Салима стали суровыми, а рот плотно сжался. И Джоан не могла сказать, что за чувство вспыхнуло в нем. Гнев на султана, на англичан или на злой рок? – Если мне никогда не стать снова свободным, то мечты о другой жизни могут свести с ума. Понимаете? Смирение – вот единственный путь. – Замолчав, он на какое-то время задумался. – Но тогда, пожалуй, лучше умереть, пытаясь освободиться, чем гнить здесь вечно. – Он усмехнулся по-волчьи, обнажив острые зубы. – Не передавайте этого Мод. Мне пока еще не хочется умирать. – Салим снова оглянулся, а затем все тем же мягким тоном и не изменяя направления взгляда произнес: – Вот, сейчас всего безопасней передать письмо. Держите его низко, не поднимая. Между корзиной и нашими ногами. Так, теперь передвиньте его ближе ко мне. – (Джоан незаметно передала листок.) – Наклонитесь немного левей, чтобы прикрыть меня, когда я буду читать, – велел он. Она послушно изменила положение тела и ждала, не шевелясь, пока он читал одну-единственную страницу. В какой-то миг Салим оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на Джоан. Верней, не совсем на нее. Он не встретился с ней глазами, а поглядел выше прорези никаба, туда, где тот прикрывал ее волосы. Салим прочел письмо дважды, затем аккуратно сложил и спокойно пододвинул его обратно к Джоан. – Раз вам не хочется возвращаться домой, куда вы поедете? – спросил он. – Что станете делать?

– Я… готова отправиться куда угодно, – ответила она, испытывая какое-то щемящее чувство. – По правде сказать, мне совсем некуда податься.

– Но вы живете в стране, полной богатств и возможностей, разве не так? И скоро выйдете замуж. Мод написала о вас в письме совсем кратко, но я заметил на вашей руке кольцо. У вас есть цель в жизни, верно?

– Да… Пожалуй, да. – Джоан вздохнула. – Салим… вы действительно считаете, что изменить свою судьбу нельзя? Вы и вправду верите, будто вся наша жизнь… предопределена?

– Все, что с нами происходит, случается по воле Бога. Это единственное, что я знаю.

– Но вдруг то, что мы считаем нашей судьбой, ею не является? Разве такое не возможно?

– Конечно. Бог решает, каков наш путь, и мы должны изо всех сил стараться ему следовать. Но мы несовершенны и можем ошибаться… Ваши глаза покраснели, Джоан. Если хотите уйти, то ступайте и отдохните. Но если вы расположены слушать, я расскажу историю, которую мне поведал отец. Она о попытке изменить свою судьбу.

– Да, пожалуйста, расскажите.

Уйти из тюрьмы означало возвратиться к Мод, а затем, конечно, в представительство. Мысль об этом камнем лежала на сердце у Джоан.

– Я расскажу вкратце. Вам не следует слишком здесь задерживаться. Давным-давно вали… ну, по-вашему, губернатор… правивший Низвой, случайно подслушал, как его кварин говорил…

– Кто такой кварин?[106]

– Буквально это слово означает «спутник». Так называют джинна, который всегда стоит за нашей спиной.

– Как ангелы-хранители?

– Об этих я ничего не знаю. Кварины – не хранители… Вообще-то, они горазды на всякие проделки. Но дайте рассказать историю. Вали услышал, как кварин произнес мрачное пророчество о судьбе его новорожденного сына. Ребенок вырастет, потом убьет отца, женится на матери и покончит с собой. Конечно, вали сильно огорчился, когда это узнал, и решил, что ничего подобного не допустит. Он забрал ребенка у жены и оставил умирать в пустыне, думая, что это лучше, чем такая судьба. Но некий бедуин нашел мальчика, вырастил его как собственного сына, и много лет спустя тот, не зная своих настоящих родителей, вернулся в Низву и случайно ступил на путь, который был ему предначертан. Он убил отца и женился на овдовевшей матери. А узнав, что сделал, бедняга наложил на себя руки, как было предсказано. Попытка вали изменить судьбу ребенка на самом деле предопределила ее, разве не так? Нам не дано знать свою судьбу. Если же по какой-то случайности она становится нам известна, это не приводит ни к чему хорошему. Поэтому лучше не интересоваться ею, а жить так, как мы считаем нужным. – Салим снова отпил воды из бутыли и вытер рот тыльной стороной руки. – Человеку не дано понимать такие вещи. Судьба – это загадка, похожая на змею, поедающую собственный хвост. У нее нет ни начала, ни конца.

Взгляд Салима опять забегал по камере, потом он внезапно протянул руку, слишком неожиданно, чтобы Джоан успела отреагировать, и вытащил две шпильки, которые Мод воткнула, чтобы укрепить никаб. Они быстро исчезли в его ладони.

– Бедной служанке не нужно так много заколок, – пробормотал он.

– В вас столько силы, Салим, – тихо проговорила Джоан. – Я только что говорила о доме и о том, какой беспомощной, какой… бессильной себя в нем чувствую. А между тем я могу приходить и уходить когда захочу. Простите меня, Салим, – покачала она головой.

– Мы не беспомощны, если не опускаем руки, Джоан. Нужно бороться за свободу, чего бы это ни стоило.

– Но если наш путь предопределен…

– Это еще не означает, что мы должны идти по нему с завязанными глазами, – улыбнулся Салим.

– Но я и вправду хочу, чтобы кто-нибудь сказал мне, как поступить.

– Это трусость. Еще одна вещь, которую мы иногда выбираем. – (Пристыженная Джоан опустила глаза.) – Но трус не придет сюда, чтобы утешить незнакомца, – заметил Салим.

– Но есть так много вещей, в которых я не уверена. Мне бы хотелось… Мне бы хотелось поговорить с отцом обо всем этом.

– Он умер? – спросил Салим, и его прямота заставила Джоан вздрогнуть. – Сочувствую. Но если вы поразмыслите хорошенько, то наверняка скоро поймете, чтó он сказал бы вам. А теперь уходите, а то вы привлечете ненужное внимание.

Растерянная, Джоан послушно встала, оставив собеседника сидеть на полу. Хилый старик, которого Салим назвал валлахом, попытался подняться, когда она проходила мимо, вероятно, чтобы еще раз поклониться, но металлическая колода между его лодыжек была слишком тяжелой, и ему не удалось этого сделать.

Рори был явно разочарован, когда Джоан сказала, что пойдет к Даниэлю одна. Она хотела взглянуть на положение вещей более трезвыми глазами, а для этого требовалась встреча наедине. Она надеялась, что разговор с братом все прояснит. Надеялась разглядеть в нем нечто такое, чего не замечала раньше. День выдался особенно жаркий. Пот пятнами проступал сквозь рубашку Рори. Джоан вспомнила, как ее жених выглядел в Англии, – он представлялся ей таким мягким и уютным, с нежной, точно светящейся, кожей. Казалось, в нем все было напоено нежностью, от глаз и губ до волос. Здесь же он словно начал таять, став похожим на перезрелый плод, который потерял форму и сладость. Она отбросила эту мысль, списав ее на переутомление, из-за которого ей все виделось в превратном свете. Но в результате этой перемены все, чем был хорош Рори, все знакомое и надежное куда-то исчезало. В его присутствии она больше не чувствовала себя защищенной. Опираться на его руку теперь было не то же самое, что крепко держаться за перила наверху крутой лестницы; напротив, теперь опираться на его руку было все равно что оступиться на той самой лестнице. Она ощущала себя балансирующей на грани падения.

– Разве он не ждет нас обоих? Ну ладно. Все-таки он твой брат, – сдался наконец Рори. – Я и так буквально испекся, а в форте еще жарче.

– Почему бы тебе не поплавать? – предложила Джоан рассеянным тоном.

– Я лучше подожду, когда ты вернешься. И мы поплаваем вместе.

Он поймал взгляд Джоан и продолжал смотреть ей в глаза, пока она не кивнула. Ей очень хотелось, чтобы он не целовал ее на прощание. Она боялась выдать свое смятение, свой страх. Опасалась, что он заметит ее неприязнь. Они стояли на галерее представительства, наслаждаясь крохами прохлады, которую приносил морской бриз. Джоан осмотрела углы, стену, отделяющую галерею от остального здания, навес над головой. Ей казалось, будто они сжимаются вокруг нее, а она потихоньку съеживается по мере того, как они к ней придвигаются.

В армейском лагере Джоан вышла из машины, водитель которой тут же углубился в чтение комикса, и пошла одна через пустое пространство к палатке Даниэля. Ее больше не заботили любопытные взгляды солдат. Она посмотрела на горы. Пыль, поднятая ветром, часто закрывала их дымкой, но сегодня ее не было. Вершины четко вырисовывались на фоне неба. Они казались такими близкими, что до них можно было дотронуться. Джоан жаждала увидеть пустыню, простирающуюся за ними, а потом, стоя в зеленой тени гранатового дерева, растущего в саду на плато, повернуться, взглянуть вниз и увидеть Маскат и Матрах – маленькие, словно составленные из игрушечных кубиков города, в которых люди похожи на муравьев. Зубчатые пики и черные ущелья больше не выглядели угрожающе. Собственно, она успела полюбить их ширь и острые края. А еще у нее возникло странное чувство, что в этих суровых горах она избавится от ощущения, будто стены вокруг нее смыкаются. Ей нужно было преодолеть это и двинуться вперед. Один из маленьких «пионеров» пробежал, поднимая облака пыли, по взлетной полосе и оторвался от земли. Он повернул к юго-западу и улетел к Вади-Самаилу, направляясь куда-то во внутренние районы страны. Джоан продолжала на него смотреть, пока он не стал бледной точкой на фоне обрывистых склонов Джебель-Ахдара, а затем пропал из виду.

Никакого способа постучаться в дверь палатки Даниэля не было, поэтому она немного замешкалась, ибо не могла просто ворваться к брату без всякого предупреждения. С нее было достаточно и прошлого раза.

– Тук-тук, – смущенно произнесла она наконец.

– Заходите оба, – отозвался Даниэль. Он сидел за столом и что-то писал. Увидев сестру, он улыбнулся одними уголками рта, а потом посмотрел мимо нее на дверь. – А где Тапи?

– Остался в Маскате. – Лицо Даниэля омрачилось. Это было настолько заметно, что Джоан пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова заговорить. У нее не хватило духу сказать, что она сама решила прийти одна. – Думаю, он неважно себя чувствует. Ты знаешь, как на него действует жара.

– Разве он к ней еще не привык? Обидно. Завтра я уезжаю в Низву с моим отрядом.

– Завтра? Но ты же ничего не сказал! И надолго?

– Не знаю. Я ничего не говорил, потому что вы собирались приехать оба. Я хотел сообщить сегодня. И попрощаться.

– Но в четверг Мод будет на обеде в представительстве. Я хотела тебя с ней познакомить, – не подумав, брякнула Джоан.

Она тут же осознала, как по-детски ведет себя. Она понимала, что ее досада несоразмерна обстоятельствам, но Даниэль был ей так нужен. Он должен был помочь ей осмыслить происходящее, без него она оставалась одна с Рори, не зная, как себя вести. Джоан внимательно посмотрела на брата и с облегчением обнаружила, что он, в отличие от Рори, почти не изменился. Даниэль был самим собой. Лишь отдалился немного и стал чуть загадочнее.

– Я не в отпуске, Джоан, и ты это знаешь. Так что плакать из-за пропущенного обеда не стану. И мне, заметь, хотелось бы еще раз увидеть Рори. На тот случай, если вы уедете прежде, чем я вернусь.

Он отвернулся от нее и принялся перекладывать на столе листы бумаги.

– Что ж… Ты обязательно с ним повидаешься, когда вернешься. – (Какие-то нотки в голосе Джоан заставили его посмотреть на нее. Ничто в лице Даниэля не изменилось, кроме разве выражения глаз. Они словно на миг потеряли фокус.) – И со мной, разумеется. Я не еду домой. Пока.

– Не едешь? – Он мягко улыбнулся. – Ты не можешь вечно оставаться с Робертом и Мэриан. Нельзя злоупотреблять гостеприимством. И мама будет ждать вашего возвращения. Вы поможете ей развесить рождественские украшения и…

– Мне наплевать на рождественские украшения. И меня не заботит, что мать меня ждет. Мне двадцать шесть. Разве у меня не может быть собственной жизни? Почему мне нужно непременно возвращаться домой? Почему это должна сделать именно я?

Голос Джоан стал громче и тоньше от подступившего отчаяния. Она ощущала себя попавшим в банку из-под варенья мотыльком, бьющимся о стекло.

– Потому что так нужно. Ведь я не могу, Джоан.

– Что ж, тогда, очевидно, не вернется никто из нас.

– Джоан, в чем дело? Что происходит?

В течение долгого мгновения, показавшегося им вечностью, они смотрели друг на друга, и Джоан пыталась разглядеть в брате ребенка, которым тот некогда был, – того самого, который часто виделся ей в худом теле стоящего перед ней мужчины. Малыш то и дело выглядывал из него, словно затевая какую-то мальчишечью игру. Но сегодня этого сорванца и след простыл.

– Я не знаю, что происходит, – честно сказала она.

Они отправились на ланч в офицерскую столовую, где Даниэль принялся говорить о том, как они праздновали Рождество в прежние годы, и вспоминать, как его любил отец. Джоан тоже не могла забыть, как тот кружил мать по кухне под рождественские песенки по радио, а золотые с серебром гирлянды, сделанные ею в школе, висели на шее отца, словно боа. На нем был праздничный красный жилет, застегнутый на все пуговицы, и дурацкий галстук-бабочка в горошек. А как громко он пел… И как смеялась мать, не выпуская из руки овощного ножа! Внезапно все это показалось делом невероятно давним. Тогда Даниэль дико хохотал, глядя на то, как они резвились. Когда она в последний раз видела брата смеющимся так бездумно и беззаботно? Она не могла вспомнить.

– Я понимаю, что ты не рвешься домой, – сказал Даниэль, водя кусочком лепешки по тарелке. – Рождество без папы стало совсем другим. И вообще, отсюда вся эта рождественская кутерьма кажется немного странной. Но с тобой будет Тапи. Уж он-то, наверно, сумеет тебя развеселить?

– О, я уверена, он попытается. Но это не то. Ну, не совсем то.

– Тогда в чем дело?

Даниэль взял ее руку в свою, крепко сжал, и от этого прикосновения слезы подступили к глазам Джоан. Она была не в силах взглянуть на него и ничего не могла ему рассказать. Джоан чувствовала, что дело зашло слишком далеко, и не готова была спустить все на тормозах.

– Знаешь, что ответила мама, когда я сказала ей, что собираюсь приехать сюда и встретиться с тобой? – наконец спросила она.

– Нет, что?

– Она заявила, что я сама усложняю себе жизнь. Сказала, что я глупая и мои нервы всего этого не выдержат.

– Надеюсь, ты поняла, что она говорила о себе? – спросил Даниэль.

– Ты так считаешь?

– Конечно. Как ты думаешь, почему они с папой ни разу не поехали ни в одно из мест, о которых он так любил рассказывать?

– Наверное, у них не было денег.

– Это лишь одна из причин. Была еще мама. Она вечно всего опасалась. Боялась летать, боялась пароходов, боялась непривычной пищи и экзотических болезней. Наконец, того, что ее продадут в белое рабство[107]. – Даниэль улыбнулся, но затем снова стал серьезным. – Вспомни. Именно мама всегда встречала в штыки любое предложение куда-то отправиться. И отец терпеть не мог, когда она окружала тебя излишней заботой. Однажды я слышал, как он сказал, что от этого ты становишься еще более нервной.

– Вот как… – Джоан на мгновение задумалась. Она вспомнила, как оказалась в ловушке под кухонным столом, как грубо мать схватила ее за руки, как часто и неглубоко она при этом дышала. Скорей как запыхавшаяся собака, чем как человек. – Что ж, я устала от такой жизни. Хватит мне быть бедненькой Джоан… И мне надоело, что со мной обращаются как… с глупым ребенком!

– О чем ты говоришь? Кто с тобой так обращается? Никто не считает тебя глупой.

– Разве? – отозвалась она, и Даниэль не ответил. – Скажи, ты счастлив, Дэн? – спросила она.

– Конечно.

Он отпустил ее руку и принялся крутить свою пустую тарелку.

– Нет, я серьезно. Ты действительно счастлив?

– Разве в наше время найдешь счастливого человека, Джоан? – проговорил он и вздохнул. – Я не знаю никого, кто был бы действительно счастлив.

– Я думала, что я как раз такой человек, – сказала Джоан.

Эти слова были произнесены с надрывом, но Даниэль больше не взял ее руку.

После ланча Даниэль проводил сестру до машины и крепко обнял.

– Мы скоро увидимся, Дэн, – сказала Джоан, упорно давая понять, что в ближайшее время не покинет Маскат.

Даниэль вздохнул.

– Может, и так, – произнес он. – Будем надеяться. Привет жениху. Передай ему от меня пожелание быть мужчиной.

– Что ты под этим подразумеваешь? – спросила Джоан, но Даниэль лишь улыбнулся с потерянным видом.

Он держал дверь машины распахнутой, когда она забиралась на заднее сиденье, потом закрыл ее и хлопнул ладонью по крыше. Джоан почувствовала его желание поскорей избавиться от нее, отослать прочь. Он махнул рукой, а потом, не оглядываясь, зашагал обратно к столовой. Когда автомобиль уже подъезжал к воротам, Джоан увидела бегущего к нему трусцой Чарли Эллиота. Солнце золотило его растрепанные волосы и гусиные лапки вокруг глаз. Рубашка расстегнута, ботинки не зашнурованы. Он махнул рукой, улыбнулся, поравнялся с машиной и перешел на шаг, явно ожидая, что автомобиль остановится.

– Привет, Джоан, – поздоровался он.

Ее щеки вспыхнули, и она не осмелилась на него посмотреть.

– Поехали, – сказала она водителю, когда тот затормозил.

Тот посмотрел на нее в зеркало, а потом пожал плечами.

– Эй, Джоан, подожди! – крикнул Чарли, но Джоан не ответила, упрямо глядя в пространство перед собой.

Она не знала, как ей смотреть на Чарли Эллиота, а тем более говорить с ним. Ведь он стоял рядом с ней у палатки брата и был свидетелем того, как Даниэль и Рори целовались. Из-за него она не могла сделать вид, что этого не было. Ей вдруг захотелось, чтобы Чарли Эллиот никогда не существовал. Автомобиль двинулся дальше, поднимая облако пыли. Когда они отъехали футов на сто, Джоан осмелилась оглянуться и увидела Чарли, смотрящего им вслед, сложив руки на груди. Она отвернулась, испытывая стыд, но вместе с тем и облегчение. Любопытный взгляд водителя в зеркале Джоан не волновал.

Одеваясь к обеду в представительстве, на котором обещала присутствовать Мод, Джоан постаралась выкинуть из головы все навязчивые мысли. Накануне вечером девушка поднялась в свою спальню с галереи, где подавались напитки, сильно пошатываясь. В глазах у нее двоилось, и она не сомневалась, что уснет прямо в ротанговом кресле, если тотчас не отправится к себе наверх. Джоан в одежде повалилась на постель и уснула как убитая. Проснулась она только в одиннадцать, взволнованная и в то же время исполненная решимости. Она станет вести себя так, словно не видела Даниэля и Рори целующимися, так, словно это ничего не значит. Забыть о случившемся было самым лучшим и простым решением, а кроме того, она не видела другого выхода. Она ломала голову несколько дней и ничего не придумала. Джоан немного подкрасила губы, стараясь не встречаться с собственным взглядом в зеркале, потому что при этом у нее возникало чувство, будто она мотылек, бьющийся о стекло банки. Беспомощный, глупый, испуганный. Она однажды поймала такого, покрытого серебристо-коричневатой пыльцой, когда тот бился об абажур лампы, отвлекая ее от занятий. Джоан посадила его в банку и вынесла на улицу, чтобы выпустить. Но даже когда она сняла крышку, мотылек оставался внутри, продолжая биться о прозрачные стенки.

Она надела зеленое шелковое платье, уложила кудри в некое подобие прически и несколько раз ущипнула себя за щеки. Несмотря на легкий загар, ее лицо казалось бледным, даже немного осунувшимся.

У всех мужчин были черные галстуки. На обед пришли несколько гостей из нефтяной компании и Британского банка Ближнего Востока, а также высокопоставленные чиновники представительства. Джоан была им представлена и обменялась с ними рукопожатиями. Она нервничала из-за Мод и вообще из-за этого приема так, словно была хозяйкой. Ей очень хотелось, чтобы все прошло хорошо. Свой первый бокал шампанского она выпила слишком быстро и взяла второй, как только к ней приблизился официант с подносом. Но даже притом что шампанское чудесным образом придало ей жизнерадостности и уверенности, ее сердце все равно ушло в пятки, когда вошли полковник Сингер вместе с командиром отряда САС и несколькими офицерами, в числе которых был Чарли Эллиот. Инстинктивно она переместилась поближе к Рори, которого до того избегала, надеясь, что это останется незамеченным. Потом она встретилась взглядом с Чарли, стоящим в другом конце зала. Он посмотрел на нее и не улыбнулся. Джоан заставила себя отвести глаза. Капитан Эллиот вызывал у нее смешанное чувство гнева, вины и стыда. Мод явилась словно королева, совершающая официальный визит. Весь зал пришел в движение, когда Абдулла вкатил ее кресло. Они были странной парой – крошечная пожилая женщина в толстых чулках и старомодной одежде и возвышающаяся над ней фигура темнокожего раба, исполненного чувства собственного достоинства. Мод вежливо, хотя и без улыбки поприветствовала Роберта и Мэриан, после чего все выстроились перед ней в ряд, чтобы быть представленными, поскольку каждый хотел облегчить маневры, совершаемые ее креслом. Джоан улыбнулась и, подойдя, положила свою ладонь на плечо Мод. Та ухватилась за руку девушки и не отпустила, так что Джоан осталась стоять позади нее.

– Не говорите, кто из них Чарльз Эллиот, – хрипло прошептала Мод. – Мне интересно, смогу ли я догадаться по его виду.

– Ладно, – сказала Джоан.

Она попыталась убрать руку и отойти, не желая говорить с Чарли, но Мод держала ее крепко.

– Стойте и не двигайтесь! – велела она, и Джоан замолчала, размышляя о том, сколько лет прошло с тех пор, как Мод в последний раз находилась в столь многолюдном зале, да еще в такой официальной обстановке.

Ее взгляд метался, перескакивая с одного гостя на другого, и хотя выражение лица было спокойным, даже отрешенным, то, как она держала руку Джоан, выдавало ее волнение.

– Хорошо. Не хотите ли шампанского? Должна сказать, что вы выглядите просто великолепно. И мне очень нравится ваша брошь, – проговорила Джоан, когда молчание слишком затянулось, и удивилась самой себе: она болтала с Мод, словно та была ее матерью. И Мод взглянула на нее почти с нежностью.

– Не паникуйте, милочка. Со мной не случится сердечного приступа, который поставил бы вас в неловкое положение, – сказала она.

Джоан хотела было возразить, но в конце концов только улыбнулась.

Чарли Эллиот сам представился Мод и, пожав ей руку, любезно отступил на шаг, чтобы ей было легче окинуть его взглядом. Но еще до того, как он открыл рот, чтобы произнести свое имя, Мод издала короткий гортанный звук, и Джоан поняла, что пожилая леди его узнала. Девушка не могла сказать точно, что этот звук означал – удивление, интерес или горе.

– Должен сказать, наша встреча представляется мне совершенно удивительной, мисс Викери, – произнес Чарли. – Надеюсь, вы не сердитесь, что я так говорю. Для меня вы персонаж из журнальных статей, лицо со старых фотографий отца. И вот вы передо мной. Это странно, но очень приятно.

– Вот как? Я удивлена, что ваш отец держит в доме фотографии, сделанные до того, как он стал всемирно известным. И не могу себе представить, чтобы он за все эти годы мог сказать обо мне хотя бы пару добрых слов, – произнесла Мод с дрожью в голосе, которую она пыталась скрыть за резкостью тона.

Чарли на мгновение заколебался, и Джоан поняла, что сейчас он искусно сменит тему разговора.

– По правде сказать, он редко поминал вас, – произнес он с улыбкой. – Я понятия не имею, как отреагирует отец, когда я расскажу о нашей встрече. И я просто сгораю от любопытства.

– Редко поминал, – эхом отозвалась Мод.

Повисла неловкая пауза.

– Вообще-то, – сказал Чарли, – отец не слишком много говорил со мной о былом. Ведь прошло много лет. К тому времени, когда я достаточно вырос, чтобы интересоваться его рассказами, все это уже стало таким далеким.

– Все это?

– Ну да. Времена первопроходцев… Гонки через пустыню Руб-эль-Хали…

– Это не были гонки, молодой человек, – твердо заявила Мод. – Во всяком случае, для меня. Я всегда считала нас одной командой. Тех немногих, кто захотел приехать сюда и увидеть пустыню, почувствовать ее. Мы, в конце концов, были родственными душами. Во всяком случае, я так думала. Это ваш отец превратил все в гонки.

– Ну… Наверное, если есть выбор между тем, чтобы прийти первым или вторым, мало кто добровольно согласился бы на второе место, – произнес Чарли, по-прежнему улыбаясь.

Джоан переступила с ноги на ногу, желая, чтобы он замолчал и отошел от них. Она боялась, что Мод разозлится. Но вместо того чтобы впасть в ярость, пожилая леди долго хранила молчание.

– Да, – сказала она в конце концов. – Как оказалось, победа была для него гораздо важнее, чем все остальное. Жаль, я не поняла этого раньше.

Чарли взглянул на нее задумчиво. Джоан ожидала, что оскорбительный намек смутит его, но дело, по всей видимости, обстояло иначе. Он только сделал глоток шампанского.

– Мой отец славный старикан, – беспечно проговорил Чарли. – К нам, детям, он был всегда очень добр. Никогда не повышал голоса и не бранил попусту… Он мог бы стать для нас образцом для подражания, но никогда к этому не стремился. Он всегда поддерживал нас во всем, что мы делали. И не важно, были наши мечты связаны с героическими подвигами или нет. Один из моих братьев хотел стать художником, до того как… погиб. Искусство! Мы так его дразнили, но папа был на его стороне. Любое честное занятие было для него приемлемо.

– Честное?! – резко выкрикнула Мод. Чарли склонил голову набок и ждал. Пальцы Мод сжали подлокотники кресла, и она привстала, меча в собеседника молнии. – А теперь послушайте меня, молодой человек, поскольку вы достаточно взрослый, чтобы услышать правду. Этот образец для подражания, которого, как вам думается, вы хорошо знаете, на самом деле лгун и вор!

Слова были пропитаны желчью и осуждением. Чарли растерянно смотрел на старуху с крючковатым носом и пламенным взглядом.

– Мисс Викери! – воскликнула Джоан громче, чем собиралась.

Несколько голов повернулись к ним.

– Не надо, Джоан! Я не ваша мать и не ваша подопечная. Я говорю правду. А он имеет полное право ее услышать.

– Право-то я имею, но не уверен, что хочу им воспользоваться. Надеюсь, уважаемые леди, вы извините, если я вас оставлю? – холодно проговорил Чарли и отошел подальше.

Мод наблюдала за ним с жадностью, словно жалела, что не откусила кусок побольше, и Джоан постаралась совладать со своим уязвленным самолюбием. Она не привыкла выслушивать выговоры.

– Господи, что это было? Почему вы так говорили о Натаниэле Эллиоте? – спросила она.

Мод прищелкнула языком, по-прежнему глядя через весь зал на прямую спину Чарли.

– Расскажу, когда буду готова и когда придет время, – отозвалась пожилая леди.

В ее голосе чувствовалось напряжение – как в плечах и пальцах, по-прежнему сжимающих подлокотники кресла.

– Что ж, если вы хотели завести с ним знакомство, то, наверное, нашли не лучший способ, – сказала Джоан.

– Познакомиться с ним? К чему, интересно, мне водить с ним знакомство? – Мод указала пальцем на Чарли. – А кроме того, этот мальчик вернется, чтобы поговорить со мной, еще до конца этого вечера. Подождите, и увидите сами. Он не сможет устоять и придет, чтобы рассказать мне, как я не права. Такие, как он, всегда возвращаются.

– Ну, не знаю. Он явно очень любит своего отца.

– О да, – согласилась Мод. Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы сказать что-то еще, но передумала и вместо этого как-то сникла. Огонь и жажда битвы внезапно покинули ее. – Да, конечно, так и есть. – Помолчав, Мод добавила: – Ну а где ваш жених? Как это я еще с ним не познакомилась?

– Он там, на галерее. Мне вас туда отвезти? – спросила Джоан.

– Да, пожалуйста. А ты, Абдулла, ступай и найди место, где можно присесть. Сомневаюсь, что тебя пригласят к столу. Британцам почему-то до сих пор нравится думать, будто их белая кожа делает все, что под ней находится, гораздо чище.

– Хорошо, госпожа, – проговорил Абдулла.

Он улыбнулся уголком рта, наклонил голову и выскользнул из комнаты. Мод положила руки на колени и сплела пальцы, но перед этим Джоан успела заметить, как они дрожат.

В тот вечер именно Рори удалось первым заставить Мод улыбнуться. Он присел рядом с ней на самый край одного из ротанговых кресел так, что они беседовали почти с глазу на глаз. Джоан вышла, чтобы принести Мод шампанского, а когда вернулась, Рори сидел, наклонившись к старой леди, и внимательно слушал. При этом его брови приподнялись, что делало его моложе, милее и доверчивей. В оживших глазах Мод, которая явно была увлечена разговором, поблескивали веселые огоньки. Джоан остановилась на некотором расстоянии от них и стала наблюдать. Уже наступила ночь. На галерее включили освещение, и маленькие белые мотыльки вились вокруг зажженных ламп. Они светились ярким светом, а форт Джалали казался едва заметным темным пятном, затаившимся на фоне звездного неба. Джоан посмотрела через плечо на Чарли. Тот стоял, все еще повернувшись к ней спиной, в другом конце зала. Потом девушка перевела взгляд на Рори, который выглядел таким добрым и нежным, снова став самим собой. Но Джоан все равно не хотела к нему подходить. Она стояла у входа на галерею, как статуя, украшавшая интерьер, пока жена полковника Сингера не заметила ее и не пригласила присоединиться к группе своих знакомых. Джоан говорила мало, ровно столько, чтобы не показаться невежливой. Она постоянно оглядывалась на Рори и Мод, пытаясь решить, нравится ли ей, что они так хорошо поладили.

За обеденным столом кресло Мод поставили через несколько мест от стула Джоан, поближе к Роберту, Мэриан, полковнику и его жене – в знак уважения к ее возрасту и статусу. Джоан почти ничего не ела и все время пыталась подслушать, что говорит ее подруга, но слова Мод заглушал шум, поднятый множеством людей, выпивших шампанского на пустой желудок. В зале было жарко, и она чувствовала, что ее лицо раскраснелось, а по телу стекают струйки пота. Рори сидел напротив Чарли Эллиота на другом конце стола. Они оживленно беседовали, и Джоан это не нравилось. Ей не хотелось видеть Чарли рядом с Рори. Она не желала, чтобы сын знаменитого путешественника узнал еще что-нибудь о них – о Даниэле, о Рори, о ней самой. Ей не хотелось, чтобы он каким-либо образом вошел в их жизнь. Она интуитивно чувствовала, что само его существование делает невозможным соединение воедино всего, что ей дорого. Видеть их разговаривающими было почти так же невыносимо, как не знать, что они обсуждают. Слева от Джоан сидел стройный светловолосый валлиец, рассказывавший ей о работе нефтяной компании. Говорил он очень пространно, и это мешало Джоан сосредоточиться на запутанном повествовании. Впрочем, она не слишком-то и старалась.

Когда все встали из-за стола, Джоан сразу начала продвигаться в сторону Мод, но Чарли преградил ей дорогу. Джоан почувствовала, что ей тяжело смотреть ему в глаза, и ее взгляд скользнул в сторону.

– У вас есть причины выглядеть виноватой, Джоан, – сказал Чарли серьезным тоном. – Что значило ваше вчерашнее поведение в лагере? Хотя, думаю, я и сам мог бы догадаться.

– Мне, право, надо пойти посмотреть, как там…

– Мод Викери может сама о себе позаботиться. Вам незачем следовать за ней по пятам, точно служанке.

– Я и не собиралась!

– Нет, собирались. Но я вовсе не хочу препираться с вами. Мне хотелось бы поговорить с ней до конца вечера.

– Конечно, – слегка улыбнулась Джоан. – Она это предвидела.

– Ну а как бы поступили вы, если бы она сказала такое о вашем старике? – возразил Чарли. Джоан не ответила, потому что он был прав, и Чарли продолжил: – Я сегодня не в том настроении, чтобы выслушивать подобные вещи. Вчера на Джебель-Ахдаре мы потеряли одного из наших парней, Дюка Суинделла. Снайпер снял его на горном хребте. Убитый был чертовски славным парнем. Пожалуй, нам придется изменить тактику, продвигаться по ночам, а не в дневное время. – Пару секунд Чарли, нахмурившись, смотрел куда-то вдаль, затем тряхнул головой и снова взглянул на Джоан. – Да, кстати… Как у вас движутся дела с Питером?

– С кем?

– С Питером Сойером! Только не говорите, что вы забыли друг другу представиться. Я специально поменялся с ним местами, чтобы дать вам возможность поговорить.

– Ах, этот. Да, конечно. Он кажется милым, – произнесла Джоан рассеянным тоном.

Чарли покачал головой.

– Похоже, я понимаю, в чем дело, – мягко проговорил он. – Но уход в себя не поможет вам решить проблему, Джоан.

– Что? – нахмурилась девушка. – Тут нечего решать. Мне правда нужно идти… – объявила она, но Чарли продолжал стоять у нее на пути. Несколько мгновений он буравил ее глазами, а затем приступил к делу:

– Питер Сойер и я давние знакомые. Он работает на ПДО[108], нефтяной компании, действующей здесь, в Маскате, и он мой должник. Когда-то я оказал ему пару услуг. Послезавтра он полетит в лагерь в Фахуде[109] на какую-то встречу.

– Это очень интересно, капитан Эллиот, но я…

– Лагерь находится на самом краю пустыни. Оттуда вы можете увидеть Руб-эль-Хали, ощутить ее запах. Они пролетят над Низвой. И над замком Джабрин, если вы скажете пилоту пару ласковых слов. Джоан, вы меня слышите? Я поговорил с ним, и он согласился взять вас с собой. Вам придется остановиться на ночь в лагере, вы должны будете выдавать себя за его секретаршу, и, конечно, все должно сохраняться в тайне, но он вас возьмет. – Чарли пожал плечами. – Вы сможете увидеть внутреннюю часть страны, даже если в этот раз вам не удастся ее исследовать. Это на тот случай, если она вас все еще интересует. И если вы меня все еще слушаете, – добавил он раздраженно.

Джоан молча смотрела на Чарли, не в силах до конца поверить его словам. Затем она перевела взгляд на Питера Сойера, человека, который надоедливо гудел у нее над ухом во время обеда. Тот улыбнулся, наклонил свой стакан и почти незаметно подмигнул. Джоан была парализована распиравшим ее волнением, которое пыталось пробиться наружу, и страшилась последствий этого. Она боялась, что может не сдержаться и при всех стиснуть Чарли в объятиях и разреветься.

– Да, – сказала Джоан, а потом действительно хлюпнула носом. Что-то вдруг сжало ее грудь, и на миг она потеряла контроль над собой. Девушка вздохнула, а когда приступ удушья прошел, вдруг оказалось, что у нее в легких не хватает места для воздуха, которого требовала поднимающаяся волна восторга и счастья. Только сейчас она поняла, как сильнó ее желание отправиться хоть куда-то. – Да, я все еще хочу там побывать, – сказала Джоан дрожащим голосом.

– О боже, не плачьте, ладно? Только не здесь! Я не имею понятия, как это воспринимать, но все будут думать, что у нас роман… – взмолился Чарли, однако не мог скрыть свое удовольствие при виде ее реакции. Улыбка снова и снова появлялась на его губах, хотя он прилагал усилия, чтобы ее спрятать.

– Хорошо, я не стану плакать.

Джоан сжала руки в кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Она готова была лететь с Питером Сойером хоть сейчас.

– Вы… вы действительно так хотите посетить внутреннюю часть Омана? – спросил Чарли. Джоан кивнула. Ее желание увидеть пустыню все росло, смешиваясь с неодолимой потребностью просто куда-то уехать. – Жаль, что вы родились женщиной. Но опять же… – Он усмехнулся, но Джоан была слишком счастлива, слишком благодарна, чтобы обращать внимание на его заигрывания.

– Когда? Когда можно будет полететь? – спросила она.

– Утром в субботу. Вам нужно явиться в офис нефтяной компании. Знаете, где он? Могу нарисовать план, но и без этого найти его очень просто. Самолет вылетает с базы Бейт-аль-Фаладж, поэтому повяжите на волосы шарф, наденьте солнцезащитные очки и не высовывайтесь, пока вы на борту, чтобы кто-то из форта вас не узнал. Меры предосторожности немудреные, просто никому не нужно, чтобы о вашем путешествии пошли слухи. Можно получить нагоняй. Легенда для хамелеона-жениха на вашей совести. Прощание с мисс Викери, я полагаю, будет самым простым делом из всего списка. Джоан, умоляю, скажите, что вы услышали все, что я вам сказал.

– Я услышала.

Джоан протянула руку, положила ее на локоть Чарли, и они оба удивленно опустили глаза. Джоан почувствовала жар его кожи, ощутила незнакомые контуры сухожилий и костей под рукавом. Потом она посмотрела на свою руку и остановила взгляд на обручальном кольце.

Не говоря ни слова, Джоан убрала руку и отвернулась, после чего увидела Рори, который смотрел на нее через весь зал. Хамелеон. Наверное, именно это изменило внешность Рори. Теперь она видела защитную окраску, которую раньше принимала за природный цвет кожи.

Позже вся мебель была отодвинута в самый конец длинной гостиной, и слуги принялись ставить старые пластинки – танцевальные номера в исполнении биг-бендов и традиционный джаз. Эта музыка навязла в ушах Джоан еще в детстве, и ей не хотелось больше слушать подобную дребедень.

– Нужно было привезти из Англии несколько пластинок, – заметил Рори, когда они чинно танцевали в дальнем углу зала возле открытого окна, которое выходило на море. – Как ты думаешь, Мод понравился бы «Тюремный рок»?[110] А «Большие огненные шары»?[111] – Он улыбнулся.

– Знаешь, вполне возможно, – проговорила Джоан. – Мод сильно отличается от знакомого тебе типажа старой леди. Но кажется, она слишком зациклена на былом. Здешняя жизнь этому способствует, ты не находишь? Это как путешествовать во времени и попасть в прошлое, из которого мы не сможем выбраться, если заразим его духом современности и нарушим существующий баланс. Салим говорит… – Она прикусила язык и замолчала. Сердце у нее екнуло.

– Кто такой Салим?

– Не важно. Так, один из слуг.

– Разве в этом нет своеобразной прелести? Я имею в виду архаичность, – сказал Рори.

Они танцевали, как брат и сестра, то есть на некотором расстоянии друг от друга. Джоан только сейчас это заметила. Рука Рори едва касалась ее талии. Джоан стало интересно, всегда ли они танцевали так. Похоже, что да. Только прежде она не обращала на это внимания.

Армейские офицеры ушли рано. Чарли встретился с ней взглядом, перед тем как отбыть, кивнул и озорно улыбнулся. Джоан незаметно помахала ему и не посмела подойти, чтобы спросить, удалось ли ему поговорить с Мод еще раз. В суматохе этого вечера и в смятении чувств, вызванном сообщением о предстоящей поездке в лагерь нефтяников, она почти забыла, чтó Мод сказала Чарли про его отца, и о горечи, которая прозвучала в ее словах.

Шаги Джоан сделались нетвердыми из-за выпитого вина. Платье выглядело помятым, а по залу разлилось непонятное сияние. Она могла чувствовать, как бьется сердце, и мысли, казалось, медленно плыли по воздуху, не совсем поспевая за ней, отчего все, что она делала или говорила, получалось немного бездумным. Она устала, но не хотела идти в свою комнату, чувствуя, что не сделала чего-то важного, намеченного на этот вечер. Однако потом она услышала в голове голос отца: Милая, дети никогда не считают, что пора ложиться в постель. Вот почему придумали взрослых. Эти слова вызвали приступ боли и тоски. Отец знал бы, как ей следует поступить, и никакое решение ее не испугало бы, будь он рядом. Но она слышала и другой голос – голос Салима. Судьба человека в его собственных руках. Она пожалела, что не смогла поговорить с ним подольше. Беседы с ним придавали ей сил, как некогда слова отца.

– Пожалуй, мне стоит пойти наверх, – пробормотала она, но так тихо и неразборчиво, что Рори, похоже, ее не услышал.

– Мятежникам придется познакомиться с современностью, – проговорил Рори. – Об этом мне рассказал Чарли Эллиот. Их почти жаль.

– Как ты можешь так говорить? Ты ведь знаешь, Дэн сейчас там и с ними воюет. Кто знает, вдруг враги следуют за ним по пятам? А вдруг он попал в засаду?

– Тише, Джоан! Я знаю. Конечно я все знаю. Я тоже о нем беспокоюсь. Неужели ты в этом сомневаешься?

– О, уверена, ты очень волнуешься. Возможно, даже больше, чем следовало бы.

Джоан тут же пожалела о сказанном. Она посмотрела на жениха с замиранием сердца, но Рори продолжал как ни в чем не бывало:

– Ты имеешь в виду, что наши ребята хорошо подготовлены и отлично вооружены? Ну, здесь ты права. Мы однозначно сильнее, даже притом что враг удерживает господствующие высоты. Просто нужно почаще себе об этом напоминать.

Внезапно Джоан охватил смутный гнев. Девушка метнула пламенный взгляд поверх плеча Рори, и они закончили танец в молчании. При этом раз или два она наступила ему на ногу, становясь все более неуклюжей.

– Пожалуй, тебе пора в кровать, моя дорогая, – сказал Рори, когда пластинка закончилась.

– Да. Спокойной ночи, – коротко ответила Джоан и отвернулись еще до того, как недоуменное выражение его лица успело смягчить ее сердце. Джоан отправилась пожелать спокойной ночи Роберту, Мэриан и Мод, но когда она посмотрела на пожилую леди, то увидела, что та разговаривает с Абдуллой. Мод явно сообщала ему нечто важное. Они склонили головы друг к другу и были так увлечены, что Джоан замялась, не решаясь их прерывать. Когда она все же на это отважилась, Абдулла встал и сцепил руки на своем ханджаре, а Мод уставилась на нее, словно не узнавая. На мгновение их лица стали чужими и неприветливыми.

– Я… в общем, спокойной ночи. Пожалуй, мне пора, – пробормотала Джоан, в ответ на что Мод одарила ее наконец едва заметной рассеянной улыбкой.

– Спокойной ночи, Джоан, – сказала она. – Осмелюсь предположить, что мы скоро увидимся.

После столь краткого прощания Джоан неуверенным шагом удалилась наверх.

На следующий день после обеда Джоан отправилась навестить Мод – в том числе для того, чтобы иметь повод покинуть представительство. Несмотря на похмелье, ей хотелось сообщить Мод о своем предстоящем путешествии в Фахуд, куда она вылетала на следующий день, поскольку мисс Викери оставалась единственным человеком, которому об этом можно было рассказать.

Когда Джоан приблизилась к дому Мод, оттуда вышел худой человек с шапкой черных волос и кустистыми усами. На плечах он тащил грязный холщовый мешок. Он зыркнул на Джоан, но не остановился, а затем Абдулла не впустил ее, заявив, что госпоже нужно отдохнуть. Бессовестно убивая время, Джоан купила у разносчика стаканчик кофе, а затем пошла разыскивать офис нефтяной компании в центре Маската, следуя указаниям ничего не подозревавшего Роберта. Девушке хотелось найти нужное здание заблаговременно, чтобы не тратить время на поиски утром. Ее желание покинуть Маскат и оказаться в любом другом месте росло с каждым часом.

Чарли велел ей быть в офисе с первыми лучами солнца, но Джоан все равно не могла заснуть, поэтому пришла еще раньше, выскользнув из представительства, когда едва только проснулись слуги. Девушка оставила у привратника с мутными глазами записку, в которой сообщала, что пробудет у мисс Викери весь день и останется на ужин. А так как ей едва ли удастся успеть пройти через ворота до пушечного выстрела, то она вернется на следующий день. Она понадеялась, что привратник доставит записку по адресу и никто не станет ее искать. Хотя она на это рассчитывала, на самом деле ей было все равно. Джоан могла думать только о полете и о пустыне, и ее почти не волновало, что случится после. Девушка завязала платок под подбородком и надела большие солнцезащитные очки в белой пластмассовой оправе, такие броские, что она еще не решалась их надевать. В сумке лежали блузка, смена нижнего белья, ночная сорочка, зубная щетка и расческа. Только то, что требовалось для ночлега у Мод, – на случай, если кто-нибудь заглянет в комнату Джоан и проверит, что она взяла с собой. Плохо слушающимися пальцами девушка вставила новую пленку в фотокамеру и, перематывая ее, заметила, как они дрожат.

Постепенно небо приобрело серебристый оттенок, зачирикали воробьи, и звуки повседневной жизни начали возвращаться в Маскат. Заскрипели, захлопали двери и ставни, муэдзин пропел первый призыв к молитве, раздался стук ведра, спускаемого в колодец, и плеск воды. Джоан ждала в боковом переулке возле офиса нефтяной компании, пока не услышала звук ключа, поворачиваемого в замке, и два мужских голоса на крыльце. Один говорил с английским акцентом, другой с валлийским.

Когда «лендровер» подъехал к дому, Джоан решительно подошла к нему. За рулем сидел солдат-белудж в красной балморалке Маскатского полка, и она понадеялась, что он не из тех, с кем она сталкивалась на военной базе. К своему стыду, девушка поняла, что до сих пор не обращала на лица белуджей никакого внимания. Ее сердце уходило в пятки, а ноги подкашивались, но уже не так, как в тот раз, когда она впервые шла в Джалали. Ей даже начало нравиться то особое волнение, приходящее на смену страху, когда ей удавалось преодолеть себя. Ее охватывал восторг, если она выполняла намеченное. Джоан постаралась улыбнуться Питеру Сойеру как можно увереннее и протянула руку. Тот рассеянно ее пожал.

– Вот и вы, мисс Сибрук, – проговорил он совершенно спокойно.

Собеседник Сойера не стал дожидаться, пока его представят. Англичанин протянул Питеру атташе-кейс и пожал ему руку.

– Удачи, – сказал он Сойеру. – Попытайтесь получить ответ, если это возможно.

– Сделаю все, что смогу, – пообещал Сойер.

Он сел на заднее сиденье рядом с Джоан, и «лендровер» отъехал.

– Ну, это было несложно, – сказала она, когда они проезжали через городские ворота.

Сойер многозначительно взглянул на водителя, потом снова на нее, поднял брови, и Джоан спохватилась.

– Давайте не будем пока считать цыплят, – насмешливо сказал валлиец.

В Бейт-аль-Фаладже Джоан осталась ждать в машине. Девушка знала, что Даниэль и большинство других офицеров выполняют боевое задание, но ей было известно, что полковник Сингер руководит операцией из форта. Да и, кроме него, в лагере было немало мужчин, которые могли ее запомнить, ведь женщины были здесь редкостью. Впрочем, «лендровер» не заехал внутрь ограды из колючей проволоки, а свернул в другую сторону, туда, где посреди пыльного поля находилась взлетно-посадочная полоса. Помимо двух «пионеров» оманских вооруженных сил здесь стоял третий самолет. Он был больше и выглядел солиднее: его серебристый корпус не покрывала пыль пустыни. Только после того, как пилот пришел из форта, запустил двигатели, наполнившие округу шумом и ревом, вырулил самолет к началу взлетно-посадочной полосы и открыл дверь, приглашая пассажиров, Джоан покинула машину и энергичным шагом направилась к трапу. У нее снова возникло чувство, что ей все по плечу, перед этим чувством нервозность и страх отступали.

Джоан была готова к тому, что ее обнаружат, задержат и отошлют обратно в Маскат под испепеляющим взглядом полковника Сингера. Но вот они с Сойером пристегнули ремни и под рев двигателей затряслись, когда взлетная полоса начала все стремительней убегать назад. А потом у них екнуло где-то под ложечкой, и самолет взлетел. Джоан вытянула шею и выглянула в крошечное окошко. Земля уходила все дальше, и старый замок под ними казался оброненной в пыль деталью из детского конструктора.

Запахи коммерческих лайнеров, на которых Джоан довелось летать, не имели ничего общего с запахом машинного масла и накалившегося фюзеляжа. Девушка наслаждалась им, изо всех сил сдерживая душивший ее смех. Что-то сжимало грудь, как в тот вечер, когда Чарли рассказал о предстоящей поездке, и ей пришло в голову, что от слез до смеха действительно один шаг. Сойер сидел рядом и со скучающим видом просматривал бумаги. Ее нескрываемый восторг его смущал.

– В первый раз летите на самолете? – спросил он, перекрикивая шум двигателей.

Джоан покачала головой:

– В первый раз вырвалась на волю.

– Вам повезло, что повстанцы до сих пор так старательно минируют дороги, а то эту поездку нам пришлось бы проделать на грузовике. Гораздо меньше удовольствия. Эллиот сказал, что вы хотели взглянуть на Джабрин и Низву?

– Да, если это, конечно, возможно. Я была бы очень признательна.

– Это возможно, – сказал Питер. – Расскажите, как давно у вас с ним роман?

– С кем? С Чарли Эллиотом? О нет. Мы просто знакомы. Вообще-то, у меня есть жених.

– Да ладно, – отозвался Питер с явным недоверием.

– Нет, правда, – проговорила Джоан, но Питер вернулся к своим бумагам. Спустя некоторое время он поднял глаза, оценивающе посмотрел на нее и добавил: – Знаете, он был готов рискнуть всем, чтобы вы оказались в этом самолете.

Джоан, потрясенная видом, открывающимся внизу, ничего не ответила.

Они пролетели совсем рядом с почти вертикальными склонами Джебель-Ахдара, а затем поднялись на такую высоту, что стало возможно увидеть плато. Горы, освещенные утренним солнцем, выглядели мирными, спокойными и безлюдными. Казалось невероятным, что где-то там люди борются за жизнь. Что один из них Даниэль, а скоро к ним присоединится и Чарли Эллиот. Она смотрела вниз, как будто могла их разглядеть, хотя бы в виде темных точек на скалах. Тут и там виднелись зеленые рощи финиковых пальм и террасные поля[112], выдающие присутствие деревень, надежно скрытых от глаз. Местность походила на потайной сад вдали от пыли и жары прибрежных равнин. Эти картины разожгли любопытство Джоан, так что вид издали лишь усилил ее стремление исследовать это место. И вдруг все это осталось позади – через какой-нибудь час они пересекли границу, казавшуюся снизу непреодолимой преградой. Горы на самом деле были совсем невысокими, сверху они напоминали рваный шрам, уходящий на запад и теряющийся в дымке, пронизанной сиянием солнца. Они выглядели грозными и неприступными, но это была всего лишь граница – рубеж между прибрежными землями султана и дикой внутренней пустыней, протянувшейся на тысячи миль. Внезапно Джоан поняла, почему султану так трудно навязать свою власть жителям внутренних районов страны. Это был другой мир.

За Джебель-Ахдаром горизонт исчезал в невероятной дали. Самолет слегка накренился вправо и снизился. Питер Сойер коснулся рукой Джоан, привлекая ее внимание.

– Это Низва, – проговорил он. Джоан посмотрела вниз на окруженное плантациями финиковых пальм скопище глинобитных домов и загонов для коз и крупного рогатого скота. В центре высилась массивная крепость с круглой башней, похожей на огромный барабан. – Теперь все это опять принадлежит султану, но всего пару лет назад здесь был штаб войск имама, – продолжил валлиец. – Исторически город всегда принадлежал ему. А сейчас тут база армии султана, откуда наши ребята скоро пойдут в наступление.

– Вы тут были? Я имею в виду на земле.

– Нет, – покачал головой Питер. – Здесь мне делать нечего. Султан очень зорко следит, чтобы все занимались своим делом. Вам повезло, что он живет в Салале, правда?

– Его ставленник в Маскате, похоже, не менее суров.

– Саид Шахаб? Да, трудно не согласиться, милейший человек. На вашем месте, мисс Сибрук, я бы в его городе не слишком высовывался. Почему вы захотели побывать на краю пустыни? Ведь здесь нет ничего, кроме песка и завшивленных местных жителей.

– Я смотрю на это другими глазами, – сказала она просто.

Некоторое время, пока Низва проплывала под ними, они молчали. Когда она осталась далеко позади, Питер снова указал на окно:

– Глядите туда. Там замок Джабрин.

Джоан затаила дыхание, когда они пролетали над местом, которое она так мечтала увидеть, – местом, которое, как ей сказали, она не увидит никогда. Девушка ощутила легкое покалывание в носу, которое могло означать либо наворачивающиеся слезы, либо подступающий смех. Самолет снова накренился и погнался за своей тенью, маленькой и черной, бегущей под ним по сухой земле. Замок состоял из ряда построек, казавшихся вырезанными из того же материала, что и окружающая равнина. Они были песочного цвета, блеклые, старинные.

У крепостных стен раскинуло широкие ветви огромное дерево. Джоан не могла видеть ни резьбу, ни могилу старого имама, ни расписные потолки, ни фаладж, ни высокие открытые окна, через которые проникал западный ветер, приносящий жару и запах пустыни. В этот момент она почувствовала, что готова отдать душу за то, чтобы прогуляться по коридорам замка, открыть его тайны. Но она и так была здесь. Она видела Джабрин, ощущала его великолепие. Самолет заложил вираж, снова резко накренившись, и сердце ушло в пятки, но она не возражала. То, что произошло, доказывало: способы сюда попасть существуют. Нужно просто найти подходящий, и она окажется здесь снова. Когда они полетели дальше, Джоан все время вытягивала шею, чтобы не выпускать замок из поля зрения. Ей казалось, что стоит ему скрыться из виду, как исчезнет и это чувство.

Они летели еще час над рыжевато-коричневой землей, усеянной тут и там низкорослыми кустарниками и выходящими на поверхность скальными породами. Лагерь нефтяников лежал в углублении между двумя плоскими вершинами холмов, которые выглядели игрушечными после сурового величия Джебель-Ахдара. Джоан издалека увидела железное кружево буровой вышки, сгрудившиеся прямоугольные домики и офис, а также взлетно-посадочную полосу, где стоял еще один самолет.

– Вот мы и на месте, – сказал Питер, когда они перешли на бреющий полет, а затем приземлились, подняв густое облако пыли и песка.

Выйдя из самолета, Джоан остановилась в недоумении, а затем последовала за Питером к ожидающему их джипу, не зная, следует ли ей продолжать притворяться его секретаршей. Водитель, молодой парень с небрежной прической и очками, похожими на донышки от бутылок, улыбнулся ей.

– Привет, вы кто? – спросил он, и Джоан растерялась.

– Это Джоан Сибрук. Просто приехала на экскурсию, – представил ее Питер, и Джоан расслабилась. – Джоан, это Мэтью Джонс. Говорит, что геолог, а чем занимается на самом деле, не имею понятия.

– Надеюсь, вы не журналистка? Султан с дуба рухнет, – сказал Мэтью.

– Нет-нет. Я… туристка, – успокоила его Джоан.

– Ну тогда ладно. Чашечку чая?

– Все будет хорошо, Джоан. Ребята-нефтяники присмотрят за вами, и в столовой вас угостят хорошим ланчем. Скорей всего, мы там и увидимся. Загляну после деловой встречи, – пообещал Питер, и Джоан кивнула.

Дома поселка нефтяников стояли на сваях, словно хижины приморских жителей. Все было чисто, почти стерильно, и чувствовалось, что в постройки вложены большие деньги. Неподалеку виднелись хижины с крышами из пальмовых листьев, в которых, как ей сказал Мэтью, обитали местные жители, работающие в лагере. Он провел ее в комнату в одном из домиков на сваях. Небольшая и опрятная, кровать с белыми простынями, тумбочка с лампой и кресло. Здесь ей предстояло провести ночь. Почти гостиничный номер. С ванной и душем.

– Горячая вода идет постоянно. Но не вздумайте ее пить. Эту дрянь здесь качают из-под земли, и она грязная. После нее славно просретесь. Ой, простите! Прошу меня извинить, здесь у нас бывает не так много женщин. А по правде сказать, вы первая. Можно запросто позабыть о хороших манерах. – Мэтью слегка покраснел, и Джоан улыбнулась. Комната была безупречно чистой, и работал кондиционер. – Что вас сюда привело? Здешние места кажутся не самым подходящим местом для отпуска.

– Не люблю проторенных путей, – проговорила Джоан, наслаждаясь новым для себя образом.

– Ну, я могу с уверенностью сказать, что вы первый человек, приехавший сюда отдыхать.

– Можно мне отправиться на прогулку? – спросила она.

Мэтью с озадаченным видом пожал плечами:

– Конечно, если хотите. Но не уходите далеко, ладно? И не приближайтесь к буровой вышке. Никогда себе не прощу, если вы провалитесь в скважину. Пожалуй, лучше я найду вам провожатого.

– Нет, все в порядке, я буду осторожна. Обещаю не попасть в беду.

Почва вокруг была твердая и каменистая. У Джоан были только кожаные сандалии, и она радовалась, что вокруг нет песка. Идти по нему было бы непросто. Она двинулась в направлении, противоположном тому, откуда они прилетели, подальше от вышки и странных полосатых холмов. Джоан шла около получаса по прямой, пока лагерь нефтяников не исчез за небольшим взгорком. Тогда она остановилась и посмотрела на юго-восток, туда, где начинались пески пустыни Руб-эль-Хали. Джоан не могла видеть дюны, но ей казалось, что она чувствует их запах на расстоянии. Девушка понимала, что нынешняя жара не идет ни в какое сравнение с пеклом, царящим здесь в летние месяцы, но солнце все равно обжигало голову и плечи, а воздух был невероятно сухой. Джоан чувствовала, как он буквально вытягивает влагу из ее рта и носа, кожи и глаз. Ветерок что-то нашептывал в уши, но, кроме этого звука, не было слышно ничего.

Джоан стояла и смотрела на далекий горизонт. Казалось, сердце стало биться медленней, в такт незримому ритму окружающего мира. Прилетела пара воронов. Птицы уселись на камень невдалеке от нее и принялись неторопливо разглядывать гостью. Если бы не они, Джоан осталась бы в окружавшей со всех сторон пустыне совершенно одна. Внезапно она почувствовала первый, пока еще слабый порыв продолжить путь, увидеть, куда он приведет. Только теперь девушка начала понимать, что именно побуждало Мод Викери и других поступать так.

То, что Мод в конце концов покинула пустыню, не укладывалось в ее сознании. Сама Джоан забыла здесь обо всем. И о брате, и о матери, и о Рори. На один короткий миг ей показалось, что и ее самой тоже нет, во всяком случае такой, какой она себя знала. Это принесло ощущение полной свободы.

Потом она поспешила обратно в лагерь – прежде, чем ее успели хватиться. Настало время ланча, в столовой было полно народа, в ней царили шум и суета. И тут выяснилось, что даже нескольких минут в тишине пустыни было довольно, чтобы эти звуки начали казаться Джоан назойливыми. Тряхнув головой, она осмотрелась и увидела Питера Сойера, который помахал ей, приглашая за свой стол. Там же сидели Мэтью Джонс и еще несколько человек, которым ее немедленно представили.

– Ну и как вам этот маленький оазис, который мы тут построили? – спросил Мэтью, когда она села.

– Очень впечатляет. Но, по правде сказать, меня больше интересует пустыня вокруг него, – призналась Джоан.

– О, фанатик пустыни! Мне доводилось встречать таких, как вы, – проговорил Питер. – Пива? Его у нас сколько хочешь, но, боюсь, ничего более крепкого нам здесь пить не разрешено.

– Спасибо. А вы там когда-нибудь бывали? Я имею в виду пустыню Руб-эль-Хали, – спросила Джоан. – Хотя бы кто-то из вас? Вы видели дюны?

Все покачали головами и пробормотали, что нет.

– Зачем? – удивился Мэтью. – Ведь нефти там нет.

– Но разве вас туда не тянет, ведь вы живете так близко к пескам?

Присутствующие обменялись веселыми взглядами.

– Думаю, вас лучше поскорей отправить обратно на самолете, пока с вами что-нибудь не случилось, милочка, – заявил человек с австралийским акцентом.

Джоан встревоженно посмотрела на Питера, и тот ободряюще улыбнулся.

– Не беспокойтесь, до завтрашнего дня с вами ничего не случится. Если хотите, я постучу в вашу дверь на рассвете. Тогда вы сможете встать и полюбоваться восходом солнца. Здесь это зрелище великолепно. А кроме того, было бы негуманно помешать вам сегодня вечером встретиться с вашим гостем, – добавил он.

– С кем?

– Не важно. Что вам положить? Стейк замечателен, лобстеры тоже.

Ланч был очень сытным и вкусным, хоть его и подали в простом домике, в сотнях миль от поставщиков пресной воды и продуктов. Однако в распоряжении поваров были вырезка, свежие овощи, сливки и шоколад.

– Деньги, – коротко произнес Питер, когда Джоан восхитилась гастрономическим изобилием. – Здесь их уйма. И ведь мы еще не нашли нефти.

Джоан вспомнились узники в Джалали, у которых не хватало даже питьевой воды. Тюрьма и лагерь нефтяников, похоже, существовали в разных мирах. Чувствуя себя виноватой, она все-таки наелась так, что насилу могла двигаться, а потому решила отоспаться днем. Проснувшись, девушка нашла общую комнату, где пришедшие со смены буровики играли в настольный футбол и читали газеты. Выпив наскоро кофе, она вышла из домика и снова погрузилась в безмолвие пустыни, наслаждаясь одиночеством. На этот раз Джоан зашла еще дальше и присела на камень, чтобы понаблюдать закат, похожий на бесшумный взрыв оранжевого и розового. Ветер изменил направление и, насвистывая, дул ей в спину, как будто солнце притягивало к себе воздух. Едва последний луч погас, жара заметно спала. Джоан смотрела на полыхающее небо, все подмечала и не позволяла себе ни о чем думать. Эта намеренная пустота в голове освежила ее не хуже хорошего ночного сна. Когда девушка услышала за спиной стук запущенного в лагере генератора, она направилась назад сквозь сгущающуюся темноту, ощущая себя старше, мудрее. Ее не заботило то, что это чувство было иллюзией, а не решением проблем.

По дороге в лагерь она прошла неподалеку от крытых пальмовыми листьями хижин рабочих-арабов и увидела группу из четырех мужчин, сидящих на корточках вокруг только что разожженного костра. Они были одеты в линялые рубахи и саронги племен, живущих в пустыне, и поношенные кожаные сандалии на босу ногу. У каждого она увидела по кинжалу на поясе и по старой винтовке Мартини в руках, на стволы которых они опирались. В отблесках огня эти люди казались пришельцами из прежних веков, варящими кофе в погнутом оловянном сосуде с зернами граната в крышке, чтобы они своим постукиванием отгоняли джиннов. Затем Джоан заметила, что старший из мужчин слеп на один глаз. Тот был затуманен, красные и опухшие веки вокруг него почти сомкнулись. Грязный след слез бежал по изгибу щеки. У другого был неправильный прикус, и нижняя челюсть далеко выдавалась вперед. У третьего из-за искривления позвоночника одно плечо было выше другого. Их неподвижность больше походила на апатию, и образ успокоительного безвременья был омрачен видом страданий и болезни.

Перед обедом Джоан как смогла привела себя в порядок, не зная, насколько торжественным тот задуман. У нее ничего с собой не было, кроме чистой блузки. Ее-то, приняв душ, она и надела с брюками, заменившими в тот вечер юбку, чересчур объемную, чтобы влезть в небольшую сумку. Перед незатейливым квадратным зеркалом, явно предназначенным для мужчины, она вычесала из волос песок. Только тут Джоан поняла, что в течение всего дня не вспоминала ни о Рори, ни о Гибсонах. Девушка задалась вопросом, получили они записку или нет, а если да, то удовлетворила ли она их. Что, если они начали искать свою подопечную и обнаружили, что она пропала? Маскат казался таким далеким. Здесь, в пустыне, было легко не обращать внимания на сложившуюся ситуацию, но она понимала, что проблемы никуда не делись, а только ждали ее возвращения. Поездка в Фахуд была попыткой потянуть время. Попыткой, которую для нее организовал Чарли. Она не могла дождаться, чтобы рассказать Мод, как побывала у нефтяников и как даже мимолетный взгляд на пустыню помог ей лучше ее понять.

Обещанный гость, который появился, когда настало время обедать, оказался Чарли Эллиотом. В этом не было ничего удивительного, поскольку никто другой не знал, где Джоан находится, хотя увидеть его она не ожидала.

Он ухмыльнулся, когда девушка появилась в столовой, встал со своего места и подошел к ней.

– Ну, как все прошло? Вам удалось разглядеть Джабрин? – спокойно произнес он.

Джоан кивнула и не смогла сдержать улыбку.

– Да. Это было потрясающе, Чарли… Большое спасибо. Спасибо за все это. Кажется, я забыла поблагодарить вас в Маскате.

– Да, так и есть, – подтвердил Чарли. – Но я вас прощаю. Вообще-то, все было написано у вас на лице. Думаю, еще никто так не радовался поездке в лагерь нефтяников.

– Дело не в лагере… вы понимаете сами. Дело было в том, чтобы уехать. Подальше от Маската.

– Да, я понимаю. Жизнь там должна очень напоминать клетку, – проговорил он.

Джоан смущенно отвела взгляд: ей казалось, что они прежде не говорили о Маскате.

– Я выходила на край пустыни. Это было замечательно, – сказала она.

– Действительно? – скептически произнес Чарли. – И она не показалась вам мрачной, мертвой и чертовски бесплодной?

– Вовсе нет.

– Лично я предпочитаю хорошие джунгли. Или, по крайней мере, лес.

– Как вы здесь оказались, Чарли? Я имею в виду, как вам удалось сюда выбраться?

– Мы все вчера снялись с лагеря и перебазировались в Низву. Я убедил командира, что мне нужно побывать здесь и поговорить с генеральным директором о ситуации на дорогах. Нефтяники жалуются на мины, если не сказать больше. Их грузовики постоянно подрываются на пути к побережью, и приходится тратить значительные средства на расчистку дороги. Вот я и подумал, что, пожалуй, не помешает заехать сюда и обрисовать складывающуюся ситуацию. Командованию известно: повстанцы что-то затевают, вот мне и предоставили свободу действий. Поездка была долгой и скучной, могу вас заверить.

– Все войска стянуты к Низве? Значит, вот-вот начнется? Я имею в виду окончательный штурм.

У Джоан засосало под ложечкой, когда она вспомнила об огромных скалах и черных ущельях между ними, похожих на готовые захлопнуться капканы, а еще о бледной полоске кожи вокруг подстриженных волос Даниэля.

– Я бы сказал, просто штурм. Кто знает, насколько окончательным он окажется? Но я сделаю, что смогу. – Чарли улыбнулся, и Джоан снова подумала, что его бравада напускная, а высокомерие просто служит маской. – Идемте за стол, Джоан. Я умираю от голода.

Еда была так же хороша, как за ланчем, а пиво лилось рекой. Голос Джоан почти терялся среди гулкого мужского трепа. Она была единственной женщиной в столовой и привлекла к себе несколько любопытных взглядов, но ее присутствие никого не смущало. Чарли много говорил и постоянно шутил, образуя своеобразное поле притяжения для прочих мужчин, у которых явно не было шансов его затмить. Но поскольку Джоан распознала природу этого явления, она не поддавалась силе гравитации, которой не могли противиться остальные. Она вспомнила слова Мэриан о его славе бабника и не удивилась, что он ею пользуется. Девушка поддразнивала Чарли, не желая попасть в его сети, но чем больше пива ей наливали, тем трудней это становилось делать.

– Сколько у вас времени? – в какой-то момент спросил Питер у Чарли.

– Все британские войска должны быть выведены из Омана самое позднее к апрелю, – ответил Чарли. – Правительство выпустило соответствующее постановление. Приближается саммит ООН по Ближнему Востоку, и им не хочется выставлять себя колонизаторами после заварухи с Суэцким каналом. Вы бы слышали, как «Радио Каира» трубит по поводу нашего участия в здешних событиях. Можно подумать, вся британская армия собралась здесь, чтобы притеснять невинных местных жителей. А между тем тут лишь горстка наших ребят, на которых эти черти только и делают, что плюют со своей проклятой горы.

– А нужно ли нам вообще здесь находиться? – спросила Джоан. – Я слышала, мы помогаем султану добраться до нефти, которая ему вовсе не принадлежит. И потом он, по здешним понятиям, не имеет власти над внутренними областями.

Все взгляды устремились на нее, и повисла напряженная пауза, в конце которой раздались смешки, а несколько человек подняли брови. Кто-то даже недоверчиво присвистнул.

– Джоан Сибрук, скажите ради всего святого, кто вам такое сказал? – спросил Чарли, и лицо Джоан залилось краской.

– Никто, – сказала она поспешно. – Просто случайно услышала.

– Что ж, этот никто, пожалуй, прав, – сказал Питер, пожав плечами. – Но кто, по вашему мнению, убедил имама, что нефть принадлежит ему? Кто, как вы думаете, вооружает его бойцов и учит их воевать?

– Не знаю.

– Саудиты, – объяснил Чарли. – А кто, как вы думаете, поощряет саудитов тянуть свои длинные руки через границу с Оманом и продает им оружие?

– Американцы, – вставил австралиец.

– Вот как, – проговорила Джоан, чувствуя себя круглой дурой.

– Это и называется международными отношениями, – пояснил Чарли. – Так всегда с войнами. А чистенький Запад стоит в стороне, чтобы его лидеры могли улыбаться и жать руки перед камерами.

– К черту этих политиков, – вмешался австралиец. – Пей их пиво да не слишком задумывайся обо всей этой ерунде – таков мой девиз.

– Вот именно, – поддержал его Чарли, поднимая свой бокал, и разговор перешел на менее серьезные темы.

Джоан ела молча и раздумывала о том, знает ли Салим о скрытых интересах и жадности, лежащих в основе конфликта, развязанного в его стране. Он говорил о своем желании покончить с внешней зависимостью, освободить народ Омана, дать ему лучшую жизнь. Но он ничего не рассказывал о саудитах или американцах. Ей захотелось раскрыть ему глаза, но почему-то это казалось неуместным.

– Мне хотелось бы кое о чем вас спросить, – несколько позже сказала она Чарли, наклонившись к самому уху. – Как вы думаете, почему Мод говорила такие вещи о вашем отце? Вы подходили к ней снова? Удалось ли вам выяснить, в чем суть дела?

Улыбка исчезла с лица Чарли.

– Я пытался это выяснить, но она просто стояла на своем, не желая развивать данную тему. Сказала, нет смысла разговаривать с человеком, который ее не слышит.

– Вот незадача. Мод из тех, кто действительно может так заявить.

– Так что я понятия не имею, зачем она все это затеяла. Из-за кислого винограда, до которого не смогла дотянуться? А может, дело гораздо серьезней и связано с какой-то давней историей, задевшей ее самолюбие? Но мой отец не лжец и, уж конечно, не вор. Никогда не встречал человека благородней. Его невозможно сбить с пути праведного, а я, видит бог, много раз пытался это сделать, когда был мальчишкой. Он куда лучше меня, – убежденно произнес Чарли.

– Если так, то не важно, что говорит о нем Мод, – сказала Джоан, желая его успокоить.

– Верно. Но мне все равно было неприятно ее выслушивать. Вам, вероятно, повезет больше, нежели мне, если вы попытаетесь выведать всю подноготную. Ведь вы, в конце концов, ее доверенное лицо.

– Что вы хотите этим сказать?

На какой-то миг Джоан пришло в голову, что он как-то узнал о визитах к Салиму.

Чарли поднял глаза и задумчиво улыбнулся:

– Я лишь хотел сказать, что вы ее подруга. Причем, наверно, единственная. А в чем дело? Почему вы так встревожились? Внезапно вид у вас сделался виноватый.

– Да нет, ни в чем, – ответила Джоан, стараясь взять себя в руки.

Чарли усмехнулся и покачал головой.

– Знаете, на самом деле я не думал, что вы согласитесь на подобное путешествие. То есть я знал, что вам понравилась моя идея, но думал, когда дойдет до дела, вы окажетесь слишком благоразумны и честны, чтобы обманывать власти и друзей. Теперь мне интересно, не является ли то, что я наблюдаю, только верхушкой айсберга, – проговорил он.

Джоан улыбнулась, чувствуя, как пиво ударяет ей в голову. Она хотела поведать о посещении Джалали, но вовремя прикусила язык.

– Может, и является, – только и сказала она. Чарли опять рассмеялся. – Папа мне всегда говорил, что нужно быть храброй, – продолжила Джоан. – Наверно, попав сюда, я просто выполняю его волю.

– Он умер? Ничего, что я спрашиваю?

– Все в порядке, я не возражаю. – Язык Джоан внезапно стал сухим, как наждак. – Он погиб в аварии, – с трудом выдавила из себя она. – Или, точней, другая машина врезалась в его автомобиль. Он ехал домой с работы, этот путь он проделывал раньше тысячу раз.

Это случилось в первый дождливый день после долгой засухи, когда дороги были грязными и мокрыми. Она была на месте аварии и видела длинные черные полосы от шин на асфальте в том месте, где другой водитель слишком резко вошел в поворот и не справился с управлением.

– Папа… умер очень быстро. – Она закашлялась. – Так сказал доктор. Он разъяснил, что папа был уже мертв, когда машина загорелась.

Чарли нахмурился и пару секунд смотрел на свои руки, а потом вздохнул. Разговор про автокатастрофу по-прежнему заставлял сердце Джоан учащенно биться, а пальцы сжимались в кулаки, словно все повторялось наяву и она могла еще предотвратить несчастье.

– По крайней мере, хоть в этом можно найти утешение, – проговорил наконец Чарли. – Про Томаса мы не знаем и этого. – Джоан молча взглянула на Чарли и стала ждать, что он скажет дальше. Тот посмотрел на нее, и девушка поняла: он чувствует то же, что и она. – Я имею в виду Тома, моего брата. Он служил в торговом флоте, но погиб на берегу. Это произошло в пабе в Хакни[113]. Надо же ему было там оказаться. В дом попала зажигательная бомба, и тот заполыхал, как факел. Он… они… многие люди оказались внутри в ловушке, когда паб горел, и не смогли выбраться.

– Но от дыма люди теряют сознание задолго до того, как до них доберется огонь, – произнесла Джоан с дрожью в голосе.

Чарли кивнул:

– Да, куда лучше думать, что так и было.

– У вас погибло четверо братьев, – вспомнила Джоан.

Чарли снова кивнул.

– Кенни, Том, Джеймс и Элиас, – поднял четыре пальца Чарли. Его взгляд стал тяжелым и сердитым. – Кто сгорел от зажигательной бомбы, кто утонул, кто погиб в Дюнкерке[114], или, как говорят в тех краях, Дёйнкерке[115], – выпалил он одним духом.

– Мне жаль ваших родителей, – вздохнула Джоан.

– Думаю, смерть Кенни была для них самой ужасной. Ему едва исполнилось десять. Мы все плавали в реке – его подхватило сильное течение и унесло в водослив плотины. Нас всех не оставляла мысль, что мы должны были что-то сделать… Как-то предотвратить несчастье. Меня это касалось в меньшей степени, ведь мне было всего семь. Но Джеймсу и Элиасу пришлось нелегко.

– Ужасно, – только и произнесла Джоан; она знала, что любые слова окажутся лишними. – Ужасно, – повторила она. – А теперь и вы служите в армии. Ваши родители, должно быть, хотели бы уберечь вас от любых опасностей, упаковать в несколько слоев оберточной бумаги и доставать только в особых случаях.

– Совершенно верно. Но в мои планы не входит получить пулю, так что можете не волноваться, – успокоил он Джоан, переходя к обычной своей браваде.

Джоан теперь ясно видела, что это всего лишь средство защиты, и ей захотелось, чтобы он не прибегал к нему так часто.

Олив, Даниэль, Рори и Джоан в какой-то момент прекратили разговаривать об аварии, унесшей жизнь отца. Но Джоан была уверена, что все четверо продолжают думать об этом, что мысль о его смерти по-прежнему преследует их, как преследует ее. Однако каждый раз, когда она пыталась заговорить о случившемся, она наталкивалась на обиженное и напряженное молчание или еще хуже – на слезы матери или на обвинения, что Джоан бередит начавшую заживать рану. «Нет никакой пользы в том, чтобы переживать это снова и снова», – сказал ей Рори в последний раз, когда она пыталась поговорить с ним о гибели отца. Поэтому Джоан прекратила упоминать об аварии, а люди из ее ближайшего окружения перестали спрашивать о ней задолго до этого. Поднимая эту тему, девушка нервничала, опасаясь показаться болезненно зацикленной на ней и чувствуя неловкость собеседников, но ей представлялось неправильным игнорировать событие настолько огромное и значимое. И говорить о нем с Чарли вовсе не казалось проявлением душевного нездоровья. Его это не коробило и не смущало. То, как просто он заговорил о собственных потерях, доказывало, что он понимает мучащую Джоан необходимость выговориться. И это успокаивало. Она хотела продолжить беседу, сама не зная, в каком направлении та пойдет, смутно ощущая, что разговор о ее утрате поможет облегчить горе. Но момент оказался упущен, и Чарли уже махал официанту, чтобы тот принес еще пива.

В конце вечера Чарли вывел Джоан из столовой под понимающие взгляды и подмигивание соседей по столу. Он взял ее ладонь в свою, а затем просунул ее руку себе под локоть. Этот жест Джоан понравился, хотя и прозвучал тревожным звоночком. Она почувствовала себя странно, вдруг осознав, что, кроме Рори и членов семьи, ни один человек не прогуливался с ней подобным образом. Они отошли на некоторое расстояние от жилых домов и оказались в темноте. Чувствуя беспокойство, Джоан сняла руку с локтя Чарли и отступила назад.

– Не надо паниковать. Погляди наверх, – велел Чарли. Он полез в карман за сигаретой, а потом стал нашаривать в нем спички. В это время Джоан откинула назад голову и уставилась на звезды. Их было больше, чем она когда-либо видела. Они казались лучезарным ковром, освещающим все вокруг, не имеющим ничего общего с булавочными головками, усеивавшими английское небо. Млечный Путь был огромным и серовато-лиловым, перекинувшимся с одной стороны неба на другую. Джоан смогла рассмотреть все семь Плеяд, тогда как раньше видела их не больше пяти. Необъятность свода и его звездность вызывали головокружение. – Это что-то, не так ли? – тихо произнес Чарли. – Единственная стóящая вещь, которую я признаю за пустыней: здесь лучшее на земле ночное небо.

– Красиво. Никогда не видела ничего подобного.

Падающая звезда вспыхнула и погасла над их головами, а потом, несколько секунд спустя, еще одна. Джоан хотела было посоветовать Чарли тоже посмотреть вверх, но потом решила сохранить это для себя. Желание, которое она думала загадать, отказывалось облекаться в слова. Тогда она представила себя храброй и свободной, пожелав оставаться такой всегда.

Когда звезды принялись вращаться от выпитого пива и оттого, что она слишком долго стояла запрокинув голову, Джоан оглянулась на Чарли и улыбнулась. Он молча предложил ей сигарету, и она ее взяла.

– Мать терпеть не может, когда я курю, – призналась Джоан. – Она говорит, это плебейская привычка. И от нее образуются морщины у рта.

– Что ж, Джоан, ты больше не ребенок. Посмотри, где ты находишься! Вспомни все правила, которые ты нарушила. Что бы твоя мать сказала об этом? – спросил он.

Джоан не ответила. Воспоминание о матери вызвало смешанное чувство любви и обиды. Она ощутила тоску по дому, такому безопасному, и ее впервые посетила мысль, что и он может оказаться капканом. Джоан улыбнулась и покачала головой, а потом Чарли шагнул к ней, положил руку ей на щеку, и поцеловал. Пару секунд девушка не сопротивлялась. Ее пленили твердость его губ, столь непохожих на губы Рори, и жесткая щетина над верхней губой и на подбородке. А еще понравилось, как он прижался к ней и приоткрыл рот, чего Рори никогда не делал. Его язык имел вкус пива и сигарет. Впрочем, она тоже пила пиво и курила. Но Джоан ощущала и неповторимый вкус его самого, незнакомый, приятный. Как и его запах, который она вдыхала, и тепло руки, касающейся ее кожи. Поцелуи Чарли стали настойчивей. Он крепко обнял ее, и Джоан напряглась, дав решительный отпор, несмотря на то что ее пронзила волна желания. Потом она отстранилась и вырвалась из его объятий. Мысль о доме, в который она сможет вернуться, уплывала все дальше и дальше. С Чарли никакого безопасного места быть не могло.

– Прекрати! – сказала она.

– Что случилось? Джоан… я просто хочу… – Он продолжал удерживать ее в течение еще нескольких секунд, но, когда Джоан не расслабилась, он разжал руки.

Она отступила и с силой толкнула его в грудь:

– Я сказала, прекрати!

– Ладно, ладно – я остановился, не правда ли? – сказал он. – Не нужно на меня нападать.

– Что это ты делаешь? Я помолвлена! Ты знаком с моим женихом!

– Знаю, но…

– Вообще-то, меня предупреждали на твой счет. Боже, значит, ты именно ради этого организовал поездку? Я думала, ты сделал это просто из доброго расположения… Но ты решил, что этим купил меня, да? Думаешь, я теперь что-то тебе должна?

– Нет! Все не так. Просто…

– Просто что?

– Просто ты мне нравишься, вот и все. И я думал, что нравлюсь тебе. – Чарли затянулся сигаретой, и в ее слабом свете она увидела, что его лицо нахмурилось, а глаза отведены в сторону.

Он выглядел смущенным, раскаивающимся, и Джоан почувствовала, что гнев стихает.

– Что ж, даже если ты мне и вправду понравился, это ничего не значит, понятно? Я помолвлена и скоро выйду замуж за человека, которого люблю, – выпалила она.

Чарли посмотрел на нее в недоумении:

– Но ты не можешь на самом деле выйти за него замуж, Джоан. Он гомосексуалист. Какой брак у вас может быть?

– Что? О чем ты говоришь? Он любит меня. Рори меня обожает! – Джоан почти закричала в надежде, что, если скажет это достаточно громко, он поверит. Впрочем, ей требовалось поверить самой.

– Джоан… может быть, так и есть. Может, он любит тебя, но не так, как должен. Мы оба видели, что происходило в палатке твоего брата в ту ночь, и…

– Нет! Замолчи, я не хочу тебя слушать! – Джоан приложила руки к ушам, правда лишь на мгновение, потому что тут же почувствовала себя глупо. Ее сердце колотилось так быстро, что она едва ощущала промежутки между ударами. Она хотела разозлиться, как следует разозлиться на него, но скорее испугалась.

– Джоан, мы ведь совсем недавно пришли к выводу, что ты больше не ребенок?

– Тебя это не касается! Понимаешь? Тебя не касается ничто связанное с нами!

Она повернулась и пошла прочь не оборачиваясь, когда он последовал за ней, окликая по имени.

Она прошла в свою комнату и встала спиной к двери, не зажигая света. Ей не хотелось увидеть себя в зеркале: мать всегда говорила, что она выглядит уродиной, когда плачет.

Утром Джоан отправилась завтракать с головной болью и ощущением леденящего ужаса, но Чарли в столовой не оказалось. Питер сообщил, что он уехал на рассвете обратно в Низву.

Горе Джоан усугублялось тем, что она не проснулась вовремя и пропустила рассвет, прозевав, может быть, единственный шанс наблюдать за восходом солнца в пустыне. Слезы навернулись ей на глаза. Она взяла чашку чая, еще теплую булочку и принялась винить во всем Чарли Эллиота. После завтрака она молча села в самолет с чувством невыразимого отчаяния, потому что мир и блаженство, которые она испытывала накануне, теперь отступали с каждой минутой. Остался только вкус поцелуя Чарли, перебивая все остальное. В течение двух часов полета она жадно смотрела в окно, впитывая пейзажи, пытаясь забыть и вспомнить. Питер Сойер, по всей видимости озадаченный переменой в ее настроении, предоставил Джоан самой себе. Они приземлились в Бейт-аль-Фаладже около десяти утра, без происшествий. В лагере оказалось непривычно тихо. Никто не суетился – было заметно, что основные силы перебазировались в Низву. Тишина вызвала у Джоан меланхолическое чувство покинутости. Все закончилось. Она пошла к ожидавшему автомобилю, не слишком таясь от посторонних глаз. Беспечность всегда была одним из ее недостатков.

Тем не менее она возвратилась в представительство с некоторым трепетом. Роберт уже исчез в офисе, но Мэриан и Рори сидели на галерее, заканчивая завтрак. Джоан помедлила, прежде чем к ним выйти, собираясь с духом и репетируя легкомысленное настроение.

– Ах, вот и ты. А мы только что гадали, когда ты вернешься, – проговорила Мэриан, сдвигая солнцезащитные очки на кончик носа и глядя поверх них на Джоан. Она была одета, как всегда, безупречно, и Джоан вдруг обратила внимание на свою запылившуюся одежду, а также на губы, саднящие после поцелуя Чарли. Она нервно вытерла ладони о брюки. – Ты вполне насладилась своим маленьким путешествием?

– Путешествием? – эхом отозвалась Джоан.

У нее вдруг пересохло во рту.

– Да, за ворота Моската?

– О да! Спасибо. Мы провели замечательный вечер с мисс Викери. Но все равно жаль, что пришлось пропустить завтрак здесь. У вас он гораздо лучше.

– Ну, у нас еще много чего осталось, – проговорила Мэриан, протягивая руку к заварочному чайнику. – Чая?

Мэриан поднялась и ушла, оставив Джоан наедине с Рори. Тот был каким-то притихшим, и Джоан поняла, что он не открывал рта с момента ее возвращения. А еще она поняла, хоть и слишком поздно, что ей не хотелось оставаться с ним с глазу на глаз. Отважившись бросить на него взгляд, Джоан, прихлебнув тепловатого чая, заметила странное выражение его лица. Рори выглядел хорошо отдохнувшим. Теней под глазами не было, но почему-то сегодня он казался немного старше: брови нахмурены, между ними небольшая складочка, рот плотно сжат. Это было необычно. У нее возникло тревожное чувство, будто в нем уживаются два человека – одного она знала, другого нет. Она откашлялась и попыталась успокоиться.

– Что-то ты сегодня молчаливый, Рори, – сказала Джоан. – У тебя все хорошо?

– Не уверен, – ответил Рори, глядя на свои пальцы, нервно крошащие корку хлеба. У Джоан возникло щемящее чувство, и она ничего не ответила. – Я пошел в дом Мод сегодня утром, когда ворота открылись. Думал проводить тебя обратно или пригласить на завтрак в маленькое кафе на набережной, где пьют кофе лодочники. – Рори нервно смахнул крошки со стола. – Но конечно, тебя я там не нашел. Ночевать ты у Мод тоже не оставалась. – Он посмотрел на нее, но она отвела взгляд. В голове не шевельнулось ни одной мысли. – Итак, Джоан, ты собираешься рассказать, где была и с кем?

Палестина и Сирия, 1905 год, апрель

Дорогой Натаниэль, – написала Мод, – я сегодня встретилась с удивительным человеком. Ему, должно быть, лет сто, если не больше. Он с гордостью показал мне руины базилики пятого века, в которой жил, а я не осмелилась спросить, сколько времени этот патриарх там провел и помнит ли кого-нибудь из ее строителей! Минутная слабость, но как легко ей поддаться, когда проводишь столько времени в компании собственных мыслей.

Она помедлила, чтобы потереть озябшие пальцы, отказывающиеся держать ручку. «Как твои дела? Как Африка?» Мод остановилась и положила вставочку[116]. Она могла строчить отцу послания, занимающие до пятнадцати страниц убористого текста, описывая все подробности своих занятий и все новое, что узнавала. Была готова без конца сочинять короткие письма Фрэнку и Джону, чтобы держать их в курсе событий, а также посылать открытки с добрыми пожеланиями их женам и детям. Но когда дело доходило до того, чтобы написать Натаниэлю, она с трудом подыскивала нужные слова. Поднялся ветер, от которого холщовые стенки палатки вздымались и опадали, создавая впечатление, будто та дышит. Маленькое зеркальце Мод раскачивалось на крючке, привинченном к центральному шесту, направляя свет масляной лампы то в один, то в другой угол. Ее верный помощник Гарун, приземистый, молчаливый палестинец, которого она наняла в Иерусалиме, застилал ее походную койку с армейской аккуратностью, так тщательно подтыкая одеяла, что иногда под них трудно было залезать, но в ту ночь она их разворошила и накинула на плечи, чтобы сесть за складной стол и начать писать. Воздух был студеный, сквозняк холодил щиколотки. Ступни замерзли, уши ныли, а на кончике носа то и дело появлялась капля, от которой ей было никак не избавиться, несмотря на прилагаемые усилия. «У вас хотя бы тепло. А у нас был сегодня град», – написала она. Они ехали под градом в течение часа, а тот жалил их руки, лица и заставлял измученных лошадей прижимать уши, пока, к вящему огорчению Мод, она не признала своего поражения и не укрылась под группой худосочных дубов, едва ли подходящих на роль убежища. Они потеряли три часа и потому разбили лагерь далеко от города Мхин[117], где собирались пополнить подходящие к концу запасы провизии. Завтрак предстоял скудный, а лошадям оставалось довольствоваться травой, которую они смогут найти ночью. Волосы Мод и теперь были слегка влажными, а голова совсем онемела. Она отложила в сторону вставочку и принялась дышать на сложенные в пригоршню ладони. Лагерь находился в расселине невысокой скалы, в которой тихонько завывал ветер. Эти звуки казались Мод самыми заунывными на свете. Девушка вслушивалась в них, пока ей не почудилось, будто она различает голоса. Ей казалось, она находится в миллионе миль от всех, кто ее знает и любит, в миллионе миль от дома. На секунду она пожелала, чтобы отец был рядом. А еще ей захотелось, чтобы рядом был Натаниэль, – он бы дрожал от стужи еще больше, чем она, поскольку всегда плохо переносил холод. Она могла бы подшутить над ним, обыграть его в нарды, и от этого ей стало бы веселее. «Путешествия, – это вам не одни забавы и развлечения, правда? – продолжила она. – Радости в них случаются не каждый день». Затем эта фраза показалась ей чересчур пораженческой, и она добавила:

Но в целом, конечно, нет другого занятия, которое нравилось бы мне больше. Отец написал тебе о моей книжке, в которой рассказывается о руинах сасанидских дворцов?[118] С момента публикации на нее было довольно много положительных рецензий, что радует, если принять во внимание трудности, связанные с ее написанием. Конечно, теперь, оглядываясь назад, я вижу, что могла бы написать ее глубже, подробнее и намного лучше, но – совершенству нет пределов, как сказал бы отец.

Она не упомянула о своей надежде, что хорошие отзывы приведут к увеличению продаж, а следовательно, к соответствующим авторским отчислениям. Но пока этого не произошло, ей предстояло написать отцу, чтобы попросить еще денег. Не то чтобы состояние дома Викери серьезно расстроилось от подобных трат. Она просто была немного смущена тем, что потеряла контроль над своими расходами. Мод пожалела, что у нее нет кружки горячего чая, которую можно было бы подержать в руках, чтобы согреть их, но Гарун и другие слуги уже спали, и ей не хотелось их будить.

Она представила себе Натаниэля – таким, каким в последний раз видела его девять месяцев назад на похоронах матери в Линдхерсте: понурым, в черном костюме с чужого плеча, который был ему слишком широк. Его одолжил ему Фрэнк, каждый год прибавлявший в весе. Натаниэль нес гроб вместе с отцом, Джоном, Фрэнсисом, сводным братом Антуанетты и еще одним дальним родственником, которого попросили быть шестым. Мод смотрела, как он выполняет эту обязанность с подобающей случаю торжественностью, в то время как сама она спрашивала себя, действительно ли смерть матери ее огорчила. В последний год жизни Антуанетта погрузилась в еще большую апатию. В июле она слегла с простудой и уже не встала. Ее болезнь не имела четких симптомов и не поддавалась диагностике. Пять врачей один за другим ставили ей самые разные диагнозы, от истерии до водянки и от анемии до злокачественной опухоли. Они перепробовали всевозможные средства, пытаясь ее вылечить, от пиявок и крепкого мясного бульона до настойки опия и ванн с вулканическими водами[119], но все без толку. Один из докторов, третий по счету, отвел Мод в сторонку, прежде чем от его услуг отказались, и произнес: «Мисс Викери, боюсь, ваша мать не поправится, если в ней не пробудится воля к жизни». Отец пришел в ярость, когда она ему об этом сказала. Мод было тяжелее всего смотреть на его страдания, связанные с болезнью жены. Лично ей казалось, что доктор не так уж не прав. Антуанетта лежала, обложенная кружевами и стегаными одеялами из гагачьего пуха. Мод казалось, мать сдувается, с каждым днем уходя все глубже и глубже в подушки, испуская запахи розовой воды, нашатыря и несвежего дыхания. Мод провела с ней многие месяцы, читала вслух, подавала нужные вещи, покорно составляла компанию. Необходимость отложить намеченные путешествия раздражала ее настолько, что она боялась сойти с ума и поэтому решила практиковать сознательное раздвоение личности. Она начала с того, что принялась читать романы и стихи, которые больше всего нравились Антуанетте. Однако больная выказывала так мало признаков удовольствия, что Мод в конце концов перешла к классикам и историческим сочинениям. Часто она начинала читать вслух, но спустя некоторое время обнаруживала, что переключилась на чтение про себя и понятия не имела, в какой момент это произошло. Но когда она виновато поднимала глаза на мать, то находила ее вперившей затуманенный взор в пространство. По всей видимости, той было все равно. Кожа Антуанетты становилась полупрозрачной, такой же бледной, как ее водянистые глаза. Руки безвольно лежали на одеяле, а нежно-розовые ногти походили на раковинки, истонченные приливом. Иногда, когда Мод открывала рот, намереваясь спросить, не нужно ли Антуанетте чего-нибудь, слова замирали на языке. Бóльшую часть времени мать и дочь проводили в молчании.

Именно Мод обнаружила, что Антуанетта умерла, тогда как служанка, вошедшая разжечь огонь в камине и раздвинуть шторы, решила, будто хозяйка еще спит. Но Мод, едва появившись в комнате больной и поморщившись от спертого воздуха, сразу все поняла. Что-то переменилось. Она не могла сказать, что именно. То ли у матери отсутствовало дыхание, которое Мод неосознанно замечала раньше, то ли все просто стало чересчур неподвижным, но девушка поняла сразу, что осталась в комнате единственным живым существом. Слова утреннего приветствия замерли у нее на губах, и Мод слегка помедлила, осмысляя происшедшее. Она чувствовала себя удивительно спокойной и отстраненной. Потом она подошла к затененной стороне кровати. Волосы Антуанетты разметались по подушке, несколько локонов прилипли ко лбу. Глаза были закрыты. Мод впервые заметила длину и красоту ее отливающих золотом ресниц на покрасневших веках. Она должна была собраться с мыслями перед тем, как выйти и рассказать о случившемся домочадцам, а также протелеграфировать отцу в Лондон. Стоя посреди комнаты, она выжидала, пока не появились приличествующие моменту ощущения печали и горя, сменившие наконец чувство облегчения, которого она стыдилась. Теперь все было как должно.

И когда она помогала оглушенному горем отцу организовывать похороны, ей опять пришлось изо всех сил сосредоточиться на приличествующих случаю чувствах, и только. Она была вынуждена подавлять волнение и радость в предвкушении встречи с Натаниэлем, который должен был приехать в Англию, узнав о несчастье. Фрэнк и Джон прибыли в Марш-Хаус первыми, с женами и маленькими детьми. Те, казалось, обожали свою тетю Мод и все время забирались на нее, хотя сама она совершенно не знала, как себя с ними вести. Она любила прикосновения их липких пухлых ручонок и теплых тел, когда они сидели у нее на коленях, и ей нравился исходящий от них сладкий запах. Эхо тикающих часов, изводившее Мод, когда она была маленькой, продолжало преследовать ее, и поэтому она любила слышать вопли ребятни, сотрясающие тихий Марш-Хаус, и тот характерный топот, который издают малыши, готовые в любую секунду упасть. А когда приехал Натаниэль, худой и усталый, с загорелым лицом и грязными ногтями, душа Мод ушла в пятки, да так, что ей едва удалось вымолвить приветствие. Он принял ее заикание за проявление горя и крепко обнял. Когда юноша снова уехал, буквально через несколько дней после похорон, Мод стала паковать вещи. Она очень не хотела оставлять отца одного, несмотря на его неоднократные заявления, что повзрослевшая дочь должна идти своей дорогой, но ей вдруг сделалось совершенно ясно, что оставаться в Марш-Хаусе без Натаниэля решительно невозможно. Лишь путешествия могли сделать ее жизнь выносимой.

Мод отложила незаконченное письмо Натаниэлю в надежде, что события следующего дня помогут заполнить пустые страницы, при этом она прекрасно сознавала, что никогда не сможет поведать в своем послании о том, что действительно важно. Простыни и одеяла были тяжелыми, но совсем не согревали. Из-за холода Мод несколько часов лежала без сна. В ее нынешнем путешествии выдалось много подобных ночей, и она знала, с какими мрачными мыслями и тяжелым настроением встанет на следующий день. Она привыкла бороться с унынием при помощи бодрящего кофе, а когда ее пробирал озноб, девушка спешивалась и быстро шла рядом с лошадью, пока кровь в жилах не начинала течь быстрей, согревая ее. В это время Гарун и другие слуги смотрели на нее хмуро. Они знали, что им не подобает сидеть, когда хозяйка идет, но и покидать седла им не хотелось.

В большинстве мест на Востоке, где она побывала, ее встречали со смесью вежливого почтения и недоумения. Эта иностранка была так мала ростом и так юна, но ездила одна во главе свиты, вполне подобающей высокопоставленному лицу. Некоторые местные шейхи проявляли подозрительность и не хотели ее принимать, считая шпионкой, но ей всегда удавалось склонить их на свою сторону, прибегнув к лести на безупречном арабском либо с помощью рекомендательных писем от британского консула, английского правительства или местных властей. Этими бумагами, оказывающими магическое действие, ее снабжали «нужные» друзья отца, как однажды иронически окрестил их Натаниэль. Тем не менее она понимала, что влияния ее отца недостаточно, чтобы поладить со всеми английскими чиновниками и местными властями: многие либо начинали противиться путешествиям Мод, либо недоумевали, узнав о ее желании их предпринять. Хорошо еще, что со смертью матери прекратились требования выйти замуж. Хоть одной темой для споров стало меньше.

На следующий день они приехали в Мхин, успев к ланчу. Пока слуги ходили на базар за провизией, она посетила губернатора. Ланч, которым тот угощал, оказался затяжным официальным мероприятием, церемонии и любезности во время которого значительно превосходили жирную баранину с пресным рисом, но встреча была необходима, чтобы получить разрешение на посещение руин древней Пальмиры[120] – конечной цели путешествия. При этом один из людей губернатора, по имени Хабиб, должен был ее сопровождать. Мод возмущало его присутствие, но с такими условиями властей часто приходилось мириться как с неизбежным злом. Когда снова пошел дождь, Хабиб с несчастным видом завернулся в одеяло, после чего начал изливать в ее адрес нескончаемый поток жалоб и оскорблений. Мод сразу догадалась: бедняга думал, будто она не понимает арабского. Девушка потихоньку улыбнулась, довольная собой. Недели, проведенные в пути, закалили ее – она страдала от холода и недосыпания, но ни разу не позволила слугам ощутить свое превосходство. Так что нежелательный спутник был ей даже на руку – она скорей умерла бы, чем дала этому человеку повод уличить ее в слабости.

– Думаю, наш милый Хабиб жалеет, что не остался дома в постели с женой, – заметила она Гаруну, который ехал рядом.

– А мне кажется, его жена должна быть довольна, что он здесь, с нами, – невозмутимо ответил Гарун, и Мод рассмеялась.

В конце дня, когда они спешились и разбили лагерь, она повернулась к Хабибу и медовым голосом осведомилась на безупречном арабском: «Надеюсь, сегодняшняя поездка доставила вам удовольствие?» Мод со злорадством наблюдала, как бедняга сперва пытался ей что-нибудь вежливо соврать и лишь потом, к вящему своему огорчению, осознал, что она прекрасно поняла, какие гадости он говорил про нее весь день. Мод ушла в свою палатку, чтобы с чувством удовлетворения выпить чашку чая, которую налил ей Гарун: она проучила Хабиба и показала, что недооценивать ее нельзя.

Когда они добрались до разрушенного города, то обнаружили, что он стоит на самом верху невысокой длинной гряды, склоны которой покрывает ковер крошечных цветов. Желтые и белые, они напомнили Мод о скором приходе теплых солнечных дней. Все сразу воспрянули духом. Даже Хабиб довольно потирал руки, как будто благополучному прибытию на это место все были обязаны ему одному. Мод провела там четыре дня, рисуя подробнейшие планы и карты, запечатлевая фасады руин и их расположение. Ее повар-ливанец воспользовался стоянкой, чтобы приготовить несколько вкуснейших блюд, для приготовления которых требовалось время.

Хабиб, забыв о правилах приличия, наваливался на еду, не считаясь с остальными. И накануне отъезда Мод перекинулась с Гаруном парой слов, после чего они спокойно свернули лагерь на два часа раньше, чем было объявлено, и отбыли еще до рассвета, не дожидаясь Хабиба. Тот нагнал их лишь поздним утром на взмыленной лошади, его багаж был уложен кое-как, а лицо перекошено от страха.

К полудню Мод дрожала, но не от холода. Дрожь, казалось, шла изнутри, отдаваясь в голове пульсирующей болью и слабостью во всем теле. Мод ехала молча, а потом, как только слуги поставили палатку, рухнула в постель и забылась тревожным сном. Гарун знал признаки болезни – у нее и раньше бывали лихорадка, насморк и короткие, бурные приступы дизентерии. Слуги дали ей возможность выспаться и стойко перенесли гнев госпожи, когда та наконец проснулась и увидела, что время близится к полудню. Она провела в седле весь остаток дня – Гарун не смог убедить ее сделать привал. Она ехала согнувшись, молча перенося страдания, не замечая ничего вокруг, ее сознание путалось, и лишь мысль о необходимости двигаться дальше не давала ей соскользнуть в забытье. Мод проспала весь второй день и на третий почувствовала себя намного лучше. Ее руки все еще дрожали, пока она ела суп, и Гарун с тревогой топтался возле. Его радость, когда она полностью поправилась, была искренней, и даже Хабиб, казалось, успокоился: его, по всей видимости, ждали бы неприятности, вздумай леди, находящаяся под его присмотром, умереть в одночасье. Когда они вернулись в британское консульство в Дамаске позже условленного срока, ее худоба и бледность были отмечены и стали поводом для множества восклицаний. Но Мод заявила, что всему виной приступ лихорадки, а не тяготы путешествия, которое, по ее словам, вовсе не было трудным.

Британский посол, по чистой случайности оказавшийся добрым другом Элиаса Викери, планировал ужин для членов английской диаспоры по случаю скорого отъезда Мод из Сирии. Она не была в Англии уже четыре месяца, и ей очень хотелось навестить отца, племянников и племянниц. Ей не терпелось сесть в кресло перед камином, наевшись жаркого из баранины, насладиться миром в душе и начать писать книгу о последнем путешествии, за которую издатель уже прислал скромный задаток. Эта тоска по дому всякий раз по возвращении опять сменялась желанием путешествовать. Иногда девушке казалось, что в ней живет неутолимая тоска и ее направленность зависит от того, где Мод находится и с кем.

По случаю ужина Мод надела лучшее платье из тех, что были у нее с собой, повязала вокруг шеи несколько ниток жемчуга, принадлежавших матери, и попросила одну из горничных помочь подколоть волосы. Когда обстоятельства позволяли, она предпочитала носить высокую прическу, чтобы прибавить себе несколько лишних дюймов роста. Туфли на каблуке, тесный корсет и шпильки, поддерживающие прическу, ужасно стесняли ее после свободных и практичных дорожных костюмов. Девушка изо всех сил старалась не ерзать на стуле и была рада, что ее шелковые перчатки скрывают сломанные ногти. Посол, высокий тощий человек с усами, похожими на сапожные щетки, так и сиял, глядя на Мод, когда сопровождал ее в гостиную.

– В чем дело, сэр Артур? – спросила она. – Вы похожи на кота, добравшегося до сметаны!

Мод выработала особую манеру общения с мужчинами. Ее тон всегда был доверительным – хотя на самом деле она редко питала доверие к собеседникам, – с оттенком веселой иронии, которая, как она надеялась, не перейдет со временем в озлобленность. Эта манера возникла в результате того, что с ней часто разговаривали свысока, поскольку она женщина, и в придачу женщина миниатюрная и хрупкая. Подобный тон способен был осадить собеседника, решившего снизойти до нее, но сэр Артур Саймондсбери, к досаде Мод, совсем не обращал внимания на ее ироничные реплики, а относился к ней с теплотой и добродушием, словно крестный отец. Он похлопал рукой по ее локтю и засиял еще больше.

– Все дело в одной моей маленькой затее, которую удалось осуществить этим вечером, – довольно произнес посол.

– А не входит ли в ваши намерения рассказать мне, в чем она заключается? – спросила Мод с легким раздражением, которое улетучилось, едва она увидела у дальней стены гостиной Натаниэля, в безупречном черном галстуке и с бокалом шампанского. Сэр Артур снова похлопал ее по руке перед тем, как убрать свой локоть и отпустить спутницу на свободу.

– Ступайте, моя дорогая, – сказал он. – Позже у вас еще будет возможность поблагодарить меня за мудрое решение пригласить сюда этого молодого человека!

Мод уставилась на своего Натаниэля, позабыв о приличиях. Он очень похудел с той поры, когда она видела его в последний раз. Щеки ввалились, пиджак свободно свисал с костлявых плеч. Прилив радости и смятения заставил ее покраснеть, но радость встречи была омрачена опасениями за его здоровье.

– Господи, что с тобой случилось, Натан? Ты выглядишь ужасно! – произнесла Мод вместо приветствия и сама пришла в ужас оттого, как фальшиво и бесцеремонно прозвучали слова, не имеющие ничего общего с ее истинными чувствами.

Молодой человек криво ухмыльнулся, взглянув на нее, и наклонился, чтобы поцеловать Мод в щеку.

– Дорогая, в твоем присутствии всегда чувствуешь себя намного лучше, – сказал он. – Я заболел малярией. Вот невезение, правда? Мне сказали, это навсегда. Будет приходить и уходить, когда ей захочется. Говорят, ничего не остается, как только терпеть. Но со временем приступы должны сделаться менее частыми.

– О Натан! Как тебя угораздило! Неужели ты не мог выбрать чего-нибудь полегче, вроде болотной лихорадки, которую подхватила я? – затараторила Мод, чтобы скрыть панику при мысли о том, что Натаниэль может умереть.

– Ну что мне ответить на это? – отозвался Натаниэль. – Ты всегда была у нас самой крепкой.

– Я очень удивилась, увидев тебя здесь. Хотя, конечно, мне ужасно приятно. Я думала, ты в Африке. Вообще-то, я только что отправила тебе письмо. Сейчас расскажу все, что в нем написано, и оно, когда тебя найдет, станет самым скучным посланием в мире, хотя мне потребовалось несколько часов, чтобы его написать.

– Я все равно с удовольствием его прочту. Мне всегда нравится читать твои письма.

– Правда?

Она отвела взгляд и оглянулась вокруг, смущенная собственным глупым вопросом.

– Начальство настаивало на том, чтобы отправить меня в какое-нибудь прохладное место для поправки здоровья. Мне предложили Англию, я выбрал Сирию. Хотел улизнуть в пустыню прежде, чем вынужден буду вернуться, и, конечно, надеялся, что застану здесь тебя. Давай-ка бери бокал и рассказывай. Сгораю от нетерпения услышать о твоих приключениях.

Мод поведала ему обо всем, что увидела, сделала и узнала. Он слушал внимательно, а потом в свою очередь рассказал о пустынях, которые пересек в Африке, и о встречах с арабами из суданских племен. Его путешествия финансировала Политическая служба, которая желала получить сведения об источниках воды, плодородии почв, вредителях и грибках.

– Им до смерти хотелось узнать все о перелетной саранче. Их интересовало, откуда летят стаи и где они размножаются. Понимаешь, эти насекомые появляются буквально ниоткуда. Причем в огромнейших количествах, – проговорил он.

– И тебе ничего не удалось выяснить?

– Пока нет. Поэтому меня хотят послать еще дальше, в Аравию. – Натаниэль улыбнулся, говоря это, и Мод уставилась на него в изумлении:

– Но именно туда я планировала отправиться в следующий раз!

Повисла долгая пауза, во время которой взвешивались возможные последствия этого не высказанного до конца предложения.

– Нам будет сложно путешествовать вместе, учитывая, что я отправлюсь в путь по служебным делам и мне придется докладывать буквально обо всем, – произнес наконец Натаниэль.

– Но это не так уж и невозможно, – заметила Мод.

Она постаралась, чтобы голос звучал ровно, но ей трудно было скрыть нарастающее волнение. Хотелось вскочить и обнять Натана. Хотелось встряхнуть его и заставить пообещать, что они снова отправятся в путешествие вместе, впервые после Египта, после того, как они решили взобраться на одну и ту же скалу, после того, как они в благоговейном молчании смотрели на один и тот же восход. – Я думала о том, чтобы начать экспедицию на западе, возможно в Джидде[121], и отправиться на юг по Ладанному пути[122], чтобы посмотреть, не смогу ли я найти какие-нибудь Сабейские руины[123] на пути в Мариб[124]. Там нас ждет множество открытий. Мне нужно будет заручиться расположением одной важной местной шишки, а также нанять местных слуг и проводников… Поездка в Аравию окажется слишком далекой для моего дорогого Гаруна. Хотя, пожалуй, и нет. Он всегда говорил, что готов служить мне везде…

– Ну а мне придется ждать, чтобы выяснить, где и когда я смогу начать путешествие, – произнес Натаниэль несколько натянутым тоном. – Все обстоит по-другому, когда приходится зарабатывать себе на пропитание. – Почувствовав укор, Мод на некоторое время замолчала. Когда-то много лет назад она сказала Натаниэлю, что возьмет на себя его расходы, если тот согласится сопровождать ее в путешествиях. Она помнила резкий отказ и то, как побелели его губы. Тогда Натаниэль заявил, что не входит в число ее слуг и больше не нуждается в поддержке семьи Викери. Так что она проявила осторожность и не сделала повторного предложения. Она знала, что сможет оплатить его издержки без тени превосходства или притязаний на право собственности. В конце концов, она не сделала ничего, чтобы заработать или заслужить эти деньги. Но ей казалось, что Натаниэль ни за что не согласится быть на содержании, в этом и крылось главное препятствие. Он сделал длинный глоток шампанского, улыбнулся и подтолкнул ее локтем. – Не смотри так мрачно, Мод. Ты там побываешь, и я когда-нибудь тоже, – сказал он.

– Да. Но давай попробуем отправиться туда вместе, ладно? Просто имей это в виду. Держи меня в курсе твоих планов, когда они станут более определенными.

– Я думал, ты любишь странствовать в одиночку? Этакий пионер-первопроходец, которому не нужна ничья компания, даже собственного горячо любимого отца?

– Я не хочу путешествовать ни с кем, кроме тебя, – сказала она, прежде чем успела прикусить язык, и снова покраснела.

Натаниэль улыбнулся:

– Дорогая Мод, мы еще поездим вместе. Просто наша дорога не будет слишком прямой. – На мгновение он посмотрел вдаль. – Как ты? Я имею в виду, после смерти Антуанетты?

– О, нормально. Насколько это возможно в данных обстоятельствах, – проговорила девушка, смущенная этим вопросом. Мод давно пришла к выводу, что преобладающим чувством матери к ней было полное безразличие. – Во всяком случае, я не скучаю по ее письмам два раза в месяц с проклятиями и призывами вернуться в Англию и выйти замуж. Как будто это единственный способ устроить жизнь.

– Значит, ты по-прежнему не хочешь этого делать? Выходить замуж, я имею в виду. Никогда?

Мод сделала глоток шампанского, чтобы выиграть время, потому что ее сердце затрепетало, как бьющаяся в панике птица, едва слово замуж слетело с его губ. На какой-то драгоценный, прекрасный миг ей показалось, что он прощупывает ее намерения, имея в виду когда-нибудь в будущем сделать предложение. В горле у Мод стало так сухо, что шампанское обожгло его и она закашлялась. Девушка не посмела взглянуть на стоящего перед ней Натаниэля и вместо этого посмотрела на ободок бокала, а потом сняла с него воображаемую пылинку. Мод знала, чего ей хочется больше всего на свете. Ей хотелось принадлежать ему. Хотелось, чтобы у них родились дети, хотя она прекрасно понимала, какие ограничения наложит на нее семейная жизнь. Если бы он женился, ее часть состояния Викери перешла бы к нему, и все его финансовые затруднения остались бы в прошлом. Ей хотелось, чтобы он подумал и об этом, если не существовало иного способа повести его к алтарю.

– О, я не знаю, – проговорила Мод, и, к изумлению притворщицы, голос прозвучал спокойно, как будто она сказала это невзначай. – Я не слишком задумываюсь об этом. Пожалуй, мне трудно представить себе, какой человек захотел бы взять меня в жены.

– Глупости. Любой почел бы это за честь, – возразил Натаниэль. – Ты смелая, умная, верная и всегда честна. – Он хмуро посмотрел на свой бокал, и Мод обратила внимание, что Натаниэль не назвал ее красивой.

– Ты очень добр, – произнесла она, – однако я сомневаюсь, что многие мужчины сочтут ум или смелость добродетелями, желательными для жены.

– Ну а ты их одурачь, – предложил Натаниэль.

Мод снова отвела взгляд, чтобы скрыть смущение.

Непрошеные слова старая дева пришли ей на ум. Это был кошмар ее матери, хотя Мод исполнилось лишь двадцать три года, когда та умерла. Возможно, Антуанетта интуитивно почуяла правду: если ее дочь не заполучит Натаниэля Эллиота, она не захочет никого другого. Мод представила себе старость. Она станет старой девой, тетушкой, которую покорно и неохотно будут посещать племянницы и племянники. Представила себе пустой дом и тиканье часов, от которого не сможет избавиться. Но лучше это, решила она, чем оказаться в ловушке в доме у нелюбимого мужа, в обычном браке, в оковах респектабельности. Лучше жить, путешествуя в одиночестве, чем жить, не путешествуя вообще. Но лучше всего путешествовать с Натаниэлем. В тот вечер, в далекой от дома гостиной, она позволила себе надеяться. Ведь он проделал долгий путь, чтобы ее увидеть. Сердце заколотилось так сильно, что казалось, она могла его слышать. Мод подняла глаза на Натаниэля и улыбнулась.

– А ты, Натан, хотел бы иметь жену и дом, полный детей? – спросила она игриво.

Натаниэль пожал плечами:

– Да, пожалуй, хотел бы. Собственно… знаешь, я затем и приехал, чтобы сказать тебе лично. Видишь ли, я обручился с самой прекрасной девушкой. Ее зовут Фэй Марч, мы встретились в Каире…

Его голос становился все тише, пока совсем не умолк, и, даже несмотря на испытанное ею потрясение, Мод поняла, что он знал – он знал о ее чувствах к нему и о том, как отзовется в ее душе подобная новость. Но она не могла понять, почему он думал, что о помолвке требовалось сообщить лично. Если бы он уведомил о своей предстоящей женитьбе в письме, она, по крайней мере, могла бы закричать от боли где-нибудь среди диких скал, вдали от посторонних глаз. А вместо этого ей приходилось вести себя чинно, как подобает на торжественном обеде, выслушивая множество вопросов и ответов о Фэй Марч. Происходившее рождало у Мод ощущение, будто весть о женитьбе Натаниэля пробила у нее в груди большую кровавую рану.

В ту ночь, когда сон наконец пришел, Мод приснилась пустыня. Наступила полная тишина, время замедлилось, далекое прошлое и будущее оказались в пределах досягаемости, а сама она стала свободна. Ей приснилось спокойствие, которое не способны нарушить ни одиночество, ни любовь, ни рваная рана в груди. Она проснулась в слезах, потому что жизнь без всего этого вдруг стала нестерпимой. Впервые ей показалось невыносимым находиться рядом с Натаниэлем. Ей так хотелось уехать подальше от него. Надеясь, что боль успокоится, когда она вернется домой, Мод села на пароход, идущий из Хайфы[125] в Саутгемптон[126], на неделю раньше, чем собиралась, забилась в каюту, а потом немедленно отправилась в Марш-Хаус – лишь для того, чтобы сразу обнаружить свою ошибку. Она не обрела душевного мира и в отчем доме, вдали от Натаниэля. Там не было ничего, что облегчило бы страдания. «Мод сильней, чем вы двое». Она помнила, как когда-то давным-давно отец сказал эти слова ее братьям. Мод попыталась вспомнить, каково это – быть сильной, но ощутила лишь слабость, ненужность и боль. Ничто, даже явное огорчение отца, не могло удержать ее в Марш-Хаусе, полном воспоминаний о Натаниэле Эллиоте. Там продолжали тикать часы, словно говоря, что ее опять обошли, что она останется одна навсегда. Мод провела дома всего неделю, а потом уехала в Константинополь, где сняла номер в отеле и собралась писать книгу. Девушка почувствовала, что должна остановиться в таком месте, где ни она, ни Натаниэль не бывали раньше, – в месте, с которым не связано никаких воспоминаний. Мод часто приглашали отобедать в консульстве, а также в домах других экспатов[127]. Она завела нескольких друзей, хотя женщины, как правило, находили ее слишком прямой и чересчур откровенной. Марк Уиттингтон, старший сын британского судоходного магната, казалось, ловил каждое ее слово, робел, заговаривая с ней, и постоянно засыпал вопросами. На первых порах она была озадачена, пока его сестра однажды не отпустила по этому поводу замечание, после которого щеки Марка вспыхнули. Несмотря на ее богатство, молодые люди еще никогда не ухаживали за Мод. Она была слишком резкой, маленькой и неказистой. Марк был на год моложе, изучал культуру Византийской империи и в данный момент занимался тем, что писал ее историю. Молодой человек выглядел не слишком высоким и не слишком энергичным – он был, как отзывался о таких людях Элиас Викери, сущий кисель. Но он казался умным, добрым, уравновешенным, был готов путешествовать с ней или отпустить странствовать в одиночку – по сути, соглашался на все, лишь бы она вышла за него замуж. Мод пыталась убедить себя согласиться. Более подходящую партию найти было трудно. Он был богат, и он ее обожал. Элиас писал, что мать одобрила бы этот брак, тем самым исподволь намекая, что и сам придерживается того же мнения. В глубине души Элиас Викери полагал, что все женщины должны выходить замуж. Но Мод обратила внимание, как в ней что-то замирает в ответ на проявление чувств молодого человека. И поняла, что медленно и верно потушит в нем искру счастья, – та канет в пустоту, царящую внутри ее, и не найдет там живого отклика, чтобы затеплиться вновь. Она отказала ему довольно резко, из-за чувства разочарования как в нем, так и в себе. Марк задрожал, когда понял, что она не оставляет ему надежды, но глаза остались сухими, и Мод нашла его выдержку достойной похвалы. Ее собственная воля к тому времени закалилась как сталь, и она уважала ее в других людях. «Марк очарователен, – писала она отцу. – Но в прочих отношениях слишком похож на меня».

Вскоре она уехала из Константинополя, сняв квартиру в Риме, где комары чуть не съели ее заживо, но зато из окон открывался вид на Форум. Она горевала о доме – об абстрактной идее дома, об уюте и радостях, с которыми тот некогда был связан. В какой-то момент, оставшийся для нее незамеченным, Натаниэль стал ее домом, а поскольку она не могла быть с ним, то превратилась в особу без гражданства, без родины, без дальнейшей судьбы. Ей некуда было ехать, нечем заняться, негде обрести душевный покой. Вот и приходилось переезжать с места на место, продолжать путешествовать, оставляя позади свои неурядицы, посещая все новые и новые уголки мира – уголки, лишенные воспоминаний. Она вскоре начала понимать, что занималась именно этим с тех самых пор, как покинула Оксфорд. Не гонялась за Натаниэлем, не убегала от него. Просто странствовала – постоянно, бездумно, ибо это было единственное, что она могла делать.

Маскат, 1958 год, декабрь

После поездки в лагерь нефтяников Джоан испытывала мучительное нетерпение. Как будто от нее требовалось нечто очень важное, а она не успевала этого сделать. Отчасти это было связано с полетом – с толчком при отрыве от взлетной полосы и последующим подъемом, с землей, сперва быстро бегущей назад, а затем уходящей вниз, отчего все становилось крошечным и незначительным. Отчасти – с воспоминанием о пустыне и о том, как она стояла на самом ее краю, глядя в сторону дюн, которые не могла видеть, и чувствовала то же самое: бросок, подъем, чудесную отрешенность от всего земного. И еще это было связано с поцелуем Чарли, так сильно отличавшемся от ласк Рори. У нее душа уходила в пятки, когда она о нем думала, причем непонятно почему – то ли она боялась совершить предательство, то ли это была страсть. Джоан хотела было упросить Питера Сойера снова взять ее в Фахуд, но понимала, что их полет был разовой платой за одолжение Чарли. Джоан знала, что нужно принять какое-то решение, но оно мучительно зависало в воздухе, где-то за пределами досягаемости.

Джоан пришлось рассказать Рори о поездке в лагерь нефтяников, сведя при этом подробности к минимуму и взяв с него обещание ничего не говорить Гибсонам. С тех пор он стал с нею холоден, и едва ли не каждое сказанное им слово содержало едва уловимый упрек. Он на каждом шагу заставлял ее ощущать себя виноватой, и Джоан чувствовала, как от подобной несправедливости в ней медленно закипает гнев. В конце концов, Рори делал вещи и похуже. Его ложь была значительней, чем ее. На второй день после возвращения из пустыни пришла записка от Чарли. Молодой слуга, Амит, принес ее на галерею, где она пила кофе с Рори, и, развернув листок, Джоан увидела в глазах своего жениха любопытство. У нее тут же возникло чувство вины, которое она попыталась скрыть, сказав себе, что смешно так волноваться из-за одного-единственного поцелуя. «Извини, что не успел попрощаться утром. Жаль, что ты так поспешно убежала в ночь, хотя это получилось очень эффектно. Прости, что послужил тому причиной. Ч. Э.». Она прочитала записку дважды, а потом скрутила в трубочку.

– От кого? – спросил Рори.

Джоан поколебалась, а потом все же решила не врать.

– От Чарли Эллиота.

– Вот как? Он что, подстроил тебе очередное незаконное путешествие? – раздраженно спросил Рори.

– Нет, – ответила Джоан так спокойно, как только сумела, и поняла, что все-таки боится. Боится, что Рори узнает о произошедшем между нею и Чарли, что разразится буря. До нее вдруг дошло: одно дело – тайком посетить Джалали или даже далекий Фахуд, для этого достаточно найти в себе мужество нарушить существующие правила, но совсем другое – найти в себе силы переменить жизнь. Сделать это она была не готова.

– Он что, влюблен в тебя или как? – продолжил Рори, хмурясь.

– Если да, то какое это имеет значение? – ответила Джоан, и Рори не нашелся что ответить.

– Ты не должна была ехать без меня. Или хотя бы сказала, что улетаешь, – произнес он упрямо через какое-то время. – Вдруг что-нибудь случилось бы? Нам нельзя иметь секретов друг от друга, Джоан.

Его голос звучал так безапелляционно и он был настолько убежден в своей правоте, что Джоан ринулась в бой, закусив удила.

– Вот как, Рори? Совсем никаких секретов? – парировала она.

Вопрос или, возможно, тон, которым он был задан, заставил ее жениха замолчать.

В таком настроении они пребывали и во время обеда, так что молчание между ними заметил даже Роберт.

– Итак, каковы ваши планы на Рождество? – спросил он наконец, и Джоан восприняла его слова как тонкий намек на то, что им пора покинуть Маскат и возвратиться домой.

Она замешкалась, и Рори ответил за двоих, рассказав о предстоящем рождественском ланче с Олив и Хиббертсами, их соседями, а также о намерении провести Новый год с его родителями в съемном коттедже в Уэльсе. Джоан слушала с недоумением, хорошо зная, что ничего этого не будет. В то же время она понятия не имела, как воспрепятствовать претворению этих планов в жизнь и что должно случиться вместо намеченного. Она сидела молча, ощущая сухость во рту. Это было похоже на однажды виденный ею оптический опыт, когда в какой-то миг вместо вазы предстали два лица. У нее возникло тревожное чувство, что ее обманули, вернее, что она обманывает саму себя и делает это в течение многих лет. Скрывать то, что она знала, становилось все труднее и труднее. Случившееся росло, ширилось и становилось слишком большим, чтобы держать его в себе. Она выбросила записку Чарли, скомкав ее в бумажный шарик, но позже достала из мусорной корзины, разгладила и спрятала в страницах своего экземпляра «Избранных писем Мод В. Викери».

После обеда Джоан, возвращаясь из ванной комнаты, услышала, как Рори и Роберт тихо о чем-то разговаривают.

– Думаю, она просто очень беспокоится о Даниэле, – проговорил Рори.

Джоан остановилась у двери и стала слушать.

– Да-да, конечно, – отозвался Роберт. – Это должно быть для нее так тяжело, тем более после смерти отца. Он ведь был светом в ее окошке.

– Да, знаю. Случившееся сильно на нее повлияло. Думаю, гораздо сильней, чем она показывает. Так что, надеюсь, вы простите ее, если она порой кажется… недовольной.

При этих словах Джоан вскипела от возмущения.

– Право, Рори, я знаю Джоан с младенчества и готов простить ей практически все, причем без подсказки с твоей стороны.

Роберт произнес это добродушным тоном, но упрек был ясен. Джоан захотелось обнять его, а потом ей стало грустно. Ведь она действительно беспокоилась о Даниэле. Отца ей вправду недоставало, но не хватало и Рори тоже. Она грустила по тому, какие чувства он заставлял ее испытывать и к себе, и к нему. Всего две недели назад она ни за что не стала бы подслушивать в коридоре и не обрадовалась бы, услышав, как дядя Бобби его одернул. Она пошла спать, не заглянув к ним. Рори и ее жизнь настолько переплелись, что она не знала, как отделить одно от другого. Если бы что-то произошло между ними, поменялось бы все. При одной этой мысли земля начинала уходить из-под ног. Она вспомнила разбомбленный коттедж, который видела во время войны. Одна стена здания была срезана как ножом, открыта всем взорам, и то, что раньше казалось жителям крепким, неприступным убежищем, теперь больше походило на кукольный домик, сделанный из бумаги, фольги и глины.

Джоан хотелось поговорить с Мод так же сильно, как вновь посетить Салима. Когда Абдулла открыл дверь, лицо старика приняло странный вид, словно тот почувствовал облегчение.

– Мэм-сагиб, – сказал он, наклонив голову. – В последние дни нам не хватало ваших визитов.

– Здравствуй, Абдулла. Как дела? – спросила она, но Абдулла не потрудился ответить, а Джоан больше не удивлялась, что старик говорит лишь тогда, когда считает нужным.

Едва Джоан появилась наверху, газель ушла в дальний конец комнаты, а Мод очнулась от дремы и откашлялась.

– Ну вот и славно. Куда вы запропастились? – осведомилась она без обиняков, моргая подслеповатыми глазами.

– Я заходила, но Абдулла меня не впустил. А потом я уехала в небольшое путешествие, – объяснила Джоан, улыбаясь при мысли о том, какую невероятную новость сейчас выложит.

Мод пару секунд внимательно смотрела на нее.

– Путешествие? Что произошло? Вы изменились.

– Ничего не произошло. Просто я побывала в пустыне, мисс Викери, – улыбнулась Джоан. – Правда, лишь на самом ее краю. В лагере нефтяников рядом с Фахудом.

– Вы ездили вглубь страны? – спросила Мод. Джоан приготовилась выдержать ее натиск, но увидела в глазах старой женщины слезы зависти. Мод глубоко вздохнула. – И как там? – спросила она.

– Там восхитительно!

Джоан подошла, встала на колени рядом с креслом Мод и взяла ее за руку. Та кивнула. Ее лицо светилось пониманием.

– Да. Хорошо, – сказала она. – А теперь?

– А теперь… теперь я больше всего хочу побывать там еще раз, – призналась Джоан. – Это было похоже на историю, которая оборвалась на полуслове. А я чувствую, что должна выслушать ее до самого конца.

– Да, знаю. Видите ли, это история, которая никогда не заканчивается. Вот так-то, – проговорила Мод. – Я же сказала, что у вас необычный взгляд. Это значительней, чем все остальное, понимаете? Больше, чем любое другое событие, которое могло произойти.

– Да, и я так думаю. Во всяком случае, значительней многого. И мне хочется, чтобы оно длилось вечно, – с тоской отозвалась Джоан.

Мод снова откашлялась и пристально посмотрела на девушку:

– Да, я знаю, направление ваших мыслей именно таково. Но поверьте, все обстоит иначе. Вы не можете взять в пустыню все свои беды. Увы, они будут ждать вашего возвращения.

Джоан уставилась на собеседницу, гадая, что та о ней знает.

– Что… что вы знаете о моих бедах, мисс Викери? – спросила она.

Мод на мгновение плотно сжала губы, словно старательно подыскивая слова.

– Ну, мне кажется совершенно ясным, что вы обручены совсем не с тем человеком, какой вам нужен, – ответила Мод.

Джоан затаила дыхание, потому что ее мысли, будучи высказаны вслух, превратились в реальность, которую теперь нельзя было игнорировать. Слезы застилали ей глаза, лицо горело. Она опустила взгляд и не смогла поднять его снова.

– Вы видели его только один раз и все поняли? – спросила она.

– Я увидела это в вас, глупая девочка, а не в нем. В чем дело? Вы не любите его? Он не любит вас?

– Я действительно любила его… и, наверное, до сих пор люблю. Думаю, он также любит меня. Просто… просто мне кажется, что он любит моего брата больше. Да, я думаю, Даниэля он любит сильней.

Произнеся это, Джоан испытала почти облегчение, хотя сказанное лишь заострило проблему и отчетливо показало: в жизни нужно что-то менять.

Мод крякнула и на секунду задумалась.

– Все ясно, – сказала она наконец. – Понимаете, я знала несколько браков, которые оказались вполне успешными, несмотря на то что муж, а иногда и жена были, так сказать, извращенцами, прошу простить мне такое слово. – (Джоан посмотрела на нее в изумлении.) – Это, как правило, освобождает обе стороны от обязательств и позволяет делать что заблагорассудится и с кем заблагорассудится. Но в таких случаях, как я понимаю, и жених, и невеста должны быть в курсе происходящего, прежде чем, образно говоря, идти к алтарю. А у вас, насколько мне известно, все обстоит совсем не так?

– Да, не так, – только и сумела сказать потрясенная Джоан.

– Не так. А ваш брат… он разделяет чувства Рори?

– Я… не знаю. – Джоан представила себе поцелуй, который видела. В нем были страсть, влечение. Мысль о нем странным образом переплелась с воспоминанием о том, как Чарли сжал ее в объятиях и поцеловал. – Думаю, да. Похоже, что разделяет.

– А вы любите брата и не хотели бы от него отдалиться?

– Отдалиться? Нет! Никогда! – Это Джоан даже не брала в расчет. Она думала лишь о происходящем между ней и Рори, а не о своих отношениях с Даниэлем. Она расплакалась еще сильней. Голова раскалывалась. Девушка понятия не имела, где сейчас Даниэль и когда она снова его увидит.

– Тогда вы и вправду находитесь в затруднительном положении, – произнесла Мод спокойно. – Но первым делом перестаньте хныкать. Это, знаете ли, ничем не поможет. Если начнешь себя жалеть, дело кончено. Вопрос в том, чтó вы готовы терпеть и что делать с тем, чего вы терпеть не можете. – (Джоан не знала ответов ни на один из этих вопросов, а потому промолчала. Самообладание вернулось к ней не сразу, но еще раньше, чем это произошло, Мод ухватила ее за руку и пристально посмотрела в глаза. Ее взгляд был воинственным, беспощадным, и Джоан почувствовала себя добычей, которую выслеживает хищная птица.) – Вспомните о пустыне, – продолжила Мод. – Вообразите ее размеры, представьте ее неподвижность и… – Мод осеклась и посмотрела куда-то сквозь Джоан, словно прямо за ней увидела дорогу, ведущую к дюнам. Только тут Джоан поняла, где блуждает ум Мод, когда та взволнована и ей нужно ускользнуть от реальности. Джоан попробовала проделать это в своем воображении. И хотя это ей не вполне удалось, слезы высохли. – Расскажите, как вы умудрились туда попасть. Откройте мне все, – потребовала Мод, после чего Джоан сделала глубокий вдох и рассказала про утренний полет в лагерь нефтяников с его стерильными домиками и разнообразным меню, а также о звездах и о том, как ветер дул в сторону заката. Мод внимательно слушала. – Знаете, султан посетил тот лагерь три года назад, – сказала наконец она. – Саид заехал туда по пути в Низву, где собирался отметить очередную липовую победу над последователями имама. Вереница ревущих грузовиков, тянущаяся через пустыню. Можете себе такое представить? Если они найдут нефть, этот край никогда не будет прежним. Появятся дороги, новые города, летающие туда и сюда самолеты, повсюду будут сновать автомашины, приедут иностранцы. С пустыней будет покончено. Ее уничтожат, и она тихо умрет.

Джоан покачала головой:

– Пока бурение ничего не дало. И пустыня очень велика. Они с ней никогда не справятся.

– Даже великие вещи можно постепенно свести на нет. Как вы думаете, откуда взялся весь этот песок?

– Знаю, но, когда я там была, все показалось мне таким маленьким. И лагерь, и армия, и повстанцы, вообще все.

– А вы поедете снова? Этот парень из нефтяной компании возьмет вас туда еще раз?

– Сомневаюсь. Он поступил так лишь потому, что капитан Эллиот некогда сделал ему одолжение. Все это устроил Чарли. Для меня, – проговорила она, сморкаясь. Мод на некоторое время притихла, и ее руки так сильно вцепились в подлокотники кресла, словно она собиралась из него подняться. – Мисс Викери, в чем дело? – спросила Джоан.

Мод нахмурилась:

– Чарльз Эллиот вовсе не решение всех ваших проблем, Джоан. Надеюсь, вы это понимаете.

– Почему нет? Я знаю, он бабник, я это и сама поняла. Но он вроде не так плох…

– Все они неплохи. Это такой народ…

– Знаю, он кажется самовлюбленным и ведет себя так, словно ему необходимо постоянно купаться во всеобщем внимании, но я думаю, это отчасти позерство. Возможно, всему виной то, что он был младшим ребенком в многодетной семье… Но я уверена, за этим стоит нечто большее. Я уловила проблески его истинной натуры, за этим его… амплуа.

– Не будьте такой глупой, – сказала Мод. В глазах Джоан появилось выражение обиды, ей явно хотелось возразить. – Значит, вы увидели в нем проблески душевности? Проблески высокого духа? Поймите, это лишь часть его умения нравиться. Я знаю. Просто он сразу понял, как легче запудрить вам мозги. Это такой тип мужчин… Они приспосабливаются. Они всегда найдут способ привлечь к себе, а как только это удастся, будут делать что захотят. Попомните мои слова.

– Уверена, этого не может быть… он не кажется…

– Ну разумеется, он не кажется! Что ж, вы большая девочка. Идите вперед и наделайте собственных ошибок. Какой смысл слушать старуху, которая уже успела на все это насмотреться, – проговорила Мод категорическим тоном.

Джоан вспомнила, как Чарли схватил ее, как держал. Это был украденный поцелуй, поцелуй из засады. Не взял ли он попросту то, что хотел? Она почувствовала себя глупо из-за того, что хранила его записку, точно школьница.

– Мисс Викери, отчего вы так ненавидите его отца? Почему вы поссорились? Что вам сделал Натаниэль Эллиот?

– Узнаете, когда придет время. Как и все остальные.

Мод обхватила руками колени так, что костяшки пальцев побелели от напряжения.

– Что вы имеете в виду? – спросила Джоан, но Мод ничего не ответила. Ее морщинистые губы оставались плотно сжатыми.

Абдулла принес чай, и Джоан встала. Ее ноги затекли – так долго она просидела на коленях. Слуга прогнал газель в другую комнату и бросил на Мод один-единственный быстрый взгляд. Мод сердито вздохнула.

– Хорошо, все в порядке, Абдулла! Я не забыла, – проворчала она. Слуга грациозно наклонил голову и вышел из комнаты. – Джоан, дорогая, налейте чая, – проговорила Мод.

Джоан выполнила просьбу и передала чашку. Она устала от мыслей, и голова все еще болела после слез. Девушка поправила волосы, одернула блузку и достала носовой платок, чтобы высморкаться.

– Чтó вы не забыли, мисс Викери? – спросила она.

– Попросить вас навестить сегодня Салима, – сказала Мод, спокойно прихлебывая чай. – Схóдите?

Джоан поставила чашку на подоконник и опустилась рядом с ним на колени, глядя на крыши Маската, протянувшиеся до самых окружающих город скал, и на играющие на поверхности моря солнечные блики. На расстоянии Джалали был почти красив. Особенно его украшали вьющиеся над ним чайки. Но когда Джоан представила себе, что это стервятники, кружащие над умирающими и мертвецами, иллюзия красоты исчезла.

– Конечно схожу, – отозвалась она. Мод кивнула и одарила ее мимолетной улыбкой. Джоан снова принялась смотреть в окно. – Брак должен был оказаться моим самым значительным приключением, – сказала она тихо, почти про себя. – Стать женой, потом матерью. Таким мне виделся следующий шаг, гигантский скачок в будущее. А теперь я чувствую, что мне больше некуда поставить ногу.

– Брак должен был стать твоим приключением? – скептически отозвалась Мод.

Джоан оглянулась на нее, и пожилая леди поставила чашку на сундук.

– Знаете, Джоан, не обязательно играть картами, которые тебе выпали. Можно взять прикуп. Вы могли потратить наследство на то, чтобы купить маленький домик, на который вы, по вашим же словам, копите деньги. Или сыграть свадьбу. Вы это сделали? Нет. Вы решили истратить все на поездку в страну, о которой большинство людей никогда не слышали. Не говорит ли вам это о чем-то?

– Ну, я не знаю. Если говорит, то о чем?

– Например, о том, что в глубине души вы желаете чего-то иного. Большего. – Мод посмотрела на Джоан и вздернула бровь. – Возможно, это ваш шанс пережить настоящие приключения, а? На мою долю выпало много горя. Я… я позволила забрать у меня мой старый дом. Стала ли я хандрить? Нет. Я путешествовала. Я сошла с пути, который, по всеобщему мнению, должна была выбрать, и отправилась туда, где никто не бывал прежде. Я построила себе новый дом. – Она взяла чай и обмакнула в него печенье. – Поэтому вам нужно задать себе вопрос: если вы не хотите выходить замуж за Рори, чего вы желаете вместо этого?

Джоан встала и повернулась к Мод. Она пыталась ответить на этот вопрос в течение нескольких дней, но только теперь ответ показался ей совершенно ясным.

– Я хочу в горы, – объявила Джоан. – На Джебель-Ахдар. Я хочу стоять на плато и знать, что до меня на нем не было никого из иноземцев, если не считать древних персов.

– Знаете, Джоан…

– Когда мы впервые встретились, вы мне сказали, что я должна сама найти свой путь. Вы посоветовали стать первой, сделавшей что-то, ибо все остальное не имеет значения. Ну так я хочу первой подняться на это плато. Я имею в виду, первой европейкой.

– Что ж… – проговорила Мод, окидывая ее оценивающим взглядом. – В данный момент я считаю, что вы с таким же успехом могли бы пожелать прогуляться по Луне. Но кто я такая, чтобы судить? Давайте посмотрим, что вы сумеете сделать.

Джоан улыбнулась, но вскоре в ней что-то дрогнуло. Решимость выполнить задуманное дала трещину под тяжестью осознания неосуществимости этих планов. Она сделала глубокий вдох, но больше сказать было нечего, и делать, конечно, тоже.

– Может, вы все же найдете время навестить Салима прежде, чем отправитесь в горы? – спросила Мод, и насмешка, хотя и добродушная, больно уязвила Джоан.

Пакет, прикрепленный к ноге Джоан, непривычно тяжелый и твердый, мешал идти. Девушка беспокоилась, что он может отвязаться и упасть, выдав ее с головой. Часовые у ворот Джалали посмотрели на нее пристальнее обычного. Они казались более подозрительными, чем раньше, и слишком тянули с тем, чтобы взять из корзины причитающиеся им деньги и впустить Джоан. Но они не могли обыскать ее и в конце концов польстились на взятку. Джоан не знала, что их насторожило, но она ждала терпеливо, ничем не выдавая своего волнения. Девушка не дала ни малейшего повода, чтобы ей отказать, и была поражена собственным хладнокровием.

Джоан застала Салима спящим. Тот лежал на боку, свернувшись калачиком и положив руки под голову. Из-за железной колоды одна нога у него была неуклюже отведена в сторону. Джоан спокойно присела рядом, не желая его будить. Она не могла себе представить, как можно отдохнуть в таком месте.

Потом она принялась его рассматривать. Вот изгиб скулы, синяк на которой почти прошел. Вот волосы, совсем темные по сравнению с кожей лба. Вот короткие черные ресницы на опущенных веках и изогнутые линии черепа под обтягивающей кожей. Она не могла решить, сон ли делал его таким красивым, или она просто не замечала этого раньше. В его лице было что-то знакомое. Она чувствовала, будто знает этого человека, причем очень давно. Это напомнило ей Даниэля, милого мальчика, спокойно дремлющего, положив ноги на садовый стул.

– Салим? – позвала она тихо.

За спиной раздалось хихиканье, и, оглянувшись, она увидела человека с лоснящимся лицом. Тот смотрел на нее и похотливо ухмылялся, засунув руку себе в штаны. Почувствовав отвращение, Джоан тряхнула Салима за плечо. Она знала, что делать это нельзя. Мусульманка никогда не притронулась бы к человеку, не являющемуся членом ее семьи, но ей стало боязно.

Салим проснулся не сразу, но, когда она тряхнула его во второй раз, он молниеносно схватил ее за руку, да так сильно, что причинил боль. Было видно, что сознание вернулось к нему не полностью.

– Это я, Джоан! – прошептала она тревожно.

Он заморгал, глядя на нее, как будто никогда не слышал этого имени раньше.

– Джоан?

– Да! Простите, что вас бужу, но думаю, что должна это сделать.

– Да, конечно.

Салим неуклюже сел. Железная колода сместилась, и он поморщился. Потом провел рукой по лицу, огляделся и, словно вспомнив, где находится и во что превратилась его жизнь, будто внезапно состарился. Красота лица, бросавшаяся в глаза, пока он спал, исчезла под маской беспокойства и отчаяния. Он закашлялся и какое-то время не мог остановиться.

– Все в порядке? – спросила она. – Вы не больны?

– Я здоров. Во всем виноват здешний гнилой воздух.

– Я кое-что принесла вам от мисс Викери. Не знаю, что это. Лекарства, наверное? Но это пакет, и его сложнее передать, чем письмо.

– Пакет? Подождите… оставим его пока. Позвольте подумать. – Салим отпил из бутыли с водой, которую она принесла, и жадно принялся за еду, пироги с творогом, сушеные фрукты и хлеб.

– Я ездила в пустыню, Салим. Знаю, это запрещено, но мне удалось там побывать. Я теперь, кажется, немного знаю, на что она похожа. И понимаю, что она может быть домом. И мне так жаль… Очень жаль, что вы заключены здесь, – проговорила она.

Салим пристально глядел на нее некоторое время, а потом улыбнулся:

– Красиво, не правда ли? Я рад, что вы там побывали. Очень рад. Надеюсь, это вам помогло.

– Однако мне хотелось бы помочь вам.

– Вы и так помогли, – произнес он и нахмурился.

– Возможно, я не смогу прийти снова, – продолжила она. – Мой брат, Даниэль, отправился в горы воевать, как и остальные солдаты армии султана. Никто, похоже, не знает, когда он вернется. Может пройти много недель. Роберт то и дело намекает, что мне пора возвращаться в Англию… И я знаю, Рори тоже хочет уехать теперь, когда Дэна здесь больше нет. Рано или поздно мне все же придется отправиться домой. Понимаете, у меня нет достаточно весомой причины, чтобы остаться. У меня просто нет разумных доводов.

– Вы не хотите уезжать. По-моему, это достаточно веская причина, – проговорил Салим, но Джоан покачала головой:

– Нет, она их не устроит. Этого мало.

– Какое это имеет значение? Решать только вам. И еще. В Джалали я понял одну вещь: лишь тюремные стены могут служить для человека преградой. Только они и оковы по-настоящему удерживают от чего-то. В остальных случаях люди вольны поступать, как они хотят, Джоан. Разве не так?

Они какое-то время молчали, после чего Салим встал и проковылял туда, где в полу находилось маленькое дренажное отверстие, закрытое металлической решеткой. Он сел рядом с ним и жестом пригласил ее сделать то же самое. Джоан сняла пакет с ноги, передала Салиму, а тот, не говоря ни слова, быстро приподнял решетку и засунул его в открывшееся под ней углубление.

– Я летала в нефтяной лагерь в Фахуде. Мисс Викери опасается, что, если найдут нефть, красота пустыни будет уничтожена.

– Насилие над природой, – усмехнулся Салим. – Я это уже слышал. Она говорила об этом и раньше. Но стране нужны деньги. Она нуждается в прогрессе. По моему мнению, преступление состоит в том, что все богатства от добычи нефти достанутся марионеточному правителю и его иностранным хозяевам, а не народу той страны, где ее обнаружили.

– Той страны? Но сейчас это одна страна, Оман и Маскат. И ею правит один султан.

– Это мы еще посмотрим, правит он или нет, – возразил Салим.

– Но разве не ужасно, что безмолвие пустыни будет нарушено? Человеческая жизнь кажется там чище. Она освобождается от жажды денег и власти, а также от всей мишуры и глупости современной цивилизации.

– Поверьте, ее обитатели так же стремятся к деньгам и власти, как любые другие. А что касается простоты… здесь жизнь действительно немудреная. Население живет в нищете и невежестве, многие умирают молодыми. Слепнут из-за трахомы. Мучатся от недугов, которые легко можно вылечить, – проговорил Салим жестким, злым шепотом. – А султан прохлаждается на берегу моря в Салале, в тысяче миль отсюда. Он годами не приезжает в столицу своего государства. И знаете почему? Он говорит, здесь его станут осаждать толпы просителей, а ему нечего им дать. Он не строит больницы потому, что, по его словам, в этом нет смысла. Если дети выживут и станут взрослыми, они все равно умрут с голоду или от болезней. Он не строит школ, потому что не осмеливается просвещать народ. Иначе все узнают, в какой отсталой стране живут. – Салим сел, выпрямив спину, его глаза горели. – В Омане живет полтора миллиона человек, и признать султана своим правителем готовы не более половины из них. Этот человек паразит, но англичане уверили его, что он полновластный монарх, желая заграбастать себе нефть и помериться силами с американцами и их саудовскими марионетками.

Когда Джоан его слушала, она чувствовала себя сбитым с толку ребенком, в которого иногда превращалась в обществе Даниэля. Кроме того, она знала абсолютно точно, что в Омане она еще более чужая, чем Мэриан.

– Вы говорите так, словно ненавидите нас. Англичан, я имею в виду, – сказала она.

– Я ненавижу государство, которое пытается подчинить мой народ. На протяжении всей истории иностранные державы пытались добиться силой того, чего англичане добиваются при помощи лести. Никому не удавалось удержаться здесь надолго, так что и нынешнее положение тоже не будет вечным. Но как я могу ненавидеть вас, Джоан? – произнес он гораздо мягче. – Ведь я перед вами в огромном долгу.

– Я рада, что оказалась полезной, что помогла кому-то, пока была здесь.

– Вы уже говорите о днях, проведенных в Маскате, в прошедшем времени? – спросил Салим, улыбаясь. – Наверно, вы и в самом деле готовы уехать.

– Нет-нет. Не готова. Я чувствую себя ужасно при мысли, что еду в Англию, оставляя вас в этой тюрьме. К тому же я оставляю здесь брата. Я знаю, он солдат, это его работа, но все же…

– Вы предпочли бы увезти его?

– Да, – просто сказала она. – Меня постоянно преследует эта мысль. Но вообще-то, я бы предпочла отправиться туда, где он сейчас.

– На Джебель-Ахдар?

– Да. Я не могу объяснить почему. – Умолкнув, она задумалась на мгновение, отдавая себе отчет, что нет никакого способа выразить словами всю сумятицу ее мыслей, касающихся Рори, брата и Чарли. – Мне отчаянно хочется увидеть плато в сердце гор, – призналась она. – Я мечтаю стать первой, кому удастся туда попасть. Первой из европейцев.

– Вы подвергли бы себя серьезной опасности.

– Знаю. И понимаю, это нереально, однако что может помешать мне желать этого?

Она внимательно посмотрела на Салима, изучая его. Тот ответил не менее пристальным взглядом, словно прочтя ее мысли.

– Мне бы хотелось увидеть ваше лицо, Джоан, – сказал он. На миг Джоан поднесла пальцы к никабу. Она желала избавиться от этой преграды между ними. Салим протянул руку, чтобы ее остановить, и покачал головой. Вздрогнув, она вспомнила, где находится и какая опасность ей угрожает. Вокруг принесенной еды с жужжанием вились мухи, ее запах смешивался с вонью от пота и испражнений. Салим улыбнулся. – Вы сделали все, что могли, Джоан. И больше, чем смог бы любой другой.

– Я никогда вас не забуду, – пробормотала она, потом встала и удалилась. В спешке, без лишних слов, чувствуя, что только так и нужно уйти.

Добравшись до своей комнаты, Джоан вынула помятую записку Чарли из книги и прочитала ее еще раз. Три извинения и слегка подтрунивающий тон, но в нем была искренность. Она представила себе их поцелуй, затем вспомнила, какого мнения о Чарли держалась Мод, и подержала записку над мусорной корзиной. Но не бросила туда. Джоан знала, что ей нужен план, однако, как ни пыталась, не сумела ничего придумать. Она даже не смогла приступить к его разработке. «Иди своей дорогой, – учила ее Мод. – Найди новый дом». Нехотя она принялась размышлять о том, что она скажет Рори. Джоан напрягалась изо всех сил, но, похоже, в ее словарном запасе просто не находилось подходящих слов. Он по-прежнему был здесь, с ней, и будет с ней до тех пор, пока она сама не решит иначе. Но если она твердо знала, что Даниэль навсегда останется братом, то место, которое в конечном счете займет Рори, оставалось неопределенным. Он так давно вошел в ее жизнь, что она едва могла вспомнить время, когда его не было рядом. И она совсем не представляла без него своей взрослой жизни. Когда Джоан размышляла об этом, то чувствовала, как страх побеждает решимость.

Чем больше она раздумывала над ситуацией, в которой оказалась, тем больше вопросов у нее возникало. Во-первых, Джоан не понимала, зачем Рори за ней ухаживал. Кроме того, ей хотелось знать, о чем спорили Рори и Даниэль. И наконец, она вспоминала о свадьбе и о том, как Рори откладывал ее в течение многих месяцев. Внезапно открывшаяся правда заставила Джоан пожалеть, что она узнала слишком многое. Прежнее неведение представлялось ей сущим блаженством.

Теперь каждый раз, когда Джоан видела Рори, слова замирали на губах. Она не хотела вымещать на нем обиду, как ребенок, но без такой побудительной причины неизменно начинала спрашивать себя, пришло ли подходящее время, и в результате продолжала хранить молчание.

Однажды ранним вечером она спустилась на галерею, смешала джин с тоником и, облокотившись на балюстраду, принялась смотреть на Джалали, думая при этом о Салиме. Сперва Джоан захотелось пожелать ему мужества и сил, но тут она поняла, что сама в них нуждается. Некоторое время спустя подошел Рори и встал рядом. Она принялась разглядывать его, пока он любовался морем, ее глаза скользили по такому знакомому изгибу подбородка и скул, мягким карим глазам под густыми бровями, округлому лбу и вьющимся волосам. Должно быть, он обратил внимание на ее пристальный взгляд, но в течение долгого времени делал вид, что не замечает его. В конце концов у него, похоже, не осталось выбора, и он мельком посмотрел на Джоан, улыбнувшись уголками губ. Глаза у него бегали из стороны в сторону, он явно старался не поворачиваться к ней, часто моргал, а губы были плотно сжаты.

К своему удивлению, Джоан поняла, что он боится. Боится того, что она может сказать. Что-то внутри ее улетучилось – то ли негодование, то ли решимость. В общем, она сама не поняла. Она положила ладонь на его руку, легонько сжала, и они оба, похоже, почувствовали, что перемирие заключено, хотя бы и временное. Они расслабились. Рори уперся локтями в перила и опустил плечи. Он выглядел измотанным, а Джоан, решив, что не станет пока заводить неприятный разговор, почувствовала прилив усталости. Истома сменила накопившуюся напряженность. Она понимала, что это трусость, еще одно маленькое поражение, но каким оно было желанным!

Вечер был влажный, теплый и сумрачный. Луна не показывалась. На юго-западе, над горным массивом, то и дело полыхали далекие зарницы. Джоан какое-то время наблюдала за ними, думая о Даниэле, возможно пытающемся уснуть где-то там, несмотря на вспышки небесного электричества. В детстве он боялся грозы, и когда та начиналась, обычно приходил в комнату Джоан, залезал в кровать и сворачивался клубочком у нее под боком, неподвижный и настороженный. Потом ей пришло в голову, что это артиллерийские выстрелы или разрывы гранат. Она спрашивала себя, не стала ли свидетельницей начала военных действий, и ушла спать встревоженная. Ночью ей приснилась пушечная канонада. Она спала беспокойно, урывками и проснулась, когда было еще темно, уверенная, что на самом деле слышала звук выстрела, причем не слишком далеко. Затаив дыхание, она села в постели, опасаясь продолжения, но больше ничего не дождалась и в итоге опять уснула.

Утром Роберта то и дело отрывали от завтрака. Один за другим входили разные клерки, шептали ему что-то на ухо или показывали бумаги, при виде которых тот начинал хмуриться. В конце концов он отставил чашечку с кофе и встал.

– В чем дело? – спросила Мэриан.

– Что-то с Даниэлем? – тут же вставила Джоан, похолодев.

– Нет-нет, о твоем брате ничего не слышно, Джоан. Происшествие случилось гораздо ближе к нам. Побег из тюрьмы.

– Какой побег? – недоверчиво спросила Мэриан. – Я думала, такое невозможно.

– Ну, если этому человеку удастся уйти, он действительно будет первым, – кивнул Роберт.

Джоан вдруг поняла, что не в силах проглотить кусок сэндвича, который жевала. Ее легкие сжались, и она больше не могла набрать в них воздух.

– Из Джалали? Кто именно? – с усилием выдавила из себя она.

Роберт взглянул на нее, все еще хмурясь:

– Некто Салим бен-Шахин. Ему каким-то образом удалось снять кандалы и раздобыть пистолет. Он убил одного из охранников, после чего заставил второго отпереть дверь. А теперь просто как в воду канул.

Джоан закрыла глаза, не зная, что подумать. Первым порывом была бурная радость. Ее всплеск был горяч и искрист, как шампанское. Но он быстро закончился, после чего ее охватило чувство, похожее на ужас.

Она вспомнила выстрел, который слышала ночью, представила себя сидящей, напрягая слух, в постели, в то время как жизнь покидала одного из охранников. Холодея от страха, Джоан старалась не гадать, который из двоих погиб. Салим убил человека. Она была потрясена. Вспоминая умиротворенное лицо спящего, Джоан не могла поверить, что он убийца. Девушку вдруг неприятно поразило, что она, в сущности, совершенно его не знает.

– Бог весть, как он это сделал, – продолжил Роберт. – Мне сказали, к нему приходила служанка. Наверно, в этом деле не обошлось без нее. Эти чертовы арабы никогда не обыскивают женщин. Один свидетель говорит, что видел, как эти двое касались друг друга, так что, возможно, с этой женщиной его связывают более тесные узы.

Готовая поддаться панике, Джоан погрузилась в напряженные раздумья, пытаясь представить себе, что ее может выдать. Мысль о том, что Роберт и полковник Сингер все узнают, была нестерпима. Их гнев и возмущение представлялись ей не менее страшными, чем перспектива оказаться арестованной за соучастие.

– Господи, так в городе на свободе преступник! – воскликнула Мэриан, после чего добавила: – А какое злодеяние он совершил?

При этом она всплеснула руками, хотя, похоже, больше для вида, потому что голос у нее остался по-прежнему скучающим.

– Боюсь, дорогая, дело гораздо серьезней, чем может казаться. Он из горного племени бен-Химьяра и один из бойцов имама. Причем не простой мятежник, а командир, к тому же очень талантливый. Выше его был только брат имама, Талиб. И беглец удивительно меткий снайпер. Его поймали в прошлом году, когда он возглавил вылазку восставших в направлении Маската. Султан будет в ярости, если он улизнет, не говоря уже о полковнике Сингере. Полковнику надо сообщить немедля: бен-Шахин, несомненно, попытается присоединиться к своим товарищам в горах. А теперь, извините, мне нужно идти.

Джоан сидела молча, с сердцем, ушедшим в пятки. Ее била дрожь. Она видела, что Рори наблюдает за ней с любопытством, и Мэриан тоже, причем последняя с каким-то нехарактерным проницательным выражением, которое Джоан порой замечала у нее в последнее время. Затем Рори положил ладонь на ее руку.

– Уверен, его поймают раньше, чем он доберется до гор, – проговорил он. – Не беспокойся, Даниэлю ничего не угрожает. Во всяком случае, он будет не в большей опасности, чем сейчас.

Джоан покачала головой:

– Дело не в этом. Дело… – Она опустила глаза и замолчала.

Ей пришлось признаться себе, что о Даниэле она подумала лишь во вторую очередь. Первым ей пришел на ум Чарли Эллиот. Но суть была не в этом. Джоан просто не могла себе представить Салима в числе мятежников, с которыми они воевали. До сих пор восставшие представлялись ей сборищем безликих и безымянных дикарей-горцев, одетых в лохмотья и вооруженных старинными винтовками. Такими ей описал их Чарли. И еще она была рада, что Салим освободился из Джалали. Да, рада, несмотря на то что помнила его жесткие, гневные слова в адрес султана. Джоан ничего не могла с собой поделать. Возможно, думала она, бежавший вообще не попытается вернуться в горы, чтобы продолжить борьбу. Наверное, он догадывается, что его станут искать на всех дорогах, ведущих к Джебель-Ахдару, и предпочтет эмигрировать, так что уже не будет представлять угрозы для Даниэля и Чарли. Джоан хваталась за эту надежду, потому что помнила о заколках, вынутых из ее волос, и о прикрепленном к ноге тяжелом пакете, который она передала узнику. Увы, она точно знала, как тот сбежал и какую роль она в этом сыграла. И потому к чувству радости за Салима примешивался страх. Джоан еще не понимала всей тяжести содеянного. Ей было не с чем соизмерить свой поступок, чтобы судить о его масштабах. Но она догадывалась, что ущерб нанесен огромный. Пугающе большой. Она помогла сбежать заключенному и стала соучастницей убийства.

Со своими страхами Джоан могла пойти только в одно место – туда, где ее выслушают, а именно к Мод Викери. Нужно сказать, та совсем не удивилась, вновь увидев ее у себя так скоро. Из своего инвалидного кресла она смотрела с вызовом и какой-то неожиданной холодностью. Джоан даже подумала, что теперь, когда пожилая леди добилась своего, она положит конец их дружбе. Осознание того, что ее использовали, походило на удар тока.

– Вы знали? – задала Джоан бессмысленный вопрос.

– Знала что?

– Вы мне говорили, Салим философ и его заключили в тюрьму совершенно несправедливо. Вы знали, что он один из бойцов имама, один из его командиров?

– Конечно. Не будьте глупой. Мне известно о нем все.

– И вы использовали меня, чтобы его освободить, зная, что мой брат там, в горах, сражается с мятежниками?

– О, вы понимали, что делаете! – огрызнулась Мод. – Вы же не безмозглая дурочка.

– Нет, не понимала! Я ничего не понимала…

Джоан задумалась. Она вспомнила, как не обратила внимания на заколки, а потом на пакет. Как ничего не спросила о них у Мод. Неужели она намеренно отводила глаза? Мод торжествующе наставила на нее палец:

– Ха! Вот видите! Вы все знали!

– Я не знала, что он воевал. И не знала, что он убьет человека.

– Пистолеты для того и придуманы, – без обиняков заявила Мод. – Ничего не поделаешь.

– Я не знала, что помогаю человеку, который будет опасен для моего брата!

– Ах, какое это имеет значение? – сказала Мод раздраженно. – Ничто не имеет значения.

– Как вы можете так говорить? Вы что, забыли цену человеческой жизни, Мод? Неужто вы так долго прожили, прячась от мира?

– А что знаете о цене жизни вы, Джоан? Вы ведь только начинаете жить. Все, что вы, по вашему мнению, знаете, вам попросту рассказали. А вы приняли чужие слова на веру, точно ребенок. Мир вовсе не то безопасное, простое место, Джоан, за которое вы его принимаете. Салим в конце концов умер бы в тюрьме, и это стало бы худшей несправедливостью, чем все, что может случиться в результате его побега. Вы должны гордиться собой. Вы сделали нечто реальное, желая изменить жизнь.

Джоан уставилась на нее, уязвленная:

– Я думала, мы стали друзьями. Мне казалось, вы дружны с султаном, а вы ему вовсе не верны. Наконец, он позволяет вам жить здесь, а вы помогаете одному из командиров имама.

– Последний султан, которого я считала другом, был совсем иным человеком, жившим в иное время. Он знал границы своих владений. В тысяча девятьсот девятом году, том самом, когда я пересекла пустыню, в Тануфе[128] впервые за много лет был избран новый имам, и Фейсал понял, что он окончательно потерял власть в горах и пустыне. Внутренняя часть страны никогда не была ему подвластна. Тамошние племена не могут подчиняться человеку, который всю свою жизнь прожил в роскоши на берегу моря. – Она задумалась на мгновение, а потом откашлялась. – Наверное, ими вообще невозможно управлять. Вопросы порядка там всегда стояли остро. Междоусобицы, семейные распри. Салим с детства варился во всем этом. Он понимает жизнь внутренних районов страны лучше, чем кто-либо другой. – Мод обвела взглядом комнату, словно ища чего-то.

Джоан беспомощно стояла перед ней. Ее одолевали тревога и какое-то странное негодование. Из-за этого мысли завязывались в тугие узлы, которые она не надеялась когда-нибудь распутать. В конце концов она повернулась, чтобы уйти, но Абдулла остановил ее у входной двери. Он на мгновение положил свои огромные руки на плечи девушки и посмотрел на нее сверху вниз. Джоан подняла глаза и увидела, что с его лица исчезла печать страха, а ведь раньше она даже не понимала, что это страх.

– Вы освободили Салима, – сказал он. – Судьба мальчика снова в его руках. Примите за это мою благодарность. Мы перед вами в долгу.

– Что ты сказал ей, Абдулла? – раздался сверху ворчливый голос Мод.

Старик услышал и улыбнулся.

– Госпожа вам благодарна. Это и заставляет ее сердиться. Она не умеет быть благодарной. Салим тоже очень признателен. Он хочет повидаться с вами, – тихо проговорил Абдулла, и у Джоан перехватило дыхание. – Он сам мне это сказал. Там, где дорога поднимается вверх и уходит к Матраху, он встретится с вами сразу после восхода луны. В скалах к востоку от поворота.

– Сегодня? Но я не знаю, сумею ли…

– Он не может ждать.

– Хорошо, – согласилась Джоан. – Ладно.

Рори подозрительно посмотрел на Джоан и сердито нахмурился, когда она заявила, что будет обедать с Мод и снова останется у нее на ночь, но ничего не сказал.

– Что ж, – произнес Роберт, – мы будем скучать, Джоан, но у тебя остается все меньше времени, чтобы побыть с мисс Викери, так что я понимаю. Но и наше расставание близится, – сказал он и мягко улыбнулся, когда девушка вышла.

Джоан долго гуляла по узким улочкам Маската, а потом присела на крыльце одного из домов, чтобы отдохнуть. Торопиться было некуда, ей только нужно было успеть выйти за ворота до их закрытия. Индиец, мимо лавки которого она продефилировала три раза, вышел, чтобы подсказать дорогу, а когда девушка вежливо отказалась от его услуг, подарил ей вместо этого кулек орехов. Джоан с жадностью принялась их грызть – под взглядами улыбавшихся из окна жены лавочника и его дочери, одетых в оранжевые платья-камизы и розовые шальвары.

Пушка на форте Мерани выстрелила, и Джоан достала из сумки фонарь, но не зажгла его. Девушка затаилась в самом тихом переулке на дальней окраине и стала ждать. Когда темнота сгустилась, скрадывая очертания предметов, она почувствовала, что теперь надежно укрыта, и успокоилась.

Джоан слышала скрип и лязг закрываемых часовыми ворот, но продолжала ждать, пока ночь не стала чернильно-синей, и лишь тогда отправилась по грунтовой дороге, карабкавшейся вверх по склону. Она не знала точно, в какое время восходит луна, и не хотела рисковать. На повороте дороги девушка свернула, некоторое время шла по буеракам, а затем обнаружила гладкий камень и присела, чтобы вытряхнуть из сандалий камешки и песок. Потом она просто отдыхала, прислушиваясь к стуку собственного сердца, с все возрастающим чувством нереальности происходящего. Она вспомнила, как однажды отец сказал, что ночь – это особый мир. Только теперь, на высоком склоне, глядя на разбросанные внизу редкие огоньки Маската, она наконец поняла, что он имел в виду. С ней могло приключиться все, что угодно. Обломок скалы, на котором она сидела, был еще чуть теплым от дневного жара – такой же температуры, как ее тело. На востоке взошла луна. Это был серебряный полумесяц, похожий на рыбью чешуйку. И вдруг Джоан поняла, что она не одна. Девушка встала и обернулась, совершенно спокойная внешне, хотя дыхание в груди у нее сперло так, что она едва могла сделать вдох.

Салима тоже скрывала тьма. Сперва Джоан не узнала его. Фигура, рост и осанка показались ей чужими, потому что она привыкла видеть его в кандалах, скорчившимся на полу камеры. Но это длилось не больше секунды. Потом что-то глубоко знакомое проступило в его чертах и в том, как он двигался. Неужели ей есть чего бояться? Джоан заставила себя вспомнить о застреленном охраннике и о том, что Салим заслужил свою репутацию, убив много людей в войне против султана. В слабом свете луны она увидела пистолет, заткнутый за пояс, а рядом висел простой ханджар. Винтовка за спиной, патронташи на груди. На Салиме было одеяние горца, от него исходил запах ладана и табака. Он улыбнулся, и во мраке блеснула полоска белых зубов.

– Вы ждете меня в темноте, как преступница, – произнес он тихо. – Я не знал, придете ли вы, узнав, кто я. Теперь вы сами видите, что сделали, посодействовав моему побегу.

– И что же такого я сделала? – спросила Джоан с тревогой в голосе.

– Завели друга среди врагов вашей страны, среди врагов вашего брата, – просто сказал он.

– Вы продолжите воевать?

– Конечно. От моей свободы было бы мало проку, если бы я не стал этого делать.

– Вы могли бы уехать куда-нибудь и начать мирную жизнь. Наконец, можно отправиться в пустыню.

– И чем я стану там заниматься? Тогда мне придется забыть, кто я. Именно это произошло с Мод. Вы хотите, чтобы меня ждала ее участь?

– Это не так уж плохо – не знать себя, – тихо проговорила Джоан, и Салим снова усмехнулся.

– Повернитесь. – Он обошел ее и встал спиной к луне. – Я хочу видеть ваше лицо. – Джоан повиновалась. Лицо Салима было невидимым, так как свет падал из-за его плеча. Луна слепила глаза девушки, и силуэт собеседника оставался темным, почти сливаясь с окружающей чернотой. Салим изучал Джоан долго. Время растягивалось, словно обволакивая их, и Джоан была совершенно невозмутима. Ей казалось, что все происходит с кем-то другим. Наконец Салим поднял руку и кончиками пальцев коснулся темных завитков у ее виска. – Я представлял себе волосы более светлыми, – пробормотал он, проводя большим пальцем вдоль ее подбородка. Его прикосновение показалось бесконечным, и в какое-то мгновение Джоан подумала, что он собирается ее поцеловать. Это было и пугающим, и заманчивым. Но Салим опустил руку и отступил. – Вы так молоды. Но я не чувствую в вас страха. Я вижу женщину, которой не слишком уютно в той жизни, что дана ей от рождения.

– Но я была напугана, – возразила Джоан. – И сейчас напугана.

– Нет, – покачал головой Салим. – Вам просто вложили в голову мысль о страхе. Приучили думать, что вы должны быть напуганы.

– Я не знаю, что стану делать дальше.

– И я тоже. Но что-то делать мы все равно будем.

– А что вы хотите делать?

– Это я знаю, но не скажу. Так безопасней. Но у меня есть предложение. – Он шагнул в сторону, так что лунный свет стал падать на них сбоку, и Джоан наконец увидела его лицо. Перед ней предстал человек, разительно отличающийся от того, с которым она познакомилась в Джалали. Он был бойцом, командиром, ведущим за собой людей. Наверное, Салим должен был подавлять ее своей мужественностью, но вместо этого он, казалось, делился с ней уверенностью, точно так же, как некогда это делал отец. – Я перед вами в огромном долгу, Джоан. Я обязан вам свободой. Вы пришли ко мне с мужеством и милосердием – не важно, сознавая, что делаете, или нет, – тогда, когда я был близок к отчаянию, и принесли мне надежду. Вы не хотите возвращаться в Англию, но и не можете оставаться в Маскате. Мне предстоит скрываться еще дня два или три. Надо подождать, пока люди султана не подожмут хвост и не станут искать меня с меньшим рвением. Тогда я отправлюсь в горы Джебель-Ахдара. Поэтому предлагаю то, чего, насколько мне известно, вам очень хочется. Я могу взять вас с собой в горы.

Джоан долгое время молчала. Она сосредоточилась на своем мерном дыхании, а сердцебиение стало медленным и громким, словно тяжелая поступь чьих-то ног. Она чувствовала себя слишком легкой, отрывающейся от земли. Похожее ощущение бывало у нее и раньше, она словно готовилась к полету, а может, и к падению. Салим терпеливо ждал.

– Я не знаю, на что решиться, – выдавила из себя наконец Джоан.

Она вспомнила о вялой, потерянной матери, одиноко ждущей дома в стеганой ночной кофте[129]. Вспомнила множество тем, которые они с Рори еще не успели обсудить. Вспомнила Даниэля, сражающегося в горах, и Чарли Эллиота. Затем она подумала о Джебель-Ахдаре. Об огромных древних вершинах, словно наблюдавших за ней во время всего пребывания в Маскате, ждущих ее. Что-то внутри щелкнуло и встало на место. Это было исполнение ее плана. Может, слишком поспешное, чересчур быстрое, пугающее, но это был ее план.

– Я не знаю, – повторила она снова, хотя это была неправда.

Какая-то ее часть понимала, что отправиться в горы с Салимом – все равно что сбежать, но она сразу же захотела туда уйти не оглядываясь, несмотря на сопутствующее такому выбору чувство вины.

– Вы должны решить, – проговорил Салим мягко. – Я не смогу вернуться, если вы передумаете, когда меня здесь уже не будет, и вы не сумеете найти меня после того, как я уйду.

– Знаю, – сказала она, полностью веря его словам.

– Итак, вы решили, чего хотите?

– Думаю, да.

– И у вас хватит на это мужества? – Вопрос остался без ответа. Салим посмотрел на луну, уже клонящуюся к горизонту. – Даю вам два дня, – сказал он. – Послезавтра я снова приду сюда в то же время. Потом я уйду. Если хотите, чтобы я взял вас с собой, будьте здесь.

Он замолчал и стал ждать какого-нибудь знака, подтверждающего, что Джоан его услышала. Когда она кивнула, Салим повернулся и, не сказав больше ни слова, скрылся, оставив ее с чувством, будто земля уходит из-под ног, как это случается с людьми, ступившими на берег после долгой морской качки.

Джоан провела остаток ночи у Мод – на первом этаже, вместе с Абдуллой, который, впустив ее, прижал палец к губам, а потом провел в дальнюю комнату, где уступил свою кровать. Прежде чем оставить девушку одну, старик принес ей кувшин с водой и чашку, а также матерчатый сверток. Она развернула его и при свете свечи увидела черную абайю и никаб.

– Если пойдете с ним, переоденьтесь, – посоветовал Абдулла. – Госпожа не знает об этом плане.

Джоан, кивнув, поблагодарила, после чего провела бессонную ночь, не смыкая глаз. Мысли снова и снова возвращались к горам. Теперь, когда они оказались почти в пределах досягаемости, Джоан влекло к ним еще сильнее. Ее словно тянула туда какая-то неведомая сила. Еще ей пришло на ум, что она не спросила у Салима, сможет ли когда-нибудь вернуться, если пойдет с ним. И не узнала, куда именно они направятся и чем станут там заниматься. А потом она засомневалась, имеет ли это какое-нибудь значение.

Она спрашивала себя, так ли прост ее выбор: жить и дальше своей жизнью или предпочесть ей совершенно иную. А еще – должен ли первый шаг к свободе быть самым большим.

Рори постучал в дверь, нарушив тишину прохладного раннего утра, и, казалось, был разочарован, обнаружив, что на этот раз Джоан ему не солгала.

– Я думал, меня пригласят на завтрак, – пожаловался Рори, когда они шли по улице. Джоан взглянула на него покрасневшими от бессонницы глазами и пропустила момент, чтобы ответить. Тишина, повисшая между ними, была тяжелой и напряженной, но Джоан слишком устала, чтобы ее нарушать. – Джоан, мы едем домой, – сказал наконец Рори. – В пятницу в Маскат прибудет пароход, идущий в Аден, а оттуда мы полетим в Каир самолетом Аденских авиалиний[130]. Роберт все устроил.

Рори ждал ответа, но Джоан хранила молчание. Она точно знала, что не сядет на пароход, отходящий в Аден, как знала и то, что не проведет новогоднюю ночь в валлийском коттедже с родителями Рори. При мысли, какие это будет иметь последствия, ее пронизала дрожь. Она размышляла, не заявить ли ей Рори: «Я застала тебя с Даниэлем. И видела, как ты его целовал». Повернуться к нему и выложить: «Я все знаю». Сказать: «Ты лгал мне многие годы».

– Ну? Ты не собираешься ничего сказать? Лично я больше не могу здесь находиться, – проговорил он. – Это место не оправдало моих ожиданий. Здесь нет ничего, кроме безводных скал. – Он прищурился и посмотрел вверх, как будто даже небо его в некотором роде разочаровало. – Мы сделали то, что собирались. Повидали и Дэна, и Гибсонов. Ты познакомилась с Мод Викери. Собственно, практически ушла к ней жить. И на свой риск слетала в пустыню в нарушение всех правил. Ты должна быть счастлива.

Он засунул руки в карманы с наигранной беззаботностью, в которую Джоан не поверила. Она видела притворство, но не стала его разоблачать, и они прошли остаток пути до представительства молча.

Придя туда, Рори устроил небольшой спектакль, без конца задавая вопросы, касающиеся упаковки вещей, неоднократно упоминая, что они в последний раз делают здесь то или это, и перечисляя дела, которые ждут их после возвращения в Англию. Джоан невнятно хмыкала в ответ и слегка улыбнулась, когда Мэриан сказала, как сильно будет по ним скучать, хотя в правдивости ее слов нимало не усомнилась. Джоан отвлекали мысли о грандиозности задуманного и мучил страх, что ей этого не осилить. Что в решающую минуту мужество ей изменит.

– Твоя мать и я никогда не были близкими подругами, – сказала Мэриан вечером после джина с тоником и вина. Она говорила задушевно и мягко, немного невнятно из-за выпитого алкоголя. – Но передай ей мои наилучшие пожелания. Полагаю, без мужа она должна чувствовать себя потерянной. Опустошенной. И я ее прекрасно понимаю. Он был движущей силой, путеводителем в ее жизни, не так ли? И не только в ее.

– Полагаю, что так. Причем мы все хотели идти, куда он вел.

– Конечно. Твои мать и отец ведь были очень счастливы вместе?

– Да, очень.

Мэриан отставила бокал и наклонилась к Джоан.

– Мы были у них в гостях незадолго до того, как они поженились, – произнесла она еще более тихим голосом, хотя Рори и Роберт вышли на галерею. – Помнится, твою мать одолевали те же сомнения, которые, как я подозреваю, мучат и тебя, дорогая Джоан.

– Да, – неуверенно произнесла Джоан. Ей казалось, что ее сомнения оставались незамеченными в течение двух недель, прошедших после обеда в Бейт-аль-Фаладже, но Мэриан имела способность видеть вещи, не лежащие на поверхности. И все-таки Джоан не хотелось обсуждать с ней тему своего замужества. – Ну, говорят, нервозность перед свадьбой вполне естественна, – уклончиво ответила Джоан, пожимая плечами.

Мэриан протянула руку и взяла ее за локоть, привлекая внимание.

– Те же самые сомнения, – повторила она многозначительно. Джоан уставилась на нее. Убедившись, что Джоан слушает, Мэриан отпустила локоть девушки и смущенно его погладила. – Да. Я помню, как мы ходили по магазинам, Олив и я, когда твой отец отправился на выходные в поход с его другом… Как его звали? Джеймс? Джим?

– Джон.

– Да. Он самый. Джон Дентон. Кажется, так, да? Ну так вот… Твоя мать места себе не находила все время, пока твой отец был в отъезде. Думаю, она больше всего боялась, что он откажется от свадьбы. Твой отец, я имею в виду. Он, правда, всегда был таким честным парнем. Но ты знаешь, как это бывает. Ей в нем настолько многое нравилось, что в конце концов она решила: лучше заполучить его таким, какой он есть, чем упустить подобное сокровище. Возможно, она в конце концов сама ему это сказала. Чего не знаю, того не знаю. Но дело со свадьбой, конечно, сдвинулось с мертвой точки. – Мэриан откинулась на спинку кресла и сделала большой глоток джина с тоником, а Джоан уставилась в свой бокал, пытаясь вникнуть в смысл того, что услышала. Но как она ни старалась, суть ускользала от нее. – Я всегда считала, что лучше не делать ничего поспешного и необдуманного, – заключила Мэриан и посмотрела в сторону, словно потеряв интерес к разговору.

– Да. И я придерживаюсь того же мнения, – проговорила озадаченная Джоан.

Мэриан не могла знать. Как она догадалась? Неужто это настолько бросалось в глаза? Или слепой была только Джоан? Ей так не казалось. Она отправилась спать, все еще размышляя над сказанным. Девушка буквально валилась с ног от усталости, но, улегшись в кровать, спала беспокойно, урывками. Ей снилось, что она бредет в темноте, ожидая, что вот-вот споткнется и упадет.

Проснувшись, она вспомнила о друге отца, Джоне Дентоне, о котором не думала многие годы. Тот был коммивояжером и продавал запчасти для пылесосов. Когда она была маленькой, он каждые несколько месяцев заезжал в гости по пути в какой-нибудь город и ужинал с ними. Отец и его товарищ обычно засиживались допоздна, разговаривали и смеялись. В такие вечера отец бывал в особенном ударе, так что Джоан даже начинала ревновать, хотя любила Джона, и отказывалась ложиться спать, боясь что-нибудь пропустить. Она пыталась вспомнить, видела ли Джона на похоронах отца, но тот день плохо запечатлелся в ее памяти. Она оцепенела и отупела от горя. Заполучить его таким, какой он есть. Джоан так и этак складывала слова Мэриан, словно головоломку, и несколько раз ей казалось, что она близка к разгадке, но та никак ей не давалась. Это было похоже на попытку разглядеть что-то в запотевшем зеркале, но общий смысл слов Мэриан был ясен: брак может быть удачным, даже если приходится на что-то закрыть глаза. Джоан долго над этим раздумывала и в итоге пришла к выводу, что это правило едва ли можно считать универсальным.

Однако зерно сомнений было посеяно. Настало утро того дня, когда Салим собирался покинуть Маскат. Джоан выдумала прощальный ужин с Мод, чтобы объяснить свой уход на ночь глядя. Она хотела, чтобы ее не хватились до самого утра. Девушка предвкушала длинную одинокую ночь, которую проведет в окрестностях города, если в итоге все-таки не решится уйти с Салимом. Если сядет на пароход, идущий в Аден, полетит обратно в Англию и вернется в дом своего детства в Бедфорде. Если выйдет за Рори и переедет в купленный ими домик рядом с вокзалом. Она представила себе их детей. Представила рождественский ланч с Хиббертсами. Она рисовала себе то, чего с таким нетерпением ждала до приезда в Оман, и удивлялась чувству, которое все это теперь в ней рождало, – щемящему ощущению слабости, которое решивший бодрствовать человек испытывает, когда засыпает, вопреки своему желанию. Ближе к вечеру она сочинила записку – для Роберта, Мэриан и Рори, но в основном для Рори – и оставила ее в своей комнате, в не слишком заметном месте, чтобы та не попалась на глаза, случись кому-то бросить мимолетный взгляд из коридора. Но ее непременно нашли бы при более тщательном осмотре. В ней говорилось: «Простите, что я вас оставила. Простите за то, что будете волноваться. Не нужно этого делать. Я в надежных руках и уверена, что мы увидимся снова». Она спросила себя, является ли правдой хотя бы одно слово из написанного. И еще – не порвет ли она записку и не примется ли укладывать вещи в чемодан, давясь трусливыми слезами.

Когда солнце стало напоминать оранжевый блин, висящий на западной стороне неба, Джоан отправилась в комнату Рори и остановилась перед закрытой дверью. Она колебалась. Внутри слышались тихие звуки. Рори был чем-то занят. Наверное, паковал вещи или переодевался, чтобы выйти на галерею, где их ждали напитки. Джоан подняла руку, собираясь постучать, но замешкалась, и когда костяшки все-таки коснулись дерева, раздавшийся звук оказался робким и ни к чему не обязывающим. Она даже не была уверена, что Рори его услышал. Но движение внутри прекратилось. Сердце у Джоан упало при мысли, что он и в самом деле может открыть дверь. Она не думала, что у нее достанет мужества сбежать после встречи с ним. Если он будет к ней добр, захочет помириться, окружит ее нежностью и любовью, создаст ощущение безопасности и надежности, она может потерять волю к сопротивлению и впасть в удушающий сон. Джоан закрыла глаза. Она не имела понятия, хочется ли ей, чтобы это произошло. Но Рори не открыл дверь, тихие звуки внутри возобновились, и Джоан не постучала снова. Сделав медленный вдох, она ушла.

Джоан ничего не взяла, кроме небольшой сумки с ночными принадлежностями, в которой также лежали камера и одежда, которую дал Абдулла. Дойдя до безлюдного переулка, она поспешила надеть абайю и никаб. Руки дрожали. Джоан думала о Джебель-Ахдаре, о том, что первой взойдет на высокое плато. Она станет первопроходцем, а не бедняжкой Джоан с расшатанными нервами. Часовые у ворот не обратили на нее внимания. Эта женщина могла быть кем угодно. Именно так она и чувствовала себя, идя вверх по склону. Решимость росла с каждым шагом, отдалявшим ее от прошлого. Джоан могла быть кем угодно, и она могла выбирать. Даже Мод не видела вершину Джебель-Ахдара. Джоан собиралась возвыситься над повседневностью, и обычные правила для нее больше не действовали.

Джоан стояла в скалах, где в последний раз видела Салима, и глядела вниз, на город и море. Прежнее существование казалось ей настолько далеким, что у нее возникло впечатление, будто она раздвоилась и ее второе «я» сейчас в представительстве пакует чемоданы. Пароход, которому предстояло увезти Джоан в Аден, уже стоял на якоре. Она видела, как к нему идет маленький лихтер[131] и за его кормой тянется след, похожий на бледную ленту. Но Джоан, которая на него села бы, ничего не сказала бы Рори о том, что видела в Бейт-аль-Фаладже, потому что осталась бы с ним, вышла бы за него замуж, зависела бы от него. Она знала, что пришлось бы обставить все так, словно ничего не случилось, и понимала, как тяжело ей это далось бы. Их брак с самого начала превратился бы в компромисс. «Не обязательно играть картами, которые тебе выпали», – сказала ей Мод, и Джоан собиралась взять прикуп. Когда она услышала тихие шаги Салима и пахнуло ладаном, ее сердце учащенно забилось. Выбор был сделан, и оставались секунды, чтобы изменить решение. Хотя она знала, что этого не сделает, страх все равно никуда не делся. Это было как ходить по краю обрыва, зная, что можно сорваться. Сначала Салим ничего не сказал. Он посмотрел на нее серьезно, кивнул, потом поманил к себе и положил руку ей на плечо.

– Я знал, что тебе хватит смелости, – сказал он. – Но будь осторожна. Горы изменят тебя навсегда. Следуй за мной. И лучше молча.

Он повернулся и направился в сторону от дороги, углубляясь в крутые, острые скалы. Джоан следовала за ним, тяжело дыша и не оглядываясь назад.

Салала и Руб-эль-Хали, Оман, 1909 год, март

После смерти Фэй Мод встречалась с Натаниэлем всего один раз перед отъездом в Аравию. Это случилось на Рождество в Марш-Хаусе. У него были красные глаза и затравленный вид, как в ту пору, когда он, еще мальчиком, возвращался из поездок в Ниццу к матери. Фэй умерла от опухоли, которая, судя по отзывам, безжалостно отняла у бедняжки утонченную красоту, прежде чем лишить жизни. Мод встретилась с ней только однажды. Видеть, как Натаниэль ее любит, было до того невыносимо, что отвергнутая соперница слегла вскоре после этого знакомства. Она не была больна физически, но так пала духом, что не могла выйти на улицу и не желала не только никого видеть, но даже есть. Стыдясь своей слабости, она скрывала ее от всех, а в особенности от отца, убеждая его, что трудится не покладая рук, заканчивая рукопись. Трехлетний брак Натаниэля и Фэй остался бездетным и был омрачен болезнями их обоих. Бóльшую часть этого времени они прожили в Триполи, а затем переехали в Багдад. Тяжелый климат и отсутствие комфорта оказали пагубное воздействие на Фэй, которая, судя по всему, медленно угасала, хотя никогда не жаловалась. Мод старалась побороть в себе ненависть к этой женщине, которая ни в чем не была виновата, но это ей не удавалось. Смерть Фэй вызвала у Мод такое позорное равнодушие, что какое-то время она избегала встречаться с Натаниэлем. Она знала, какие слова положено говорить в таких случаях, и не могла выдавить их из себя. А еще было невыносимо тяжело видеть его боль – возникало чувство, будто ее саму кто-то душит, медленно и неумолимо. Она послала открытку с траурной каймой и с изъявлениями сочувствия, понадеявшись, что он будет слишком занят, чтобы заметить, насколько фальшив ее тон.

К Рождеству 1908 года, на которое все собрались в Марш-Хаусе, Фэй не было в живых уже полгода. Натаниэль выглядел повзрослевшим и более серьезным, как будто горе лишило его последних остатков мальчишеской беззаботности. Он больше не приспускал пиджак с плеч и не засовывал руки в карманы, не облокачивался вальяжно на каминную полку в гостиной, а стоял прямо и слегка наклоняясь вперед, словно готовясь отразить нападение.

Мод все еще не могла говорить с ним с той же легкостью, что прежде. Она любила его глубоко, как никогда, и до сих пор оплакивала себя, а верней, гибель всех своих надежд, которые умерли в тот момент, когда он рассказал ей про Фэй. Смерть Фэй не давала повода для их возрождения. Было ясно, что Натаниэль все еще верен ее памяти, но, даже если бы он забыл Фэй, его чувства к Мод не изменились бы. В основном они говорили о путешествиях. О ее планах пересечь пустыню Руб-эль-Хали, это «Пустое Место» Аравийского полуострова, которое до сих пор еще никто не пересекал с юга на север, по самому длинному маршруту. Лавры первопроходца в случае удачи для Мод почти не имели значения. Конечно, это ей льстило и будило в ней легкое волнение. Но она уже и так была известной путешественницей, исследователем и знатоком древностей, а ее книги получили положительные отзывы от самых знаменитых и консервативно настроенных ученых, пусть и дававших их скрепя сердце. Некоторые из них даже перестали использовать в своих хвалебных рецензиях слова «для женщины». Но что действительно привлекало Мод в Руб-эль-Хали, так это ее безлюдность. Первозданная пустыня, нетронутая, непревзойденная в своем одиноком величии. У Мод развился вкус к подобным местам во время предыдущих странствий, и каждое из них лишь разжигало голод, а не утоляло его.

Натаниэль выслушивал ее планы – и когда они ели жареного гуся под соусом из красной смородины, и когда они затеяли прогулку верхом, несмотря на холодную серую морось, чтобы зайти к викарию и выпить шерри с печеньем. Натаниэль внимал ей, и постепенно его взгляд опять загорался. Поэтому Мод говорила и говорила, ибо видеть, как жадно он впитывает ее слова, было счастьем.

– Возможно, в этом и кроется ответ, Мод, – сказал он однажды поздно вечером, когда они сидели вдвоем у камина, в котором догорали тлеющие угольки. – Не понимаю, почему я не подумал об этом раньше. Я так устал и… в общем, не знаю. Мне было трудно думать после того, как Фэй… умерла. Вообще размышлять о чем бы то ни было… Но пустыня все изменит. Конечно изменит. Как в тот первый раз, в Египте, когда я был зол на всю вселенную. А там царил мир. Невозможно было сердиться, немыслимо обижаться на что-либо. Все просто… улетучилось. Боже, вот что мне сейчас нужно, Мод! Вот что необходимо.

Он наклонился к ней с голодным взглядом.

– Поедем со мной! – воскликнула Мод импульсивно. – Возьми отпуск в Политической службе… Деньги не имеют значения. Пожалуйста, позволь мне сделать это для тебя. – Но едва Мод заговорила, как тут же увидела, что загоревшийся было в его глазах огонь слегка померк, усталость начала понемногу возвращаться, и она поняла, что ему нужно путешествовать в одиночку. Он не мог стать ее спутником, превратившись опять в иждивенца семьи Викери. Она постаралась не обращать внимания на боль, которую вдруг ощутила. Они сидели молча еще какое-то время, пока огонь мигал, медленно угасая. Мод посмотрела на Натаниэля, и он показался ей более знакомым, чем она сама, и бесконечно более драгоценным. Возможно, дело было в том, что она выпила слишком много бренди после кларета[132] за ужином, или в том, что в комнате было почти темно, но вдруг Мод захотела открыть ему истину, которую таила в сердце уже много месяцев. – Если бы я могла взять твое бремя на себя, я это сделала бы, – проговорила она с душой, уходящей в пятки, – и если бы я могла забрать твою боль, даже притом что стала бы страдать от нее до скончания века, то не задумалась бы ни на секунду.

– Знаю, – тихо сказал он после паузы. Но она тотчас увидела, что ее слова оттолкнули его, а не сделали ближе. Он встал, позволив себе на мгновение положить руку ей на плечо, прежде чем выйти. – Я знаю, Мод.

В следующем году она решила написать ему письмо из Салалы, самого южного города во владениях султана Фейсала бен-Турки, где дворец, в котором тот проводил бóльшую часть своего времени, был обращен большими окнами в сторону моря, чтобы в них залетал прохладный ветерок. Мод сидела в складном кресле на песчаном берегу под давящим серым небом и чувствовала, как струйка пота течет по спине. Воздух был соленым и душным. Письмо Натаниэлю впитывало влагу, и тонкая бумага морщинилась. Она строчила, положив на колени деревянный поднос, и чернильница опасно накренялась всякий раз, когда она делала слишком резкое движение. Море и небо были одного цвета, песок своим оттенком напоминал глину. Этот мир был гармоничным, спокойным и странно безжизненным.

Сегодня после полудня, – писала она, – мне назначена аудиенция у его высочества Фейсала бен-Турки. Я думаю, он даст мне разрешение на поездку, хотя прежде таковое ни разу не предоставляли иностранцам. Он, кажется, чувствует ко мне что-то вроде симпатии – или, возможно, я просто в новинку. Женщин здесь держат на куда более коротком поводке.

Мод погрузилась в размышления, она не написала, о чем думала на самом деле, поскольку письмо предстояло отдать людям султана для дальнейшей пересылки, и она была уверена, что его непременно прочтут. А хотелось ей написать следующее: «Конечно, я все равно совершу это путешествие, будет у меня разрешение или нет. В последнем случае просто потребуется немного больше изворотливости». Когда она доберется до пустыни, никто, даже султан, не сможет ни тронуть ее, ни защитить. «Затем все будет зависеть от проводников-бедуинов, от моих решений и от удачи. Благодарю Бога, что едет мой дорогой Гарун. Почему-то мне кажется, что со мной не может случиться ничего плохого, если он рядом и хлопочет о всяческих мелочах, словно тетушка, не имеющая собственной семьи».

Мод была единственным человеком на пляже, тянувшемся в обоих направлениях на многие мили. Несколько бродячих собак копались в остатках рыбы у линии прилива. Чайки делали то же самое. Бледно-желтые крабы, словно привстав на цыпочки, перебегали по мокрому песку поближе к воде, выскакивая из своих нор или юркая в них с поразительной скоростью. Ждать, когда рыбаки приплывут со вторым за день уловом, оставалось еще довольно долго, хотя прошло уже несколько часов с тех тор, как они прибыли в первый раз, а потом развернули свои суденышки обратно в родную стихию. Несколько лодок виднелось напротив пляжа – белые ладьи и челноки поменьше, в которых она побоялась бы выйти в море. У побережья на севере находились развалины города Сумхурам[133], на юге – руины Балида[134]. И к тем и к другим она получила полный доступ, чтобы исследовать их и нанести на карту. Карты и чертежи ей требовались для книги о городах, лежащих на древних путях торговли аравийским ладаном. Путешествие же в пустыню, что бы она ни рассказывала султану, нужно было лишь для нее одной. Они с Гаруном сняли жилье на краю гавани в купеческом доме с песчаным полом и потрескавшимися стенами, цвет которых стал белесым за долгие годы воздействия соли и солнца. Гаруну в Омане мало что нравилось. Больше всего он жаловался на влажность, но ему досаждало абсолютно все – то кусачие мухи, то дурной вкус воды, то бегающие глаза оманцев и первобытная дикость членов племени кара[135], которые почти нагишом спускались с холмов, чтобы побродить по рынкам. Как раз в этот момент Гарун быстро шагал вдоль пляжа в сторону Мод.

– Госпожа, ваш ланч готов, – сказал он, подходя к ней и вытирая лоб белым платком.

В первый раз и без повода Мод заметила седые волоски в его черных усах.

– Удалось ли тебе найти свежие яблоки? Или клубнику? – спросила она по-арабски.

– Примите мои извинения, но я не смог этого сделать. Не думаю, чтобы их здесь выращивали, – ответил Гарун.

– Жаль, – вздохнула Мод. – Мне так хотелось чего-нибудь свеженького перед тем, как мы перейдем на дорожный рацион. – Она встала, вручив ему поднос с письменными принадлежностями. Ее бриджи и рубашка прилипли к коже, но ей не хотелось одергивать одежду при Гаруне, хотя во время путешествий она не слишком заботилась о том, чтобы вести себя, как подобает даме из общества. Несколько песчаных мух[136] попали под вуаль шляпы и теперь зигзагами носились перед самыми глазами. Мод сняла головной убор и принялась раздраженно им размахивать. – Я начинаю разделять твое мнение о здешних насекомых, Гарун, – проговорила она.

Тот кивнул и скорбно ответил:

– Их больше, чем песчинок в пустыне.

Переодеваясь после ланча, Мод вспомнила об отце. Подобно ему, султан желал видеть ее одетой, как подобает женщине, поэтому Мод надела длинное платье для чая[137], сшитое из мягкого бежевого батиста, которое не слишком облегало талию и грудь, давным-давно отвыкшие от корсетов. Наряд она достала из сундука помятым, и с этим ничего нельзя было поделать, хотя влажность Салалы сослужила тут полезную службу: от нее складки почти разгладились. На плечи девушка набросила шаль, что, по ее мнению, делало наряд более скромным. «Увы, он слишком сильно пугает лошадей», – написала она как-то раз отцу, характеризуя странную особенность своего гардероба. Тот ей ответил: «Когда путешествуешь вдали от благ цивилизации, практичность куда важнее условностей». В последнее время он стал давать ей советы, которые она выслушивала еще ребенком, и, казалось, совершенно не подозревал, что повторяется. Это вызывало беспокойство, но сейчас Мод не могла сосредоточиваться на состоянии отца. Ничего, ждать оставалось недолго. Скоро она окружит его заботой, как только возвратится из нынешнего путешествия. Пока что она написала братьям и велела чаще навещать отца и заботиться о нем. Джон и Фрэнсис довольно рано остепенились и устроились в жизни вполне комфортно. Они считали, что сестра, наоборот, никак не хочет взрослеть, терпеть не могли ее укоров и старались не давать ей для этого повода. В назначенный час, дрожа от волнения, Мод явилась во дворец. Там было прохладно и просторно. Его охраняли тощие оманские солдаты и огромные мускулистые негры-рабы в одинаковых голубых рубахах. Во дворе музыкально журчал фонтан, из коридоров эхо доносило отзвуки негромкой арабской речи, а в саду раздавалось щебетание певчих птиц. Мод пожалела, что Натаниэля нет рядом. Она легко могла его себе представить – купающегося в море, спящего в тени. Солнце золотило тонкие волоски на его висках… Подобные мысли мешали сосредоточиться, и она их прогнала. Султан Фейсал бен-Турки был невысоким, хорошо сложенным мужчиной лет за сорок, с жестким взглядом карих глаз под прямыми бровями, с полной нижней губой и короткой бородкой. На его голове возвышался приличествующий сану тюрбан из красного, в цвет флага, шелка с золотыми полосками. В первую встречу монарх смотрел на нее отчужденно, почти холодно – она знала, что он согласился принять ее только из любопытства. Женщина, чужестранка, да еще необычной внешности. Ее известность в других уголках мира ничего для него не значила. Но постепенно, после нескольких бесед, она стала замечать, как его отношение к ней меняется и становится более теплым. Вот и теперь он, казалось, был почти готов улыбнуться ей, хотя и не сделал этого. Мод присела в реверансе, а затем опустилась на простой деревянный стул, который стоял прямо перед султаном, чуть ближе, чем это принято в Англии. Ей, конечно, пришлось глядеть на него снизу вверх, и она тщательно следила за собой, чтобы невзначай не скрестить ноги или руки. От султана исходил аромат розовой воды, ладана и кофе. Сперва они несколько минут обменивались традиционными вежливыми приветствиями, а затем Фейсал устремил на нее взгляд и некоторое время смотрел не моргая.

– Надеюсь, вы наслаждаетесь пребыванием в Салале? – спросил он.

– Именно так, ваше высочество. Хотя мне кажется, что вам следовало бы проявить строгость и призвать к порядку некоторых обитателей вашей страны. – Мод улыбнулась, наблюдая за возмущенным выражением, появившимся на лице Фейсала, а затем добавила: – Я имею в виду песчаных мух, ваше высочество. Они делают что хотят.

– Но мы все божьи твари, мисс Викери, – сказал он, тоже слегка улыбнувшись. – Я рад, что вам понравилась Салала. Вы можете продлить ваше пребывание здесь, если сочтете нужным.

– Спасибо, ваше высочество. Вы так великодушны. – Мод терялась в догадках, ожидает ли султан, что она проявит нетерпение и спросит его о путешествии, или последствия такой бестактности окажутся для нее катастрофическими.

Воцарилось долгое молчание, после которого султан улыбнулся снова, теперь уже более широко.

– Вы можете поехать в моей стране туда, куда посчитаете нужным, мисс Викери. Я опасаюсь за вашу безопасность в диких местах, но вы необычная женщина. Я знаю о вашей любви к моей стране. Поверьте, я отлично разбираюсь в таких вещах.

– Примите мои нижайшие и глубочайшие выражения благодарности, ваше высочество, – подобострастно произнесла Мод, хотя задыхалась от ликования.

– Хотел бы я знать… – проговорил Фейсал, слегка наклонившись вперед, и его глаза лукаво блеснули. – Хотел бы я знать, кого вы собираетесь обмануть, изображая подобное смирение?

– Я знаю, что никогда не могла бы надеяться обмануть вас, ваше высочество.

Мод настояла на личной встрече с бедуинами, которых предполагалось нанять в проводники. Они были из племени бейт-катир, менее воинственного, чем прочие, и девушка посмотрела в глаза каждому из них, оценивая его характер. Она снизила запрошенную плату до приемлемой суммы и отказалась платить вперед больше половины. Затем вступила с ними в препирательства о том, сколько верблюдов требуется купить и у кого, а в итоге взяла их с собой на пыльный базар в холмах за Салалой, чтобы они помогли выбрать подходящих животных. Сначала они относились к этой крошечной иностранке с ее безумным планом пересечь пустыню непочтительно, даже откровенно враждебно. Но Мод вскоре заметила, что эти сыны пустыни, хоть и неохотно, начинают признавать ее верховенство. Чем больше она с ними спорила, тем больше возрастал ее авторитет. А спорила она до хрипоты.

Особые надежды Мод возлагала на одного из нанятых ею проводников. Халид бен-Фатима был крепкого телосложения, и в его взгляде читался острый ум. Ему можно было дать от тридцати до шестидесяти, он был приметлив и внимательно слушал. Халид говорил с ней сдержанно-вежливым тоном, по которому было трудно судить о его истинном отношении к хозяйке, что Мод считала более чем разумным. Он указывал, какие верблюды привычны к пустыне, а какие к холмам, какие начнут хромать, преодолев обширные каменистые пространства, составляющие бóльшую часть Руб-эль-Хали, а какие будут вязнуть в дюнах и откажутся идти дальше. В итоге их караван целиком состоял из верблюдиц, которые, кроме одной, казались послушными и понятливыми, хотя Мод знала по опыту, что даже самый покладистый верблюд может иногда взбрыкнуть. Она видела, как недалеко от древнего набатейского города Петра[138] один верблюд отправил на тот свет издевавшегося над ним владельца метким ударом передней ноги. Мод постаралась подружиться со своей новой, злонравной верблюдицей – самой маленькой из всех, – скормив ей несколько фиников. «Я знаю, каково быть невысокой и сердитой на весь мир, – сказала она животному. – Давай я буду называть тебя Малявкой, как некогда дразнили меня, и, если ты меня укусишь, я сдеру с тебя шкуру, чтобы сделать из нее сандалии и бурдюки». Малявка ткнулась в плечо хозяйке мохнатой мордой, так что Мод пришлось сделать шаг назад, издала гортанный рев, а затем посмотрела на нее сверху вниз сквозь длинные ресницы. Девушка готова была поклясться, что увидела в ее глазах веселые искорки. «Мы отправляемся в путь завтра», – написала Мод в другом письме к Натаниэлю, отослать которое предстояло лишь после окончания путешествия. Если, разумеется, им было суждено благополучно добраться до своей цели. Халид и Гарун, похоже, ладили довольно сносно, другие бедуины повиновались Халиду – настолько, насколько вообще привыкли повиноваться, и Мод порой с удовлетворением думала, что не могла бы составить свой отряд лучше, даже если бы очень постаралась. В него также входили три молодых босых бедуина, в поношенных рубахах, со спутанными черными волосами, с тонкими усиками, которых Мод сначала не могла отличить друг от друга. У всех были винтовки, патронташи и ханджары, а свои куфии они завязывали узлом на голове[139]. Один из них владел сломанными швейцарскими наручными часами, которыми страшно гордился. Мод предпочитала не думать о том, каким образом они ему достались. Она сразу запомнила их имена – Фатих, Убайд и Камал, – но не всегда была уверена, правильно ли называет того, к кому обращается. С ними также был пожилой человек, который утверждал, что множество раз пересекал пустыню во всех возможных направлениях. Его звали Саид. Волосы и усы у него были седыми, а кожа морщинистой. Молодежь весело подтрунивала над ним, что удивляло Мод. Видимо, старшие в их обществе пользовались уважением не в силу одного только возраста. Главным объектом насмешек, однако, служил костлявый парнишка по имени Маджид, нанятый в Салале Гаруном в качестве мальчика на побегушках. Тот говорил мало, у него были испуганные, словно у лани, глаза, и он выглядел лет на тринадцать, не больше. Сначала они ехали прямо на север, держась к востоку от побережья, через огромные каменистые пространства, усеянные шаровидными жеодами[140] и удивительными скальными образованиями, похожими на застывшие цветы. Верблюды ощипывали молодые побеги на низкорослых колючих деревцах, мимо которых проходили. Воздух струился, словно живой. Время от времени им случалось вспугнуть зазевавшуюся газель. Бедуины стреляли в нее, смеясь и сыпля беззлобными проклятиями, когда та убегала целая и невредимая. Так уж у них водилось. Они везли с собой запасы муки, соли, воды, фиников, кофе, сахара, лука и вяленой козлятины. Когда на четвертый день им все-таки удалось подстрелить газель, свежее мясо стало приятной добавкой к рациону, и Мод поняла, что присыпанные песком лепешки и финики успеют ей надоесть гораздо раньше, чем закончится путешествие. Гарун взял с собой также сладкое печенье, черный чай, грильяж с кокосовыми орехами и рахат-лукум, которые хранил в железном ящике и выдавал одной Мод. Ключ от ящика он держал при себе, не спуская с него глаз, словно завзятый кастелян.

– Бедуины, как дети, падки на сласти, госпожа, – говорил он серьезно. – И, как дети, станут их красть.

– Гарун, наша жизнь зависит от этих людей, – напомнила Мод, которую это забавляло. – Неужели тебе жалко поделиться сластями?

Ворча о том, как быстро закончится лакомство, Гарун пустил по кругу коробку с рахат-лукумом. Бедуины запускали в нее руки и брали как можно больше, прежде чем Гарун выхватил ее и засунул обратно в ящик. Улыбаясь, они ели, осыпая сахарной пудрой бороды. Юный Маджид, который никогда раньше не пробовал рахат-лукума, закрыл глаза, с выражением неземного блаженства на лице. После этого Мод стала давать мальчику каждый вечер по кусочку понравившегося ему лакомства, когда никто не видел.

Бедуинов изумляло походное жилье Мод со складной мебелью: кроватью, столом, умывальником и стулом. Они даже не думали держать свои насмешливые замечания при себе или сдерживать смех, когда Гарун и Маджид каждый вечер поспешно собирали палатку Мод. К ней добавлялись также небольшая палатка самого Гаруна и маленькое вертикальное сооружение на манер четырехугольной ширмы, используемой в Англии для ярмарочного кукольного театра. Это был туалет Мод. Пока все эти строительные работы продолжались, Мод сидела у огня в своем кресле, пила чай и обменивалась с бедуинами всевозможными занятными историями. Они ели вместе. Мужчины по очереди пекли лепешки на сковородке, держа ее над огнем, а потом закатывали в них куски вяленой козлятины – увы, приправленной изрядной порцией песка. Затем наступала очередь фиников и кофе, который не мог перебить прогорклого вкуса воды, хранившейся в бурдюках из козлиных шкур, но делал ее более приемлемым. Бедуины пили и ели мало. Они казались Мод самодостаточными существами, подобными верблюдам, которые способны прожить, довольствуясь самой малостью. Неделю спустя Мод узнала, что один из молодых людей, Фатих, наиболее словоохотливый, – старший сын Халида. Вдруг она поняла: парень постоянно говорил, пел и рассказывал небылицы, ища внимания и одобрения отца. Днем бедуины читали отрывки из Корана или молитвы, перемежая их с бесконечными народными песнями. Когда песня подходила к концу, певец начинал снова. Однажды после нескольких часов подобного времяпрепровождения Мод разразилась громким и зажигательным исполнением «Золотого Иерусалима»[141], которое ее ошеломленные спутники выслушали с неподдельным интересом, прежде чем весело рассмеяться. Их маршрут был обусловлен наличием пастбищ и водопоев для верблюдов. Он оказался таким извилистым, что они почти не продвигались вперед. Мод старалась не слишком расстраиваться и беречь нервы, но на десятый день путешествия она все равно была поражена и встревожена тем, какое малое расстояние они прошли. Она часто сверялась с показаниями компаса и по мере возможности составляла подробную карту пройденного маршрута. Кроме того, она фотографировала и делала зарисовки – как отвесных скалистых гряд, мимо которых пролегал их путь, так и представителей местной фауны, с которыми они встречались. Правда, последних было ничтожно мало. Большие бледно-зеленые скорпионы, черные жуки, вороны, гиеновые собаки да иногда грозного вида огромные ящерицы с толстым хвостом, стремящиеся укрыться в своих норах. Вот, собственно и все. А однажды, когда Халид убил орикса, она попросила выделить ей полчаса перед тем, как тот будет разделан, чтобы зарисовать красавца с черными рогами и белоснежной шкурой, – он лежал как живой, если не считать пятен крови на ребрах. Вскоре животное превратилось в привязанные к плетеной раме для просушки на солнце полоски мяса, которые тут же покрылись слоем песка и облепивших мух. Шкура и рога скрылись в седельных сумах бедуинов. Они жили непростой жизнью, и у них не было времени любоваться красотой дикой природы. Халид посмотрел на ее рисунки с любопытством.

– Мы их видим нечасто, – проговорил он в конце концов. – Эти звери боятся людей и быстро бегают.

– Это хорошо, а то их совсем не осталось бы, – заметила Мод.

– На все Божья воля, – согласился Халид. – Каждому из нас дается возможность жить и возможность умереть.

– А благодаря твоему меткому выстрелу у нас есть возможность вкусно пообедать, – сказала она, и Халид улыбнулся.

Мод едва не тошнило от фиников, которые составляли основную часть рациона. От них у нее начинались колики, и часто даже в те дни, когда к обычному меню случалось скудное, но все же столь ценное дополнение, она тем не менее ложилась спать голодной. К концу каждого дня спина адски ныла от постоянных покачиваний верблюда, а то место, на котором она сидела, затекало и было все в синяках. Она попыталась научиться ездить, встав на колени и ухватившись за горб, как это делали бедуины, но вскоре поняла, что к подобной позе нужно привыкать с малолетства. Мод временами пробовала идти рядом с верблюдом, но легче от этого не становилось, поскольку ее ноги совсем ослабели – от скудной диеты она их едва волочила. Губы трескались от сухого жара, и она мучилась жаждой с момента, когда просыпалась, до самого отхода ко сну. Бедуины же, казалось, не больше нуждались в отдыхе, чем в еде или питье, и болтали допоздна, не давая ей спать. Однажды ночью ей пришлось укусить себя за язык, чтобы не выскочить из палатки и не потребовать тишины после того, как разговор, продолжавшийся второй час, пошел по новому кругу. Бедуины спорили, насколько привлекательны для разбойников их верблюды: старые они или молодые, толстые или тощие, идут с большим грузом или скорей налегке. Вскоре она поняла, что единственный способ смириться с происходящим – это вставить его в воображаемое письмо к Натаниэлю. «В некоторых отношениях бедуины похожи на мальчиков, спорящих из-за каштанов. Но я знаю, что они любят хвастаться тем, скольких человек убили».

Ее глаза постоянно слезились из-за неослабевающего сияния бездонного неба, солнечный свет отражался от невысоких белых песчаных дюн, которые они пересекали. После двух дней, в течение которых она то и дело принималась тереть веки, – при этом всякий раз в глаза попадал песок – Мод уговорили позволить Халиду подвести их кóлем[142], употребляемым для этой цели всеми его товарищами. Каждый из бедуинов носил с собой металлический тюбик, наполненный этой традиционной арабской краской для век, заткнутый палочкой вместо колпачка. Халид резко провел ею вдоль нижнего края каждого глаза, и Мод ожесточенно заморгала от возникшей рези. Ей показалось, что глаза наполнил горячий сухой песок. Но когда это ощущение ослабло и Мод привыкла к нему, она обнаружила, что свет уже не так режет глаза. В тот день они увидели другую группу бедуинов на вершине холма прямо перед собой. Халид пристально вглядывался в незваных гостей, в то время как остальные его товарищи сгрудились вокруг него. Потом он спешился, присел и бросил горсть песка в воздух, сообщая о своих мирных намерениях, а когда ему не ответили тем же, что-то мрачно буркнул себе под нос. Чужаки просто смотрели на них, и Мод ощутила холодок, когда ее бедуины взяли в руки винтовки и тоже стали бросать на врагов решительные взгляды.

– Разбойники? – спросила она у Саида, стоящего рядом.

Старик кивнул:

– Они не из племени бейт-катир. Рашиды, наверное. Они в меньшинстве и не нападут днем, однако ночью нам придется смотреть в оба.

Та ночь выдалась тревожной и бессонной. Когда один из верблюдов подал голос, бедуины похватали винтовки и в одно мгновение вскочили на ноги. Другие путники, которых они встречали, были более дружелюбны, останавливались поболтать и вели длиннейшие разговоры, ужасно злившие Мод, пока та не поняла, что люди попросту обмениваются новостями о местах выпаса для верблюдов и о разбойниках, промышляющих поблизости. Потом они потеряли почти целый день езды, когда были вынуждены укрыться от сильного ветра. Сперва ненастье не казалось угрожающим, и Мод пробовала убедить своих людей двигаться дальше, но все было зря. Те уложили верблюдов, устроились за ними с подветренной стороны и обмотали лица куфиями. Гарун и Маджид, выбиваясь из сил, пытались поставить палатки под нарастающим напором бури, а Мод стояла спиной к ветру и словно зачарованная смотрела, как перемещается песок – ручейками, волнами и странными завитками, похожими на струйки дыма. Песчинки жалили все открытые участки кожи и застревали в ней. Буря не позволяла говорить, да и смотреть становилось все труднее. Мод жалела, что не может это зарисовать – то, как придают ветру объем и форму потоки песка. К тому времени, как ее силой увели в палатку, она была облеплена им с головы до ног и в ушах звенело.

К утру небо стало безупречно синим и в пустыне воцарилось спокойствие. Бедуины ругали песок, выколачивая его из верблюдов, потом вытряхивая из всего, что у них было, и, наконец, перемалывая зубами во время завтрака. Едва покончив с руганью, они тут же смиренно признали, что на такой ветер была воля Всевышнего. Пользуясь утренней прохладой, Мод прошла небольшое расстояние и поднялась на близлежащие скалы. Она была голодна, измучена, очень хотела пить и ощущала глубокое, огромное счастье. «Мне хочется, чтобы ты был здесь, со мной, – мысленно написала она. – Ты единственный, кто смог бы разделить мои чувства, не осквернив их, кто смог бы разделить со мной этот рай, не испортив его». Внезапно она ощутила прилив оптимизма. Конечно, Мод всегда была уверена, что готова к подобному путешествию и что оно состоится. Но она также хорошо понимала: всегда что-то может пойти не так и есть множество разных вещей, которые могут заставить ее повернуть назад. Поэтому она с замиранием сердца ждала, когда на их пути встретится одно из таких препятствий. И вот теперь она перестала их ждать. Она увидела конец пути, хотя тот был еще далеко. Она смогла представить себе триумфальное окончание путешествия. Всю свою жизнь она будет гордиться, что стала первым человеком, кому удалось пройти через Руб-эль-Хали, – и в придачу она была женщиной. Она даже придумала название для книги, которую напишет о своем походе. «Аравия: странствие среди ветра и звезд». Тем утром на западной стороне неба еще светила одна звездочка – крошечная серебряная веснушка, пытающаяся выстоять против света наступающего дня.

Но буквально через пару дней ее оптимизм иссяк. Нынешнее путешествие оказалось самым суровым из когда-либо предпринятых ею. Местность, практически непроходимая, перестала меняться. Они почти не продвигались вперед. Это было все равно как копать яму, которая ни на дюйм не становится глубже. Она чувствовала, что толчет воду в ступе, сделанной из песка и камней. В один из вечеров, когда они разбили лагерь, ей захотелось лечь и уснуть, но Гарун, казалось, возился с ее палаткой целую вечность. Злая от усталости, Мод накинулась на него.

– Во имя всего святого, что ты так долго возишься? Я могла бы построить из песка настоящий замок за то время, которое ты потратил, чтобы поставить палатку и заварить чай.

– Примите мои извинения, госпожа, – кланяясь, проговорил Гарун, явно расстроенный. – Еще несколько минут, и все будет готово.

Только теперь Мод заметила, как тяжело он дышит, увидела пот на лбу и тут же раскаялась в сказанном.

– Гарун! Ты не болен?

– Пустяки, мэм-сагиб. Небольшая лихорадка.

Но его движения были вялыми, руки дрожали, взгляд потух, под глазами залегли тени.

– Маджид, поставь палатку Гаруна и поторопись, – велела она мальчику. – Гарун, присядь. Я настаиваю. И как только твоя палатка будет готова, ты отправишься туда и ляжешь.

– Но…

– Не желаю слышать никаких возражений. Маджид и я управимся без тебя.

– Хорошо, госпожа.

Они действительно управились, но с большим трудом. Палатка Мод вышла кособокой, да и то установить ее удалось только с помощью Халида, и после этого у нее не хватило времени на чай. Она разложила кровать, бросила на нее простыни с одеялом и не стала возиться с остальной мебелью. Вечер выдался очень холодным, и она дрожала у костра, ожидая свою порцию лепешек и мяса. Маджид вернулся из палатки Гаруна с едой, оставшейся нетронутой, и сказал, что слуга спит.

– Хорошо, – сказала Мод взволнованно. – Он нуждается в отдыхе. Я должна была раньше заметить, что ему нездоровится. Ну и эгоистка же я!

Занятая своими мыслями, она забылась и проговорила это по-английски. Маджид растерянно смотрел на нее. Его глаза были широко раскрыты, и в них читался ужас. К утру Гарун был уже на ногах, но его трясло и шатало, когда он пытался приготовить ей завтрак.

Маджид помог ему дойти до ближайшего большого камня, после чего Мод принялась расспрашивать больного так деликатно, как только могла.

– Это дизентерия, Гарун? Говори свободно, меня не смутишь такими вещами.

– Вероятно, дело в финиках или воде, госпожа.

– Может, и так, будем на это надеяться. Но я в любом случае приготовлю тебе тоник[143].

– Вы должны экономить лекарства, мэм-сагиб. Вам, возможно, они тоже понадобятся.

– Они нужны мне прямо сейчас, потому что я не могу без тебя обойтись, Гарун, – сказала она и с радостью заметила его слабую улыбку.

Бедуины шумно оспорили ее распоряжение устроить стоянку там, где они находились. Здесь негде было пастись верблюдам, да и вода подходила к концу. Нужно было спешить к колодцу, до которого, по словам Саида, оставался еще день езды. Мод была непоколебима. Гарун ехать не мог, и она не собиралась оставлять его одного или привязывать к верблюду, как предложил один из бедуинов. Спутники метали на нее злобные взгляды и что-то бурчали сквозь зубы, спор в любой момент мог перейти в нежелательное русло. К счастью, Халид вовремя нашел решение.

– Двое поедут к колодцу и наполнят бурдюки, – предложил он. – Верблюды могут есть финики в течение двух дней, может быть, трех. Затем либо мы двинемся дальше, либо погибнем.

– Хорошо, – согласилась Мод. – Спасибо тебе. Уверена, Гарун к тому времени поправится.

Халид кивнул и отошел в сторону, а Мод подумала, вернутся ли назад двое молодых парней, которых он отправил к колодцу. Они вполне могли продолжить путь самостоятельно и попытать счастья в другом месте. Если бы они это сделали, увезя с собой бóльшую часть бурдюков, остальные путешественники оказались бы обречены. Внезапно Мод ощутила явственный вкус опасности, в которой они оказались, – она чувствовала его и раньше, но не отдавала себе в этом отчета. Одно ошибочное решение, одно неверно выбранное направление могли означать смерть. Страх имел реальный вкус, как если бы она коснулась языком меди. Только прятался он где-то в задней части нёба.

Место, где они остановились, было окружено невысокими дюнами, сложенными из такого плотно спрессованного песка, что сандалии оставляли на нем лишь неглубокие следы. Мод изучала карту, которую сама же нарисовала, как будто на ней мог быть виден путь вперед. Она показала ее старому Саиду, чтобы тот сказал, как далеко они зашли и какое расстояние отделяет их от Урук-аль-Шайбы, края огромных дюн, которые ее страшили. Мод даже предложила обойти их стороной. Старик улыбнулся. На востоке тянулась необъятная область зыбучих песков, на западе на многие дни пути простирались безводные пустыни. Короче, кружного пути попросту не существовало. Только пройдя через дюны, они могли повернуть на восток, оставить позади пустыню и уйти в горы, чтобы пересечь их и достичь моря, таким образом завершив путешествие. Султан просил ее прислать весточку из Маската, когда она туда доберется, – если, конечно, ей это удастся.

Мод изучила окружающую местность и отметила, как легко идти по низким широким дюнам. Она спросила Халида, почему пересечение Урук-аль-Шайбы считается таким трудным. Может, все не так страшно?

Он покачал головой:

– Не многим удалось успешно пересечь это место. Там дюны губят людей, как волны, разбивающиеся о скалы. Саид единственный из нас, кто там побывал. Мы все должны полагаться на него. Бог даст, он проведет нас благополучно.

– Бог даст, – эхом отозвалась Мод, и на ее сердце легла тяжесть.

На рассвете второго дня Мод сидела у постели Гаруна, пока он спал. Остальные то и дело всматривались в горизонт, ожидая возвращения посланных за водой. Ждать – вот все, что ей оставалось. Бедуины разобрали винтовки, вычистили песок и собрали снова. При этом они опять спорили и пели. Фатих ушел и через несколько часов вернулся с охапкой колючих сухих веток, которые верблюды принялись жевать, хоть и без всякого энтузиазма. Их вялость объяснялась жаждой, и Мод это понимала. В течение нескольких часов Гарун что-то бормотал во сне, а затем, похоже, успокоился. Мод не знала, хороший это признак или нет. Она смешала еще желудочного тоника, добавив туда для верности немного железистого порошка, но не смогла разбудить спящего, чтобы тот выпил лекарство. Щеки его запали, дыхание стало зловонным, лицо лоснилось от пота. Мод вспомнила о его жене, которая осталась одна с детьми на руках в далекой Палестине, за многие мили отсюда.

– Гарун… – произнесла Мод, наклонившись к уху больного. – Гарун, ты должен поправиться. Пожалуйста. Я приказываю! Я не оставлю тебя здесь, но нам нужно ехать дальше. Так что ты должен встать. Слышишь?

Она пыталась сказать это властно, однако ее голос звучал тихо, и вместо приказа получилась мольба. Она сглотнула. «Гарун заставил меня слегка перепугаться, – говорилось в ее воображаемом письме к Натаниэлю, дышащем отчаянным оптимизмом. – У нас вышла небольшая задержка в самый неподходящий момент, когда вода была на исходе. Пришлось ждать, когда мой слуга оправится от приступа дизентерии. Но он восстановил силы, и мы снова движемся вперед».

– Нужно прижечь его каленым железом. Это поможет. Именно благодаря прижиганию я сам оправился в прошлом году от такой же болезни, – проговорил Фатих, закатывая рукав и показывая шрамы – три коротких параллельных ожога на предплечье.

– Чепуха, – возразила Мод. – Не хочу даже слышать об этом.

Фатих ушел, что-то бормоча о тупости иностранцев, женщин и неверных.

– Мэм-сагиб, – сказал Маджид неуверенным голосом, – прижигание поможет лучше всего. Оно его спасет.

Мальчик смотрел на нее расширенными, испуганными глазами, и Мод удержалась от вертевшейся на языке резкой отповеди.

Она лишь покачала головой.

Гарун умер без суеты, безропотно отойдя в иной мир. Свой последний вздох он испустил под внезапные крики восторга и радостный треск ружейных выстрелов, раздавшихся, едва на горизонте показались силуэты посланных за водой. Мод неподвижно сидела рядом с ним. Вдруг до нее дошло: она понятия не имеет, что делать дальше. Мод проплакала еще какое-то время, оставаясь в палатке слуги, но в конце концов вышла, чтобы рассказать другим о случившемся, предварительно убедившись, что слезы высохли.

– Зря вы не позволили прижечь его каленым железом, – проговорил Фатих, когда бедуины заворачивали Гаруна в одеяло и выносили из палатки.

Халид прочел строки из Корана над его телом, которое оставалось лежать на земле до захода солнца, пока они не собрали достаточно камней, чтобы навалить их поверх неглубокой могилы. Мод не стала оскорблять веру своего друга чтением христианских молитв, а вместо этого принялась искать в своем багаже какую-нибудь вещь, чтобы положить ее на памятном месте. Но Халид предупредил: то, что она оставит, заберет первый, кто здесь проедет.

– Я думала, кладбища являются священным для мусульман местом? Святым и принадлежащим вечности? – проговорила она сердито.

– К сожалению, это не кладбище. Это пустыня. Вера, конечно, не умирает и здесь, но с благочестием дела обстоят хуже. Он служил у вас долгое время?

– Да. Он был… он был очень мне дорог.

Ночью Мод почти не спала, и когда ей все-таки удалось немного вздремнуть, ей приснилась холодная вода – полные до краев сосуды с водой, до которых она не могла дотянуться. Утром у нее во рту было сухо, и, когда они отправились дальше, только она и Маджид, казалось, пребывали в мрачном настроении. Сыны пустыни вели себя как ни в чем не бывало. Они были веселы и счастливы тем, что ехали наконец к колодцу. «У бедуинов нет ни сердца, ни чувств», – писала она Натаниэлю, хотя знала, что это неправда. Гарун не был одним из них, и они видели много смертей. Позволь они себе переживать из-за гибели каждого человека, их запас чувств скоро бы истощился.

Маджид немного поплакал, когда они покидали каменную пирамидку, за что Мод была ему благодарна, хотя и подозревала, что он скорей боится за собственную судьбу, чем горюет о Гаруне. Мальчик еще похудел, и казалось, он исчезнет совсем, если станет еще тоньше. Они достигли колодца к концу дня, но вода в нем была грязной и неприятной на вкус. Верблюды отказывались ее пить. Воздух наполнился гнилым запахом, ревом возмущенных верблюдов и проклятиями их погонщиков. Скрепя сердце Мод взяла чашку и выпила ее до дна. Жидкость была ужасна на вкус, вызвала спазм в горле, но утолила жажду. Она еще раз наполнила чашку и снова выпила. С булькающим вздохом Малявка, самая маленькая верблюдица, последовала ее примеру. Затем один за другим остальные верблюды тоже перестали упрямиться и начали подходить, чтобы напиться. Халид, Фатих и другие смотрели в изумлении, а потом восторженно расхохотались.

– Госпожа – повелительница верблюдов, – сказал ей Убайд, улыбаясь. – Бог милостив!

В течение четырех дней они ехали по искрящемуся солончаку в окружении высоких и подвижных песчаных дюн. Помимо споров и пения бедуинов, единственным звуком был хруст соляной корки, проламывающейся под ногами верблюдов. Мод искала в себе остатки былого оптимизма, но тщетно. Без Гаруна она чувствовала себя совершенно одинокой. Пустыня казалась бесконечной, а жажда и голод не покидали ее ни днем ни ночью. От гнилой воды у нее началась диарея, из-за которой еще больше хотелось пить. Ее охватила слабость. Вечером они с Маджидом не смогли как следует поставить большую палатку, поэтому Мод решила воспользоваться маленькой, в которой раньше ночевал Гарун. Ее складная мебель на привалах оставалась лежать на земле сваленной в кучу. Никаких сластей не осталось, только немного чая, который Гарун научил Маджида заваривать. Мод говорила очень мало. Правда, она чувствовала, что Халид за ней приглядывает, – это давало чувство защищенности, и Мод была ему благодарна. Она по-прежнему сверялась с компасом и продолжала чертить карту, но вести журнал прекратила, и в нем больше не появлялось рисунков. Как-то утром она обратила внимание на свои руки – они были грязные, иссохшие, исцарапанные, трясущиеся.

Но вот однажды около полудня впереди на горизонте появилась дюна. Огромная волнистая стена золотого песка преграждала им путь, уходя вправо и влево так далеко, насколько хватало глаз. Она походила на готовую обрушиться волну и была обращена к ним своей подветренной стороной, вероятно гораздо более крутой, чем наветренная, с острым хребтом в верхней части.

Мод смотрела на дюну в недоумении. Теперь все ехали молча – даже пение прекратилось, когда они приблизились к этой вселяющей ужас преграде. Внезапно Мод поняла: дюны, которые они видели до сих пор, например те, что тянулись по обе стороны от солончаков, были дюны-младенцы, сущие бугорки по сравнению с этой дюной-монстром и, вероятно, остальными такими же, лежащими позади нее. Она молилась о том, чтобы Бог вразумил ее, как можно взобраться наверх, но этого не произошло, даже когда они подъехали совсем близко. Остановившись в тени бархана, они смотрели на его гребень, запрокинув голову. Тот возвышался над ними сотни на две футов, а может, и на все три, сказать было трудно. Сердце Мод сжималось все сильней с каждым ударом. Бедуины притихли, и даже старый Саид нахмурился, глядя на дюну, как будто никогда не видел раньше ничего подобного.

– Но это невозможно! – сказала Мод всем, кто мог ее слышать. – Никто не в силах заставить верблюда подняться на такой склон!

– Саиду это удавалось. Он покажет нам, как это делается, – проговорил Фатих, но в голосе его не прозвучало уверенности.

– Мы теперь в руках Божьих, – сказал Халид обеспокоенно. – Да будет Всевышний милостив.

Маджид ответил ему тревожным взглядом.

– Это невозможно! – повторила Мод, а потом замолчала, устыдившись панических нот в своем голосе. Единственной альтернативой был путь назад, да и он был рискован: у них оставалось недостаточно воды, чтобы вернуться к последнему колодцу. А если бы они его вообще не нашли, чего нельзя исключить, то все погибли бы. Но даже если бы им все-таки удалось вернуться в Салалу, ее надежды совершить переход через Руб-эль-Хали пошли бы прахом. Все их страдания – и в том числе смерть Гаруна – оказались бы напрасными.

Пытаясь успокоиться, Мод вспомнила о письме к Натаниэлю, но в голове не было ни единой мысли – она так и не придумала ничего, что могла бы к нему добавить. Никто не придет к ней на помощь. Никто, кроме горстки ее людей, даже не знал, где она находится. Ей хотелось бросить вызов этой дюне, но от одной мысли, что им придется пробиваться через весь этот песок, охватывало желание лечь и уснуть, а возможно, как Гарун, упокоиться здесь навсегда. Они спешились, дали верблюдам команду лечь и сварили кофе, в то время как Саид прошел сначала в одну, а потом в другую сторону вдоль дюны, хмурясь и бормоча молитвы себе под нос. Он явно не имел понятия, что делать дальше.

Джебель-Ахдар, 1958 год, декабрь

В течение нескольких часов они шли в темноте в сторону Джебель-Ахдара, все более удаляясь от Маската и побережья. Усталость сделала Джоан неуклюжей, она то и дело натыкалась на невидимые в темноте камни, отчего на голенях вскоре появились ссадины и синяки. Когда она смотрела вверх, то казалось, что звезды плывут за ней по чернильному небу. Джоан тяжело дышала, с жадностью втягивая воздух. Свежий, как родниковая вода, он напоминал даже ее вкус. Впереди маячила темная фигура Салима. Тот шел уверенно, не спотыкаясь, всегда оставаясь в поле ее зрения. Он регулярно останавливался, чтобы Джоан могла его догнать и перевести дух.

– Ночь будет долгой, – сказал Салим, предлагая воду из бутылки. – По дороге идти нельзя. Но к утру мы доберемся до безопасного места, и вы сможете отдохнуть.

– Я не устала, – ответила Джоан, и это была правда.

Она все еще чувствовала, будто может летать, несмотря на мокрые от пота подмышки, синяки и пересохший рот. Девушке казалось, что она оставила земной мир позади и попала в совершенно другую реальность, в которой с ней не могло случиться ничего дурного. Если внутренний голос и предупреждал порой, что она нарушает все правила, и нашептывал, что ей не место там, где она оказалась, то она просто отказывалась его слушать. Джоан не думала ни о Рори, ни о Роберте, ни о Мэриан, ни даже о Мод. Они остались далеко позади, а она хотела идти только вперед. И с каждым шагом приближалась к горам.

Наконец где-то впереди, в мутной предрассветной мгле, раздался тихий голос. Джоан охнула, но Салим ответил спокойно. Последовали приглушенный разговор, пара смешков, грубоватые мужские объятия. Джоан держалась позади, в никабе и абайе похожая на темную тень. Потом она увидала двух крепких мулов, привязанных неподалеку.

– Садись, Джоан. Дадим немного отдохнуть ногам, – произнес Салим бодро.

В темноте Джоан не могла разглядеть, был ли удивлен ее присутствием человек, который привел мулов. Салим предложил ей подсадить ее в седло, но Джоан, не задумываясь, вскочила в него. Правда, потом ей потребовалось какое-то время, чтобы приспособиться к жесткому седлу незнакомой формы. Вожжи были непривычные, из завязанного узлами шнура, а не кожаные. Она ухватилась за них, и мул в знак протеста задрал морду.

– Ладно, не беспокойся. У меня легкая рука, – проговорила она тихо, а потом обратилась к Салиму: – Я никогда раньше не ездила на мулах. Они действительно так упрямы, как о них говорят? Этот, длинноухий, очень симпатичный. Как его зовут?

Последовала удивленная пауза, после которой Салим тихо засмеялся.

– У него нет имени, он просто мул. И люди не поверят, что ты арабка, если будешь сидеть на нем, как мужчина, – сказал он.

– Ну а так ли важно, поверят они или нет? Не понимаю, как можно ездить боком, точно мешок с зерном. В любом случае никто не увидит меня в темноте.

Салим вскочил на мула и повернул голову в сторону гор.

– Хорошо. Но в ближайшие несколько дней тебе все-таки иногда придется меня слушаться. Пока мы не окажемся в безопасном месте, – добавил он серьезно.

– Да. Я понимаю.

Джоан вспомнила, как воображала себя скачущей по Аравии. Теперь, когда ее желание исполнилось, вдруг стало ясно, что явь сильно отличается от мечты. Она все представляла себе совершенно иначе, хотя и понимала: такова судьба большинства грез. Но мечта все-таки исполнилась. В глазах у нее защипало, она прикрыла их на секунду и подумала об отце, обо всех его планах, которые он так и не осуществил. И девушка сказала самой себе: что бы ни случилось с этого момента, она никогда не пожалеет, что покинула Маскат. Что бы ни произошло впоследствии, оно будет стоить того чувства, которое она теперь испытывала.

– Мы едем в Вади-Самаил? – спросила она, и Салим повернулся, чтобы кивнуть.

– Мы как раз пересекаем его, у нас нет выбора. Но нужно соблюдать тишину, Джоан. Рядом могут оказаться аскари. Они наверняка выставили сторожевые пикеты. Многие здешние жители втайне за нас, но не все.

– Значит, они двойные агенты? – Первой мыслью Джоан было сообщить об этом полковнику Сингеру, но потом девушка поняла, что не имеет ни малейшего представления, на чьей стороне находится, и решила соблюдать нейтралитет и поменьше думать о боевых действиях. Война ее не касалась. – А как насчет мин? Разве дорога здесь не усеяна минами? – спросила она тревожно.

– Да, здесь их много, но есть безопасные участки. Ахмед сказал мне, где пересекать дорогу.

– А нас не обнаружат, если мы пойдем этим путем? Ведь в вади полно солдат. А с этой стороны, куда мы едем, в горы дороги нет – так мне сказал брат.

– Хорошо, что солдаты султана так думают, – проговорил Салим, и она увидела его блеснувшую в темноте улыбку. – Но мы должны пройти вдоль дороги, прежде чем сможем подняться. Мы будем держаться близко к подножию гор после того, как пересечем ущелье. А если придется прятаться, там есть пещеры и овраги.

Они проехали по дальней стороне вади, пробираясь между крупных камней у подножия гор, потом снова начали подниматься наверх – до тех пор, пока уклон не стал слишком крутым, – после чего повернули на юг, следуя высохшему руслу реки, уходящему все дальше от побережья. Путь был относительно ровным, и Джоан была рада, что ей пока не приходится карабкаться на скалы. Временами они проезжали через спящие рощи финиковых пальм или через группы полуразрушенных глинобитных домов, по которым было трудно судить, заброшены они два месяца или два столетия назад. Стало рассветать, и оказалось, что черные скалы имеют золотисто-коричневый цвет, а у пальм, до сих пор вырисовывавшихся неясными силуэтами, есть свинцового цвета кора и зеленые кожистые листья. У Джоан появилось то же ощущение нереальности окружающего мира, какое охватило ее только один раз в жизни, после бессонной ночи – ночи выпуска из университета, когда Рори ее впервые поцеловал. Это чувство было связано с крушением устоявшегося порядка, настолько привычного и укоренившегося, что казалось, будто в результате должно произойти что-то новое, важное. И в тот раз кое-что важное действительно произошло – они с Рори стали парой. Но сейчас это воспоминание вызывало недоумение и сумятицу мыслей. Она не могла забыть Даниэля, спящего между ними, и то, как их руки лежали на его плече. Что это могло значить? Преданность кому они в тот миг чувствовали? Теперь она этого уже не знала. Терзаясь сомнениями, она вспомнила о еще одном первом поцелуе – о поцелуе Чарли. Он был единственным мужчиной, кто ее целовал, кроме Рори. Как несхожи были их поцелуи! Она спрашивала себя, что мог означать второй поцелуй. Что, если Чарли был не бесчестным соблазнителем, как заставила ее думать Мод, а вполне искренним молодым человеком?

Вскоре Джоан и Салим остановились напротив деревни Самаил, в том месте, где скалу, высящуюся над ними, прорезала глубокая узкая расселина. Они спешились и какое-то время вели по ней мулов на поводу, пока не уперлись в нависший над ними выступ скалы.

– Оставайся здесь. Отдохни немного, – велел Салим. В свете утра он казался более человечным, менее похожим на командира, менее уверенным в себе. Его взгляд свидетельствовал о крайней степени сосредоточенности, что заставило Джоан забеспокоиться.

– Куда вы идете?

– На разведку в деревню, скоро вернусь. Отдыхай, Джоан, и не высовывайся. Это безопасное место.

Джоан кивнула и присела на камень. Она сняла никаб и взъерошила слипшиеся от пота волосы. Высохнув, подумалось ей, волосы станут жесткими и еще больше завьются непослушными кудрями. Ну да так тому и быть. Мулы выглядели усталыми, и Джоан пожалела, что поблизости нет водопоя. Она откинула голову, прислонив ее к скале, и закрыла глаза. Усталость сразу же затуманила сознание, и она этому покорилась. Перед мысленным взором проносились отрывочные картины дома, ночной езды, ходьбы по камням… Потом она внезапно проснулась от рева армейского грузовика, который, натужно урча, тащился по дороге, шедшей вдоль вади. Ее небольшой отрезок был заметен оттуда, где она сидела. Джоан увидела, как грузовик проехал мимо, – то был дребезжащий старый драндулет. Она даже разглядела, что водитель и сидящий рядом с ним пассажир были светлокожими, а солдаты в кузове смуглыми. Ей стало интересно, хватились ее уже или нет. И если да, то станут ли искать во внутренних районах страны. Впрочем, откуда им знать, куда она сейчас направляется? Потом сквозь рокот двигателя девушка услышала обрывок смеха, который смолк так же быстро, как и возник. Ее сердце забилось тише, и Джоан снова уснула.

Салим вернулся спустя несколько часов, неся стопку теплых лепешек. На лбу виднелись следы пота и грязи, но он казался спокойным и решительным. Джоан заметила, что ее спутник переступает с камня на камень не менее ловко, чем его мулы. Этот человек был явно в своей стихии.

– Я надеялся, мы отправимся в путь прямо сейчас, но придется немного подождать, – объявил он. – Значит, ты сможешь отдохнуть подольше.

– Куда мы направляемся? – спросила она.

Салим взглянул на нее, и за серьезностью взрослого человека она увидела озорного счастливого мальчишку.

– Домой, – ответил он, улыбаясь. – Мы доберемся по Вади-Самаил к дальней стороне горы, где путь на плато гораздо менее крут, а потом полезем наверх. Но сперва отправимся в Тануф, где я вырос. Это селение сейчас в руинах: в прошлом году его разбомбили британские самолеты. Но там до сих пор есть где укрыться. Затем поднимемся еще выше, в Мисфат-аль-Абрин[144], где ты увидишь настоящую красоту этой страны. Там тебе ничто не будет угрожать, и ты сможешь остаться в этой деревне.

– Но не могу ли я пойти с вами на плато?

– Это небезопасно, – покачал головой Салим.

– Никто ни от чего не застрахован. Прошу, возьмите меня с собой, ну пожалуйста! Хотя бы на день. Я… хочу подняться в горы, чтобы стать первой. Вы сказали…

– Зачем тебе быть первой? – безучастно спросил Салим. Уязвленная, Джоан промолчала. Он задумался, нахмурившись. – Посмотрим, что можно сделать, но я ничего не обещаю. Когда мы доберемся до Мисфата, я отправлюсь дальше и не стану тебя удерживать. Я не имею права, да и не хочу этого делать. Твоя жизнь принадлежит тебе.

Он снял винтовку с плеча, положил на камни рядом с собой, поправил пояс, а затем откинулся назад и закрыл глаза. Джоан стало не по себе при мысли о том, что близится время, когда она уже не сможет идти по пятам за Салимом и превратится в хозяйку собственной судьбы, не подчиняющуюся ни отцу, ни Рори, ни Салиму. Это состояние было ей незнакомо. Если не взять себя в руки, беспокойство могло перерасти в страх. Поэтому она постаралась не думать и снова уснула под тихие вздохи переступающих с ноги на ногу мулов, чувствуя теплое прикосновение ветерка на лице, наслаждаясь запахом скал и далеких пустынь.

Еще три дня и три ночи они ехали таким образом – изредка днем, постоянно по ночам. После двух дней Джоан перестала спрашивать, скоро ли кончится их путь, – она не была уверена, что хочет это знать. Сомневалась, что хочет добраться до цели своего путешествия. Пока они продолжали двигаться, она понимала, что делает. Чем она займется после, оставалось для нее тайной за семью печатями. Она пробовала думать, как Мод, наслаждаться будоражащей воображение неизвестностью. Еда появлялась как бы сама собой. Иногда ее приносил Салим, иногда доставляла из соседней деревни какая-нибудь женщина в никабе. Салим обменивался с гостьями новостями на арабском, которого Джоан не понимала. Они пили из фаладжей, мимо которых проходили, и наполняли водой фляги, которые нес Салим. Местность была суровая. Однажды они оказались у подножия огромной скалы и стали смотреть вверх, задрав головы, на щербинистую серую стену этого утеса.

– Ни одной иностранной армии не удавалось взять Зеленую Гору штурмом, – похвастался Салим.

– Да, и солдаты султана это хорошо знают. Но ни одному человеку до сих пор не удавалось сбежать из Джалали. А вы это сделали, – возразила Джоан. Салим замолчал, и она взглянула на него обеспокоенно. – Я не участвую в этой войне, – осторожно заметила девушка.

– Это правда, – согласился он.

Джоан решила, что благоразумнее будет придержать язык, и они молча двинулись дальше.

За горами ущелье Вади-Самаил расширялось и выходило на просторы пустыни, где стояла Низва, словно часовой, охраняющий вход. Они подошли к ней в ночной темноте, и оттуда Салим повернул на север, поднимаясь все выше по склону, который и вправду оказался более пологим по ту сторону гор. Джоан все время оборачивалась и пристально вглядывалась во мрак у себя за спиной. Ей казалось, она может различить мерцание огней в Низве. Там находился армейский лагерь, а в нем были Даниэль и Чарли, всего в нескольких милях от нее. Они бы ни за что не догадались, где она сейчас. На мгновение душа у Джоан ушла в пятки, сердце замерло. Она не могла поверить, что попала на Зеленую Гору, это казалось ей невероятным. Настолько невероятным, что она усомнилась в реальности происходящего. Путешествие, сон урывками, тьма – из-за этого все казалось хрупким, призрачным, и ей почти верилось, что она может очнуться в любой момент. Когда Джоан спала на жесткой, холодной земле, слишком усталая, чтобы чувствовать неудобство, ей грезилось, будто она все еще едет верхом. Порой, когда девушка сидела на муле, ей казалось, что она спит. Однажды ей привиделось, что она снова в Маскате и никогда не покидала его. Джоан проснулась в растерянности, не зная, в каком месте очутилась. Когда память вернулась к ней, она почувствовала облегчение.

Мулы переносили путешествие стоически. Чем выше они поднимались в горы, тем ниже становилась температура воздуха. Джоан дрожала от холода и сырости раннего утра. Все тело ломило от верховой езды. Усталость затуманивала сознание, но руины Тануфа, когда они их достигли, все равно поразили ее. Путники остановились, не спешиваясь, и долго смотрели на них в молчании. Полуразрушенные стены с окнами, похожими на скорбные невидящие глаза, камни, завалившие все проходы, разбитые в щепу деревянные балки, битая глиняная посуда. Кое-где стояли красивые арки дверных проемов, ведущие в никуда.

– Глинобитные здания стоят, пока за ними присматривают. Если за ними не следить, дожди со временем их размывают и от них ничего не остается. Они снова становятся землей, – тихо проговорил Салим. Затем он указал куда-то вдаль, на известный лишь ему одному разрушенный дом, который Джоан не смогла отличить от остальных. – Там мы прожили много лет. Я помню эти улицы, по которым бегал ребенком, возвращаясь домой только с наступлением темноты.

– Салим… Мне так жаль. Должно быть, ужасно видеть свою деревню такой.

– Все изменяется, – проронил он. – Это неизбежно, хотим мы этого или нет.

– Много жителей… погибло?

– Нет, благодарение богу. Их предупредили о бомбежке. Командиры султанской армии хотели только, чтобы нам негде было прятаться, негде жить. Но так могут думать лишь горожане или британцы. Горцам, чтобы жить, нужны только горы.

Они объехали руины стороной и оказались рядом с глубоким, полным чистой воды фаладжем, который тек под раскидистым тамариндом, не подозревая, что деревня, которую он когда-то поил, теперь уничтожена. Салим разделся до пояса и подошел к водостоку, край которого оказался на уровне его бедер. Он наклонился вперед, погрузив в чистую воду всю верхнюю часть тела. Джоан смотрела, пытаясь понять, что в его внешности показалось ей неожиданным, несообразным. Он распрямился с придыханием и обдал ее душем из капель. Джоан быстро отвела взгляд, но успела заметить, как он ей улыбнулся.

– Мы сейчас попали в более безопасные места, Джоан, однако все равно должны соблюдать осторожность. Солдаты султана регулярно приходят сюда, пытаясь взобраться повыше. Но если хочешь искупаться, можешь это сделать. – Его настроение, казалось, улучшилось. Джоан чувствовала, как он радуется, что благополучно добрался до Тануфа. Но на мгновение ей пришла в голову сумасшедшая мысль: что, если они наткнутся на Даниэля с его патрулем? Все тело Джоан чесалось. Никогда прежде ей не доводилось так долго обходиться без ванны. – Я покараулю вон там, но не стоит снимать всю одежду. Возможно, за нами наблюдают, ведь здесь у меня кое с кем назначена встреча. – Салим взглянул на длинную ленту воды, сбегающей вниз по наклонному желобу, и зашагал прочь. – Вскоре ты поймешь, почему это место называется Зеленая Гора! – крикнул он уже издалека.

Джоан сняла абайю, никаб и слаксы. Длинная сорочка доходила ей до середины бедра. К тому же она была сшита из легкого батиста и быстро сохла. Поэтому девушка прямо в ней залезла в фаладж, задыхаясь в ледяной воде. Она запустила пальцы в волосы и поскребла голову, вычесывая пыль и грязь. Затем сделала большой глоток и почувствовала, что проснулась, причем проснулась полностью, впервые за несколько дней. Эта вода определенно была какой-то особенной. Она заставила Салима улыбнуться – даже притом что его окружали разбомбленные дома родного селения. И она заставила Джоан махнуть рукой на будущее – как на то, которое она оставила в Маскате, так и на другое, неведомое, которое ждало ее впереди. Она решила не строить никаких планов, а просто смотреть, что произойдет, и все. Это было похоже на освобождение. Вокруг нее метались косяки маленьких серебристых рыбок, заставивших вспомнить об утверждении Чарли Эллиота, будто одна из таких украла его бритву. Рыбки так настойчиво тыкались ртами в ее руки и ноги, что Джоан наконец поверила Чарли и поймала себя на желании поскорей ему об этом сообщить. Ей захотелось ответить на его записку – по крайней мере, чтобы заверить, что его извинения приняты. Лежа в воде на спине и гребя руками против течения, Джоан смотрела на пустой склон горы и думала о коже Салима на его обнаженном торсе. Джоан обратила внимание на шрамы на ребрах, на выступающие лопатки с мускулами, крепкими, точно кости… Но все-таки что-то было странным, не таким, как она ожидала, хотя до этого момента сама не знала, чего именно ожидала… Она никак не могла разобраться, в чем дело.

Джоан опять надела абайю и слаксы, а затем сняла сорочку и повесила ее сушиться на нижние ветки дерева. Погода портилась. На небе появилось множество темных кучевых облаков, и ветер донес несколько холодных капель дождя. Она поежилась. Теперь, когда солнце спряталось, горы выглядели мрачными, такими же мертвыми, как деревня.

– Даниэль рассказывал мне про дожди, которые иногда здесь случаются. За час или два выпадает годовая норма осадков, – сказала Джоан, садясь рядом с Салимом под обломком крыши, накрывающим сохранившийся угол того, что некогда было чьим-то домом, и пытаясь вытереть никабом мокрые волосы.

– Так и есть. Правда, годовая норма в здешних местах меньше той, к которой ты привыкла, но все равно выходит много. Это случается. Вода хлещет с гор, как кровь из свежей раны. Внезапно вади наполняются бурными потоками, которые высыхают несколько часов спустя.

Они проспали бóльшую часть дня. Один раз Джоан проснулась от звуков молитвы. Салим тихо шептал непонятные ей слова, и мелкие камешки слегка поскрипывали под его коленями. Некоторое время она наблюдала за его лицом – глаза были закрыты, все внимание обращено внутрь и ввысь, к Богу. Серый свет уже угасал, когда она снова проснулась и обнаружила, что Салим сидит на фундаменте разрушенного дома невдалеке от нее и чистит винтовку. Голодная и окоченевшая от холода, она снова прислушалась к звукам, которые ее разбудили. Чьи-то шаркающие шаги, стук упавшего камня… Она охнула и резко села, выпрямившись, но Салим посмотрел на нее и улыбнулся. Потом он крикнул что-то на арабском, ему ответили, и Джоан расслабилась. Нашарив никаб, она быстро его надела. Группа из шести мужчин окружила Салима. Они ухмылялись, поглаживали его плечи, обнимали. Джоан смотрела на эту встречу друзей с опаской.

– Это мой кузен Билал! – крикнул ей Салим через плечо. – Я сказал ему, что он ходит так шумно, что разбудил девушку, измученную долгой дорогой. Лишь по воле Всевышнего его еще не подстрелили.

– Мы наблюдали за вами в течение двух дней, брат. Я могу ходить тихо, когда это необходимо, – ответил Билал на английском с ужасным акцентом.

Он был низеньким и худым, с кошачьими скулами и острым подбородком.

– Когда Мод учила меня говорить по-английски, он сидел под дверью и слушал, – пояснил Салим. – Ты можешь снять никаб, если хочешь. У меня нет секретов от этих людей. Они мои братья.

Джоан сделала, как он сказал, и мужчины уставились на нее.

Салим улыбнулся, и она догадалась, что ему хотелось их удивить.

– Рада познакомиться с вами, Билал, – проговорила она так спокойно, как смогла. – И со всеми остальными, разумеется, тоже.

Их торопливая арабская речь не утихала еще довольно долго. Потом они вернулись к дому с частично сохранившейся крышей и расстелили на свободном от обломков месте кусок полотна. Вслед за этим разожгли огонь, сварили кофе, раздали финики.

– Я рассказал им, как ты помогла мне бежать и как я, чтобы не остаться в долгу, спас тебя от брака, которого ты не хотела, – объяснил Салим девушке. – Теперь они хотят знать, следует ли относиться к тебе как к моей невесте, или ты уже стала моей наложницей.

– И что вы им сказали? – спросила она.

Салим посмотрел на нее через огонь, и желтоватое пламя костра отразилось в его глазах.

– Я сказал им, что ты вольна поступать как хочешь. Правда, они не совсем это поняли. Они не знают, как живут люди там, откуда ты приехала. Хасан бен-Алтаф сказал, что о вкусах неверных не спорят. – Он улыбнулся. – Но не волнуйся. Я за тебя поручился, и теперь ты можешь рассчитывать на их защиту так, словно ты моя родственница. Друзья знают о моих необычных связях.

– Друзья знают, что он сам необычный человек, – со смешком поправил его Билал.

Разговор снова пошел на арабском. Джоан тихо сидела, отхлебывая кофе, и наблюдала за оживленными лицами новых знакомых, радующихся тому, что их командир снова с ними. Она решила, что Салим ничего не рассказал им ни о Даниэле, ни о Чарли, – впрочем, о последнем он ничего и не знал. Ее друг и ее брат были в стане врага. Врага, уничтожившего ту самую деревню, в которой они сидели, и стремящегося подчинить этих людей. Она пробовала вообразить, как эти жизнерадостные мужчины расправляются с ее братом, пыталась представить, как Даниэль убивает их. В этом не было никакого смысла. У одного из бойцов имама были седые усы и впалые щеки. Он явно успел стать чьим-то дедом. Его глаза возвращались к ней снова и снова. Взгляд этого человека был не осуждающим, а только оценивающим, словно он пытался понять, что она собой представляет, отчего ее волосы острижены, как у мальчика, а лицо открыто. Позже, когда огонь погас и взошла луна, мужчины ушли.

– Почему они не остались спать здесь? – спросила Джоан.

– Потому что здесь ты, – сказал Салим просто. – Это было бы неприлично.

– О!

– Отдыхай. Перед рассветом мы отправимся в Мисфат.

– Вашего друга зовут Хасан бен-Алтаф. «Бен» означает «сын», не так ли? Но я думала, что Алтаф – женское имя? Я в этом уверена: одного из слуг в представительстве зовут бен-Алтаф.

– Да. В некоторых племенах человек получает в качестве отчества имя матери, а не отца. Этот обычай действует в его деревне, как и во многих других в здешней местности.

– Если Билал ваш брат, это значит, что у вас здесь есть и другие родственники? Тетки? Дядья?

– Он мой брат, потому что мы росли вместе. Мы не связаны кровными узами. И ты задаешь слишком много вопросов, Джоан. Лучше отдохни. Мы в безопасности. Наши люди охраняют подходы к деревне.

Джоан легла возле тлеющих углей, укрылась холстиной, свернулась, не снимая абайи, калачиком и уснула, вдыхая запах дыма и собственных влажных волос.

Деревня Мисфат-аль-Абрин была построена на склоне горы, и ее окружали террасы, покрытые пышной растительностью. Между домами в разных направлениях бежали узкие улочки и каменные лестницы, вдоль которых пролегало извилистое русло фаладжа – каменного желоба, обросшего внутри зеленой бахромой водорослей, с различными ответвлениями и отводами, снабжающими водой все селение. Когда они шли, блестящие лягушки выпрыгивали из-под ног и теплые лучи зимнего солнца становились зелеными, просвечивая сквозь листву пальм, фиговых деревьев, гранатов и лимонов. Еще там цвели желто-белые плюмерии, а также розовые бугенвиллеи, ярче которых она не видела ничего в жизни, если не считать одеяний индианок, живущих в Маскате. Она услышала где-то рядом детский смех. Салим обернулся, чтобы увидеть выражение ее лица, и улыбнулся.

– Разве это не рай? – спросил Салим. И он был прав, хотя все встречные женщины по-прежнему были в никабах, а мужчины, которых она видела, были либо хромыми, либо старыми. Здоровые и молодые поднялись еще выше в горы и жили в пещерах, воюя за имама. – Мы отправимся в дом матери Билала. Там ты сможешь остаться, если захочешь.

– Надолго?

– У меня нет для тебя ответов, Джоан, и нет указаний. Отсюда я должен пойти дальше и сражаться вместе с моими братьями.

– Но вы ведь вернетесь, не так ли? Вернетесь и возьмете меня на плато?

– Я постараюсь. Когда война закончится, я буду жить здесь. Если Зеленая Гора падет, я паду вместе с ней. В Джалали я не вернусь.

– Конечно, – проговорила Джоан. – Я понимаю.

– Ты сожалеешь о своем выборе? Хочешь вернуться в Маскат?

– Нет, дело не в том. Просто… что, если… в общем, я не знаю, чем здесь заняться? Не знаю, что мне нужно делать.

– Джоан, – сказал он, пристально глядя на нее и качая головой, – я ничего не могу тебе посоветовать. Я тебе не отец и не брат. Ты ждешь, чтобы я занял их место, и смотришь на меня именно так, верно? – Он замолчал, и Джоан ничего не ответила. – Хотел бы я знать, – продолжил он негромко, – сумеешь ли ты когда-нибудь смотреть на меня по-иному? – Вопрос застал ее врасплох, и она молчала, не зная, что ответить. Салим на мгновение пристально посмотрел ей в глаза, словно ища там чего-то. Затем он нахмурился и отвел взгляд. – Ты помогла мне вернуть свободу, и я сделал то же самое для тебя. Сейчас я больше ничем не могу помочь, – проговорил он.

Джоан кивнула. Ощущение, что он снял с себя ответственность, было ей знакомо. Когда-то Даниэль заставил ее чувствовать то же самое.

– Что, если сюда придут солдаты султана? – спросила она.

– Если это произойдет, просто надень никаб. Тебе позволят уйти вместе с другими женщинами.

– Я бы… я бы очень хотела увидеть вас снова, Салим бен-Шахин.

Ее вдруг охватил страх: она почувствовала, что он уходит, уходит навсегда. Салим остановился у покосившейся деревянной двери и улыбнулся, ударив по ней кулаком.

– А я тебя, Джоан Сибрук. И мы еще встретимся, если Бог этого пожелает, – сказал он.

– Разве не достаточно того, что этого хотим мы? – спросила Джоан, но Салим ей не ответил. И снова шевельнулось тревожное ощущение, будто она заметила в нем нечто, чего пока не могла определить. Она обратила на это внимание еще в Тануфе, когда он мылся в фаладже, и оно проскользнуло в только что сказанных им словах. – А как же верхнее плато, Салим? – спросила она. – Вы обещали взять меня туда.

– Я же сказал, что постараюсь. Но сперва я должен пойти туда один. Мне надо поговорить с нашими командирами и узнать, что произошло в мое отсутствие. Если такая возможность представится, я за тобой вернусь.

Салим поручил Джоан заботам хозяйки ее нового дома, которая, казалось, совсем не удивилась, увидев их. В горах, как поняла Джоан, новости передавались быстро, не хуже, чем по телеграфным проводам. Вскоре Салим простился и ушел. Без него Джоан почувствовала, что цепь последнего удерживающего ее якоря оборвалась, и теперь ей предстояло самой плыть по океану, находясь всецело во власти стихий.

Фариза, мать Билала, была дородной женщиной, молчаливой, но не угрюмой, ослепшей на один глаз из-за трахомы. Ее дни проходили за молитвами в тесной и неказистой боковой комнатке крошечной мечети, в которую Джоан не разрешалось входить, а также за приготовлением пищи, штопкой, уборкой дома и поддержанием огня в очаге, не говоря о стирке одежды и белья в глубоком каменном бассейне, вокруг которого собирались все женщины деревни, чтобы попеть, поговорить и поругаться друг с другом. Теперь Джоан своими глазами видела, в каком безвременье живет Оман. После наступления темноты жизнь здесь продолжалась при свечах, а еду готовили на углях. Вне дома все женщины надевали никабы, но все равно, похоже, узнавали друг дружку еще до того, как было произнесено первое слово. Сначала Джоан понятия не имела, как они это делают, но через несколько дней сама стала подмечать отличия как у самой Фаризы, так и у длинной череды ее дочерей, двоюродных сестер и соседок – характерную сутулость, оттенок глаз, особенности походки. Да и по тому, как на нее здесь смотрели, она понимала: никаб и абайя не обеспечивают ей никакой анонимности.

Потянулись дни, исполненные особого мерного ритма, и Джоан погрузилась в тишину. Фариза и другие женщины не говорили по-английски, Джоан же освоила по-арабски только слова приветствия и благодарности. Фариза давала ей поручения. Слов девушка не понимала и ориентировалась по жестам, которые их сопровождали. Джоан догадывалась об их значении и старалась, насколько возможно, быть полезной. Именно так Мод жила в течение многих десятилетий и не жаловалась. Джоан тоже старалась быть довольной и следовать по стопам своего кумира. Но Мод свободно говорила по-арабски, а Джоан без языка чувствовала себя оторванной не только от окружающих, но даже от самой себя. Ей было одиноко. Каждую ночь она сидела у дома, глядя в бескрайние звездные просторы, и любовалась полной луной, красноватой, когда та поднималась над пустыней, а потом становившейся серебристой, проплывая над горами. Она не могла себе представить, что это те же самые небеса, которые она видела в Англии. Картина была настолько красивой, что ее вновь охватывал трепет, который она ощущала девочкой, мечтая об Аравии. Но она понимала, что это чувство родом из детства и в настоящем его нельзя удержать. Ему было место в сердцах тех, кто еще верил в волшебство.

Джоан узнала, куда ведут крутые ступени между террасами, узнала, кто ухаживает за длинношерстными коричневыми козами, объедающими листья с кустов, растущих между скал. Она смотрела, как вóроны сторожат полуразвалившиеся останки древней круглой башни, как голуби обхаживают голубок на крышах домов. И она все время думала – думала, отгоняя мух с приготовленного Фаризой мяса, думала, держась за один из концов мокрой простыни, из которой выжимала воду. Она думала о матери и о Даниэле, позволяя своей любви к ним охватывать сердце железными обручами. Она думала о Чарли Эллиоте и о том, как за напускной беззаботностью он скрывает что-то другое, лучшее, лежащее в глубинах его души. Она была в этом уверена, что бы ни говорила Мод. Затем она думала о Рори.

Тут все было сложнее, и мысли о нем занимали бóльшую часть времени. Джоан перебирала в уме все воспоминания, все его действия и свои чувства, все обиды, все случаи, когда он заставлял ее рассмеяться. Она думала и думала, пока предательство Рори не приобрело четких очертаний, пока не смогла ясно увидеть случившееся и осмыслить его значение. Тогда она сосредоточилась на своем брошенном женихе и попыталась лучше разобраться в своих чувствах к нему. Джоан вспоминала о том, насколько спокойно он вел себя, когда она заставала его голым, словно был ее братом, и снова задавалась вопросом, была ли ее слепота добровольной, когда она отказывалась видеть, кого и как он любит на самом деле. Однажды она провела целый день, пытаясь представить жизнь в Англии без него, но не смогла этого сделать. Она представляла себе, какая это была бы скука – ходить на работу каждый день по знакомым улицам, а затем возвращаться домой к маме или в квартиру, снятую на пару с подругой. Эта мысль ее угнетала. Без ободряющей поддержки Рори, без свадьбы и без будущего, к которому они шли бы вместе, без радости материнства ее существование становилось бесцельным.

После первой проведенной в Мисфате недели, в течение которой она спала ночью и работала днем, в голове у нее прояснилось. Размеренное течение жизни и добросовестный труд оказали на нее благотворное действие. Она не помнила, чтобы когда-нибудь была настолько спокойна, бодра и рассудительна. И она отдавала себе отчет в том, что все еще ждет. Ждет кого-то, кто придет и примет решение за нее или скажет, что делать. А запретное для нее плато Джебель-Ахдар продолжало ждать ее, словно незаконченная повесть. Ей требовалось завершить начатое путешествие, это было единственное, что не вызывало сомнений. Она пробовала расспрашивать женщин, с которыми встречалась, о том, как найти дорогу наверх, но те не понимали ее вопросов, а она не понимала их ответов. Отправиться в путь, не зная маршрута и не имея проводника, было бы глупостью.

Жизнь в деревне казалась простой, хоть и нелегкой. Джоан привыкла к отсутствию благ цивилизации, недостатку общения, нехватке вестей о внешнем мире. Она пыталась представить себе, как останется здесь, последовав примеру Мод. Потом она выйдет замуж за оманца, примет ислам и проведет остаток дней, скрывшись под никабом. На улице ни у кого не возникнет и мысли, что она англичанка. Джоан пыталась представить себе, как станет женой Салима, если тот, конечно, этого захочет. С этой мыслью сжиться было непросто, хотя и заманчиво. Он был вполне состоявшийся человек, намного старше и мудрее ее. Она представляла себе целый выводок детей цвета кофе с молоком, следующих за ней по пятам, пробуждения на рассвете, утоление жажды из прозрачного горного ручья. Никто не услышит больше о Джоан Сибрук, если она этого захочет.

Это был бы выход, но она сомневалась, что сможет на это пойти. Ей не казалось, что брак с Салимом стал бы правильным выбором. Время от времени через деревню прокатывалось эхо далекого грохота артиллерии. Потом стали доноситься трескотня автоматических винтовок и рев двигателей «веномов». После этого на несколько секунд даже листья, казалось, переставали шелестеть. Наступала тишина, такая полная, словно вся деревня затаивала дыхание и выдерживала паузу, после которой земля опять начинала вращаться вокруг своей оси. Война была рядом. Для Джоан это стало постоянным напоминанием о быстротечности времени и о том, что мир, который она покинула, теперь наступал ей на пятки. И она не могла забыть о Даниэле. Она жаждала увидеть его, поговорить с ним. Она вспоминала об их последней встрече и проклинала себя за то, что была так скупа на слова.

Джоан не считала дней и не следила за временем, но, по ее мнению, она провела в деревне по крайней мере дней десять, когда решила, что пора уходить. Олив Сибрук уже должны были сообщить об исчезновении дочери. Даниэль тоже наверняка был в курсе. Роберт Гибсон, очевидно, винил себя и не щадил времени и сил, разыскивая ее, а Рори пребывал в отчаянии. Джоан наконец поняла, какой вопрос хочет ему задать: она собиралась выяснить, каковы его чувства к ней. Что, если он придумал историю с женитьбой лишь для того, чтобы оставаться поближе к Даниэлю? Она была готова спросить об этом напрямик. Ее жизнь принадлежала ей, и у нее было право решать, как поступить. Хотя люди, которые о ней заботились, также имели на нее права, которые Джоан не могла игнорировать. Постепенно пришло понимание, что она не Мод Викери, а жизнь в горах совсем не то, чего она хочет. Каждый день она высматривала худую, сильную фигуру Салима, ожидая, что он вернется в деревню, обратно в ее жизнь. Он должен был взять ее с собой наверх на плато – она не могла повернуть назад, не достигнув своей цели или не повидавшись с ним. Он помог ей совершить побег, показал дорогу и поддерживал в пути. А теперь она нуждалась в нем снова, чтобы пуститься в обратный путь, – по тем же самым причинам. Ей требовалось услышать, как он скажет, что у нее хватит мужества вернуться и встретиться лицом к лицу с людьми, от которых она сбежала, и вселит в нее уверенность.

Вскоре после этого, в один из тревожных дней, когда дул неутихающий холодный ветер, Салим вернулся. Джоан помогала маленькой молчаливой девочке по имени Салва наполнять водой кувшины, когда увидела, как он идет по верхней террасе, недалеко от подножия стены, и спросила себя, не ее ли решимость каким-то образом заставила его возвратиться. Внезапно вскрикнув, она выпрямилась и выпустила из рук кувшин, который упал в воду с громким плеском. Салим повернулся и, увидев Джоан, с улыбкой помахал ей. Он был весь увешан оружием, и его лицо выглядело утомленным, чего нельзя было сказать о фигуре. Засмеявшись, Салва произнесла несколько слов понимающим тоном, и Джоан не понадобилось знание арабского, чтобы догадаться об их значении. Она достала полный кувшин со дна водоема, поставила его на землю и отправилась встречать гостя.

– Ты до сих пор не научилась скромности, Джоан, – сказал Салим. – Оманская девушка никогда бы так не закричала.

– Восклицание вырвалось против воли, – ответила Джоан, едва переведя дыхание. – Я ни с кем не говорила с тех пор, как вы ушли.

– Тебе было одиноко? – проговорил он и схватил ее за руку, которой она собралась снять никаб. – Ты не должна этого делать, мы здесь на людях.

– Нет… хотя, вообще-то, да, чуть-чуть, – призналась она. – Но я много думала.

– Пойдем в дом, там ты мне все расскажешь.

– Ладно, только позвольте отнести кувшин с водой, за которой меня послали. – Они вернулись к водоводу вместе. – Как вы, Салим? Что случилось? Мы слышали звуки бомбежки и много взрывов.

– Со мной все хорошо. Самолеты бомбят наши пещеры и сторожевые посты. Во всяком случае, пытаются. Скалы не обращают на них внимания, так же как и мы.

– Почему вы вернулись?

Джоан не терпелось узнать, в чем дело, и она не могла дождаться, когда он наконец ей все расскажет.

– Я пришел, чтобы забрать тебя. И еще чтобы предупредить об опасности…

– Вы заберете меня на плато? – прервала его Джоан, и Салим нахмурился:

– Да. Но сперва я должен тебе кое-что рассказать.

Джоан на мгновение закрыла глаза и, не останавливая шага, замолчала, потому что его «да» было таким волнующим.

В глубокой тени дома они сели на пыльном коврике и приготовились к разговору. От Салима пахло дымом и застарелым потом. Под ногтями была грязь, и когда Фариза подала еду, он набросился на нее с жадностью, которая говорила о долгих лишениях.

– Солдаты султана пытаются перекрыть каждую тропку, ведущую на плато. Они хотят уморить нас голодом или принудить к тому, чтобы мы по глупости обнаружили наши позиции. Они все время, да, все время пытаются расчистить себе дорогу на плато. Но им это никогда не удастся. Они ищут способ достичь вершины без нашего ведома. Но они не знают, что, едва у них появляется какой-нибудь план, нам о нем немедленно становится известно от их проводников и погонщиков мулов. Мы знаем, что наши противники будут делать, задолго до того, как они покидают свою базу. Мы преграждаем путь каждому патрулю, блокируем каждое наступление. Они никогда не доберутся до плато. Султан Саид не будет править в горах.

Салим говорил с напором, с мрачной уверенностью, которые не очень убеждали Джоан. Казалось, он пытается убедить самого себя. Но мысль о вероломных оманских проводниках и о том, что ее брат может попасть в засаду, заставила ее похолодеть. Как будто почувствовав это, Салим взглянул на нее и замолчал.

Он некоторое время ел, изредка обмениваясь с Фаризой короткими замечаниями на арабском языке.

– Она говорит, что для безбожной язычницы ты не такая уж и обуза, – с улыбкой сказал он Джоан, вкратце передавая содержание разговора. – Говорит, ты ей помогаешь.

– Пожалуйста, скажите Фаризе, что дни, проведенные с ней, были одними из лучших в моей жизни, – попросила Джоан, ничуть не греша против истины.

Прежде чем перевести ее слова, Салим смерил девушку долгим испытующим взглядом. Услышав сказанное им, Фариза кивнула и пожала плечами, как будто и не ожидала ничего иного.

– Значит, ты здесь не останешься? – произнес он наконец, и Джоан покачала головой:

– Не знаю, какой окажется моя жизнь, но она точно не будет такой. Во всяком случае, навсегда.

– Надеюсь, ты понимаешь, что не сможешь остаться со мной, пока идут бои? Ты знаешь, это невозможно.

– Знаю. И у меня нет плана. Это пугает, но на самом деле не так уж сильно. – Правда удивила ее. Каким-то образом погружение в иную, совершенно чуждую жизнь Мисфат-аль-Абрина показало, что ее страх перемен был всего лишь привычкой. Привычкой, с которой требовалось покончить. – Как только я увижу плато, я смогу вернуться. Я сказала, что поднимусь туда первой, так оно и случится. Впервые в жизни я не буду плестись где-то в хвосте. Я должна это сделать, прежде чем примусь за все остальное.

– Я тебя туда отведу. Пойдем, едва забрезжит рассвет. Только на один день. Вчера мы отбили атаку войск султана, и они отошли к Низве. Пройдет несколько дней, может быть, недель до нового наступления. Вот так обстоят дела. Но самолеты прилетают когда захотят и начинают бомбить, когда наступает для этого срок. Опасность реальна, и я не могу защитить тебя от всего. Так что мы должны сохранять твое путешествие в тайне как от сторонников имама, так и от его врагов. О моем плане знают лишь преданные мне люди, которых ты встречала, и больше никто. Понимаешь? Это последнее, что я могу для тебя сделать в уплату моего долга, но после мы будем квиты.

– Никаких обязательств между нами нет, Салим. Свой долг вы уже вернули сторицей, – проговорила Джоан.

Салим с серьезным видом кивнул:

– Договорились. Я возьму тебя на плато и отведу снова вниз в течение одного дня. Потом покажу путь отсюда, чтобы ты могла вернуться к своим. После этого мои силы будут всецело принадлежать имаму.

– И возможно, мы никогда больше не увидимся, Салим.

– Мы увидимся, если…

– …это будет угодно Всевышнему, – продолжила за него Джоан, и Салим улыбнулся.

– Ты быстро учишься, – заметил он.

Зная, насколько рано им предстояло тронуться в путь, Джоан почти не спала. Они покинули деревню до первых петухов при свете «лампы контрабандиста», которую нес Салим. Она была сконструирована так, чтобы ее свет падал на землю, а не вперед или в стороны. Когда небо начало светлеть, Салим ее погасил. Он двигался беззвучно. Джоан изо всех сил старалась не шуметь, но тропинка была крутой, и вскоре ее дыхание стало громким. Мышцы ног горели, сердце выскакивало из груди, но она старалась не отставать. Через подошвы сандалий Джоан чувствовала, какими острыми были камни, по которым она ступала, а иногда ей приходилось карабкаться вверх, пуская в ход руки. Едва ли они шли по тропе – во всяком случае, Джоан не могла ее различить, – но Салим выбирал направление не колеблясь. Через некоторое время она забыла о поте, струящемся по лицу и спине, найдя нужный ритм дыхания и шагов, на котором и постаралась сосредоточиться. Она досчитала до ста, потом принялась делать это снова и снова, думая лишь о том, чтобы продолжать в том же духе. Впереди она видела расправленные плечи Салима, который не оглядывался и не проверял, отстала она или нет. Несколько раз принимался идти дождь, но, когда поднялось солнце, небо очистилось и стало молочно-белым, таким ярким, что на него было невозможно смотреть. Прошло несколько часов, и Джоан не видела ничего, кроме собственных спотыкающихся ног, снова и снова петляющих между камнями.

Сначала, заметив убитого солдата, она не поняла, что именно она увидела. Его белесые кости, видневшиеся здесь и там сквозь клочья кожи, выдубленной дождями и солнцем, складывались в загадочные абстрактные фигуры. Она остановилась, потому что это сделал Салим, и молча смотрела на иссохший труп, пока не различила лицо, зубы, пальцы, грудную клетку и рваный лоскут на том месте, где у убитого были гениталии. Она прижала руку ко рту. Салим оглянулся. Его лицо было невозмутимым.

– Солдат Полевых войск Маската и Омана[145], скорее всего. Этим ребятам в прошлом году удалось подняться довольно высоко в горы, но они слишком оторвались от базы. Тогда мы зашли в тыл и устроили им кровавую баню. Они были уничтожены. Некоторые бежали в скалы и умерли там от жажды. – (Джоан не могла говорить. Бесстрастность Салима страшила ее не меньше, чем иссохший труп.) – Будь он родом из горцев, – продолжил тот, – его бы забрали соплеменники. – (Мертвец был почти голым, сапоги и оружие исчезли. Плоть склевали птицы-падальщики, горы оставили себе остальное. Ветерок шевелил на голове остатки черных кудрей.) – Пойдем, нам нельзя терять времени, – позвал Салим и, не оглянувшись на спутницу, двинулся вперед.

По спине Джоан пробежали мурашки: она почувствовала отголосок знакомой неконтролируемой дрожи, той самой, что охватывала ее во время войны. Девушка нетвердым шагом двинулась вслед за Салимом, потрясенная зрелищем, напомнившим, какие опасности поджидают там, куда она направляется.

Джоан не сразу поняла, что они достигли плато. Она предполагала увидеть отвесную скалу, ожидала, что будет карабкаться по почти вертикальной лестнице. Но на юге Джебель-Ахдара таких препятствий не было. Конечно, этот проход находился под усиленной охраной, а потому Салим вынул белый флаг имама и привязал его к своей винтовке, держа ее на весу, когда они шли по тропе. Даниэль как-то рассказал ей о путанице, случившейся в самом начале конфликта, когда белый флаг имама приняли за флаг капитуляции, а красный флаг тех, кто был предан султану, за боевое знамя. Местность стала более ровной. Остроконечные горы, некоторые в десять тысяч футов высотой, стояли вокруг, как огромные застывшие часовые. Салим, сам, казалось, почти не запыхавшийся от крутого подъема, предложил Джоан воды.

– Ну вот мы и на месте, Джоан, – сказал он, сдержанно улыбаясь. – Ты оказалась там, куда не смогли добраться все военные силы султана. Даже Мод не была здесь. Пойдем, нам сюда.

Он повел ее дальше, пока они не добрались до места на краю плато, где находился обрыв, с головокружительной высоты которого можно было разглядеть острые внешние хребты, идущие вдаль, в сторону побережья. Они казались бесконечными, напоминая грозные валы окаменевшего моря. Джоан только теперь до конца поняла, почему ни одна армия не смогла взять штурмом такую твердыню.

– Мы напротив Матраха? – спросила она.

– Более или менее да, – пожал плечами Салим. – Его можно видеть отсюда.

– Это не имеет значения, – отозвалась Джоан.

Вопреки всему она стояла там, куда так часто устремляла свой взгляд, и смотрела вниз, на Матрах, вместо того чтобы стоять в Матрахе и, обратившись лицом на юго-восток, мечтать о далеких горах. Даниэль был позади нее, в Низве, и она понятия не имела, глядит ли сейчас Рори на Джебель-Ахдар, высматривая ее, но это не имело значения. Она подняла обе руки и помахала ими, задыхаясь от какого-то безумного восторга. Они находились вровень с облаками, отбрасывающими далеко внизу пятна тени, чередующиеся с участками солнечного света. От этого земля становилась похожей на лоскутное одеяло с узором, постоянно меняющимся под действием ветра, который сушил кожу Джоан и заставлял девушку поеживаться от прохлады. Вокруг не было никаких звуков, кроме его легкого посвистывания. Салим стоял рядом с ней и смотрел вдаль. Джоан стало интересно, каково жить в этом диком, суровом и красивом месте.

– Что ты видишь? – спросил Салим.

– Все и ничего, – ответила она с легкой улыбкой. – Я вижу, что почти все возможно.

Джоан потеряла счет времени. Она понятия не имела, как долго простояла, глядя с этого места на свою прошлую жизнь. Когда Салим тронул ее за локоть, чтобы вернуть к действительности, девушка окоченела от холода, но была полна решимости.

– Пойдем, Джоан. Нам нужно идти дальше, – позвал он.

– Так скоро? Нам уже пора?

– Да. Слушай! – (Джоан нахмурилась. Сначала она слышала только гул ветра, но потом заметила и низкий, настойчивый вой «венома» в полете. Она сделала резкий вдох и, щурясь, принялась оглядывать небо, но не увидела ничего, кроме облаков.) – Никогда не трать время, высматривая его. Просто начинай двигаться, и быстро! – посоветовал Салим и побежал легкой трусцой по неровной тропе.

Вздрогнув, Джоан бросилась за ним. Он направлялся в сторону выступавших из земли скал, и Джоан то и дело спотыкалась, но старалась не отставать. Она не понимала, что задумал Салим, пока тот не обогнул огромный камень, лежащий у подножия скалы, и не исчез. Она последовала за ним и оказалась в устье пещеры, которая пронизывала толщу горы, как червоточина яблоко. Внутри было холодно и темно. Салим протолкнул Джоан дальше, так чтобы она оказалась позади него, а затем присел у входа и принялся обшаривать глазами небо. Джоан почувствовала, как на нее накатила волна страха. Самолет подлетал все ближе, и шум становился все громче. Джоан закрыла глаза, надеясь услышать, как звук начнет стихать. Самолет пролетит, и они будут в безопасности. Она жаждала поскорее снова оказаться в тишине. Взрыв застал ее врасплох.

Его звук шел словно откуда-то из-под земли и проникал прямо в кости, а не в голову через уши. Казалось, череп треснул, как от реального удара, и она вскрикнула, инстинктивно обхватив голову. Джоан почувствовала, как рука Салима ухватила ее запястье, и земля содрогнулась под ними. На секунду все потемнело, и наступила минута полного, совершенного ужаса: она снова была в Бедфорде, под кухонным столом со своей матерью, ожидая смерти, ожидая, что немецкая бомба упадет на их дом. На мгновение страх полностью овладел ею. Она была уверена, что навсегда окажется заточена в темноте под рухнувшими скалами. Рыхлая порода посыпалась ей на голову и наполнила воздух пылью, но затем свет и тишина вернулись, рев самолета стал удаляться, и вместе с ним отступил тошнотворный ужас. Еще какое-то время Джоан прислушивалась к звону в ушах и к собственному дыханию, а потом открыла глаза. Салим снова посмотрел на небо. Через некоторое время он взглянул на нее и ухмыльнулся.

– Не бойся, у этой горы толстая кожа. Теперь ты действительно одна из нас, Джоан. Ты еще один воин имама, прячущийся от английских бомб, – проговорил он бодро.

Джоан вспомнила о равнодушном, почти радостном отношении Чарли Эллиота к опасности и догадалась, что это может быть недурным способом ей противостоять. Она попробовала улыбнуться и поняла, что даже такая попытка немного ее успокоила, хотя руки заметно дрожали.

– Это было так близко! – успела она сказать между двумя короткими вдохами.

Салим склонил голову набок:

– Не очень близко. Дело в том, что, проходя через скалу, ударная волна ускоряется и усиливается.

– Взрыв был не очень близко? – недоверчиво переспросила Джоан и вдруг ахнула. Откуда-то из глубины пещеры донесся явственный звук. Там кто-то двигался. – Салим! – громко воскликнула она с тревогой.

Девушка поползла обратно к выходу, но тут чиркнула спичка, зажглась лампа, и из темноты туннеля показалась чья-то фигура. Сердце Джоан замерло, но в следующий момент она узнала того самого Билала, которого Салим назвал своим братом. Он улыбнулся ей кривоватой улыбкой, причем одним лишь ртом, а не глазами.

– Добро пожаловать на Джебель-Ахдар, – сказал ей Билал, после чего стал говорить только с Салимом и по-арабски.

Они последовали за ним вглубь пещеры. Сперва проход был таким низким, что им пришлось идти наклонившись, но потом потолок сделался выше, стены раздвинулись, и они оказались в широком гроте около тридцати футов в поперечнике. Отблески лампы плясали на выщербленной поверхности стен, одна из которых блестела от сочившейся по ней влаги. Другие люди из группы Салима сидели пригнувшись вокруг угасавшего костра. На еле тлеющих углях, которые почти не давали дыма, стоял кофейник, а на большой оловянной тарелке лежали остатки еды. Здесь было много оружия – два миномета и разобранные части того, что Джоан приняла за горно-вьючную гаубицу[146], а также автоматы и гранаты, рация, груды карт и различных бумаг. Еще там были ковры, одеяла, подушки. Джоан могла бы счесть пещеру вполне уютным убежищем, если бы не пронизывающая сырость холодного воздуха и непроглядная чернота на другом конце, где тоннель снова сужался и тянулся неведомо куда. Билал заметил, с каким вниманием она смотрит в сторону темного продолжения пещеры.

– Этот ход тянется на многие мили, – проговорил он. – Местами там сухо, местами все залито водой. Иногда можно идти в полный рост, иногда ползешь, словно червь. Сто человек за сто лет не сумели бы составить карту пещер в этих горах.

Джоан слушала и поеживалась. Голоса звучали на тихом фоне музыки воды, которая мелодично журчала где-то глубоко под землей, незримо и постоянно.

Джоан получила кружку крепкого горького кофе и ждала, пока Салим долго разговаривал о чем-то со своими людьми. Один из них взял рацию, вынес ее из пещеры и некоторое время спустя вернулся с новостями. Затем, когда решение было принято, все встали, взяли винтовки и, наклонившись, потянулись один за другим к выходу. Салим был последним, кто поднялся со своего места. Выражение его лица было озабоченным.

– Что случилось? – спросила Джоан.

– Нам нужно идти. Замечено передвижение вражеских солдат, которого мы не ждали. И нового отряда, который прибыл для усиления. Спецназа.

– Сасовцев?

– Они совсем близко. Ну довольно близко. Мы не можем вернуться тем путем, каким поднимались. Нужно идти другой тропой. Остальные пойдут с нами на всякий случай. – Он бросил на нее жесткий взгляд, но затем все-таки улыбнулся. – Все на меня сердятся. Я не должен был приводить тебя сюда. Это было глупо.

Джоан стало страшно.

– Спасибо вам за это. Но мы ведь снова спустимся вниз, не так ли?

– Спустишься ты одна. Пожалуй, тебе лучше идти без провожатых – так безопаснее. Но сначала попробуем пройти этим путем. Надень никаб.

Джоан сделала, как велел Салим, и вышла из пещеры под проливной дождь, который тут же промочил ее абайю и всю одежду под ней. Влага достигла кожи, она чувствовала ее холодное прикосновение. Сандалии промокли, и идти в них было неприятно. Пальцы ног стали неметь, но они шли быстрым шагом, и Джоан скоро согрелась. Ей хотелось задержаться, чтобы еще раз бросить взгляд на плато и сохранить его навсегда в своей памяти, но на это не хватило времени.

Дождь скрыл далекие виды, которыми они любовались раньше, и превратил воздух в размытую серую пелену. Однако Салим назвал это Божьим благословением, потому что теперь пилоты ничего не могли разглядеть в горах и вернулись в Низву. Скалы стали скользкими, и Джоан, стараясь не отставать, подвернула себе лодыжку. Сейчас, в разгар дня, спускаясь с горы, она чувствовала себя более уязвимой. Этому в немалой степени способствовало отсутствие последнего повода для задержки. Ведь желание побывать на плато было единственным предлогом, чтобы не возвращаться в Маскат.

В ее душе поселилась печаль, такая же серая и неумолимая, как дождь. Они шли вниз в молчании, скрытые в облаке. Джоан было так же трудно угадать, о чем думают спутники, как и им проникнуть в ее мысли. Они подошли к расщелине, такой узкой, что можно было, расставив руки, коснуться ее противоположных стен. Расщелина зигзагами вела вниз, была крутой, как приставная лестница, и дальним своим концом выходила к вади. По ней стекал небольшой ручей. Салим и его люди остановились и заговорили приглушенными голосами. Джоан присела, чтобы дать отдых усталым ногам. Она была голодна, и от крепкого кофе, выпитого на пустой желудок, у нее разболелся живот. Она вымокла насквозь, ее угнетало одиночество и постоянное чувство опасности.

Лицо Салима было напряженным. Человек с рацией включил ее снова. Раздалась взволнованная арабская речь, прерываемая помехами. Салим слушал, его лицо становилось все мрачнее.

– В чем дело? – спросила Джоан.

Глаза у нее защипало, как будто на них вот-вот должны были навернуться слезы. Чувство нереальности ушло, все казалось очень, очень реальным.

– В вади солдаты. Отряд султана. Они оказались в ловушке там, внизу. Наши взяли их в кольцо. Их держат на прицеле и не дают высунуться. Если они прорвут окружение, то могут подняться сюда, и мы должны оставаться здесь, чтобы не дать выжившим взобраться выше. – Джоан слушала с растущим беспокойством. Салим бросил на нее тяжелый взгляд. – Ты не участвуешь в этом, Джоан. Помнишь?

– Знаю. Знаю, что это так, – отозвалась она, но в ее голосе больше не было уверенности. – Мы должны спуститься другим путем?

– Нет. – Салим покачал головой и отвернулся. – Ты пойдешь здесь. Не снимай никаба и следуй вниз по этой расщелине около семисот футов. Дальше есть тропа, которая идет на юг. Она будет от тебя по правую руку. Смотри внимательно. Не пропусти ее и ни в коем случае не спускайся к вади. Понимаешь? Это лучший путь. Он безопасен для тебя, но не для меня. Не снимай никаба, тогда все издалека будут видеть, что ты женщина. Тебя не остановят и не станут в тебя стрелять. Но не иди к вади в конце расщелины, где засели солдаты.

– Но зачем им прорывать окружение, чтобы подняться выше? Почему они не могут дождаться темноты и вернуться вниз?

– Скоро у них не останется иного выбора, кроме как полезть сюда, – хмуро сказал Салим. – (Джоан бросила на него недоуменный взгляд и обратила внимание, как Билал, в свою очередь, внимательно посмотрел на нее.) – Вади вот-вот превратится в бурлящий поток.

Джоан нервно облизнула с губ капли дождя. Она встала и сделала невольный шаг в сторону расщелины, а затем замерла. Билал провожал ее глазами, и он больше не улыбался. Джоан поняла, какая опасность угрожает ей и по какой причине. Возможно, ей никогда не позволят покинуть горы. Она пожалела, что «брат» Салима знает английский.

– Куда меня приведет тропа, идущая от расщелины? – спросила девушка дрожащим голосом.

– Она тянется вдоль склона горы на несколько миль, – пояснил Салим.

– По моему мнению, девушке лучше остаться с нами. Идти одной рискованно. Солдаты султана совсем близко, – проговорил холодным, подозрительным тоном Билал, обращаясь к Салиму, а не к Джоан.

В углах рта у Салима вздулись желваки.

– Джоан не участвует в этом, – ответил Салим твердым голосом. – Ей здесь небезопасно. Она не солдат, а близится бой. Это самый лучший выход. Она не предаст нас.

Говоря это, Салим не сводил с Джоан внимательных глаз. Джоан с тревогой покачала головой. Она была готова идти в одиночку. Ей больше не хотелось оставаться с ними.

– Я не предам вас, – пообещала она. – Клянусь.

– Тропа приведет в деревню под названием Аль-Фаррах, – продолжил Салим. – Я пошлю туда весточку. Тебя там примут, но нужно поспешить, чтобы добраться до места прежде, чем наступит ночь. Оттуда ты сможешь спуститься вниз, покинуть горы и выйти к Низве. Тебе покажут дорогу. – (Джоан кивнула, но едва ли услышала его. Она думала о солдатах, запертых в вади, как в ловушке, оказавшихся между снайперским огнем противника и поднимающимся паводком. Ее душила нарастающая паника, ведь среди попавших в засаду солдат мог быть Даниэль. Посмотрев сквозь пелену непрекращающегося дождя вниз, в расщелину, она приблизилась к ее краю, немного отойдя от остальных. Джоан надеялась, что Салим последует за ней, и обрадовалась, когда он это сделал.) – Я останусь и буду биться с врагом, – сказал он. – Если солдаты полезут вверх по расщелине, мы должны их остановить. А есть и другие, из отряда специального назначения. Они у подножия этой горы, вне опасности. Им неизвестно, что их товарищи оказались в ловушке. Ведь если они узнают, то, наверное, захотят помочь попавшим в беду.

– Билал считает, что я пойду к ним и все расскажу? – спросила Джоан и еще до того, как Салим кивнул, поняла: он тоже так думает. Джоан и Салим смотрели друг на друга, и долгое время никто из них не решался заговорить первым. Затем рация, стоящая позади них, выдала новую порцию радиопомех, сквозь которые пробивалась быстрая арабская речь. – Значит, он меня не отпустит?

– Тебе не следует медлить. Чем больше ты здесь увидишь, тем больше сможешь сообщить противнику. Я поручился за тебя, но не знаю, поможет ли это. Лучше тебе не задерживаться. Понимаешь?

– Да, – ответила она.

Капля дождя повисла у нее на реснице, она смахнула ее, и та стекла по щеке к подбородку.

– Жаль, что нам приходится расставаться вот так, – проговорил Салим.

– Нет, это моя вина. Я заставила вас привести меня сюда.

Она старалась говорить решительно и спокойно, но мысль об одиноком странствии по горному склону в поисках незнакомой деревни в преддверии ночи наполняла ее страхом.

– Теперь ты должна следовать своей дорогой, Джоан. Не нужно смотреть на меня как на своего учителя. Иди быстро, и все будет хорошо. Не оглядывайся. Бог с тобой.

Чувствуя на себе враждебные взгляды Билала и остальных, оставшихся позади, Джоан двинулась вперед. Ноги у нее подгибались. В глубине души она понимала, что больше не увидит Салима. И знала, что должна помочь солдатам, окруженным в районе вади. Одного того, что среди них мог оказаться Даниэль, было достаточно. Она поскальзывалась и оступалась, спускаясь вниз по крутому склону расщелины, в некоторых местах садясь и скатываясь по нему, помогая себе руками, хотя при мысли о падении у нее холодела кровь и слабели мышцы. Вода свободно текла по камням, заливая сандалии. Их кожа разбухла и натирала ноги. Вскоре она почувствовала резкую боль и поняла, что на пятках надулись и лопнули волдыри мозолей. В одном месте Джоан поскользнулась и приземлилась довольно неудачно, набив несколько синяков. Однако она избежала худшего, головокружительного падения, при мысли о котором ее начало подташнивать.

Промокшая ткань абайи стала тяжелой и облепила тело, делая ее неуклюжей, никаб мешал видеть. Через некоторое время она рискнула обернуться, но Салима и его людей нигде не было видно. Тропа, идущая по расщелине, была извилистой, это затрудняло обзор, да и дождь заливал глаза. Она двинулась дальше, поглядывая вправо, где вскоре заметила тропу, по которой велел идти Салим. Она была хорошо видна и слегка поднималась опять в гору, идя довольно высоко над руслом вади. Оттуда, где она стояла, Джоан могла видеть бурлящий поток мутной воды. Дождевые потоки из расщелины, по которой она шла, и ручьи, стекающие с других окружающих скал, вливались в шумную реку, постоянно подпитывая ее мощь. Солдаты должны были осознавать опасность, в которой очутились. Они, несомненно, понимали, что вскоре им придется либо выйти под пули вражеских снайперов, либо остаться в укрытии и утонуть. Джоан воображала себе их страх, и он отдавался в ней нервной дрожью.

Она повернулась. Прямо напротив тропы, по которой велел идти Салим, была еще одна – или, верней, та, по которой она до того шла, – ведущая в другом направлении, вниз к вади, где, по словам Салима, тоже находились солдаты, не знающие об опасности, угрожавшей их товарищам. Джоан опять посмотрела туда, откуда пришла, – на серовато-коричневые скалы, усеянные множеством трещин, и почти отвесные каменные стены, по которым стекали дождевые ручьи. Могут ли Салим и его люди все еще видеть ее? Кто знает, вдруг Билал смотрит в свой бинокль? Или какой-то снайпер глядит на нее в оптический прицел винтовки? Она стояла, застыв в нерешительности. Она поклялась Салиму, что не предаст его, но разве можно считать предательством попытку помочь окруженным солдатам? Ей не понадобится выдавать позицию Салима в верхней части расщелины, и ей не нужно ничего рассказывать о бойцах имама – ни об их количестве, ни о вооружении, ни о пещере.

Она думала и думала, пока дождь стекал по спине и ногам и капал с пальцев. Джоан дрожала от холода, но не могла тронуться с места. Зачем Салим рассказал об отряде солдат, находящемся ниже по течению? Зачем указал путь, которым, как боялся Билал, Джоан могла пойти, чтобы помочь попавшим в ловушку, если не хотел, чтобы она поступила именно так? Дождь барабанил по скалам сильней и сильней. Джоан показалось, что где-то прозвучал винтовочный выстрел, но не была в этом уверена. Поток воды в вади заметно усилился, пока она медлила в нерешительности. Река стала шире, глубже, быстрее. Но девушка вспомнила о Даниэле и в ту же секунду поняла, что больше боится за солдат в вади, чем за себя. Она сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Затем, все еще страшась услышать окрик или винтовочный выстрел, а может быть, даже получить пулю в спину, пошла вниз по тропинке, ведущей влево.

Ей хотелось нестись во всю прыть, но ноги подгибались от усталости, и она смогла перейти лишь на бег осторожной трусцой. То, что тропа шла вниз, помогало, но все равно Джоан часто поскальзывалась и спотыкались. Она чувствовала себя голой, открытой чужим взглядам, потенциальной мишенью. Ее глаза обшаривали противоположную стену вади, стараясь увидеть стрелков. Еще она пыталась разглядеть попавших в засаду солдат, но не посмела остановиться, чтобы всмотреться как следует. Однажды ей показалось, будто она заметила какое-то движение, – за камнем промелькнуло нечто темное, возможно чья-то нога в военном ботинке, возможно приклад, быстро убранный из виду. Она осмотрела все вокруг в поисках какой-то зацепки, чтобы зафиксировать эту точку в своем сознании и описать ее, и приметила массивный треугольный камень над этим местом, торчащий, как нос человека. Каждые несколько шагов она мысленно отмечала уровень воды, обеспокоенная тем, как быстро он повышается. Теперь она слышала рев потока, заглушающий даже шум дождя, – неумолчный зловещий грохот белой пенящейся реки. Река извивалась, словно разъяренная змея, и вода в ней была цвета чая с молоком. Она набухала буквально на глазах, и Джоан засомневалась, успеет ли привести помощь. Ведь девушка понятия не имела, как далеко находятся сасовцы и сумеет ли она добраться до них вовремя. Запыхавшись, Джоан была вынуждена остановиться. Она уперлась рукой в бок и зарыдала от собственного бессилия. В любой момент могли раздасться выстрелы. Вот-вот должен был наступить миг, когда солдаты вынуждены будут выйти из укрытия под вражеский огонь. От этой мысли ее начинало мутить.

Теперь Джоан участвовала в этой войне, что бы она ни обещала Салиму. Ей было страшно до дурноты, ведь в ее руках оказались человеческие жизни, и она отказывалась в это верить. Она обшаривала глазами стены ущелья в поисках бойцов обеих сторон, пока ей не стали мерещиться человеческие фигуры, которые исчезали, стоило ей моргнуть. Она опять побежала. Легкие готовы были взорваться, кровь стучала в ушах. Ей хотелось знать, видно ли ее со стороны – черную соринку, еле ползущую по склону горы, – или она совсем затерялась в окружающем ее хаосе. Еще одна фигурка, которая исчезнет, если моргнуть. Вдруг перед ней, буквально из ниоткуда, возник мужчина, и она с криком побежала прямо на него. Затем Джоан почувствовала, как его руки хватают ее за локти и удерживают изо всех сил. Никаб сбился на сторону, и ей ничего не было видно.

– Не трогай ее, ты, олух! Это запрещено, – услышала она слова, сказанные по-английски.

Она перестала вырываться и чуть не села от облегчения. Все еще хватая ртом воздух, она подняла руку и поправила никаб, после чего увидела бледное, угрюмое лицо мужчины, с которым как-то раз сидела рядом на ужине в представительстве целую вечность тому назад. Она не могла вспомнить его настоящего имени, только прозвище, которое дал ему Чарли.

– Улыба? – выдохнула она в промежутке между двумя судорожными вдохами.

Солдат замялся и, нахмурившись, поглядел ей в глаза.

– Что вы сказали? – переспросил он.

– Я… я…

У нее не хватало в легких воздуха, чтобы говорить. Вместо этого она ухватилась за его рукав, отчаянно пытаясь привлечь его внимание.

– Может, эта женщина доставила какое-то сообщение? – раздался другой голос, неожиданно оказавшийся знакомым, и Джоан не знала, засмеяться ей или заплакать. Чарли Эллиот шагнул к ним, встал рядом с Улыбой и прищурился, чтобы лучше видеть сквозь завесу дождя. Водонепроницаемое пончо, надетое поверх заплечного ранца, придавало его силуэту странные сгорбленные очертания. Он был небрит, мокр и выглядел совершенно спокойным. За ухом у него была вставлена недокуренная размокшая сигарета – Ну? – сказал он, смерив ее взглядом. – У вас есть для нас какое-нибудь сообщение? Где Ридван? Позовите Ридвана, нам нужен переводчик!

– Чарли… – выдавила из себя Джоан. Чарли замер. Наконец, еще до конца не отдышавшись, она смогла говорить: – Там, дальше, солдаты в ловушке. Они в вади. Это наши люди. Их прижали к камням снайперы. Вода поднимается. Им скоро придется покинуть укрытие. Вы… должны… помочь им, – закончила она, наклонившись вперед.

Ее голова кружилась, перед глазами плыли темные пятна.

– Кто, черт возьми, скрывается под этой одеждой? – спросил Чарли, но по выдержанной им паузе и недоверчивому голосу она поняла, что сасовец уже знает ответ и просто не решается поверить.

– Это я, – сказала она, стягивая никаб и чувствуя, как тяжелые капли дождя падают на разгоряченное лицо. – Джоан Сибрук.

Чарли с изумлением уставился на Джоан. Улыба глядел на нее тоже. Подошли остальные, они смотрели на нее, не отрывая глаз. Джоан напряглась, словно ожидая пощечины, и чувствовала, что заслужила ее. Она подняла подбородок, приготовившись к тому, что ее ударят, и ждала. Потом Улыба моргнул, а Чарли согнулся пополам. Она сперва не поняла почему, и только потом до нее дошло, что он корчится от смеха. Пару мгновений он был совершенно беспомощен, и неожиданно Джоан поняла, что улыбается ему в ответ. После страхов, сомнений и неопределенности, которые ей довелось пережить в последние две недели, смех Чарли показался ей самым желанным звуком в мире. В этот момент она любила его. Когда он пришел в себя, то вытер лицо рукой и проговорил:

– Джоан? Боже, я не могу дождаться твоего рассказа о том, как ты сюда попала! Ведь мы тебя обыскались. Ты что, хотела найти брата? Никому и в голову не приходило, что ты могла сбежать в горы.

– Я могу объяснить, – сказала она, сомневаясь, что это так. – Но сейчас…

– Да. Те солдаты. Повтори все снова, помедленнее, и настолько подробно, насколько сумеешь. Иди сюда, здесь можно укрыться от дождя. О том, как ты обо всем этом узнала, мы поговорим позже.

– Вы должны помочь им прямо сейчас! Вода прибывает так быстро… Они в страшной опасности: стоит им выйти из укрытия, их перестреляют!

– Ладно. Скажи, где они? Можешь это сделать? Сколько снайперов? Где?

Оба сасовца опять стали серьезны, явно не собираясь тратить время на бессмысленные вопросы, и Джоан почувствовала, как на нее нахлынула волна облегчения. Девушка, как могла рассказала, где, по ее предположениям, находятся попавшие в ловушку солдаты. Лица сасовцев помрачнели, и они переглянулись. Затем Улыба кивнул и пошел переговорить с остальными десантниками, а Чарли остался с ней. Он молча покусывал губу, и было ясно, что он о чем-то умалчивает. Страх вернулся к Джоан лихорадочной дрожью.

– Там… там… – У нее тряслись губы, и она едва могла говорить. – Там Даниэль, да? Это его отряд, тот, что в ловушке. Я все поняла. – Она заплакала, и слезы смешивались с дождевыми каплями.

Чарли кивнул, и этот простой жест, казалось, раздавил ее. Джоан выставила руку и облокотилась на скалу, чтобы не упасть.

Со спокойной деловитостью остальные солдаты из группы вместе с местным проводником и переводчиком из армии султана приготовились выступить в путь. Джоан посмотрела на проводника с беспокойством. Ей хотелось знать, не двурушник ли он и не сообщит ли о ее предательстве Салиму и Билалу. Чарли проверил свое оружие и подогнал вещмешок. Затем посмотрел мимо Джоан и кивнул Улыбе.

– Ты говоришь, мятежники знают, что мы здесь? – осведомился он.

– Да. Но они не знают, что вы придете на выручку товарищам. Они думают, вы ждете чего-то. Не знаю, чего именно.

– Хорошо. Есть еще какие-то вещи, которые мы должны знать? Еще что-то важное? – спросил он.

Джоан посмотрела на него и перестала плакать: это казалось бессмысленным. Она думала о Салиме, о Билале и о других бойцах имама, прячущихся в конце идущей наверх тропы. Но Чарли ничего не сказал о том, что собирается туда идти. Насколько она понимала, ни сасовцы, ни солдаты султана вообще не догадывались о существовании той расщелины. Джоан была уверена, что к спасению солдат, попавших в западню в вади, это отношения не имеет, но до сих пор колебалась, говорить ли об этой новой засаде. С одной стороны, она должна была рассказать, а с другой – поклялась Салиму не выдавать его. В конце концов Джоан покачала головой: она не могла допустить, чтобы из-за нее пострадал Салим.

– Нет, – сказала она, молясь, чтобы эта ложь не имела последствий. – Больше я ничего не знаю.

– Улыба сейчас пойдет с тобой вниз.

– Что? Нет! Я… Мне нужно знать, что Дэн в безопасности, прежде, чем я уйду… Мне нужно его увидеть!

– Слушай, Джоан, это не игра. Скоро здесь станет жарко. Ты будешь нам только мешать. Что бы ни случилось с твоим братом, ты должна спуститься с горы в безопасное место без промедления.

Джоан никогда не слышала, чтобы Чарли говорил так серьезно, и его тон заставил ее замолчать на пару секунд.

– Обещай, что спасешь его, – сказала она тогда, словно ребенок, который хочет, чтобы его успокоили.

Она взяла руку Чарли в свою и пристально посмотрела ему в глаза, отчаянно пытаясь увидеть в них что-нибудь ободряющее. Через мгновение Чарли улыбнулся своей насмешливой полуулыбкой и дружески коснулся ее подбородка ободранными и грязными костяшками пальцев.

– Я бы на твоем месте не беспокоился, Джоан. Если он похож на тебя, то, наверное, уже выпутался самостоятельно. А теперь пора в путь.

Он поднял руку, подавая сигнал остальным, а затем повернулся и зашагал по берегу вади навстречу несущейся воде.

Джоан смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Вокруг были одни скалы, и Чарли исчез за ними прежде, чем она повернулась, чтобы идти в другую сторону. У нее было тяжелое ощущение, что она может больше его не увидеть. Улыба ждал, держа винтовку в руках.

– Не могу вспомнить вашего настоящего имени, Улыба, – проговорила Джоан прерывающимся голосом.

– Капрал Уолтер Кокс, мисс, – отозвался тот. – А теперь идемте. Вот, наденьте-ка это. – Он протянул ей запасной плащ-пончо, и она с трудом натянула его на себя: из-за холода и усталости она еле двигалась. – У вас утомленный вид. Выдался тяжелый денек? – спросил он не без иронии.

Джоан кивнула:

– Да. Пожалуй, такого тяжелого у меня еще не бывало.

Тропа была узкая, поэтому им пришлось идти гуськом. Уолтер шел впереди, зорко поглядывая по сторонам и держа палец на спусковом крючке.

– Вообще-то, идти не слишком далеко. Если я скомандую «в укрытие», не болтайтесь на виду и не спрашивайте почему, ладно? – проговорил он совершенно спокойно; Джоан кивнула. – Если повезет, мы проберемся вниз незамеченными.

– Спасибо, капрал Кокс, – произнесла она.

– Думаю, вы с нетерпением ждете, когда окажетесь в безопасности. В Маскате, среди своих близких.

Уолтер бросил на нее через плечо оценивающий взгляд, и она прочла в нем сомнение. Джоан знала: на теплый прием рассчитывать не приходится. Все слишком запуталось. Только теперь она подумала о том, какое наказание ждет ее за нарушение предписаний и соучастие в побеге Салима, если, конечно, последнее обнаружится. Поэтому она ничего не ответила. Они шли молча, и Джоан решила, что ей все равно, лишь бы Даниэль был цел и невредим. Даниэль в первую очередь, но и Чарли Эллиот тоже. Она поняла это лишь сейчас. Не прошло и десяти минут, как за их спинами раздался внезапный грохот винтовочных выстрелов. Охнув, Джоан повернула назад. Уолтер схватил девушку за руку, чтобы остановить, в его глазах читалась решимость. Она вырвалась, движимая инстинктом, повелевавшим бежать на выручку брату. Затем оттуда в ущелье ворвалась стена воды, похожая на приливную волну, и, ворочая валуны, ринулась вниз по вади со звуком, похожим на гром, – мутный поток, которому невозможно противостоять.

– Даниэль! – не видя ничего, крикнула сквозь дождь Джоан, словно лишившись рассудка.

Уолтер снова схватил ее за руку и потащил за собой.

– Идем! – резко выкрикнул он. – Быстро!

Руб-эль-Хали, Оман, 1909 год, март

Мод и бедуины не разговаривали, ожидая Саида. Дюны высились над ними, заставляя хранить молчание. Саид, все время бормотавший что-то себе под нос, исчез, уйдя на северо-запад вдоль подножия огромного песчаного бархана, и пропал на три часа. Мод провела это время, глядя на стену песка и все больше убеждаясь, что та представляет собой волну – подобно тому, как простирающаяся впереди пустыня представляет собой океан песка с поверхностью, формируемой ветром. Его волны двигались. Он мог покрываться рябью, в нем образовывались гребни и впадины, и сильный ветер срывал «брызги» с вершин его валов, точно так же, как это происходило с водой. Мод знала, что многие пустыни когда-то были морями. Ей доводилось встречать древние наскальные рисунки и находить окаменелые ракушки в самых сухих местах на земле. Она как раз думала о том, бывают ли в пустыне также приливы – огромные, невидимые, медленно движущиеся, – когда крик Фатиха известил о возвращении Саида. Понурые плечи старика свидетельствовали: надежды, что он нашел путь вверх по дюне, нет. Незадолго до его возвращения Мод попыталась подняться на дюну, желая понять, возможно ли это. Песок был мягкий, сыпучий. Она сползала с бархана снова и снова, и вскоре ее силы иссякли. А она весила намного меньше, чем верблюд. Поэтому они решили разбить лагерь и заночевать неподалеку от бархана.

Тусклый диск солнца висел в западной части неба. Они молча отъехали от дюны на небольшое расстояние и устроились рядом с невысокой скалой, за которой росли несколько чахлых кустиков верблюжьей колючки с листвой неестественно зеленого цвета. Верблюды с жадностью на нее набросились, урча и отталкивая друг друга. Мод и Маджид разбили маленькую палатку, после чего мальчик заварил остатки черного чая и подал хозяйке в чашке с налетом песка на ободке.

– Будь с нами Гарун, он бы за это оттаскал тебя за ухо, – грустно сказала Мод по-английски, потому что у нее не осталось сил, чтобы сделать настоящее внушение.

Чай все равно сильно отдавал козлиной шкурой – такой была вся их вода. Ее хватило бы, чтобы отложить следующий переход до завтрашнего дня, но не больше. Им всем было это известно. Воды оставалось на день, проведенный по эту сторону дюны и на два дня по другую, вот и все время, которым они располагали. Они должны были продолжать двигаться либо вперед, либо назад, и в этом было что-то утешительное. Мод уже решила: если Саид не найдет путь через дюну, это сделает она. Девушка знала, что это безумие, знала, что, скорей всего, попытка будет обречена на провал, но при одной мысли о том, чтобы повернуть назад, в ней начинала крепнуть стальная решимость. «Будь я проклята, если, пройдя такой путь, не попытаюсь довести дело до конца», – писала Мод Натаниэлю, как всегда без чернил и бумаги. Она была рада, что ей опять захотелось поделиться с ним своими мыслями, рада, что у нее имелось это неотправленное невидимое послание. Больше ей некому было рассказать о том, что с ней происходит. В этот вечер она вновь начала вести журнал и сделала в нем несколько зарисовок нависшей дюны. Ветер гнал возле их лагеря «пылевого дьявола»[147], завихрение из песка, закрученное с какой-то веселой злостью. Губы Саида задвигались в молчаливой молитве, когда он его увидел. Поужинала Мод одной лепешкой. Она скорей умерла бы с голоду, чем прикоснулась к финикам, но их запас, к счастью для нее, подошел к концу.

Ту ночь бедуины провели в тишине, смолкли даже споры. Мод заснула легко. Усталость давала о себе знать – она словно весь день плыла против сильного течения и теперь была рада покориться волнам и укрыться под покровом ночи. Ей снились Марш-Хаус, мать, и в своем ночном видении Мод никогда их не покидала, хотя изо всех сил стремилась поскорее очнуться и увериться, что это не так. Потом чей-то крик все-таки разбудил ее, и она села, не понимая, где находится и что произошло. Ее глаза напряглись, силясь разглядеть что-нибудь в пелене серых предрассветных сумерек, потом послышался винтовочный выстрел и раздался незнакомый голос, за ним последовали крики. Тогда она вылезла из-под одеяла и высунула голову из палатки.

– Разбойники! Да лишит их зрения Всевышний! – услышала она вопль Саида.

Вокруг кострища, поднимая облака пыли, метались движущиеся туда и сюда фигуры. Раздавались громкие возгласы, проклятия, жалобный рев верблюдов, бледными пятнами мелькали одежды. Повсюду бушевал вихрь схватки, злой, страшной и целеустремленной. Мод смотрела по сторонам с сердцем, ушедшим в пятки.

– Халид! – позвала она, хотя не могла разглядеть его в царящем в лагере хаосе.

Раздался еще один винтовочный выстрел, на сей раз оглушительно близкий, и песок у входа в палатку Мод взлетел на воздух, словно от небольшого взрыва.

Мод упала на спину, моргая и кашляя, потом страх оказаться в ловушке внутри палатки взял верх, она выползла из нее на четвереньках, поднялась на ноги и побежала к скале. Задыхаясь от страха, она полезла на нее, обдирая в кровь босые ноги и голени. В предрассветной мгле она изо всех сил вглядывалась в мечущиеся фигуры и поначалу не могла отличить своих от врагов, но потом ей это удалось. Четверо чужаков пытались украсть верблюдов и припасы, а ее люди отбивались от них винтовочными прикладами, ножами и голыми рукам. Один разбойник уже был готов ускакать на своем верблюде, ведя на поводу двух захваченных в качестве трофеев, включая Малявку.

– О нет! – яростно закричала Мод.

Если бы разбойникам удался их налет, то Мод и ее товарищи долго не продержались бы, даже останься они в живых. От ярости у нее перехватило дух.

Мод отчаянно думала о том, чем могла бы помочь. Ей удалось разглядеть, как Фатих бежит с винтовкой в руках за разбойником на верблюде, встает на колено, стреляет, промахивается, а затем бежит снова, преследуя грабителя, пытаясь не дать ему уйти. Под ней раздался выстрел. Она посмотрела вниз и увидела, как один из разбойников тоже залез на скалу и прицелился в Фатиха. Его первый выстрел пришелся мимо цели, но второй вполне мог сразить молодого бедуина. Внизу Мод различила лицо Халида, глядящего вверх, на скалу, к которой он мчался со всех ног. Она видела, что он тоже заметил стрелка и понял, в какой опасности его сын. Взгляд Халида на секунду встретился с глазами Мод, и в следующее мгновение та прыгнула. Вытянув руки вперед, она пролетела футов десять и приземлилась прямо на человека с винтовкой. Они оба упали на землю. Мод вцепилась в одежду и волосы грабителя, не давая ему подняться. Мод приземлилась более мягко, чем ее соперник, и слышала, как при падении воздух со свистом вырвался из его легких, но тот сразу вывернулся с ловкостью прирожденного бойца и прижал ее к земле всем своим весом. Уже в следующее мгновение ханджар был приставлен к ее горлу. Она схватила запястье грабителя обеими руками, когда кончик лезвия уже впился в ее тело. Почувствовав теплую струйку крови на своей коже, она воспользовалась оставшейся у нее секундой жизни, чтобы крикнуть так громко, как только могла:

– Руки прочь от меня, проклятый бедуин!

То ли разбойника смутило, что она оказалась женщиной, то ли его поразил ее странный выговор, Мод не знала и не хотела знать. Разбойник заколебался, его глаза расширились, и она резко ударила его коленом в пах, так сильно, как только смогла. Он крякнул, содрогнувшись, и в следующую секунду Халид уже вскочил на него, обхватил сзади и резанул ханджаром по горлу. Струя крови хлынула на Мод. Ее глаза на миг встретились с удивленными глазами грабителя, которого постиг столь внезапный конец. Ее поразила чистота белков его глаз в сочетании с почти черной радужкой. Он был слишком молод, чтобы умереть. Затем его глаза закатились, и он упал на песок с хлюпающим вздохом, и Халид откинул его в сторону, прежде чем посмотреть на поле боя. Дневной свет прибывал с каждой секундой. Фатих шел к трем верблюдам, включая Малявку, которые теперь, лишенные погонщика или наездника, бесцельно брели вперед. Захвативший их разбойник неподвижно лежал на песке.

– Слава Всевышнему, – проговорил Халид. Он повернулся к Мод и в нарушение всех правил приличия протянул ей руку, помогая подняться. Она вытерла лицо грязным рукавом: кровь была у нее на зубах, в глазах, в волосах. – Ты набросилась на него, словно сокол, – сказал он. – Ты спасла Фатиха, и это был храбрый поступок. Совсем не женский.

Он говорил с каким-то спокойным одобрением, которое не дало Мод разрыдаться. Ее всю трясло, и девушка надеялась, что Халид этого не заметит. Кровь, попавшая в рот, была соленой и имела железистый привкус.

Маджид был мертв. Двое разбойников также остались лежать на песке, а двое других скрылись с пустыми руками. Глаза Маджида смотрели куда-то вдаль, и их взгляд больше не был испуганным. Мод закрыла их своей грязной рукой. У него была глубокая колотая рана в груди и мазок алого цвета на нижней губе. Мод подумала, что где-то его ждет мать. Девушка не могла понять, какие чувства вызвала в ней смерть мальчика, и ее посетила внезапная мысль, что она становится такой же суровой и жестокой, как эта пустыня. Халид осмотрел верблюда застреленного грабителя и объявил его полезным животным, хотя и неказистым, слишком худым и больше годящимся для каменистых пустынь, чем для дюн. Было решено вести его с собой так долго, как это будет возможно, а затем пустить на мясо. Фатих и другой молодой бедуин ликовали, готовые без конца рассказывать о своих подвигах. Каждый хвастался, выкрикивая свой рассказ как можно громче. Они разожгли костер, чтобы сварить кофе, и на некоторое время адреналин взбодрил их, унеся прочь все мысли о вызове, который им предстояло бросить пустыне, и об опасности, в которой они оказались.

– Даже старый Саид бился с ними, – сказал Фатих. – Он перерезал сбрую верблюда, на котором сидел тот, длиннобородый, так что ему пришлось ехать медленно. Вот почему я смог с такой легкостью его подстрелить!

– Он сказал «даже старый Саид»! – проворчал старик. – Да я убил двадцать таких негодяев, как эти, когда ты еще сосал титьку матери, мальчик.

– На самом деле ты должен благодарить госпожу, Фатих, – возразил Халид, указывая на Мод кончиком ханджара, которым вычищал засохшую кровь из-под ногтей. – Она напала на человека, который застрелил бы тебя без колебаний, хотя у нее не было оружия. Только голые руки и ярость. Мэм-сагиб налетела на него, словно сокол. Он даже не понял, откуда она на него свалилась.

Лицо Фатиха ясно свидетельствовало: новость, что его спасла женщина, не слишком его обрадовала, но молодой человек сумел справиться с уязвленным самолюбием.

– Бог милостив, и я благодарю вас, госпожа. Думаю, отныне мы должны называть вас Шахин, – сказал он. – Это арабское слово означает «сокол», а точнее, «сапсан».

Остальные закивали, глядя на Мод с бóльшим уважением и теплотой.

Верблюд, которого они захватили, нес большой наполовину полный бурдюк с водой. Фатих восславил Бога и три раза выстрелил в воздух, когда это обнаружил. Они двинулись на юго-восток, вдоль подножия могучей дюны. Воды, чтобы умыться, у Мод не было. Она попыталась счистить кровь с помощью песка и сухого лоскута, оторванного от рубашки, но от крови, запекшейся в волосах, так просто было не избавиться. Ее левое ухо зудело, а когда она принималась его чесать, под ногтями оставались ржавые крошки. Она не могла забыть о разбойнике с черно-белыми глазами, это воспоминание было особенно ярким. Мод была уверена, что он станет приходить к ней во сне. Но девушка не сожалела о его гибели. Ведь она могла оказаться на его месте. Он принес в их лагерь смерть и поплатился за это. «Я видела, как умирает человек, – написала она Натаниэлю. – Он был молод, но убил бы нас, если б смог, так что у нас не оставалось выбора. Бедуины теперь называют меня Шахин». Она не могла не гордиться своим новым именем. Оно звучало весьма романтично, а кроме того, доказывало: люди пустыни наконец приняли ее. Это была гордость холодная, сдержанная, сродни чувству удовлетворения, настоящая радость в тот день была не к месту. Ближе к полудню, когда солнце уже поднялось высоко и стало нещадно палить, Саид свернул в сторону дюны. Он посмотрел наверх и вдоль нее, а затем помахал им.

– Всевышний к нам милостив, это и есть то место, где мы должны подняться на дюну, – объявил он с нескрываемым облегчением.

– Ты уверен? – спросила Мод.

В этом месте дюна делала плавный изгиб, по которому шло вверх нечто вроде уступа, пугающе крутого, но все-таки не обрывистого.

– Бог свидетель, это лучший путь, – подтвердил старик.

Некоторое время они стояли плечом к плечу, глядя на то, что было дорóгой вперед.

– Тогда незачем ждать. Начнем подъем, – распорядилась наконец Мод.

Саид смерил ее быстрым взглядом. Маленькую, тонкую, покрытую песком и запекшейся кровью. На его лице не было уверенности, но он все же кивнул.

Было ясно, что у верблюдов нет шансов совершить предстоящее восхождение с лишним грузом. Палатка Мод, кухонные принадлежности, вся походная мебель и даже ее складной стул остались лежать на земле в куче прочего хлама. С этого момента все ее имущество составляли одно одеяло и небольшая холщовая сумка с бумагами и личными вещами, а спать ей придется у костра вместе с мужчинами. Она не испытывала в связи с этим ни малейшего огорчения и не жалела брошенных пожиток. Она только сокрушалась, что потратила на них немалые деньги, а также что не выбросила их еще раньше. Эти лишние предметы принадлежали изнеженному миру и другой, не привыкшей к таким суровым условиям Мод. Во всяком случае, не Шахин. И в этом путешествии, затмившем все прочие ее странствия, они были определенно лишними. Теперь, когда осталось лишь самое необходимое, Халид позволил каждому выпить по глотку воды.

– Это нам поможет, – сказал он.

Все вновь помрачнели. Даже Фатих присмирел. Затем Саид затянул тихую песню и повел своего верблюда вперед.

Светлый, более мелкий песок оказался плотней, и по нему было легче ступать. Желтый песок, более темный и крупный, осыпался, ноги в нем вязли, и он мог в любой миг обрушиться сокрушительной лавиной, способной унести человека или верблюда обратно к подножию склона. Мод быстро усвоила подобные вещи. Она не знала, что ее сердце может биться так быстро и не замирать от усталости. Она не знала, что можно дышать так тяжело и не терять при этом сознания. Яркие пятна кружились перед глазами, и она не могла глотать. Жажда вонзалась в горло железными когтями.

Иногда ей казалось, что она лезет наверх, пока крики «Шахин! Госпожа!» не приводили ее в сознание и она не обнаруживала, что сидит на песке с глазами, устремленными в пустоту, держа в руке повод Малявки. Они поднимались на дюну, проваливаясь в песок по колени, сыпля проклятиями и молясь. Легче всего было идти по краю узкого уступа, по которому их вел Саид, но этот путь был и самым коварным. Один из верблюдов подошел слишком близко к краю, поскользнулся и упал, неуклюже растопыривая ноги на всем пути к нижней части бархана. Побежденное животное стояло, понурив голову, его бока вздымались, и, когда Камал спустился к нему, не могло сделать ни одного шага в сторону дюны, несмотря на все уговоры. Со слезами на глазах молодой человек снял сбрую, взял одеяло, взвалил на плечи бурдюк и начал подниматься один.

Подъем занял три часа, три самых долгих часа в жизни Мод. Был случай, когда она балансировала на самом краю уступа и уже начала соскальзывать вниз. Только Малявка спасла ее, твердо стоя на нем со всем своим верблюжьим упрямством, пока Мод висела на поводе. Потом девушка обхватила руками покрытые шрамами колени верблюдицы, чтобы влезть на уступ. В знак благодарности Мод даже расцеловала эти колени, ведь она знала: если бы песок утащил ее к подножию дюны, она бы осталась там, побежденная, как верблюд Камала. Не испытывая ни капли стыда, она застонала с облегчением, когда они достигли вершины и ей наконец разрешили лечь. Она закрыла глаза. Халид снова снял с верблюда бурдюк и пустил по кругу, приподняв ее голову, как это мог бы сделать отец, чтобы она сумела глотнуть воды. Солнце палило вовсю. Губы Мод, покрывшиеся твердой коркой, трескались, когда она ими шевелила. Путники отдыхали в течение часа. Пара воронов, словно издеваясь над ними, с легкостью взлетела на гребень бархана, подъем на который довел их до полного изнеможения. Когда Мод нашла в себе силы сесть, она посмотрела назад, на пройденный ими путь, на плоские пески между далеких скал, и не смогла поверить, что была там еще вчера. Близкое показалось ей таким давним. Затем она взглянула в другую сторону, в том направлении, в котором им предстояло двигаться дальше. Под ними простиралась череда низких, покатых дюн, которая заканчивалась еще одной огромной песчаной стеной. За ней виднелась еще одна такая же, а за той другая. Мод не видела ничего, кроме песка. Впервые она отчаялась. Внутри было пусто. Ей казалось, что от нее осталась одна оболочка. Она знала, что умрет там, – и, наверное, умрут все они.

Потом она услышала странный звук. Халид пел. Убайд и Камал присоединились, а затем и Фатих; мелодия была дразняще знакомой, но слов она никак не могла разобрать. Это был не арабский, но и не английский. Потом она поняла: они пытаются петь «Золотой Иерусалим». На мгновение она закрыла глаза, потому что и мелодия, и само желание ее поддержать задели внутри ее такие потаенные струны, что ей стало трудно дышать.

Халид улыбнулся, когда она поднялась на ноги, невзирая на то что каждый мускул дрожал от напряжения.

– Шахин готова двигаться дальше, – объявил он остальным.

Бедуины поднялись с песка и отряхнулись.

– Этот подъем был самым тяжелым, – проговорил Саид, обращаясь к Мод. – Через другие барханы я смогу найти более удобный путь, не надо бояться, Шахин. Он будет трудным и долгим, но менее крутым.

Он говорил подбадривающим тоном, и Мод поняла: старик не ожидал, что она сумеет пройти по пустыне такое огромное расстояние. Она из последних сил распрямила плечи и молча кивнула, потому что не могла выговорить ни слова.

Радостное чувство, которое они испытали, спускаясь по менее крутой наветренной стороне бархана, омрачал вид следующих дюн, на которые им предстояло подниматься опять и опять. Но Саид сдержал слово и повел их по извилистому пути, который поднимался на гребни, минуя крутые склоны. Он был утомителен и, казалось, выжимал из них последние жизненные соки, но они успели перевалить через вторую высокую дюну еще до того, как солнце начало садиться, и разбили лагерь у ее подножия, потому что слишком устали и не могли двигаться дальше. Рядом в песке была огромная воронка, футов сто в поперечнике и около шестидесяти футов глубиной, с почти вертикальными стенками. Мод не могла себе представить, какие причуды и капризы ветра могли ее сотворить. Мысль о том, что в нее можно упасть в темноте, заставила девушку похолодеть. На всякий случай она легла так близко к огню, что подпалила ресницы, пытаясь заснуть. Когда ей это не удалось, она повернула лицо к небу, чтобы чувствовать холодное прикосновение ночи и видеть беззаботный блеск звезд. Она лежала, глядя вверх, позволяя сознанию уноситься вдаль, в необозримые небеса. Несмотря на жажду и смерть спутников, несмотря на опасности и усталость, она осознавала с полной ясностью, что на земле нет другого места, где ей хотелось бы оказаться.

Халид был строг, раздавая воду, – так строг, что Мод сомневалась, долго ли это выдержит. Она подумывала о том, чтобы приказать ему давать ей хотя бы на глоток больше, но знала, что это ни к чему не приведет. Теперь уже приказывала не она и спрашивала себя, была ли когда-нибудь на самом деле главой их отряда. Здесь, в пустыне, Халид был единственным, кто объединял их и оберегал Мод – насколько это было в его силах в том безумном путешествии, которое она затеяла.

В середине второго дня они увидели следы. Саид исследовал их, а Фатих внимательно слушал Саида – он хотел стать таким же хорошим следопытом.

– Здесь были четыре человека. Они заблудились: груза у них почти нет. Один из их верблюдов на последнем издыхании, другой тоже слабеет, – сообщил старик.

– Как ты определил, что они заблудились? – спросила Мод.

– Смотрите, как они петляют. – Саид указал туда, где следы шли через большую дюну, затем уходили вдаль, а потом возвращались обратно. – Они ходят по кругу, пытаясь найти путь через эту гряду. Здесь они вернулись. Должно быть, в надежде найти свой старый след, чтобы пойти назад и вырваться из западни.

– Разбойники?

– Нет. Путешественники. Их верблюды с батинского побережья, вот почему они не годятся для здешних песков. Все может кончиться для них очень плохо.

– Нам нужно пойти по их следу, чтобы им помочь? – спросила Мод.

Фатих и Убайд сразу же громогласно запротестовали. Мод взглянула на Халида, и тот покачал головой.

– Если увидим их, то поможем, – сказал он. – Нужно двигаться к цели. Потратив силы на поиски, можно погибнуть самим.

Они снова тронулись в путь, мешая следы чужаков со своими.

Мод всматривалась в следы, чувствуя жалость к людям, заблудившимся в пустыне, от которых, несомненно, останутся лишь лежащие в песках кости. Она думала о вóронах и незрячих глазах, представляющих такую легкую добычу. Она думала, как быстро высыхает кровь под палящим солнцем пустыни и о том, что, даже если заблудившиеся путешественники увидят их издалека, они будут слишком измучены жаждой, чтобы позвать на помощь.

Потребовалось еще два дня, чтобы преодолеть дюны. Еще два дня ходьбы по песку, борьбы с пустыней, карабканья наверх, скольжения вниз. Два дня, в течение которых они кричали на верблюдов, били их хлыстом и от жажды не могли ни потеть, ни говорить. Время от времени сердце Мод начинало биться как-то странно – будто порхающая бабочка, колотящаяся крылышками о стекло. Затем следовала быстрая череда нерегулярных ударов, напоминающая маленький взрыв, после чего Мод испытывала головокружение. Когда это случалось, ей приходилось останавливаться и опускаться на колени, пока приступ не проходил. Один раз она оставалась в таком положении так долго, что подошел Халид и поставил ее на ноги, подняв под мышки. Он дал ей лишний глоток воды, не больше, и они снова двинулись вперед. Мод старалась не думать. Не думать о том, как далеко они ушли от Салалы и сколько им еще осталось пройти. Она не думала о доме или о месте, куда направлялась, не думала о братьях и об отце. Некоторое время она не думала даже о Натаниэле. В ее голове не оставалось для этого места. Оно требовалось, чтобы собрать волю в кулак и заставить себя передвигать ноги. Ни на что другое не было сил. Потом они остановились у подножия невысокого склона, в тени возвышающейся за ними дюны, и сначала Мод не поняла почему.

– Шахин, я перевел вас через пески Урук-аль-Шайбы, – сказал Саид, объясняя, в чем дело.

Мод посмотрела вперед. Там были низкие дюны из бледного твердого песка с покатыми вершинами. Валов бесконечных барханов впереди больше не было видно. Горизонт отступил на очень, очень далекое расстояние. Мод мучительно сглотнула.

– Мы прошли? – прошептала она.

– Мы прошли, – отозвался Халид.

– Спасибо, – сказала она Саиду, а затем взглянула на остальных. – Примите все мою благодарность.

Затем она села.

В тот вечер они забили верблюда, доставшегося от разбойников. Он умер без борьбы, покорно опустившись на песок, в то время как другие верблюды топтались, натягивая путы, и принюхивались к запаху крови. Бóльшую часть мяса разрезали на полоски и привязали к раме для сушки, но Фатих также употребил часть драгоценной воды на то, чтобы приготовить рагу. Правда, блюдо скорей походило на варево из мяса и печени с солью, но его вкус казался восхитительным, и они с удовольствием макали в него лепешки.

– Мы в дне пути от колодца. Я мог бы найти его с закрытыми глазами, – заверил Саид Халида, когда тот выразил недовольство подобным расточительством.

Наполнив желудок, Мод потратила драгоценные минуты перед сном на то, чтобы продолжить чертить карту, снабжая ее всеми подробностями, которые только могла припомнить.

– Смогут ли другие люди твоего народа использовать эту карту, Шахин? – спросил Убайд. Свет костра тонул во впадинах под скулами молодого человека и в его раскосых глазах. В лице Убайда было что-то кошачье и дикое. – Они будут следовать ей, когда придут в пустыню?

– Вряд ли, – ответила Мод с улыбкой. – Большинство людей моего народа никогда не слышали об Омане, не говоря уже о том, чтобы строить планы о приезде сюда. И слава богу.

– Тогда зачем ее составлять?

– Чтобы ни о чем не забыть. Так я смогу показать миру, где была и что сделала.

– Дюны перемещаются. Рука Бога движет ими. Деревья умирают. Колодцы высыхают. В пустыне может внезапно пройти дождь, который оденет пески в зеленый наряд, усеянный цветами.

– Да, я знаю. Это картина одного момента. Данного момента. Понимаешь? – попробовала объяснить она.

Убайд пожал плечами и отошел в сторону.

Утром они снова наткнулись на следы незнакомцев. Глядя на них, Саид нахмурился.

– Один из них остался в дюнах, – сообщил он. – Они движутся медленно. От жажды их ум помутился, и они больше не могут идти по прямой.

– Они скоро умрут, – произнес Фатих спокойно-деловитым тоном.

– Они недалеко? – спросила Мод.

Саид кивнул:

– Следы оставлены минувшей ночью. Чужаки не остановились на ночлег. Они не могли уйти на большое расстояние.

– В таком случае раз мы недалеко от колодца, сыты и у нас есть небольшой запас воды, оставшийся после перехода через дюны, то мы можем немного отклониться от маршрута и попытаться найти их? – сказала Мод. Бедуины молчали, и она ощущала их нежелание начинать поиски. – Поставьте себя на их место. Вы знаете, что помочь им будет добрым делом.

– Бог милостив, – согласился Халид. – Шахин права. Мы будем следовать за ними полдня. Если за это время мы их не найдем, то продолжим путь, и о них позаботится Всевышний.

Он посмотрел на Мод, ожидая ее согласия, и она кивнула. Нетерпеливо дернув за повод верблюда, Фатих устремился туда, куда вели следы, другие тоже развернули верблюдов и поспешили за ним. Солнце было ярким, песок светлым. Мод ненадолго остановилась, чтобы подвести глаза.

Прошло не более часа, когда они увидели впереди заблудившихся путников. Четыре тощих верблюда лежали на песке, а их наездники укрылись во все уменьшающейся тени небольшого бархана. Их было трое, один сидел, а двое лежали без сил. Пожитки валялись тут же, как будто они совершили робкую попытку разбить лагерь: вокруг были разбросаны одеяла, котелок, дряблый бурдюк для воды, ружья и патронташи.

Сидящий человек не заметил их приближения, пока они не оказались рядом с ним, а когда он наконец обратил на них внимание, то взял пригоршню песка и подбросил в воздух, сигнализируя о дружеских намерениях. Его движения были вялыми.

– Мир! – крикнул Халид, когда человек сделал попытку дотянуться до винтовки. – Мы пришли помочь.

– Бог смиловался над нами. Он привел вас. Мы умираем, у нас нет воды, – прохрипел сидящий.

Его челюсть отвисла, лицо было искажено страхом, в глазах застыл ужас.

– Он с севера. Будьте осторожны, – негромко предупредил Халид спутников, когда те подошли. – Жажда иногда сводит с ума.

Он взял бурдюк с водой, подошел к сидящему и дал ему отхлебнуть несколько глотков. Саид и Убайд пошли к одному из лежащих, Фатих и Камал направились к другому. Тот был гораздо выше ростом, чем остальные. Мод остановила на нем взгляд, да так и замерла на месте. Этого не могло быть. У нее закружилась голова. Она смотрела и не верила глазам.

Потом Мод подошла к Фатиху и встала рядом с ним. Она едва могла дышать. Высокий мужчина с лисьим лицом, с темными волосами и усами был одет как араб, но шелушащаяся от загара обгоревшая кожа белого человека не оставляли сомнений в том, кто он такой. Ее ноги подогнулись, в глазах потемнело. Она схватила мужчину за плечо и судорожно сжала его, боясь, что тот мертв.

– Этого не может быть, – прошептала она.

Фатих уставился на нее в замешательстве.

– В чем дело, Шахин? – спросил он.

Мод продолжала трясти до тех пор, пока человек не повернул голову и не приоткрыл глаза, совсем чуть-чуть. Чувство облегчения охватило ее, и она выдохнула:

– Натаниэль?

Низва и Маскат, 1958 год, декабрь

К тому моменту, когда они достигли подножия гор, Джоан потеряла счет времени. Ее мысли оставались далеко позади, в затопленном вади, где три дорогих ей человека сражались, а возможно, и умирали, а тот из них, за которого она волновалась сильнее всего, находился в самой большой опасности. Отвесные скалы остались позади, когда Уолтер Кокс вывел Джоан на невысокие холмы к югу от них, где находился форпост аскари, расположенный в древней круглой башне с радиоантенной на крыше.

На равнине дождя не было. Земля оставалась сухой, хотя неистовый ветер гнал по небу свинцовые тучи. Джоан отупела от усталости. Она не забыла, чтó Салим говорил об аскари, и помнила, как вероломно те себя ведут, но понятия не имела, что и кому должна об этом сказать. Да она и не могла этого сделать, не раскрывая, где была и с кем. Их впустил в башню коренастый мужчина с бегающими глазами и коротким носом, словно утонувшим в мясистых щеках. Он с явным интересом оглядел Джоан с головы до ног, и она только теперь поняла, что оставила никаб на горе. Без него она почувствовала себя голой. Небольшое помещение внутри башни было душным и вонючим, наполненным неприятным запахом давно не мытого мужского тела. К отверстию в деревянном потолке вела веревочная лестница. Наверху послышались чьи-то шаги, и из люка выглянуло лицо солдата, которому стало любопытно, что происходит внизу.

Общение между солдатом-аскари и Уолтером было затруднено скудостью словаря – первый знал всего несколько слов на ломаном английском, а второй столько же на арабском, но в конце концов сасовцу все-таки разрешили воспользоваться рацией и связаться с военной базой в Низве.

– Ждать придется недолго, – сообщил он Джоан. – С базы пришлют джип. Примерно через час он будет здесь.

– Благодарю, капрал Кокс, – сказала Джоан. – Спасибо, что спустились со мной вниз. Я знаю, вы предпочли бы остаться в горах вместе с вашими… товарищами. – Она не была уверена, что подобрала подходящее слово.

– Да. Так и есть.

– Вы впустую потратили время, – проговорила она. – И все из-за того, что я совершенно некстати свалилась вам на голову.

Уолтер ответил ей долгим взглядом, который нельзя было расценить ни как дружелюбный, ни как враждебный. Затем он смягчился:

– Не знаю, как вас угораздило попасть в горы и какую игру вы затеяли, но если бы вы не явились и не сообщили о ребятах в вади, то они, конечно, находились бы сейчас в гораздо худшем положении. Будем надеяться, полковник вам это зачтет. Но на вашем месте я бы не очень на это рассчитывал.

Уолтер кивнул ей, когда раздался звук двигателя «лендровера». Они встали, и Джоан поморщилась от боли в онемевших суставах и мышцах. Ей хотелось лечь и уснуть, и она спрашивала себя, сколько времени пройдет, прежде чем это удастся сделать. Выйдя из башни, девушка приготовилась к хорошей взбучке, но, конечно, за рулем джипа оказался не полковник Сингер, а простой оманский солдат, которого она никогда не видела раньше, одетый в мятую хлопчатобумажную форму и пахнущий чесноком. Он растерянно смотрел, как Джоан снимает и складывает промокшую абайю. Ее слаксы и блузка были такими же мокрыми. Пол джипа покрывали мешки.

– Там песок, – пояснил Уолтер, когда Джоан споткнулась об один из них. – На дороге могут быть мины. Как правило, мешки не помогают, но это лучше, чем ничего.

– Считается, что аскари отвечают за безопасность дороги, – осторожно заметила Джоан.

Уолтер кивнул.

– Отвечать-то они отвечают. Но половина в сговоре с Талибом и бен-Химьяром[148], – проворчал он, и Джоан с облегчением кивнула, радуясь, что это уже известно.

Двигатель взревел, и они тронулись в путь. После размеренной, неспешной жизни в горах езда на джипе показалось Джоан верхом лихачества. Она смотрела на пролетающий за окном пейзаж, уносясь все дальше и дальше от брата, но вскоре ей пришлось закрыть глаза, потому что это мельтешение вызывало головную боль. Тогда Джоан принялась беззвучно молиться, чтобы Чарли нашел Даниэля и спас его, хотя не совсем понимала, к кому именно эта молитва обращена.

Военный лагерь в Низве находился за пределами Старого города. Теперь, когда Джоан видела городские стены, дворцы и огромную крепость с земли, а не с воздуха, у нее возникло странное чувство узнавания, смешанное с чувством вины. Желание исследовать запретные места показалось детской забавой по сравнению с тем, с чем имел дело Даниэль. И с тем, что ему грозило. Всякое удовлетворение, которое она испытала, пускаясь в приключения, улетучилось. У нее не осталось повода собой гордиться, даже втайне. По просьбе Уолтера джип отвез их прямо к штабной палатке полковника Сингера. Когда они вылезли из машины, капрал покосился на Джоан и произнес:

– Может, будет лучше, если вы подождете здесь пару минут. Позвольте мне… объяснить ситуацию.

Джоан молча кивнула. Предстоящая встреча с полковником страшила ее, а не просто смущала, но все-таки это был не самый большой ужас. Настоящий кошмар остался в горах с Даниэлем, и даже вполне реальный шанс стать узницей форта Джалали не мог с ним сравниться. Она стояла, поскольку рядом с входом негде было присесть, засунув руки в карманы, и переминалась с ноги на ногу.

Прошло более получаса, прежде чем Уолтер появился вновь, и к этому времени она уже чувствовала легкое головокружение. Он вгляделся в бледное лицо Джоан, и его хмурое выражение сменилось извиняющимся.

– У вас усталый вид, – пробормотал он. – Простите. Я забыл, что вы не привыкли ко всему этому.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила она.

Уолтер покачал головой:

– Входите, полковник Сингер хочет с вами поговорить. Я пойду распоряжусь насчет горячего чая и еды, а также переговорю с квартирмейстером, чтобы он выделил для вас палатку.

И он ушел – еще до того, как Джоан успела что-то ответить. Девушка робко приблизилась к входу и вдруг ясно вспомнила, как ее вызвали к директору школы, когда она измазала краской одноклассницу, которая дергала ее за волосы, – как испугана была, в каком шоке и ужасе находилась оттого, что вышла за рамки дозволенного. Джоан так и провела бы всю жизнь, боясь идти не в ногу, хотя на поверку это оказалось совсем не страшно. Получалось, это и означало жить. Очутившись в палатке, она различила в полутьме полковника за длинным столом, заваленным бумагами. В одном его конце стояла рация, за которой сидел радист в наушниках. Когда Джоан вошла, он не поднял головы – в отличие от полковника Сингера.

Тот пристально смотрел на нее долгое время. Его голубые глаза не выдавали эмоций. Выражение его лица было сосредоточенным и оценивающим.

– Мисс Сибрук, – произнес он в конце концов, – садитесь. Насколько я понимаю, сегодня у вас выдался трудный день.

– Спасибо, – сказала Джоан, с благодарностью опускаясь на раскладной холщовый стул.

– Итак, не могли бы вы рассказать, как оказались на Джебель-Ахдаре? И откуда узнали, какую позицию занимает отряд вашего брата? Полагаю, вы были с ним в каком-то контакте?

– О, вовсе нет. Я наткнулась на них случайно.

– На огромном горном массиве, который удерживают повстанцы, вы нашли подразделение брата случайно?

– Да. В конце концов… на склонах не так уж много троп.

– Понятно. А теперь о самом интересном, то есть о том, как вы очутились на Зеленой Горе. Знаете ли вы, что Роберт Гибсон едва не лишился рассудка? Да и вашему жениху, я уверен, тоже будет интересно узнать, что вас наконец нашли.

– Я просто… мне было нужно… между мной и женихом возникли кое-какие проблемы. И мне пришлось уйти.

– Итак, вы отправились в одиночку на вражескую территорию, невзирая на то что это строго запрещено. Невзирая, наконец, на то, что это чистое безумие.

– Да.

– Вздор! Я не верю ни одному вашему слову.

– У вас есть какие-нибудь сведения о солдатах, попавших в засаду? Чарли удалось им помочь? Пожалуйста, я должна знать.

Вошел слуга в белом фартуке. В руках он держал поднос, который поставил на стол перед Джоан. На подносе были хлеб, фрукты и чай. Девушка сразу потянулась к нему, но Сингер пододвинул его к себе, подальше от гостьи.

– Еще не время. Мы пока беседуем, – проговорил он.

Джоан поняла свое положение и вздохнула.

– Могу я, по крайней мере, выпить воды? – спросила она тихо.

Полковник налил стакан воды из кувшина, стоявшего рядом с ним, и пододвинул к ней.

– Вы пропали две с половиной недели назад. И вас встретили спускающейся с горы, занятой вражескими боевиками и подразделением вашего брата. При этом вы были одеты как арабская женщина. Объясните, – потребовал он и сурово посмотрел на Джоан.

Та сделала глоток и поняла, что объяснения дать не сумеет. Девушка не могла придумать такой истории, которая звучала бы хоть сколько-нибудь убедительно, а правду сказать не могла. Она не могла признаться, что знает Салима, ведь тогда встал бы вопрос о том, как они познакомились, и возникли бы подозрения, что именно она навещала его в Джалали, скрыв под никабом лицо. Она молчала, пока тишина не стала угрожающей.

– Насколько я понимаю, вы завели с Мод Викери довольно теплую дружбу, пока были в Маскате, – продолжил наконец полковник Сингер.

– Я так думала. Пока… – Джоан едва не привстала с места, вспомнив о холодном приеме, который ждал ее в доме Мод после побега Салима. – Какое отношение имеет ко всему этому Мод? – спросила она вместо ответа.

– Мы знаем, что эта женщина поддерживает притязания имама на суверенитет внутренних областей. Султан Саид подозревает ее уже давно. Она жила в горах в течение многих лет, прежде чем он пригласил ее в Маскат, в первую очередь желая приглядывать за ней, а также чтобы пресечь щедрые пожертвования в казну имама Галиба.

– Я об этом не знала. – Джоан замолчала, вспоминая неизвестных людей, которых она видела приходящими к Мод и уходящими от нее, а также о тяжелых сумках и пакетах, которые они часто приносили и уносили. – Я всегда думала, что мисс Викери находится в хороших отношениях с султаном Саидом и дружила с его предшественниками, – сказала она.

– Пожалуй. Или притворялась, будто это так.

– Я все еще не понимаю, как Мод Викери связана с моим пребыванием в горах.

– И я тоже. Но думаю, что со временем мы это выясним, – заметил Сингер.

Вновь воцарилось молчание. Он подался вперед, облокотившись на стол, и побарабанил по нему пальцами.

– Есть правила, мисс Сибрук. Здесь не Англия. Вы не можете просто пойти туда, куда захотите, к тому же когда вам заблагорассудится, и не ожидать для себя никаких последствий.

Джоан чувствовала всю тяжесть его пристального взгляда и весомость выдвигаемых против нее обвинений. Голова снова разболелась, а от голода стало подташнивать.

– Я очень устала, полковник Сингер, – проговорила она слабым голосом. – Пожалуйста, скажите, что с Даниэлем?

Полковник подумал еще пару секунд, а затем толкнул поднос к ней.

– Я докопаюсь до истины, мисс Сибрук, будьте уверены. А вестей о наших людях в горах еще не поступало. Похоже, мы потерпели очередное поражение. Каждый раз, когда мы намереваемся застать этих негодяев врасплох, они точно знают, когда и где мы собирается их атаковать.

– Погонщики мулов, – выпалила Джоан прежде, чем успела прикусить язык.

Сингер уставился на нее:

– Это так? У меня были подозрения. Выпейте чая, мисс Сибрук, а потом пойдите отдохнуть. И не вздумайте скрыться. Надеюсь, я выразился достаточно ясно? Я пришлю за вами, если будут новости.

Молодой солдат отвел Джоан к офицерской палатке, которую спешно освободили к ее приходу. На кровати лежали подушка с одеялом, но простыней не было. У письменного стола стоял раскладной стул. Джоан присела на него, поставила поднос на стол и принялась за еду. Но поняла, что есть ей не хочется: Джоан устала и была слишком занята своими мыслями. Она спрашивала себя, не Даниэлю ли принадлежит эта палатка, и задавалась вопросом, вернется ли ее хозяин. Когда Джоан подошла к койке, она вспомнила о поцелуе, увиденном в Бейт-аль-Фаладже, и ей стало интересно, так же Рори боится за Даниэля, как и она, и что почувствовал бы Рори на ее месте? Она спрашивала себя, любят ли они друг друга столь же сильно, как она некогда любила Рори, или их чувство совсем иное. Это было выше ее понимания. Голова отяжелела от путаных мыслей и страхов, а потому когда она легла, то заснула почти моментально и спала спокойно, без снов.

Джоан проснулась в смятении: снаружи ярко светило солнце, а она не имела понятия не только о времени, но и о том, какой теперь день недели. Ее разбудил свет, а верней, яркая вспышка, поскольку входное полотнище приподнялось. Она села, все еще пребывая во власти сна, потом койка скрипнула, потому что кто-то опустился на нее, и Джоан затаила дыхание. Это был Даниэль. На его грязном лице красовалось несколько ссадин, но на губах она увидела намек на улыбку. Волна облегчения накатила на нее. Джоан молча обняла Даниэля и крепко прижала к себе. Долгое время она не могла говорить.

– Я была так напугана, Дэн, – наконец еле слышно произнесла Джоан, уткнувшись в плечо брата. – Зачем тебе понадобилось служить в армии? На свете столько занятий, ты мог бы выбрать любое из них!

– Даже не подумаю отвечать на такой вопрос, – отозвался Даниэль. – И у тебя еще хватило наглости заявить, что я тебя напугал! Как ты думаешь, что я почувствовал, когда узнал, что ты пропала? И была в горах? Джоан, что ты там делала?

– Я… – Джоан, сидевшая сзади, обняла брата за плечи так, как будто он мог исчезнуть. – Ну, я поняла, что способна уйти, поэтому и отважилась на это. Я не могу объяснить. Пока. Я думаю… о, я думаю, ты разозлился на меня за подобное озорство.

– Еще как разозлился! – воскликнул он, но снова улыбнулся. – Ну, я хотел разозлиться. Но мне сказали, что ты послала вверх по вади спасательный отряд. Если б не ты, нам бы крепко досталось. Ну как я могу на тебя сердиться? – Он сделал глубокий вдох. – Но твой побег… Как ты могла быть так глупа, Джоан? И так безрассудна? О чем, черт возьми, ты думала?

Джоан посмотрела на свои грязные обломанные ногти, зная, что вновь вступает на неизвестную территорию, подвергаясь опасности совсем другого рода. Когда она подняла взгляд, Даниэль смотрел на нее. Она увидела в его глазах любовь и доверие, и это придало ей смелости.

– Я убежала. Убежала от Рори и от нашей помолвки. От возвращения домой, где мне пришлось бы продолжать жить как ни в чем не бывало, – проговорила она тихо.

При упоминании имени Рори Даниэль замер. Джоан пригляделась и увидела в его лице тайную настороженность.

– В чем дело? – спросил он. – Вы поссорились?

Вопрос прозвучал фальшиво, неискренне, и Джоан знала, что они оба это заметили.

– Я все не могла понять, почему наша помолвка длится так долго. Почему мне не удается заставить Рори назначить дату свадьбы. Какое-то время я даже боялась, что он и вправду не хочет на мне жениться. А теперь я… – Джоан почувствовала, как ее рот пересох от волнения, и судорожно сглотнула. – Теперь я знаю, в чем дело. – Она замолчала, но Даниэль ничего не сказал. Он даже не шелохнулся. – Я думаю… причина в тебе, Дэн. По-моему, Рори любит тебя, а не меня. Мне кажется, он хотел жениться на мне, чтобы всегда быть рядом с тобой. Я полагаю… – На этот раз она оборвала свою мысль и замолчала, потому что Даниэль резко вскочил, сделал два быстрых шага в сторону от кровати и встал спиной к ней, скрестив руки на груди. Джоан подождала, но он молчал. – Это правда? – спросила она тихо. – Я не сержусь. По крайней мере, мне так кажется. Хотя, наверно, и следовало бы. Вы ведь тогда спорили именно из-за меня, верно? Из-за свадьбы? На самом деле он не хотел жениться, да?

Наступившая тишина показалась долгой и звенящей.

– Нет, он хотел. И собирался назначить дату. Он женился бы на тебе много лет назад, если бы я дал согласие. Он любит тебя, можешь не сомневаться. Так же, как я. Он обещал стать тебе хорошим мужем, но как… как я мог позволить ему втянуть тебя во все это? Ведь ты ничего не знала и была как слепая!

– Это ты позволил мне слепо с ним обручиться! Ты позволил влюбиться в него! – вскричала она, сама удивившись внезапному приступу душевной боли. Джоан поняла: дело не в злости, которой не было, а в том, что ее предали. Это было невыносимо. Слезы подступили к глазам, а затем хлынули ручьем. – Ты позволил мне тратить лучшие годы жизни на любовь к этому человеку!

– Я хотел тебе все рассказать. Клянусь, я собирался все тебе открыть… Я просто…

Даниэль опустил голову так низко, что подбородок коснулся его груди. Потом он обернулся, но не мог смотреть ей в глаза. Его лицо искажала болезненная гримаса.

– Когда? Когда ты собирался мне все рассказать?

– Скоро! Я бы не позволил тебе выйти за него замуж. Нет, не позволил. Рори сказал, что это единственная возможность, лучшая из всех, но это не так. Он говорил, это сработало для наших мамы с папой, так что может сработать и для нас, понимаешь? Но он хотел использовать тебя, ничего не объяснив, а я… не перевариваю подобные вещи. Ты присматривала за мной, когда я был малышом, была такой ласковой, и я тебя очень люблю…

– И ты любишь его? – спросила она.

Это было так необычно, настоящий клубок, который невозможно распутать, и Джоан понятия не имела, каково в нем ее место. Даниэль нахмурился. Его фигура пришла в странное движение, словно он хотел убежать, но его пригвоздили к стене огромной булавкой.

– Да. И уже давно. Это очень… трудно. Это невероятно сложно для таких, как мы. Ты понимаешь это, милая Джоан?

– Я ничего не понимаю, – сказала она, покачав головой. – Это единственное, в чем я уверена. Знаю ли… знаю ли я тебя, Дэн? Знаю ли Рори? У меня такое чувство, будто у меня земля ушла из-под ног.

– Конечно ты меня знаешь! – произнес Даниэль, поднимая голову. Он вернулся к кровати и снова сел, взяв сестру за руки. – Посмотри на меня. Разве я стал другим человеком? Разве я все еще не твой брат?

Он выглядел напуганным, отчаявшимся, и Джоан больше не могла этого выносить.

– Конечно ты мой брат, – пробормотала она сквозь слезы. – Разумеется, это по-прежнему так!

Они долго стояли обнявшись, пока глаза Джоан не высохли и Даниэля не перестала бить нервная дрожь. Он отпустил сестру, вытащил из своего рукава манжету и вытер ею мокрые щеки девушки.

– Когда ты плачешь, то становишься некрасивой, – сказал он, и она рассмеялась:

– Как любезно с твоей стороны обратить на это мое внимание!

– Мы все исправим, милая Джоан. Я обещаю. Нам просто нужно собраться в Маскате или где-то еще и решить все наши проблемы. Поверь, тогда не останется ни секретов, ни притворства. По крайней мере, между нами троими. Все будет хорошо, правда?

Было очевидно, что он ищет поддержки, однако Джоан еще не знала, какой ответ ему дать. Она понимала одно: грядут перемены. К тому же у нее имелись свои секреты.

– Я помахала тебе с вершины горы, – спокойно сказала она, меняя тему разговора.

– Что? Ты поднималась на плато? – спросил он недоверчиво.

Джоан кивнула.

– Когда все закончится, я тебе об этом расскажу. Но сейчас не могу, я поклялась.

– Поклялась кому? – переспросил он, но Джоан только виновато на него поглядела. – Смотри, если ты что-то знаешь, Джоан… Ты должна рассказать. Вчера я потерял троих ребят в этом чертовом вади. Нас бы перестреляли там всех, если бы ты не послала Эллиота нам на подмогу. Но и из его отряда не все вернулись. Ситуация по-прежнему… ну очень плохая. Поэтому, пожалуйста, если ты знаешь что-нибудь еще, скажи мне сейчас.

– Кто не вернулся? Что значит «плохая»?

Даниэль отвел взгляд, прижав к переносице пальцы. Он явно не знал, насколько откровенным может быть.

– После того как сасовцы оттеснили стрелявших в нас снайперов, они нашли расщелину, новый путь на плато, который мы так долго искали. Эллиот взял нескольких своих людей и отправился на разведку. Они… в общем, с тех пор о них не поступало никаких вестей.

– Что?

Джоан похолодела.

– Когда время возвращения пропавшей группы вышло, их товарищи отправились на поиски на тот случай, если они попали в беду. Но никого не нашли. Ни тел, ничего. Только пара снайперов сделала предупредительные выстрелы, перекрывая проход по расщелине. Это очень странно, и это… в общем, в этом нет ничего хорошего.

– О нет! Ах, зачем он туда пошел? Я думала, он спасет тебя и спустится вниз! Дождь был настолько ужасен… и наводнение… Я думала, вы все спуститесь вниз вместе!

– Джоан, что ты знаешь? – Даниэль схватил ее за плечи и тряхнул. – Ты должна мне сказать. Это серьезно.

– Ничего! – Мысли Джоан бешено проносились у нее в голове. – Если… если в расщелине нет их следов, то я не знаю, где они могут быть. Мне жаль. Мне так жаль!

Даниэль стоял и смотрел на сестру долгим взглядом. На лице его было написано замешательство. Снаружи послышался рев автомобильного двигателя и раздались звуки бегущих ног. Даниэль выглянул, щурясь от солнечных лучей.

– Что происходит? – спросила Джоан, вставая с койки.

Даниэль опустил входное полотнище.

– Не знаю. Нужно пойти выяснить. Полковник посылает тебя обратно в Маскат. Собственно, я затем и пришел, чтобы это сказать. Туда скоро вылетает самолет, на нем ты и отправишься. Не знаю, в чем ты замешана, милая Джоан, – покачал головой он, – но у меня нет оснований тебе не верить, если ты говоришь, что не можешь нам помочь.

– Ты не пойдешь больше в горы, правда? – проговорила Джоан испуганно.

– Наверное, пойду. В отличие от тебя, я иду туда, куда мне велят, – ответил Даниэль, невесело улыбаясь. – Так заведено в армии.

– Нас не должно здесь быть. Англичан, я имею в виду. Это не наша война.

– Ну, даже если и так, это вряд ли относится к делу. Не мне подвергать сомнению вопросы государственной политики, и я осмелюсь предположить, что правительство осведомлено о здешней ситуации лучше, чем ты. Оставайся здесь. Если я узнаю что-нибудь, то приду и скажу тебе. Мы еще поговорим, когда все закончится. Мы все уладим.

Он поцеловал сестру в щеку, сжал ее руку, а затем повернулся, чтобы уйти.

– Подожди! – крикнула Джоан, хватая брата за рукав. Она не могла отпустить его так скоро, чтобы он снова полез прямо в руки к врагу. Она крепко зажмурила глаза, пытаясь разобраться в мешанине своих мыслей, и в итоге решила, что должна сделать все возможное для спасения брата. – Подожди… Там был Салим бен-Шахин. В верхней части расщелины.

– Человек, который сбежал из Джалали? – удивился Даниэль, и Джоан кивнула. – Как ты ухитрилась об этом узнать?

Он посмотрел на нее хмуро, но на этот раз она только покачала головой.

– Он ждал их там с группой из шести человек. Возможно, они взяли Чарли и остальных в плен.

– Зачем им это понадобилось?

– Не знаю. Клянусь, Дэн, я этого не знаю! Я больше ничего не знаю! – Лицо Даниэля приняло такое суровое, сердитое и недоверчивое выражение, что это показалось ей обидным, как пощечина. – Разве я стала теперь другим человеком, Дэн? Разве я все еще не твоя сестра? – спросила она.

– Ты все еще моя сестра, – сказал он тихо. – Но думаю, ты вполне могла стать другим человеком.

Джоан ждала, что Даниэль вернется, но миновало полчаса, потом прошел час, и девушка стала беспокоиться. Она хотела увидеть его прежде, чем улетит, и полагала, что ее снова позовут к полковнику Сингеру, но, когда вышла из палатки на солнечный свет, увидела, что в лагере совсем мало солдат. Он казался покинутым. Она пошла в столовую, в которой сидело несколько человек, и поспешила ретироваться под их любопытными взглядами. Джоан не увидела ни одного знакомого и ни одного англичанина, к которому могла бы обратиться с расспросами. Когда она снова вернулась в палатку, ее там ждал тощий солдат-белудж. Он широко улыбнулся, показав ряд испорченных зубов.

– Хорошо! – объявил он, быстро кивая. – Вы пришли. Теперь пожалуйте в самолет.

– Подождите, а где все? Мне нужно поговорить с полковником Сингером, – запротестовала Джоан.

Но молодой человек лишь опять кивнул.

– Пожалуйте в самолет, – повторил он, и у Джоан не было иного выбора, кроме как последовать за ним.

Когда Джоан везли из лагеря к взлетно-посадочной полосе, девушка повсюду высматривала Даниэля, но нигде его не заметила. Поднимаясь в самолет, она продолжала вертеть головой, чувствуя себя маленькой, ненужной, отвергнутой. Джоан села и пристегнула ремень безопасности с ощущением, будто пнула камень и это привело к сходу лавины. Теперь оставалось лишь ждать, чтобы выяснить, насколько разрушительными окажутся последствия. Самолет взмыл в воздух, но Джоан продолжала смотреть в иллюминатор, как будто могла прочитать что-то на земле, уходящей вниз. Салим захватил Чарли Эллиота и его людей в плен, в этом она не сомневалась. Но она понятия не имела, что станет делать каждый из них дальше. И сколько Джоан ни старалась, она не могла себе представить, как они оба смогут выйти живыми из этой схватки.

Рори ждал ее в Бейт-аль-Фаладже. Джоан заметила его сквозь облака коричневой пыли, когда самолет катился по взлетной полосе. Молодой человек стоял поодаль, и его волосы развевались на ветру. Сердце Джоан сжалось, и ей захотелось унестись куда-нибудь далеко. Он дернулся, увидев ее, встал прямее и с нетерпением помахал, но потом нахмурился и опустил руку. Джоан улыбнулась. Он понятия не имел, как вести себя с ней и как реагировать на встречу, впрочем, как и она.

Это и объясняло, почему он приехал на военную базу, и к тому же один, – так они могли выяснить отношения без посторонних. Они коротко обнялись, крепко сжав друг друга. Знакомый запах и тепло его тела отозвались болью. Это была легкая грусть, память ушедшего чувства. Джоан поняла, что между ними все изменилось, еще до того, как она сказала хоть слово. Под глазами Рори появились темные круги. От него исходил запах немытого тела, и его лицо выглядело обрюзгшим, менее оживленным, чем раньше. Рори поцеловал ее в лоб и взял за руку.

– Я так отчаянно беспокоился о тебе, Джоан, – сказал он.

– Прости. Я этого не хотела.

– Не буду спрашивать, где ты была. Или с кем. Главное, что ты благополучно вернулась.

– Я видела Дэна. Он в безопасности… по крайней мере, в данный момент.

– Хорошо, я рад.

Рори сглотнул, и Джоан стала ждать, когда на нее накатят боль и возмущение, вызванные его предательством. Но если они и мучили ее когда-то, то, похоже, успели пройти. Она освободилась от них. Их смёл горный ветер на плато, или смыли чистые воды фаладжа в Мисфате, или успокоил мерный ритм шагов при восхождении на древние скалы Джебель-Ахдара. У Рори не было такой возможности избавиться от того, что его терзало. Джоан не могла угадать его мысли, но видела, что он страдает. Она сжала его руку.

– Все будет хорошо, Рори, – мягко произнесла она, и он недоуменно скосил на нее глаза, как будто увидев то, чего не ожидал.

Джоан повернулась, чтобы взглянуть на спящие громады гор, снова далеких, снова туманных, снова недосягаемых. Но она все еще чувствовала их у себя под ногами, все еще видела даль с верхнего плато. Они молча прошли к машине и проехали на ней шесть километров по грунтовой дороге, отделяющей Матрах от Маската. Море, блестевшее рядом, было нефритово-серебряным. Джоан посмотрела на свое обручальное кольцо. В оправу попала грязь, из-за которой топаз и крошечные бриллианты потускнели. Она потерла кольцо о блузку, чтобы оно засияло, а потом сняла с пальца и протянула Рори. На загорелой грязной коже остался бледный след. Рори открыл рот, принимая перстень, словно собирался что-то сказать, но в конце концов только сжал его в руке и сидел молча. Невыплаканные слезы блестели в его глазах.

– Все будет хорошо, – снова проговорила Джоан.

– Откуда ты знаешь? – спросил Рори и нервно втянул воздух.

Он покачал головой и выглянул в окно, сгорбленный, жалкий.

– Ты найдешь выход, – сказала она.

Вдруг ей вспомнилось замечание, сделанное Даниэлем. Затерявшееся в водовороте их разговора, оно вдруг всплыло на поверхность. Это сработало для наших мамы с папой. Джоан испытала шок, осознав значение этих слов. Он походил на толчок, на легкий пинок под зад.

Когда она вернулась в представительство, Роберт стиснул ее в объятиях и держал, пока она не стала задыхаться, после чего грустно и недоверчиво покачал головой.

– Ради всего святого, объясни мне, Джоан, что это было? – проговорил он.

– Прекрати расспросы. Лучше посмотри на бедную девочку! – воскликнула Мэриан, появляясь рядом с Джоан и беря ее за руку. – Ей нужно принять ванну, выпить чая и немного отдохнуть. Ты можешь допросить ее позже, – добавила она твердо.

– Спасибо, – тихо сказала Джоан, когда они пошли наверх.

Мэриан поджала губы.

– Тебе предстоит многое объяснить. Вот я и подумала, что будет лучше, если ты соберешься с мыслями.

– Кажется, я вызвала тут небольшой переполох?

– Это мягко сказано. Маленький совет: не пытайся обратить все в шутку. Роберт еще не готов над всем этим посмеяться.

– Конечно. Поверьте, я тоже.

Перед дверью в комнату Джоан Мэриан взяла девушку за плечи и поцеловала в щеку.

– И что, такие радикальные меры были действительно необходимы? Исчезновение, я имею в виду? Мой муженек приложил невероятные усилия, наводя тень на плетень, чтобы вéсти о твоих проделках попали только в английские уши. Ему самому грозили большие неприятности. – Она вздохнула. – Не бери в голову. Главное, ты вернулась и, надеюсь, добилась, чего хотела.

– Так и есть, Мэриан, – призналась Джоан, только теперь поняв, насколько это справедливо. – Так и есть.

Затем она вспомнила о Чарли Эллиоте и Салиме, о враждебности Билала, об убитых в вади солдатах, и убежденность в собственной невиновности поколебалась. Перспектива, что Чарли никогда не вернется, разверзлась перед ней, словно пропасть, куда она могла полететь без надежды когда-либо выбраться.

Джоан принимала ванну долго. В теплой воде она разомлела, не в силах сопротивляться охватившей ее усталости, и задремала. Казалось, целая жизнь миновала с тех пор, как она отправилась за ворота Маската на встречу с Салимом. Как будто прошли годы, а не считаные недели. Когда она вышла из ванной, то обнаружила в комнате поднос с чаем. Правда, чай успел остыть, но она все равно его выпила, съев три кусочка медового торта. Одевшись, она отправилась на поиски Роберта в офис. Он поднял глаза и нахмурился, когда Джоан села на стул перед ним, но гнева в его лице она не увидела. В нем были разочарование, облегчение и глубокая усталость. Он выглядел как лев, слишком большой для своего кресла и письменного стола. Перо в его руке казалось маленьким, и сидел он сгорбившись, кособоко, утратив соразмерность с миром.

– Мне жаль, что я доставила такие неприятности, дядя Бобби, – проговорила она искренне.

– Охотно верю, Джоан. – Он сделал медленный вдох. – Слава богу, мне удалось скрыть твое исчезновение от губернатора Шахаба. Но я не понимаю, зачем ты убежала… Зачем тебе это понадобилось? И где ты была?

– Я поднималась в горы.

– В горы… Нет, этого не может быть. Неужели ты имеешь в виду… Джебель-Ахдар?

– Да. Я побывала на плато. Я жила в деревне под названием Мисфат-аль-Абрин… – Джоан замолчала, задумавшись. Она решила ответить на все вопросы максимально полно и честно. Она не боялась его, она ему доверяла. – Сначала это было замечательно. Спокойно.

– Спокойно? – недоверчиво повторил Роберт. – Если тебе так хотелось спокойствия, то почему ты не убежала в Уэльс? – Он встал и подошел к окну, сцепив руки за спиной. Джоан ждала, о чем он спросит теперь. – Возможно… – произнес он мягко. – Есть вещи, о которых мне бы не хотелось спрашивать. Вещи, о которых мне было бы лучше не знать. – Он обернулся и бросил проницательный взгляд на ее руки. – Кстати, ты не надела обручального кольца.

– Ты прав. Помолвка разорвана.

– Жаль. Но не могу сказать, что удивлен.

Роберт долгое время молчал. Джоан хотелось рассказать ему о Чарли Эллиоте, а кстати узнать, нет ли о нем новостей, хотя она понятия не имела, сообщают ли подобные вещи Роберту. Она прикусила язык, оставив вопрос при себе, и стала с нетерпением ждать, что скажет Роберт, который продолжал смотреть в окно, стоя спиной к ней.

– Знаешь, твой отец тоже когда-то сбежал, – сказал он наконец.

– Когда? Я ничего об этом не знаю.

– Когда нам было одиннадцать. Мы договорились удрать из школы в полночь. Это была идея Дэвида. Понимаешь, над ним издевались другие мальчишки. Он всегда был очень опрятным, живым, веселым. Так уж выходит, что такие всегда привлекают внимание менее счастливых, менее добрых. Люди завистливые существа. Я понятия не имел, куда мы отправимся. Дэвид сказал, у него все предусмотрено. Мы пробрались ночью на кухню, где украли печенье и два апельсина. Дэвид спрятал их в наволочку.

Роберт повернулся, улыбаясь воспоминаниям о прошлом, а затем подошел и встал рядом с ней.

– Чем все закончилось?

– Я проспал. Слишком крепко заснул в ночь побега, и твоему отцу не удалось меня растолкать. В спальне было холодно, и шел дождь. Было слышно, как капли барабанят в окно. Я не захотел просыпаться. Было так тепло, уютно под одеялом, что я не сдвинулся с места, хотя знал, как сильно его разочарую. Но твой отец все равно удрал. В одиночку. Его нашли на следующее утро. Мокрый и дрожащий, он сидел на скамейке на железнодорожном вокзале: его карманных денег не хватило на билет. – Роберт снова улыбнулся. – Но черт возьми, это был поступок – наплевать вот так на теплую и удобную постель. И он тут же простил меня за то, что я его подвел. «В следующий раз, – сказал он мне, когда директор школы отделал его так, что он едва мог присесть, – в следующий раз я поеду на автобусе».

Джоан задумалась на мгновение, представив себе отца, сидящего на вокзальной скамейке, но непобежденного. Ей никогда не надоедало слушать истории о нем.

– Я думала, детство папы было безоблачным, – заметила она. – Он всегда так говорил и копил деньги, желая отправить Дэна в школу, где учился, хотя на самом деле не мог себе этого позволить. – Она поняла, что, воображая отца мальчиком, представляла себе Даниэля, такого же тощего, такого же искателя приключений. – Дэн, знаете, тоже был такой, – сказала она. – Вечно где-то ошивался, занимаясь не тем, чем надо. В общем, искал себе приключений.

– Я рассказал тебе эту историю потому, что именно ты напоминаешь мне Дэвида, Джоан, – произнес Роберт. – Если бы он был здесь, то захотел бы услышать обо всем, что ты видела и делала. Но это очень серьезно. – Он покачал головой. – Ты подвергла себя большой опасности. И доставила людям, которые тебя любят, очень много беспокойства. Твой поступок мог спровоцировать международный скандал. Слава Господу, нам удалось сохранить все в тайне. Сингер на этот раз занял мягкую позицию, так как твое вмешательство помогло спасти его людей в вади. Твой отец никогда не держал ни на кого зла, и, похоже, я из того же теста. Во всяком случае, когда дело касается тебя и твоего брата. – Он похлопал ее по плечу своей тяжелой ручищей, улыбнулся, а затем вернулся к своему креслу. – Но вам придется уехать домой. Тебе и Рори. Так скоро, как это возможно. Вы должны понять.

– Да, – сказала Джоан, и ее горло сжалось, когда она выдавливала из себя это слово. – Да, я понимаю.

– А в том, что случилось между вами, молодые люди, вы разберетесь сами. Надеюсь, вам это удастся. Я верю в тебя, моя дорогая девочка. Но бегство – не решение проблемы. Оно дает время подумать, и ничего больше.

– Да. Именно время – вот что мне было необходимо, это правда. Время, чтобы понять: я могу стать другой. Не прежней Джоан. Мне нужно было в этом удостовериться.

Она посмотрела на Роберта, отчаянно желая увидеть какой-нибудь знак, что он понял ее. Он снова улыбнулся и слегка покачал головой:

– Бедная девочка… Послушай меня. В прежней Джоан не было ничего плохого, и ты до сих пор она и есть. Возможно, теперь ты просто узнала себя с другой стороны, но и это лишь к лучшему.

– Спасибо, дядя Бобби.

– Ты останешься здесь, в Маскате, до самого отъезда. Это моя просьба. Если захочешь выйти за городские ворота, дай мне знать, я на этом настаиваю.

– Хорошо. Обещаю.

– Тогда иди отдыхать, и больше не будем к этому возвращаться.

Джоан хотела было отправиться на поиски Рори, но не могла решить, что ему скажет. Он, конечно, не нуждался в том, чтобы она растолковала ему причины разрыва помолвки. И ему явно не хотелось докапываться, как она узнала правду. Большой палец левой руки снова и снова нащупывал бороздку, оставленную кольцом его бабушки, которое она носила последние два года. Мягкость вновь обнажившейся кожи таила странное очарование. Она подумала о доме: о матери и о том, каким пустым он казался теперь без Даниэля и без отца. Она думала о работе в музее Бедфорда, о которой мечтала раньше, и о том, какой малозначительной та виделась ей сейчас.

Джоан попыталась мыслить непредвзято и сохранять объективность, но от этого на нее навалилась идущая откуда-то изнутри невероятная усталость, которой она никогда не ощущала раньше. Осознав, что понятия не имеет, какой теперь день, девушка заглянула в один из пустых офисов и нашла там календарь. Было двадцать второе декабря. Так или иначе, Олив Сибрук предстояло встретить Рождество без Джоан и Рори. Джоан прошла в свою комнату, чтобы прилечь и заснуть, но в голове теснилось чересчур много мыслей. В основном это были страхи и сомнения, касающиеся Даниэля, Чарли и Салима. Они не давали ей спать всю ночь, и она забылась сном только к утру.

– Мы пробовали тебя разбудить, но не очень старались, – заметил Рори, когда она опоздала к завтраку. – Решили, лучше дать тебе отдохнуть после всего, что ты пережила.

– Спасибо. Я чувствую себя гораздо лучше, – ответила Джоан, думая о том, что Рори даже не может себе представить, что она пережила. Но потом она поняла, что обратное тоже верно, заметив, как сгорблены его плечи и как он отводит в сторону глаза. Цветущие олеандры в кадках покачивали на ветру розовыми цветами. – Были какие-то вести от мамы, пока… я отсутствовала? – спросила она.

Рори кивнул:

– Мы не сказали ей, что ты сбежала. Решили подождать, пока у нас не появятся более определенные сведения, поэтому она не слишком сильно беспокоилась.

– Ах, как хорошо, молодец! Слава богу. Я рада.

Джоан выдохнула и поняла, что сидит, крепко сжав руки в кулаки, после чего распрямила пальцы.

– А вообще ты думала о ней хоть чуточку? – спросил он враждебным тоном.

Джоан пристально посмотрела на него:

– Рори, прошу, не…

– Джоан, будь добра, передай, пожалуйста, масло, – прервала ее Мэриан. Джоан проглотила свое гневное замечание. – Спасибо, – поблагодарила Мэриан. Она намазала маслом тост и передала его Джоан. – Вот, ешь. Ты ужасно похудела за время отсутствия. Вам двоим явно есть о чем побеседовать, так что я вас оставлю. Но, как говорила моя старая няня, чем меньше сказано, тем легче потом мириться.

Мэриан встала, повязав на груди рукава своего белого свитера. В утреннем воздухе появилась прохлада, и небо стало непривычно белесым.

Когда Мэриан ушла, Джоан принялась доедать в тишине тост, а Рори уставился на стол, крепко сжав зубы.

– Пожалуй, мы оба совершили вещи, из-за которых вправе сердиться друг на друга, если не возьмем себя в руки, – проговорила она осторожно. – Вероятно, я плохо вела себя в последнее время и не очень заботилась о чувствах близких. Но если ты обратишь взгляд на себя, я уверена, ты убедишься: и тебя есть за что отругать. Так что, возможно, нам лучше не воевать. Этого делать не стоит. Тебе не кажется, Рори? – Она ждала, но Рори ответил не сразу.

Ветер поднимал края скатерти и шевелил кудри у него на лбу.

– Твоя мама прислала письмо. Оно пришло вскоре после того, как ты пропала. Ты не получила работу в музее.

– Вот как, – откликнулась Джоан. – А что еще она пишет? Она здорова?

Рори посмотрел на нее:

– Разве ты не расстроена? Я думал, работа для тебя – вопрос жизни и смерти?

– Раньше так и было. Да, пожалуй что так. – Она подумала над своими словами. – Но теперь это уже не кажется мне столь важным.

– Тебе нужно на что-то жить, и я не знаю, что ты станешь делать без финансовой поддержки со стороны мужа, – проговорил Рори холодно. – Или ты планируешь навсегда остаться при матери?

– О, пожалуйста, остановись, Рори. Ты ведешь себя как ребенок.

– А ты… ты ведешь себя как… как… – Он резко вскочил, чиркнув ножками кресла по плиткам пола. – Как кто-то, я даже не знаю, кто!

Выкрикнув это, он гордо удалился, и Джоан посмотрела ему вслед, удивляясь собственному спокойствию.

Она смотрела на Джалали и думала о том, что произошло бы, не согласись она на просьбу Мод и не пойди к Салиму. Он бы тогда не сбежал, и она не попала бы в горы. Чарли Эллиот не пропал бы без вести, а Даниэль, скорее всего, утонул бы в вади. С момента принятия этого решения произошло много событий, хороших и плохих, и Джоан не могла раскаиваться в содеянном. Но, сидя в одиночестве на галерее, она чувствовала, как далека от Салима, как далека от Чарли, от Даниэля и Рори. Она не помнила, когда в последний раз ощущала себя такой одинокой, и, хотя это чувство не было однозначно плохим или пугающим, она знала, что не выдержит так долго. Впервые с момента возвращения она вспомнила о Мод. Салим не мог вернуться в Маскат, так что Мод не имела никаких шансов увидеть его снова. Джоан представила себе миниатюрную старую женщину, доживающую свой век в неопрятной комнатке наверху старого дома в компании Абдуллы. Итак, что же Мод Викери? Джоан подумала о тщательности, с которой та организовала побег Салима, и о ее холодности после того, как миссия Джоан была завершена. Обо всем, что узнала о Салиме во время их путешествия на Джебель-Ахдар, и о том, с какой быстротой и легкостью новости и сообщения передаются в горах. Только теперь, когда ее мысли прояснились, она поняла, что ей нужно делать. Она подумала о Чарли, находящемся в плену у Салима, и ее сердце забилось быстрее. Встав, Джоан оставила записку Роберту, в которой говорилось, что она собирается навестить Мод, и отправилась прямо к ней.

Абдулла улыбнулся, впуская ее.

– Вы вернулись, мэм-сагиб, – сказал он. – Госпожа думала, вы захотите остаться в горах и стать женой Салима.

– У меня не было таких планов, – возразила Джоан с опаской, но тоже улыбаясь. – Хотя, пожалуй, это была бы вовсе не такая плохая жизнь. После войны, разумеется.

– Мы не ожидали снова увидеть вас здесь, – проговорил старик, когда Джоан направилась к лестнице, и она не могла сказать точно, что он имел в виду.

Кресло Мод было придвинуто к столу, за которым она что-то писала, склонившись над исчерканным листом. Оловянное кольцо с синим камнем, которое раньше всегда хранилось в карандашном лотке, теперь лежало на бумаге рядом с ее рукой.

– Здравствуйте, мисс Викери, – поздоровалась Джоан, медленно подойдя к хозяйке.

Салюки мирно сопели во сне.

Мод поджала губы и закончила предложение, прежде чем отложить ручку и поднять глаза на гостью. Потом она моргнула несколько раз, пытаясь лучше сфокусировать взгляд.

– Джоан! И снова в Маскате? А я было решила, что вы исчезнете в горах или в пустыне и никогда не вернетесь. Бог видит, я бы так и поступила, если б могла.

– Я подумывала об этом.

– Куда он вас отвез? В Тануф? В Аль-Фарах?

– В Мисфат-аль-Абрин.

– Ага! – Мод откинулась в кресле, сплетя пальцы рук, лежащих на коленях. – Счастливица. Разве это не самое прекрасное место, которое вы когда-либо видели? И, побывав там, вы все же решили вернуться? – Она покачала головой, как будто была разочарована.

Джоан пристально посмотрела на нее.

– Кое-что произошло, – сказала она, и по наступившей паузе поняла: мало каким событиям в горах удается ускользнуть от внимания Мод.

Наконец хозяйка пренебрежительно проворчала:

– Ну и ладно. Вам вообще нечего было делать на Джебель-Ахдаре. То, что там происходит, вас не касается. Я очень рассердилась на Салима, когда узнала, что он сделал.

Джоан глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

– Салим… Салим ведь ваш сын, разве не так, мисс Викери? – Когда он мылся в фаладже в Тануфе, она заметила белизну его кожи и поняла, что смуглость лица и рук, которую она считала врожденной, была простым загаром. – Он рассказал мне, что в Тануфе есть обычай брать имя матери вместо отчества. Шахин – это имя, которое дали вам бедуины, когда вы пересекали пустыню. Не так ли? Салим бен-Шахин ваш сын.

Мод смотрела на Джоан не мигая. Если она и испытывала какие-то чувства в связи с догадкой Джоан, она не подумала их обнаружить.

– Ну и что из этого? – спросила наконец она.

– Почему было просто не рассказать мне? К чему было лгать и напускать тумана? – спросила девушка, но Мод не ответила. – Наверное… наверное, это из-за того, что вам не разрешили бы остаться в Маскате, окажись ваши родственные отношения с таким человеком известны? Салюки… Когда мы впервые встретились, вы сказали, что их вам подарил бен-Химьяр. Сулейман бен-Химьяр, владыка Зеленой Горы. Один из тех, кто сейчас ведет борьбу против султана. Тануф был его родной деревней.

– Что из этого, мисс Сибрук?

– Вы заставили меня поверить, что водите дружбу с султаном, как и с его предшественниками. Но все это время вы поддерживали повстанцев. Посылали им деньги. И ваш сын является одним из их ключевых командиров.

– Я не имею того влияния, которое вы мне, похоже, приписываете, Джоан. Особенно в областях, до которых вам нет никакого дела. Вот и не суйте свой нос.

– Нет, теперь это мое дело, мисс Викери. Я решила сделать его моим, когда Салим взял в заложники людей, которых я случайно отправила прямо к нему в руки.

– Вы это сделали? В самом деле? – Мод наклонилась вперед, и ее кресло скрипнуло. – Неудивительно, что вы так разволновались. Ну да вас этот вопрос уже не касается. Выкиньте его из головы, ясно? Возвращайтесь к прежней жизни. К тому же у вас на носу свадьба, вот и займитесь ею.

Джоан словно ударило током. Она разозлилась и не нашлась что сказать в ответ. Девушка так и стояла, словно онемев, когда вошел Абдулла, неся поднос с чаем, и, поставив его на сундук, остался, глядя на Мод, хотя прежде всегда сразу уходил.

– Она нам не враг, – сказал он тихо.

Мод взглянула на него, и он повернулся, чтобы уйти.

Не дожидаясь, пока ее пригласят, и желая показать, что не уйдет просто так, Джоан села в ближайшее кресло.

– Мой слуга совсем размяк на старости лет, – пробормотала Мод.

– Возможно, он помнит, что я посетила его сына в Джалали и помогла ему бежать, – заметила Джоан.

– Его сын? Вы думаете, что Абдулла отец Салима? Нет, дорогое дитя. Он раб. Возможно, также мой друг, но не больше того. Между нами ничего никогда не было.

– О, я подумала…

– Я знаю, о чем вы подумали. Разливайте чай. Остальные скоро подойдут.

– Что вы хотели этим сказать, мисс Викери? Какие «остальные»?

– Узнаете, раз вы намерены остаться. И поскольку вы здесь, – проговорила она, откидываясь на спинку стула с блуждающей улыбкой, – поведайте мне, что видели. К сожалению, сама я уже не могу отправиться туда. Так что расскажите, как все было.

– Мисс Викери, пожалуйста… Если вы в силах помочь капитану Эллиоту и его товарищам, вы, надеюсь, сделаете это? Может, вы попросите освободить их?

– Попросить отпустить этого молодого дуралея? Не говорите глупостей. Он получил по заслугам. Это входит в мои планы.

– Тогда каковы ваши планы, мисс Викери?

Сердце Джоан тревожно забилось. Она сидела на краю стула, охваченная чувством, название которому не могла подобрать. Старая женщина ждала, поигрывая пальцами.

– Чай и возможность рассказать о своих путешествиях. Вот все, что я могу предложить вам в данный момент, Джоан.

В тишине, красноречиво свидетельствующей о ее негодовании, Джоан сделала глоток, а затем начала, хоть и несколько натянуто, вкратце описывать места, в которых побывала. Но рассказ пробудил в ней воспоминания о чудесах заветного края, и повествование помимо ее воли стало более подробным. Она не утаила ничего из того, что видела и помнила, ничего из того, что делала. Женщины, с которыми она жила и работала бок о бок в Мисфате, тишина в деревне, вызванная уходом в ополчение всех молодых мужчин, бомба, упавшая рядом, пещера и, наконец, картина бесконечного мира, открывающаяся с плато, венец путешествия, – она рассказала обо всем.

– Значит, вы побывали на самом верху, на плато, – проговорила Мод после долгой паузы. Джоан кивнула.

– Я стала первой, – сказала она, чувствуя необычный трепет глубочайшего удовлетворения. – Еще никто с Запада не поднимался туда.

Мод пару секунд внимательно рассматривала ее.

– Это так, – согласилась наконец она. – И все же вы снова спустилась вниз и будете помалкивать о своем достижении, если, конечно, не желаете, чтобы разразился большой скандал.

– Когда мы впервые встретились, вы посоветовали мне стать первой, ибо остальное не имеет значения.

– Гм… Ну, иногда это ничего не значит в любом случае.

– Как вы можете так говорить? Я вам не верю. Это всегда будет значить для меня многое, даже если никто никогда об этом не услышит. И я вернулась вниз, потому что… Джоан замолчала, чтобы провести большим пальцем по оставшемуся после кольца рубчику, и покачала головой. – Потому что я, как оказалось, не такая, как вы.

– Ну, догадаться об этом было нетрудно. Но в чем, по-вашему, наше главное различие?

– Я не бесстрашная исследовательница. Это занятие рождает во мне чувство одиночества. Конечно, сказалось и то, что я не могла ни с кем разговаривать, но дело не только в этом. Я обнаружила, что не хочу обрубать все связи с домом, с семьей. Вы бы сказали, что я просто затосковала по Англии. – Джоан улыбнулась немного печально. – Я не могла бы остаться здесь навсегда и попытаться построить новую жизнь, такую странную и отличную от всего, что я знаю. Жизнь первопроходца.

Мод посмотрела на нее со странным выражением.

– Думаете, тоска по дому означает, что вы не можете быть путешественницей? – проговорила она тихо. Возникла пауза, во время которой Мод посмотрела на руку Джоан. – Вы сняли кольцо. Значит, никакой свадьбы больше не планируется?

– Да. С этим приключением покончено.

– Ну и хорошо. Рискну заметить, я с этим согласна.

Мод слегка вздохнула и откинулась на спинку кресла.

– Да, – грустно сказала Джоан. – Вы мне уже говорили, что брак – это оковы.

– Конечно. В особенности брак не с тем человеком, который вам нужен.

– А почему в ней обязательно должно быть либо одно, либо другое? В жизни, я имею в виду. Неужели нельзя выйти замуж и при этом не чувствовать себя в ловушке? И разве обязательно рвать связи со всем, что знаешь и любишь? Ведь есть золотая середина.

– Возможно, вам удастся ее найти, – резко проговорила Мод, и Джоан кивнула. – Мне это никогда не удавалось. Вы видели Тануф?

– Да, – ответила Джоан.

Когда она описывала призрачные руины деревни бен-Химьяра, из глаз Мод текли слезы.

– Там тоже был мой дом, и я никогда не смогу туда вернуться. Я жила там, когда Салим рос, и была счастлива, – прошептала она. – Короткое время, но счастлива. Салим, знаете ли, означает «чистый душой», «безупречный». И он был таким. И такой он до сих пор, несмотря ни на что. Мой сын.

Мод печально покачала головой.

– Он относился ко мне с уважением и добротой. Он хороший человек и… честный, – сказала Джоан, тщательно подбирая слова.

– Я это знаю и без вас, – отозвалась Мод, но ее слова прозвучали доброжелательно.

– Вы не думаете, что он хотел бы получить шанс проявить милосердие? Поступить по справедливости? Те сасовцы из отряда Чарли…

Ее слова прервал громкий стук в дверь. Мод встрепенулась, ее глаза заблестели.

– Кто это? – спросила Джоан.

– Наконец-то. Время пришло, – проговорила Мод. – Ее пальцы то сжимали подлокотники кресла, то отпускали их, пока она раскачивалась в кресле, одолеваемая волнением и трепетом.

– Время для чего? Кто пришел? – не понимала Джоан.

Девушка встала, когда на лестнице раздались громкие шаги, и с изумлением увидела, как в комнату вошли полковник Сингер, Роберт Гибсон и подполковник Берк-Бромли, командир отряда САС. На миг она, смутившись, решила, что они пришли за ней, и сделала шаг назад, борясь с желанием убежать.

– Господа, – произнесла Мод голосом, подрагивающим от волнения, – вы пришли чуточку раньше, чем я ожидала, но ничего страшного. Могу я предложить вам чая?

– Мисс Викери, сейчас не время для пустяков, – сказал Сингер серьезно.

– Значит, чая вы не хотите? – отозвалась Мод с невинным видом, и Джоан поняла, что пожилая леди развлекается.

Позади гостей в дверях появился Абдулла, высокий, осанистый и суровый.

– Я еще доберусь до сути всего происходящего, попомните мои слова, – продолжил Сингер. – Но мне представляется, что в данный момент время имеет первостепенное значение. На кону человеческие жизни.

– О да. Так и есть. И в особенности жизнь одного человека, – заявила Мод.

– Мисс Викери, что происходит? Что вы наделали? – спросила Джоан.

Трое мужчин, казалось, заметили ее только теперь, и она вздрогнула от их пристального внимания. Роберт нахмурился и скрестил на груди руки, после чего отвел взгляд в сторону.

– А вот и мисс Сибрук. Ну не удивительно ли, что я вижу здесь вас? – произнес полковник язвительно.

– На вашем месте я бы поджала хвост, Джоан. Эти парни не привыкли шутить. – сказала Мод, и Джоан почувствовала, как кровь прилила к голове, а щеки вспыхнули.

– Не знаю подробностей, но факты таковы, – продолжил полковник. – Капитан Эллиот и семь человек из его отряда были взяты в заложники боевиками на плато Джебель-Ахдар. Один из тех повстанцев – Салим бен-Шахин, недавно сбежавший из Джалали. Бен-Шахин прислал гонца, сообщая, что наши люди будут казнены завтра на закате, начиная с Эллиота, если он не узнает, что мы согласились на ваши требования. Как вы с ним связаны и какого черта здесь происходит, сейчас нет времени выяснять. Я должен выслушать вас. Итак, мисс Викери, я весь внимание.

В комнате наступила полная тишина. Даже собаки проснулись и перестали посапывать, уставившись на гостей. Джоан переводила взгляд с полковника Сингера на Мод и обратно. Мысли с бешеной скоростью проносились у нее в голове. Сперва она была озадачена, но потом ей вспомнились обед в представительстве, когда Мод повстречалась с Чарли, и враждебность, которую та проявила. Джоан припомнила все колкости, сказанные Мод о Натаниэле Эллиоте, и на девушку накатила волна страха. Они все смотрели на Мод, все ждали, что она скажет. Медленно и покачиваясь, пожилая леди пододвинулась к краю своего инвалидного кресла, а затем встала с него и выпрямилась во весь свой небольшой рост, стараясь не потерять равновесия. Инстинктивно Джоан подошла и взяла Мод под руку, чтобы не дать ей упасть.

– Я хочу, чтобы Натаниэля Эллиота привели сюда ко мне и он предстал перед моим лицом, – возвестила Мод высоким властным голосом.

– Вы хотите чего? – переспросил Роберт.

– Приезда Натаниэля Эллиота. Я полагаю, вы все о нем слышали? Знаменитого отца Чарльза Эллиота. Я требую, чтобы его привезли на самолете и привели в эту комнату, где он предстанет передо мной. Вот чего я хочу, и такова цена освобождения знакомых вам молодых людей. Я знаю, вы способны это сделать. Мне известно, что вы, вояки, можете доставить его сюда в двадцать четыре часа, если постараетесь. Джоан говорит, вам нужно, чтобы эта кампания прошла гладко, быстро и с минимальными потерями, – добавила она, и лицо Джоан снова зарделось. – Ну, если вы хотите получить шанс, чтобы так и было, я предлагаю вам приложить к этому усилия. И, как вы сами дали понять, жизнь младшего Эллиота того стоит.

Руб-эль-Хали, Оман, 1909 год, апрель

Прошло некоторое время, прежде чем Мод поверила, что это он. Но перед ней действительно был Натаниэль Эллиот, и она его нашла – у самого подножия дюн Урук-аль-Шайбы. Она думала, что сошла с ума, бредит от жажды и усталости. Думала, он мерещится ей. Она сидела рядом с ним в течение долгого времени, давая ему понемножечку пить, и размышляла о том, как близки они были к тому, чтобы предоставить незнакомцев воле судьбы. Она благодарила Бога, что убедила бедуинов пойти по их следу.

Мод держала руку Натаниэля, пока он спал, и следила, чтобы вода медленно сочилась в его умирающее тело, возвращая к жизни. Потом она задумалась о том, как он мог очутиться в пустыне. Предполагалось, что он в Бербере[149], в Британском Сомалиленде[150], в сотнях миль отсюда, на другом берегу Аденского залива. Именно туда она планировала послать письмо, которое сочиняла. Она смотрела в его лицо, с нетерпением ожидая, когда он очнется и все объяснит. В морщинки вокруг его глаз въелись мелкий песок и грязь, кожа на переносице потрескалась и шелушилась. Мод вылила немного драгоценной воды на тряпочку и обтерла ему лицо – так бережно, как могла. На Натаниэле были лохмотья рубашки с жестким воротником, какие носят лондонские модники. Сшитая из льняной материи в узкую серую полоску, та показалась Мод знакомой. Похоже, она видела ее раньше, в Англии. Могло почудиться, что какая-то могучая, всесильная рука забрала его оттуда и водворила в аравийские пески. Неудивительно, что он заблудился. Натаниэль спал очень долго, а затем, на закате, сел и дрожащим голосом, коверкая арабские слова, попросил дать ему еще воды.

Спокойно, с улыбкой Мод поправила его произношение, и он посмотрел на нее. Через несколько мгновений выражение его лица изменилось, и стало ясно, что он ее наконец узнал.

– Мод? Этого не может быть! – прохрипел он тихим осипшим голосом.

– Что ты имеешь в виду, говоря «этого не может быть»? Ты знал, где я! – отозвалась она. – А вот ты… Натан, как здесь очутился ты?

Мод коснулась его локтя, но Натаниэль молчал, так и не оправившись после шока. Потом он поднял руку и, взяв девушку за подбородок, принялся поворачивать ее лицо то в одну, то в другую сторону.

– Я не могу в это поверить, – пробормотал он. – Не могу… Ты так похожа на бедуинку. Твои глаза… одежда. Ни дать ни взять бедуинский мальчик! Но это ты… это ты.

– Да, это я. Теперь ты в безопасности. Мы близко от колодца и знаем туда дорогу. У нас есть вода и верблюжье мясо.

Натаниэль плотно зажмурил глаза. На его черных ресницах блеснула единственная слеза.

– Я полагал, мы уже мертвы. Думал, что я на том свете. Почувствовав, как вода льется мне в рот, я решил, что это мне грезится. Ведь я представлял себе столько разных вещей, которые могли бы нас спасти, но каждый раз они оказывались миражом, и мои надежды развеивались. О, это было невыносимо! Не исчезай, Мод. Не превращайся в галлюцинацию. Будь настоящей, Мод…

Он заснул, шепча ее имя. Тихо плача, она крепко держала его руку вблизи своего лица, так что пальцы Натаниэля, когда она их целовала, были солеными от ее слез. Халид держался поблизости и наблюдал. Его сын и Убайд развели огонь, чтобы приготовить ужин. Мод оставила спящего Натаниэля и подошла к Халиду.

Бедуин кивнул в сторону спасенных арабов:

– Эти двое из племени бани-китаб. Там все разбойники, я им не доверяю. Белый человек нанял их в Бурайми[151]. Они вышли оттуда три недели назад. Подрядились провести его через пустыню в Салалу. А ты его знаешь, Шахин? Кто он такой?

– Да, я его знаю. Все это… невероятно странно. Мы с ним знакомы с детства. Он путешественник, как и я. Но я не имела понятия, что он приедет сюда. Он мне никогда не говорил…

Мод нахмурилась. Впервые она поняла, как странно то, что ей ничего не известно о его планах.

– Значит, он твой брат или родственник?

– Нет, мы не родственники. – Только сказав это, она поняла, как неприлично в глазах бедуина то, что она сидит рядом с чужим мужчиной и держит его за руку. – Но мы вроде как из одной семьи. – Халид кивнул, когда она это сказала, и перевел взгляд на безжизненное тело Натаниэля. – Что будем делать? – спросила Мод.

– Пусть отдохнет до утра. Давай ему есть и пить понемножку. Затем отправимся к колодцу. Если на то будет воля Всевышнего, приедем туда до захода солнца. Там хорошее место, чтобы устроить недолгий привал. Есть деревья и пруд. Но мы не можем ждать слишком долго, если не хотим, чтобы наши запасы истощились до конца путешествия.

– Я поняла. Возможно, в оазисе нам встретятся люди, у которых мы сможем купить или выменять какую-нибудь снедь?

– На все воля Всевышнего, – согласился с нею Халид, приподняв брови. – Нам еще предстоит долгий и опасный путь. Нельзя отклоняться от маршрута, если хотим дойти до конца.

Он подкрепил свои слова долгим взглядом, отошел к костру и присел, наблюдая, как Камал варит кофе. Мод чувствовала его беспокойство. Лишние люди в отряде казались ему обузой, да и задержка не входила в его планы. Кроме того, она подозревала, что ее непонятные полуродственные отношения с Натаниэлем тоже ему не по душе. Какое-то время Мод наблюдала за Халидом, а затем вернулась к Натаниэлю, желая также немного отдохнуть. Ее не волновало, что думают о ней бедуины. Ее пьянило чувство радости оттого, что произошло чудо – Натаниэль был рядом с ней, был в безопасности.

Когда их разбудила ночная прохлада, трое спасенных выпили еще воды и поели предложенных им лепешек. Лепешки были подгоревшие и с песком, а финики, которые к ним прилагались, успели стать жесткими и сухими, но спасенные ели так, словно голодали весь год. В намерения Мод не входило учинять Натаниэлю суровый допрос, но какие-то ответы ей все-таки хотелось услышать.

– По долгу службы я ищу саранчу… Мое начальство наконец рассудило, что я должен разведать здесь места размножения огромных африканских стай. Я едва мог поверить в удачу и сразу решил, что направлюсь в Руб-эль-Хали и попытаюсь пересечь эту пустыню. Я не имел точных сведений, где ты находишься, на какое время запланировала свой переход и по какому маршруту. Только знал, что ты где-то на юге… Шансы нашей встречи были настолько малы, Мод. – Он покачал головой, и на его лице появилось смущенное выражение. – Если бы вы меня не нашли, я бы умер. Да, я был бы мертв.

– Тише, успокойся. Я тебя нашла, и ты жив, – проговорила Мод, и ее щеки зарделись от радости. На мгновение девушка задумалась. – Я не знала, что ты хотел пересечь Руб-эль-Хали. Я думала, это моя мечта, – сказала она.

– Послушай, Мод, какой исследователь не захотел бы отправиться в подобное путешествие? Но смотри… если б не ты, я бы совершил всего лишь еще одну неудачную попытку. Стал бы еще одним доблестно погибшим глупцом.

В его голосе звучали отчаяние и горькая ирония. Блики от пламени костра играли на его изможденном лице и отражались в глазах. Мод нежно ему улыбнулась.

– Лучше мертвый герой, чем живой червь, сказал бы отец.

– Но этот червь я, Мод. Разве не видишь? Раз я не стал мертвым героем, значит я червь.

Мод обратила внимание на худобу Натаниэля и едкий запах, исходящий от немытого тела. Краешек одного из передних зубов откололся, и рот выглядел щербатым. Губы были бледные и потрескавшиеся. Она вдруг задумалась о собственной внешности – Натаниэль сказал, что она похожа на бедуинского мальчика. Подведенные глаза, грязные, прилипшие к голове волосы. Одежда почти превратилась в лохмотья, а сама Мод пахла не лучше Натаниэля. Она привыкла быть невзрачной. Теперь же она поняла, что потеряла остатки женственности. По старой привычке она сжала губы, чтобы сделать их не такими бескровными, но те стали слишком сухими, и ей показалось, что они вот-вот рассыплются, как песок. Тогда она решила просто выкинуть из головы подобные пустяки. Натаниэль дал ясно понять, что как женщина она его не интересует. И если она больше не похожа на представительницу своего пола, то какое ей до этого дело. Они сидели молча, в то время как люди Мод обменивались новостями с уроженцами Бурайми.

– Когда мы выехали, нас было пятеро, – поведал Натаниэль. – Разбойники убили одного проводника и забрали половину бурдюков. Другого мы потеряли в дюнах. Эти проклятые дюны! Никто не может их пересечь! Но тебе, конечно, это удалось. Ведь правда, Мод? – спросил Натаниэль обреченно.

– Да, – проговорила она, и в ее голосе проскользнула искорка гордости. – Я это сделала. Но победа досталась тяжело. Это было самое трудное из всего, за что я когда-либо бралась, но Саид благополучно провел нас через барханы. Мы потеряли одного верблюда, и только. – Натаниэль медленно кивнул, глядя в огонь. Затем, не желая, чтобы он подумал, будто ее странствие прошло без происшествий, Мод рассказала Натаниэлю о потере Гаруна, о своей болезни и о смерти Маджида от рук разбойников. Она поведала ему о человеке, на которого набросилась, и о том, как он погиб. – Халид упоминал о водоеме у того колодца, к которому мы идем, – сказала она, помолчав. – Похоже, нас ждет настоящий оазис.

– Пруд? Так близко?

– Да, и я очень надеюсь, что это правда. Я мечтаю вымыться… Я так мечтаю отмыться! На мне все еще кровь того разбойника.

Ее передернуло. Натаниэль посмотрел на нее с удивлением:

– Ты потрясающая, Мод. То есть я знал это и раньше, но не подозревал, что до такой степени. Не многие мужчины смогли бы сделать то, на что решилась ты. Очень немногие. А про женщин я и не говорю.

– Не многие мужчины? Насколько я знаю, таких еще не нашлось. Во всяком случае, из европейцев.

– Да. Ты первая.

В голосе Натаниэля опять прозвучало отчаяние, и Мод улыбнулась:

– Мне еще предстоит добраться до Маската. Я проделала долгий путь, но еще не время считать цыплят.

– Но ты прошла самую сложную часть маршрута. Ты чудо, Мод Виллет Викери. Чудо. – Он поднял чашку с кофе, приветствуя ее. – А что за имя, которым тебя все время называют твои люди?

– Шахин, – ответила она смущенно. – Означает «сокол». А точнее, «сапсан». Понимаешь, я бросилась со скалы на разбойника, как делает эта птица.

Натаниэль кивнул и улыбнулся, впервые за все время.

– Это имя идеально подходит для тебя, Мод, – проговорил он.

Мод в ту ночь долго не могла уснуть. Она лежала на спине на благопристойном расстоянии от Натаниэля и глядела вверх, на звезды. Ее холодное лицо было влажным от росы. Сколько она ни думала, все равно выходило так, что ей не доводилось быть счастливей в своей жизни, чем теперь, когда она ловила краешком глаза мерное движение груди Натаниэля, которая то поднималась, то опускалась в такт его дыханию. Убаюкиваемая теплом, исходящим от тлеющих углей костра, она уснула, ощущая при каждом вдохе слабый запах дыма.

К утру трое спасенных почувствовали себя достаточно окрепшими, и на рассвете увеличившийся отряд двинулся в путь. Натаниэль и его люди ехали на верблюдах Мод из Южного Омана, поскольку было неясно, смогут ли их собратья из Батины дотянуть до воды. Дневной переход выдался долгим. Мод исподтишка поглядывала на Натаниэля, проверяя, крепко ли он сидит в седле, но тот лишь один раз покачнулся, словно собираясь упасть в обморок. В конце дня они перевалили через низкую дюну, и на горизонте показалась маленькая зеленая полоска, похожая на мазок кисти. Увидев ее, Саид удовлетворенно кивнул.

– Еще час, и мы будем там, – улыбнулась Мод ободряюще.

Натаниэль кивнул, не отрывая взгляда от далекой зелени, воплощавшей мечту о воде, которая становилась все ближе и ближе.

– Похоже, ты действительно искупаешься, Мод, – проговорил он.

В тот день бедуины были необычно молчаливы, никто не пел, не спорил и не рассказывал затейливых небылиц. Но тут повеял ветерок, легкий и игривый. Он нес неповторимый запах листьев, запах жизни. Они сразу почувствовали его. Фатих засмеялся и затянул длинную заливистую песню, которая сопровождала их на всем пути к колодцу.

Мод наконец смогла вымыться. Оазис не был земным раем, но после беспощадной сухости пустыни казался чудом. Вода источника изливалась в мелкий, окруженный зеленью пруд около тридцати футов в поперечнике, а затем вытекала по узкой канавке и исчезала в пятне потрескавшейся грязи. Вокруг кольцом росли финиковые пальмы и невысокие древовидные акации, позади которых простирались заросли колючего кустарника. Верблюды пили долго и шумно, а потом исчезли среди этого изобилия, где их ждало настоящее пиршество в виде жесткой листвы, которую они принялись поглощать с молчаливой обстоятельностью. Халид выпил немного воды, после чего начал наполнять ею бурдюки. Убайд, Фатих и Камал брызгались друг на друга и, разувшись, бегали у берега, шлепая по воде босыми ногами. Мод погрузилась в воду полностью одетая. Она чувствовала, как прохладные струи омывают лицо, журчат и щекочут в ушах. Потом девушка нырнула и находилась под поверхностью, пока хватало дыхания, пытаясь вспомнить, когда она в последний раз плавала. Вода теперь казалась такой редкой и странной стихией, что все связанное с ней улетучилось из памяти.

Она как могла соскребла песок и кровь со своих волос, кожи и одежды, а потом, напившись до отвала, вылезла, улыбаясь, на берег и принялась рассказывать своим людям о море близ южного побережья Англии, о реке Темзе, о водопадах в Уэльсе, об Озерном крае и о дожде, который льет и льет в течение целого года. Они слушали, смеясь, и она чувствовала, что ей не верят. Спасенные, казалось, вполне оправились после выпавших на их долю испытаний. Натаниэль много пил, а потом проспал несколько часов, пока Мод не разбудила его, пригласив ужинать. На другом конце оазиса разбила лагерь бедуинская семья – несколько поколений женщин с закрытыми лицами и детей да один беззубый старик. Они жили под навесом из одеял и шкур, натянутых между ветвями акаций. Саид и Халид отправились поговорить с ними. Это заняло много времени, но в конце концов местные жители согласились обменять муку, соль и козье молоко на несколько серебряных долларов Марии Терезии[152], которые Мод взяла в путешествие. Натаниэль ел хорошо. Он еще не восстановился полностью, на это требовалось время, но глаза уже стали ярче, а движения более уверенными. Он расспрашивал Мод о маршруте, о том, как она его спланировала, и о том, как им удалось пройти столь большое расстояние со скудными запасами провизии, которые они взяли с собой из Салалы. Мод показала свою карту и журнал, рассказала об ориксе и газели, которых они встретили в пустыне, и о зайцах, которых им изредка удавалось подстрелить или поймать в силки. Поведала она и о забитом верблюде. В ответ девушка расспросила Натаниэля о его маршруте и о том, как он планировал добраться до Салалы. Оказалось, Натаниэль тоже начал составлять карту, но делал это нерегулярно и совсем бросил это занятие задолго до их встречи, мучимый жаждой, голодом и страхом смерти. Рассматривая ее, он горестно покачал головой:

– Просто срам. Как видишь, мы безнадежно заблудились и несколько дней ходили по кругу. – Он вздохнул. – Да, вот как быстро все может пойти прахом. Одна неудача, одно неверное решение, один разбойничий налет – и все кончено. Мы сами виноваты. Нам суждено было здесь умереть.

– Не думаю, что это так, – проговорила Мод.

– Почему?

– Не знаю, я… не особо набожна, как ты помнишь, но, возможно, наш Бог просто не разобрался, что к чему. Бедуины, те только и твердят что о джиннах и духах. Они верят в них не меньше, чем в Бога. По их понятиям, у каждого из нас есть кварин. Это джинн, который находится при нас с самого рождения. Халид сказал бы, что твой кварин стакнулся с моим и они договорились привести меня к тебе. Не скажу, что верю в подобные вещи, но… Я полагаю, что сама невероятность нашей встречи в песках уже указывает, что тебе не суждено было здесь умереть. Совсем наоборот. Разве не видишь?

– Ах, Мод… – сказал Натаниэль, обхватив колени руками и положив на них подбородок, как это делал мальчиком. Эта поза вызвала у Мод приступ жгучей любви. – Возможно, ты знала, что я рядом. Ты удивительна во многих отношениях. Почему не в этом тоже?

Мод ничего не ответила и лишь стыдливо поглядела в сторону. Ей подумалось, что, возможно, ее вела любовь, но она не посмела произнести это вслух.

Они пробыли в оазисе два дня и три ночи. Верблюды воспрянули после обильной еды, питья и хорошего отдыха. Пришла еще одна бедуинская семья с небольшим стадом коз. Они согласились продать одну, и Убайд зажарил ее над огнем на вертеле. Запах готовящегося мяса заворожил Мод и Натаниэля. Они принялись беседовать о доме, о семье. Натаниэль говорил о Фэй и о детях, не родившихся во время их короткого брака, потому что жене никак не удавалось их выносить. Его глаза наполнились слезами, когда он о них рассказывал, но он был спокоен. Печален, конечно, однако горе уже ушло. Мод заметила это, но старалась не надеяться. Это было непросто: они еще были молоды, а теперь и оба свободны. Она напоминала себе о не располагающих к любви обстоятельствах, о своей неказистой внешности и решительно подавляла подобные мысли. Саид нарезал козлятину на куски, и каждый брал по очереди – самый маленький кусок из оставшихся, как велел обычай. Ели они молча. Жир стекал по их подбородкам, а огонь обдавал лица жаром. Потом Мод и Натаниэль пошли прогуляться. Дойдя до самой кромки воды, они сели, прислонившись спинами к жесткому стволу финиковой пальмы.

– А ты когда-нибудь испытывала желание схватить без очереди самый большой кусок, просто чтобы посмотреть, что скажут остальные? – спросил Натаниэль, улыбаясь.

– Да. Каждый раз, – ответила Мод, и они рассмеялись.

Ночь была совершенно черной, и звезды мерцали на поверхности пруда. На фоне их отражений в воде Мод едва могла разглядеть профиль Натаниэля, сидящего рядом. От него пахло насыщенной минералами зеленоватой водой, в которой они мылись. При высыхании она делала волосы жесткими. Мод завязала свои в пучок на затылке, а у Натаниэля они торчали во все стороны непокорными вихрами. Все еще смеясь, Мод попыталась их пригладить.

– Ты выглядишь, словно йеху[153], приятель, – поддразнила она.

– А ты, Мод, выглядишь так, словно родилась в этой пустыне, – ответил Натаниэль, и она услышала в его словах одобрение. Она перестала поглаживать его волосы, и ее рука скользнула вниз, на мгновение задержавшись на его щеке. Их молчание вдруг стало многозначительным, глубоким и незнакомым. Она в смущении опустила руку. Они не разговаривали, и Мод не могла угадать его мыслей. Девушка надеялась, что ласка, невольно выдавшая ее чувства, останется незамеченной или не будет иметь последствий. – Возможно, здесь действительно твой дом, – сказал он наконец. – Настоящий дом, я имею в виду. Не могу представить тебя вернувшейся в мир званых обедов и чопорных гостиных.

– Полагаю, в какой-то момент мне придется это сделать. Хотя бы для того, чтобы встретиться с отцом. Но ты прав: жизнь в Англии не интересует меня совершенно.

– Ты всегда так говорила, Мод, и твои слова не разошлись с делом. Это удел избранных. В основном жизнь людей формируют внешние обстоятельства, а ты свою жизнь создала сама.

– Не я одна. Ты ведь тоже мог остаться в Англии и заниматься какой-нибудь скучной работой, как Джон и Фрэнк. Но ты хотел стать исследователем и стал им. Хотел жениться и женился…

Она замолчала, жалея, что завела об этом речь.

– Да. А ты всегда говорила, что не выйдешь замуж, не позволишь семье поработить себя, и сдержала слово. Ты замечательная, Мод. Ты так упорна и так уверена в своих силах.

Мод почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она не могла поверить, что действительно скажет заветные слова, и в глубине души надеялась, что они застрянут в горле. Но темнота, безлюдье пустыни и далекие звезды шептали ей, что наступила последняя, самая последняя возможность их произнести.

– Был лишь один человек, за которого я могла выйти замуж, – тихо проговорила она, переставая дышать.

Натаниэль поискал в темноте руку Мод и стиснул, когда нашел.

– Знаю. И мне хочется знать, не изменились ли твои чувства. Ты все еще любишь меня, ведь любишь же, Мод?

– Я буду любить тебя всю жизнь, – только и сумела пробормотать она.

– Мне кажется, никто на свете не любит меня так, как ты.

– Это правда.

– Тогда почему бы нам не пожениться? Кто еще из вступающих в брак знает друг друга лучше, чем мы? Лично я уверен, что не найду в целом свете женщины храбрее, умнее и честнее тебя, Мод. – Он сжал ее руку крепко, до боли, и это обрадовало ее. – Я обязан тебе жизнью, так неужели я не должен отдать ее тебе? Мою жизнь, я имею в виду. – Он повернулся к ней, но их лица были скрыты во тьме. Мод хотела что-нибудь сказать, но не могла вымолвить ни слова. Девушка вспомнила, как грезил о спасении Натаниэль, прежде чем ему пришли на выручку, и подумала, не находится ли она тоже во власти галлюцинаций.

– Ну что скажешь, Мод? Нельзя заставлять человека ждать так долго. Ты выйдешь за меня замуж?

Он прижал ее руку к своим губам и крепко поцеловал.

– Конечно выйду.

Удивление охватило Мод, заставив голос дрожать.

Она встала на колени и потянулась к Натаниэлю, ища его губы, чтобы поцеловать. Их изнуренные долгим путешествием тела крепко прижались друг к другу. Натаниэль обнял Мод за талию, обхватив ее своими длинными руками.

– Ты словно крошечная пичужка, Мод, – прошептал он удивленно. – Как может столь хрупкое тело быть таким сильным?

Он поцеловал ее с внезапной настойчивостью и уложил на землю. Мод полностью ему подчинилась, покоренная прикосновениями Натаниэля и вкусом его губ. Потом их тела сплелись, и она ощутила тепло его кожи. Ей не верилось, что все происходит наяву. Когда они занялись любовью, она решила, что если это и сон, то невероятно прекрасный, и ей не хотелось пробуждаться. Ее ничуть не волновали правила приличия, требовавшие ждать до свадьбы. Она принадлежала ему столько лет, что их союз, казалось, давно стал законным – совершенно законным. Она провела кончиком языка по его сломанному переднему зубу, ощутила укол и почувствовала вкус крови. Его усы топорщились, кололи ее потрескавшиеся губы и казались горячими. Потом, навалившись на нее, он раздвинул ей ноги, и она ощутила острую боль, но приветствовала каждое новое ощущение.

Мод проснулась на рассвете, на краю пруда, завернутая в одеяло. Натаниэля нигде не было поблизости. Она села, морщась от боли в затекшей спине. В первые несколько мгновений все было как всегда, но потом она вспомнила. Душу наполнили страх и робкая радость. Она осмотрелась с холодеющим сердцем, и ее охватила тревога, что ей все приснилось, несмотря на припухшие губы и запах Натаниэля, оставшийся на коже. Потом она увидела его, возвращающегося из одного из бедуинских лагерей. Он улыбнулся, увидев, что она проснулась, и опустился рядом на колени.

– Надеюсь, ты простишь меня за то, что я рылся в твоей сумке. Это было ужасно, однако мои намерения были благими. Я взял из нее доллар и теперь стал твоим должником.

Он взял ее руку в свою.

– Конечно. Бери все, что тебе нужно, – сказала она.

Мод покраснела, увидев его, хотя Натаниэль выглядел непринужденно, и спрашивала себя, понял ли он, что вчера она в первый раз в жизни занималась любовью.

– Я подумал, что не дело помолвленной женщине ходить без кольца. Вот, возьми. Это, конечно, не бриллиант, но на время сойдет. – С этими словами он надел тяжелое оловянное кольцо на ее палец. Оно было незамысловатым, из тех, какие носят бедуинские женщины: с витым ободком и грубым квадратным куском лазурита в толстой оправе.

– Оно идеально, – сказала Мод.

– Я верну доллар, как только мы выберемся из пустыни. – Натаниэль встал и потянул ее за собой. – Идем! Давай выпьем кофе.

Желая пощадить чувства Халида и остальных бедуинов, Мод солгала им, что, по английским обычаям, помолвка равнозначна свадьбе. Таким образом, теперь, когда их руки соприкасались или когда они улыбались друг другу, это вызывало меньше косых взглядов. Она не была уверена, что Халид ей поверил, – тот относился к Натаниэлю скорее нейтрально: не враждебно, но и не дружелюбно. Мод это слегка озадачило, и ей пришло на ум, что Халид уже считает ее членом семьи, которого нужно опекать. Впрочем, эта мысль ей понравилась. Фатих и Убайд ухмылялись, хлопали Натаниэля по плечу и пели песни, обычно исполняемые для жениха на арабских свадьбах.

Они отправились в путь с первыми лучами солнца. Время от времени Мод оглядывалась на оставшийся позади оазис. Ей было жаль его покидать. Ей хотелось запомнить это безопасное место навечно. Но очень скоро он превратился в мерцающее пятнышко на горизонте, которое можно было легко принять за плод воображения. Верблюды двигались мерным, ритмичным шагом. Они ехали гуськом, и вскоре ликование уступило место собранности, к Мод вернулось понимание всей серьезности их путешествия, которое было настоящим испытанием на выносливость. Но она продолжала время от времени бросать взгляд на левую руку с непривычно тяжелым лазуритовым перстнем и при этом улыбалась. Один раз Натаниэль, обернувшись, застал ее за этим занятием. Чтобы уберечь кожу лица от солнца, молодой человек обмотал лицо куфией так, что та оставляла открытыми только глаза, но Мод показалось, что она разглядела в его взгляде улыбку.

В течение дня они говорили мало. Мод всегда знала, что им будет хорошо путешествовать вместе. Натаниэль не ожидал для себя никаких поблажек или особого отношения лишь потому, что он британец. Вечерами они сидели рядом, не касаясь друг друга, и больше не занимались любовью. Без деревьев, пруда и двух бедуинских семей в отдалении они всегда были на виду и не хотели оскорблять чувства своих спутников. Они строили планы – где сыграют свадьбу, куда поедут потом.

– Тебе наконец не придется работать, если ты этого не захочешь, – сказала Мод, когда Натаниэль стал рассуждать вслух, какое задание ему могут дать в следующий раз.

Он на секунду задумался.

– Я совсем забыл об этом, – проговорил он с легкой улыбкой. – Как умно было с моей стороны выбрать такую богатую невесту.

– Ты мог сделать это давно. Жаль, тебе не хватило ума.

– Некоторые поступки следует совершать, лишь когда для них придет время, ты не находишь?

– Да, верно. Полагаю, что это чистая правда.

Она взяла его за руку и была счастлива, забыв, какая она неказистая, обветренная и грязная.

Они находились в трех дневных переходах от оазиса, когда Мод увидела, как Натаниэль сидит с другой стороны костра и смотрит сквозь нее, погруженный в свои мысли. Его лицо было невеселым, озабоченным, почти несчастным. Он щурил глаза, потому что беспокойный ветер бросал ему в лицо сотни песчинок, и взгляд его был устремлен вдаль. Она почувствовала, что теряет его. Подождав, когда он закончит есть, Мод спросила, в чем дело.

– Ничего страшного, правда. Во всяком случае, ничего такого, чего я бы не заслуживал, – сказал он, поморщившись.

– Скажи, пожалуйста, что случилось?

– Я просто… так злюсь на себя. Когда мы доберемся до Маската, я стану посмешищем. Понимаешь? У меня нет твоей репутации ученого, Мод, но я уже начал делать себе имя в качестве путешественника. И вот пожалуйста! Первая же настоящая попытка пересечь пустыню заканчивается катастрофой, и я остаюсь в живых лишь благодаря тому, что меня спасает ж…

– Женщина? – подхватила Мод, вздрогнув, как от удара.

– Необычная женщина, разумеется, но как ни крути… – он сокрушенно покачал головой, – все-таки женщина.

– Твоя невеста, между прочим. Кто лучше подходит на роль спасительницы? – произнесла Мод решительным тоном, который, как ей верилось, должен был его приободрить. Но Натаниэль не улыбнулся. – Натан, у нас будет много других путешествий. Их будет много у тебя. Мне вовсе не обязательно всегда ездить с тобой, если тебе это не нужно. Я… я знаю, как важно иногда странствовать одному, чтобы найти собственный путь. Я все это понимаю. И, кроме того, никому не нужно знать, что произошло в этот раз. – Она подумала пару секунд. – Мы просто скажем, что встретились в Маскате. В конце концов, ты должен был всего лишь искать саранчу, – сказала она, но Натаниэль покачал головой.

– Я послал письма в Королевское географическое общество, в «Фортнайтли ревью» и в пару других журналов. Я сообщил, что собираюсь пересечь Руб-эль-Хали, – криво усмехнулся он. – Понимаешь, я думал, что, если сделаю это, мосты к отступлению будут сожжены и мне останется лишь выполнить обещанное.

– Ох, Натан! – Мод взяла его руку и стиснула ее. – Все это не важно! Поверь. Ты совершишь путешествие в другой раз, по другому маршруту.

– Тебе легко говорить. Ты уже пересекла пустыню, не так ли? Новый триумф великой Мод Викери. Или мне следовало сказать – великой Шахин?

Мод отпрянула, уязвленная, и отпустила его руку.

Натаниэль снова покачал головой:

– Прости! Прости меня, Мод. Я злюсь на себя, не на тебя. Это себя я теперь презираю.

– Разве суть не в том, чтобы просто быть здесь, Натан? Ощущать это место как чудо? Чувствовать его первозданность? Приехать сюда и… познать себя? Разве дело лишь в том, чтобы оказаться первым?

– Суть в том, чтобы оказаться там, где никто не бывал прежде. Ты это знаешь и не можешь этого отрицать.

– Это лишь половина дела. Причем половина меньшая.

– Я просто думал… Я думал, что мой момент настал. Вот и все, Мод. А вместо этого случилась самая большая беда в моей жизни. Что ж… Я должен смириться с последствиями. Если я превращусь в посмешище, значит я это заслужил.

Долгое время они сидели молча, глядя, как ветер пустыни играет языками пламени. Мод поглядывала на профиль жениха, освещенный огнем костра. Натаниэль казался очень далеким от нее, и она не могла этого вынести. Она вспомнила все моменты, когда, подрастая, ее братья хитрили и пользовались положением старших, чтобы оттеснить Мод и Натаниэля на третье и четвертое место. Она вспомнила, как тяжело было Натаниэлю каждый раз приходить в себя после очередного визита к матери. А еще о годах терпеливой работы после университета в ожидании своего шанса, в то время как Мод уже начала путешествовать на деньги отца, посвятив этому все свое время. Она вспомнила о болезни матери и о том, какой пыткой было дожидаться ее конца. Она вспомнила, как много раз ей хотелось, чтобы Натаниэль оказался рядом, хотелось быть с ним вместе в радости и в горе.

– Мы все разделим, Натан, – сказала она наконец.

Натаниэль взглянул на нее, не понимая, к чему клонит Мод, и та не смогла выдержать его взгляд, в котором читалась готовность смириться с поражением.

– Разделим что?

– Все это. – Она взмахнула рукой и обвела ею темное небо, усыпанное звездами, похожими на драгоценные камни. – Когда мы доберемся до Маската, то скажем, что совершили это путешествие вместе. Кто сможет сказать, что это не так?

– Ну, наверное, наши бедуины, – сказал он, хмурясь.

– Глупости. Никто не будет их спрашивать, и, во всяком случае, они подтвердят все, что угодно, если посулить им винтовки и монеты. Я нежно люблю их, но только дурак будет утверждать, что их нельзя подкупить. – Девушка замолчала. Чем больше она думала об этом, тем легче и проще все ей представлялось. – Ты можешь написать в Англию, что изменил планы, что мы договорились путешествовать вместе и ты уплыл на юг, чтобы пересечь пустыню вместе со мной в северном направлении, а не наоборот. Встречался ли ты с британскими чиновниками на севере, прежде чем отправиться в путь? С кем-то, кто сможет опровергнуть эту версию событий?

– Нет. – Он задумался. – Только с местными, не говорящими по-английски и не проявившими никакого интереса, когда я показал им свои документы.

– Ну вот. Мы вольны придумывать что захотим.

– Мне это не по душе, Мод.

– Знаю. Но неужели альтернатива нравится тебе больше? Ты еще вернешься и перейдешь через пустыню по другому маршруту, по такому, по которому ее не пересекал никто. Ты сделаешь это, Натан. Я знаю, ты сумеешь. А то, что мы сделаем сейчас, поможет выиграть время, сохранить лицо и поддержать твой дух.

Она видела, что он не вполне убежден, хотя ему очень хочется поверить в ее слова.

– Кроме того… – начала Мод снова, уже более мягко. Она опять взяла его за руку и заставила посмотреть на нее. – Кроме того, Натан, ты был со мной. Я думала о тебе на каждом шагу моего пути. Я… я бы, возможно, сдалась, не поддерживай меня мысль о тебе. Так что, как видишь, ты там находился. Ты вправду пересек пустыню со мной.

Натаниэль положил ладонь поверх руки Мод и крепко ее сжал. Внутреннее волнение необычайной силы на миг исказило его лицо, на глаза навернулись слезы.

– Ты меня поражаешь, Мод, – с жаром прошептал он. – Ты гораздо лучше меня. Не думаю, что есть кто-то щедрее тебя.

– Из всего, что у меня есть, нет ничего, чем я не поделилась бы с тобой, Натан, – сказала она, не сомневаясь, что каждое ее слово правдиво.

Он наклонился, упершись лбом в ее лоб, и Мод улыбнулась. Сердце сжалось в груди, дыхание перехватило. В этот миг она поняла, что его счастье имеет для нее гораздо большее значение, чем собственное.

В ту ночь ветер утих и было не слишком холодно – температура поднималась с каждым днем по мере приближения лета. Единственными звуками были тихое похрапывание Саида и редкие вздохи верблюдов, не мешающие глубокому сну Мод. Она была так спокойна, что не видела снов, и проснулась отдохнувшей, с ощущением, что они направляются домой. Эта мысль была горько-сладкой. Ей хотелось и закончить путешествие, и никогда его не заканчивать, и вернуться домой, и никогда туда не возвращаться. Но зато рядом с ней теперь был Натаниэль. Когда она поедет в Марш-Хаус, чтобы увидеть отца, она прибудет туда с женихом, которого, как ей думалось, тот непременно одобрит, едва оправится от удивления. Натаниэль по-прежнему был сдержанным и задумчивым, когда они снова отправились в путь, но потом его настроение, казалось, улучшилось. Мод ехала в самом конце вереницы верблюдов и видела, как тот в течение всего дня неумело пытается общаться с Саидом и Убайдом. Разговор сопровождался большим количеством улыбок, жестов и кивков, и Мод догадалась, что разговор на арабском до сих пор с трудом дается ее возлюбленному. Но она была довольна, что он пытается подружиться с ее людьми. И ей нравилось видеть его снова ожившим.

Они прошли хорошее расстояние и в конце дня встали лагерем в большой, окруженной скалами впадине, усеянной обломками камней и чахлыми деревьями. Они наконец покинули море песка и вышли на твердую землю, путь по которой лежал к предгорьям, потом к высоким горам, а затем к самому Маскату.

– Как называется это место, Саид? – спросила Мод, с карандашом в руке и с картой на коленях.

– Та гора на горизонте называется Джебель-Фахуд, – ответил старик. – Нам больше не придется карабкаться на дюны, Шахин. Только на скалы.

Они съели на ужин остатки вяленого верблюжьего мяса с лепешками, приправленными, как всегда, песком, и Мод с Натаниэлем предались мечтам о том, какой едой насладятся в первую очередь, когда вернутся в Англию.

– Это будет жареный цыпленок, – сказал Натаниэль. – Сочное белое мясо с хрустящей золотистой кожей. А к нему подадут запеченный картофель дофинэ и подливку, в которой будет немного мадеры.

– А я мечтаю о гороховом супе. Из всех яств во всем мире я бы выбрала суп с мятой из свежего зеленого горошка, сваренного сразу после того, как он собран. Какой он упоительно зеленый! Можешь себе такое представить? Не могу точно припомнить его вкус, но я до смерти его жажду.

– А почки по-дьявольски в Оксфорде, которые мы ели перед твоим экзаменом? Тот перечный соус со сливками и свежей петрушкой? Ты его помнишь?

Они остановились, лишь когда их животы начало сводить от голода.

Мод проснулась на рассвете и сначала подумала, что все хорошо. Затем она почувствовала легкое движение у себя на груди и подняла голову, чтобы посмотреть, в чем дело. На ней сидел огромный паук-фаланга. Он следил за движениями ее головы и смотрел ей в глаза. Тихий, сдавленный стон ужаса – вот единственный звук, который она смогла издать. Паук был бледным и щетинистым. Его черные глаза были совершенно пустыми. Несмотря на то что она всегда тщательно проверяла свои обувь и постельные принадлежности, Мод прежде никогда не сталкивалась с фалангами. Она не могла двигаться и не знала, сколько времени мохнатая тварь по ней ползала. Что, если незаметно для нее паук уже прокусил ее кожу своими чудовищными челюстями? Она содрогнулась от малодушного, бессильного отвращения. Проснуться глаза в глаза с этой мерзкой тварью казалось предзнаменованием какого-то страшного несчастья.

– Натан! – позвала она сдавленным шепотом.

Мод легла спать в каких-то пяти футах от него, но теперь не чувствовала его рядом. Она решила, что он уже встал. Может, ушел поохотиться или проверить, все ли в порядке с его верблюдом. Она лежала неподвижно, пока не поняла, что в лагере слишком тихо и, похоже, пусто. Прошло несколько минут, и ее охватило смутное беспокойство. Случилось что-то нехорошее. Вокруг нее было слишком много пространства и слишком мало звуков. Мод не в силах была отвести глаз от паука, и прошло долгое время, прежде чем она смогла заставить мышцы снова ей повиноваться. Затем, вскрикнув, она яростно перекатилась на бок, сбросила с себя паука и вскочила на ноги, лихорадочно осматривая одежду, ища место возможного укуса, проверяя, не забралась ли на нее еще одна подобная тварь.

Когда она перестала охлопывать себя руками и огляделась, то не поверила тому, что увидела. Халид и Фатих лежали в противоположных концах лагеря и спали глубоким сном. Все верблюды исчезли – за исключением трех истощенных животных из Батины. Натаниэля и других бедуинов с верблюдами и снаряжением нигде не было видно. В стороне лежали на земле какие-то странные плоские предметы. Мод подошла, желая разглядеть, что это такое, и не поверила глазам. Это были бурдюки, один слегка вздутый, и три плоских, из которых недавно вылили воду – земля вокруг них была еще влажной. Растерянная, испуганная, она подошла к Халиду. Он лежал, словно охваченный сном, с рассеченной левой бровью. Разбойники, подумала Мод, не понимая, как она могла проспать схватку. Она упала на колени и трясла Халида, пока тот не очнулся и не поднялся на ноги, морщась и пошатываясь.

– Халид, прости меня. Но ты должен прийти в себя! – произнесла она с мольбой в голосе.

– Что случилось?

Он провел пальцами по лбу и вздрогнул.

– Я не знаю. Не знаю… – Мод задыхалась, не с силах набрать воздуха в легкие. – Наверное, напали разбойники. Но я не понимаю… не понимаю.

Они вместе пошли будить Фатиха, которому тоже досталось. Мод взобралась на ближайшие скалы и осмотрела горизонт, но не увидела ни других бедуинов, ни Натаниэля с ее верблюдами. Ее охватил дикий жгучий страх за Натаниэля, за них всех. Она тряслась с головы до ног.

– Я не понимаю, – сказала она снова, когда спустилась вниз.

Лицо Халида помрачнело. Фатих осматривал землю к востоку от лагеря.

– Нам оставили достаточно воды, чтобы вернуться к колодцу. На четыре дня пути. Ее оставили, чтобы мы отправились назад и наполнили остальные бурдюки прежде, чем продолжим путь. Еще нам оставили еды, чтобы можно было дотянуть до оазиса, но не больше, – проговорил Халид голосом, срывающимся от гнева.

– Что ты говоришь? – спросила Мод. – Кто нам оставил? Мы не можем идти к колодцу! Где остальные?

– Бог проклянет их! – воскликнул Фатих, вернувшийся после своих поисков. – Они уехали в темноте ночи, как воры! Да они воры и есть! И они вылили воду в песок! Это запрещено! Пусть Бог сделает так, чтобы лица их почернели! Если я когда-нибудь снова увижу старого Саида, я перережу ему горло!

– Саид не ушел бы по своей воле. Они, должно быть, его заставили, – заметил Халид.

– Что происходит? – спросила Мод, затаив дыхание, но страшный ответ уже начал доходить до ее сознания. Все имущество беглецов пропало вместе с ними. Участок песка, где Натаниэль спал, был пуст и разровнен его одеялом.

– Видите следы? Они перенесли все пожитки подальше, к тем скалам. Потом отвели туда верблюдов и там навьючили, чтобы мы их не услышали. Они таились, как черти! И они исчезли, как черти!

Фатих был настолько возмущен, что едва выговаривал слова. Слюна так и слетала с его губ. Халид стоял оцепеневший и голодным взглядом смотрел на восток.

– Мы должны вернуться. Я не знаю, где еще можно найти воду. Это знает один Саид. Мы не можем пойти за ними, надеясь на удачу, – проговорил он тихо. – Их следы трудно отыскать на каменистой почве. Саид это учел. Они оставили нам достаточно воды, чтобы вернуться к колодцу и наполнить другие бурдюки, зная, что у нас нет иного выбора.

– Но почему? Почему? – в отчаянии спросила Мод.

Халид ответил ей суровым взглядом.

– Этот человек предал тебя, Шахин, – сказал он. – Я видел большой голод в его глазах, но я не понимал, в чем дело. Теперь я понял. Увы, слишком поздно.

– Нет! Нет, все не так. Наверное, здесь побывали разбойники… их увели!

Халид, ничего не говоря, пристально посмотрел на нее, и его неумолимость заставила Мод взглянуть правде в глаза. Она побежала к своей сумке с вещами и увидела, что та открыта. Заглянув в нее, Мод обнаружила, что карта, компас и журнал исчезли. Тогда она наклонилась вперед и какое-то время не могла вздохнуть. Кровь пульсировала в висках.

Когда наконец Мод смогла выпрямиться, она принялась искать Натаниэля. Тупо, бесцельно, цепляясь за призрачную надежду. Через некоторое время, когда она смирилась с тем, что он ушел, и поняла, что он сделал, с ней случилось нечто вроде припадка. Она перестала выкликать исчезнувшего жениха по имени, перестала его высматривать – покончив тем самым с безумным предположением, будто он может всего лишь прятаться от нее. Она рухнула на землю, не обращая внимания на камни, вонзающиеся в тело, и песок, облепляющий волосы и лицо.

Маскат, 1958 год, декабрь

В течение следующих двадцати четырех часов Джоан оставалось только ждать. По настоянию полковника Сингера ее посадили под домашний арест в представительстве, хотя она слышала, как Роберт в беседе с Сингером настаивал, что Джоан является пешкой в игре, затеянной Мод, не знает ничего полезного и попала в сети к «старухе» без всякого злого умысла. Их разговор состоялся после выяснения отношений Джоан с Робертом, во время которого девушка поклялась, что дело обстоит именно так.

– Как бы то ни было, на долю этой юной леди выпало более чем достаточно приключений. Держите ее под присмотром, мистер Гибсон, – резко заявил полковник.

При этих словах Джоан вспомнила, как она, ополоумевшая от бега и дождя, нашла в вади отряд Чарли и не рассказала ему о Салиме. Она чувствовала себя лгуньей и винила себя, догадываясь, что Салим многое от нее скрыл, не желая ставить в ложное положение. Она прекрасно понимала, что, если как следует разозлить полковника, упомянув о знакомстве с беглым узником Джалали, все обернется гораздо более серьезными неприятностями.

Джоан продолжила подслушивать и узнала, что сасовцы предприняли попытку спасти заложников, но та закончилась полным провалом. Пленники пропали бесследно, а расщелина хорошо простреливалась снайперами. В общем, командование решило, что не остается иного выхода, кроме как выполнить требования Мод. Иначе возникнет риск лишиться значительной группы спецназовцев, прошедших особую подготовку.

– Итак, тебе официально запретили бродить где вздумается, – проговорил Рори, найдя Джоан на галерее. Его глаза были скрыты за солнцезащитными очками, а на губах играла полуулыбка. – Интересно, остановит ли тебя хоть это? Если для тебя вообще существуют преграды.

Он произнес это нарочито веселым тоном, который она приняла за предложение мира.

– Это меня остановит, – пообещала Джоан. – А кроме того, мне теперь уже никуда не нужно идти. Присаживайся, Рори. Я кое о чем хочу тебя расспросить.

Рори придвинул к ней кресло и сел. На нем была свежая рубашка, он побрился, и когда снял очки, стало ясно, что еще и хорошо выспался, – его глаза уже не были такими красными и припухлыми, как прежде.

– Я все равно не вполне понимаю, зачем тебе понадобилось исчезать, – проговорил он.

– Ты имеешь в виду, как я узнала о тебе и Дэне? – спросила Джоан и заметила, как он вздрогнул. – Я видела тебя в его палатке, когда мы ездили в Бейт-аль-Фаладж на обед. Я застала вас целующимися.

Рори отвернулся, уставившись на безликие скалы позади нее, словно хотел в них спрятаться. Казалось, весь воздух вышел из его легких и вместе с ним улетучилась и показная добропорядочность. Он сдулся, и его лицо исказилось.

– Я… не хотел, чтобы ты узнала таким образом, – пробормотал он.

– Думаю, ты не хотел, чтобы я узнала вообще. Иначе ты мог в любой момент рассказать мне об этом в течение последних пяти лет.

– Ты должна… ненавидеть нас. И наверное, меня в особенности.

Он выглядел жалким. Джоан молчала, желая его немного помучить.

– Это было… нелегко. Но мне лучше быть в курсе. Я предпочитаю знать. И нет смысла хотеть изменить то, что изменить нельзя, ведь так?

– А вот мне иногда этого хотелось, – произнес Рори спокойно. – Но это желание оказалось неправильным. – Он покачал головой и крепко сжал подлокотники кресла, как это порой делала Мод. Джоан посмотрела на знакомые очертания его рук и вспомнила, какое чувство защищенности испытывала, когда он держал ее в объятиях. При этой мысли ей стало грустно, как в тот миг, когда он обнял ее у трапа самолета. Ее охватило саднящее чувство, которое испытывает человек, оставленный на произвол судьбы. Рори сделал глубокий вдох. – Я не знаю, во что превратится моя жизнь, когда мы вернемся домой, – пожаловался он.

Джоан кивнула и увидела, как ему страшно.

– Я никому ничего не скажу, если тебя это заботит. И я тоже не знаю, какой станет наша жизнь. Только догадываюсь, что другой. Для меня, во всяком случае, она совершенно изменится. Думаю, нам не следует видеться какое-то время. Это поможет залечить раны. Ты ведь знаешь: пластырь…

– Пластырь надо отрывать быстро? На мой взгляд, это сравнение неудачно.

Джоан выждала минуту, пока руки Рори не разжались и он не расслабился в своем кресле.

– Насколько я понимаю, Дэн делится с тобой всем, – предположила она. Рори пожал плечами. – Столкновение между ним и мамой, случившееся перед тем, как он в последний раз уехал из дома… ну тогда, после смерти отца… произошло из-за этого? Из-за ваших с ним отношений?

– Не совсем. Я был тут ни при чем.

– Но тот факт, что Дэн… – Джоан поняла, что ей трудно подобрать слово, которое отражало бы суть дела и не было бы унизительным. – Тот факт, что Дэн не такой, как все? – торопливо проговорила она. – Он ей сказал? – Рори посмотрел на нее с незнакомым выражением, которого она не видела раньше. Но кивнул, так что Джоан набрала в легкие воздуха и продолжила расспрашивать. – Рори, мой отец был такой же? – Она почувствовала, как у нее сжалось горло и сердце забилось чаще. Джоан понятия не имела, почему ответ был для нее так важен. Рори снова кивнул. – А мама знала? – спросила она.

Джоан желала выяснить все, и как можно скорее. Ей не хотелось с этим тянуть.

– Ну… Дэн говорит, этот вопрос вслух никогда не обсуждался, но он считал, что она знала. Твой отец полагал, что знала. – Рори посмотрел на нее пристально. – А разве это важно? Ты бы любила его меньше, если бы догадалась? Разве ты его меньше любишь теперь?

– Конечно нет! Только это… очень странное чувство, когда понимаешь, что не знала таких важных вещей о человеке, которого боготворила… Странно, что я никогда не догадывалась, в чем дело. И то же самое касается Дэна. Самые главные люди в моей жизни, а я ничего не видела. Я чувствую себя слепой. Как глупо… – На мгновение она задумалась. – Не из-за этого ли семья отца лишила его наследства?

– Я не знаю, Джоан.

– Интересно, женился ли папа на маме потому, что боялся судебного преследования?

– Быть… такими, как мы, не преступление. Это старо как мир.

– Однако заниматься любовью с другим мужчиной противозаконно.

– Ты думаешь, я этого не знаю? Почему, по-твоему, мы должны прятаться, лгать и…

– Жениться на ничего не подозревающих женщинах?

При этих словах Рори нахмурился и отвернулся с несчастным видом.

– Разве твой отец не был хорошим мужем? Я тоже мог бы им стать, разве не так? – спросил он негромко.

– Он был замечательным отцом. Самым лучшим. Но я не знаю, был ли он хорошим мужем.

– Твоя мама сказала Дэну, что он ей больше не сын. Заявила, что он для нее умер. Это было жестоко. Я думаю, он считал… Наверное, он надеялся, что она поймет его, зная историю отца. Но чуда не произошло.

– Бедный Дэн, – отозвалась Джоан. – Жаль… очень жаль, что он ничего не сказал мне. Ему следовало сделать это давным-давно.

По мере того как день подходил к концу, ждать становилось все труднее. Джоан оставалась на галерее, наблюдая, как заходит солнце и сгущаются сумерки. Ее терпение было на исходе. Она написала письмо Даниэлю и принялась еще за одно, к матери, которое не собиралась отправлять. Ей просто хотелось привести мысли в порядок. Потом руку начала сводить судорога, и Джоан устала напрягать глаза, выводя слова на бумаге. Тогда девушка остановилась и посмотрела на кожаные коричневые сандалии, которые казались ей такими уродливыми, когда она приехала в Маскат. Теперь они обшарпались и поизносились. В них она посещала Джалали и совершила восхождение в горы. А потом она спускалась в них по залитой водой расщелине. И вот снова Маскат. Казалось, прошли годы с тех пор, как она бежала вдоль вади, чтобы отправить Чарли Эллиота на выручку Даниэлю. И все это время Чарли провел на плато с Салимом. Был ли он напуган? Наверное, да, ведь он неглуп. Она попыталась представить себе его страх. «Дорогой Чарли, – так начала Джоан еще одно письмо, которое не собиралась отправлять. – Я в отчаянии оттого, что ты в опасности. Я никогда не хотела причинить зло тебе или твоим товарищам. Я пыталась сделать как лучше, но, возможно, не имею понятия о том, что значит „лучше“, и мне стоило бы держаться подальше от всего связанного с войной». Она вспомнила, как рассмеялся Чарли в тот день в горах, когда она сняла никаб. Ей пришло на ум, что его первой реакцией на все на свете обычно является улыбка. «Твой отец уже на пути сюда. Тебя скоро освободят, и ты будешь в безопасности, – написала она и на мгновение замешкалась. – Я все время думаю о том вечере, когда ты меня поцеловал. Я помню его очень четко. Думаю, это был мой первый настоящий поцелуй, и я рада, что поцеловал меня тогда именно ты». Она перестала писать, вырвала лист из блокнота, смяла и крепко стиснула в кулаке.

Джоан мгновенно проснулась, когда Роберт постучал в дверь. Было раннее утро, канун Рождества. В ее голове промелькнули воспоминания о матери и о доме, о Даниэле в детстве. Мальчиком он любил лежать на животе, заглядывая в стоящий на полу под елкой рождественский вертеп. Но теперь подобные радости казались далекими и недосягаемыми. Она рывком распахнула дверь, не заботясь о том, что Роберт увидит ее в пижаме. Лицо у него было серьезным. Он был одет и чисто выбрит.

– Что случилось? Есть новости?

– Самолет из Англии только что приземлился в Бейт-аль-Фаладже. Натаниэль Эллиот сейчас едет в дом Мод Викери. Она попросила также приехать нас с тобой. Говорит, ей требуются свидетели. Зачем, собственно, они нужны, мы не знаем, но приходится выполнять ее требования.

– Думаю, у меня есть одна мысль. Но сперва мне надо одеться, – сказала Джоан, вновь закрывая дверь. Она натянула те же мятые брюки и блузку, какие были на ней накануне, провела рукой по спутанным волосам и плеснула воды в лицо. Потом девушка взглянула в зеркало и увидела себя в новом свете: она стала стройней, загорелей и старше, чем когда приехала в Оман. Она не думала и мечтать о встрече с Натаниэлем Эллиотом, а тем более не могла представить себе обстоятельства, при которых та произойдет. Джоан пребывала в полном смятении. Спускаясь по лестнице, чтобы встретиться с Робертом, а затем, проезжая с ним по Маскату, она молилась, безмолвно и горячо, чтобы все закончилось хорошо, хоть и не понимала, как это возможно. Кто-то должен был пострадать.

Они подъехали к дому Мод раньше Натаниэля Эллиота, и Абдулла впустил их, не говоря ни слова. Лицо старика было встревоженным. Джоан теперь знала его достаточно хорошо, чтобы это увидеть. Он не был отцом Салима, но вырастил его как своего сына. Проходя мимо, Джоан взяла старика за руку, крепко ее сжала, и Абдулла ответил кивком, прежде чем они поднялись по лестнице. Мод расположила свое кресло перед столом и выглядела прекрасно. Вся одежда, пускай старомодная и поношенная, была безупречно чистой. Блузка с кружевным воротником аккуратно заправлена в длинную шерстяную юбку. К груди приколота маленькая зеленая брошь. Волосы тщательно зачесаны назад в идеальный пучок на затылке. Глаза ясные и внимательные. Если их обладательница и потеряла сон в ожидании назначенной встречи, по ним об этом никто бы не догадался. Единственным, что выдавало напряжение, были ее совершенная неподвижность и нечеловеческое хладнокровие, которое она сохраняла благодаря своей железной воле. Руки она сложила на коленях, а кольцо с синим камнем, которое обычно лежало на столе, теперь красовалось на безымянном пальце. Джоан заметила, что большой палец левой руки неизменно возвращается к нему, поглаживая перстень, и до нее наконец дошло, что это кольцо может означать.

Увидя вошедших, Мод прочистила горло.

– Хорошо. Проходите и садитесь. Я хочу, чтобы как можно больше людей услышали то, что будет здесь сказано, – проговорила она.

Ее голос был спокойным и твердым. Джоан пристально посмотрела на нее, вспомнив, какую невольную реакцию вызвал у нее Чарли Эллиот. Ей стало интересно, что случится, когда войдет отец.

– Скажите, как давно это было? Когда вы видели его в последний раз? – спросила Джоан.

– Прошло сорок девять лет, восемь месяцев и двадцать один день, – ответила Мод.

Она взглянула через плечо на дорожные часы, стоящие на столе, и ее самообладание в первый раз дало маленький сбой. Тень душевного страдания промелькнула на лице и тут же исчезла.

– Знаете, вам нет нужды снова бередить старые раны, – осторожно произнесла Джоан. – Что бы вы ни запланировали… вам достаточно послать весточку, заложников освободят, и со всем этим будет покончено.

– О, помолчите, Джоан, – сказала Мод рассеянно. – Я ждала этого момента очень долго.

Роберт похлопал Джоан по плечу, словно желая утешить после этих пренебрежительных слов. Та взяла его руку и оставила в своей. Он притих, и Джоан почувствовала его смятение. Ситуация действительно была странной и очень тревожной. Потом на улице раздался звук автомобильного двигателя, Джоан и Роберт вскочили, уставившись с тревогой на дверь.

Натаниэль Эллиот поднимался по лестнице медленно, хотя и не останавливался.

– Мне сюда? – услышали они его голос, твердый, но истончившийся с возрастом, и Джоан почувствовала, как Мод напряглась в своем кресле.

Ее собственный пульс ускорился. Она испытывала такое возбуждение, что с трудом могла усидеть на месте. Натаниэль шел впереди Сингера и Берк-Бромли, опираясь на трость. Джоан его сразу узнала по фотографии, которую показывал ей Чарли. Она почувствовала, как сидящая рядом с ней Мод перестала дышать. Высокий рост Натаниэля теперь скрадывался сутулостью. Стройность превратилась в болезненную худобу, часто свойственную старости. Рука, свободная от трости, тряслась. Скрюченные пальцы, пятнистая кожа.

Он пересек комнату, встал перед Мод, и долгое время они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Тишина становилась гнетущей. Встреча, очевидно, представляла для обоих такую важность, что даже полковник Сингер, который был явно возбужден и нетерпелив, не решился прервать их молчание. Грудь Мод вздымалась и опадала. Старая женщина, не моргая, впилась взглядом в своего гостя, но Джоан не могла угадать ее чувства. Наконец Натаниэль слегка откашлялся.

– Привет, Мод, – произнес он дрожащим голосом.

– Здравствуй, Натан, – поздоровалась Мод. – Воды утекло много.

Тишина вернулась, и Натаниэль, казалось, сник под ее тяжестью. Он покачнулся, трость скользнула по полу, и Джоан пришлось подойти, чтобы взять его под руку.

– Пройдите и сядьте, мистер Эллиот, – предложила она.

Натаниэль кивнул, и Джоан помогла ему пройти к дивану, на который он сел и в неподвижности замер. Пару секунд Мод не в силах была оторвать от него взгляд своих горящих, широко распахнутых глаз.

– Ты постарел, Натан, – произнесла она удивленным голосом.

– Ничего не поделаешь… хотя ты, Мод, выглядишь так же, как всегда. Кроме, я полагаю, вот этого… – добавил он, указывая на инвалидное кресло. – Ты попала в аварию?

– Нет. Просто постарела, как и ты.

Джоан внимательно смотрела на Мод и пыталась разгадать выражение ее лица. Оно было странное, резкое, похожее на отчаяние, но еще больше на голод. Натаниэль сжался от этого взгляда, как будто тот подавлял его.

– В чем дело, Мод? – спросил он коротко.

– Я хочу, чтобы ты им все рассказал.

Взгляд Мод стал стальным, и даже Джоан его испугалась.

– Не все ли теперь…

– Не все ли теперь равно? Возможно, для кого-то разница действительно невелика. Но для тебя это выбор: останется один из твоих сыновей жить или умрет. Есть ли разница для меня? Есть. И очень большая. Я хочу, чтобы ты рассказал правду перед всеми этими людьми. Так, чтобы впоследствии твои слова нельзя было опровергнуть или взять обратно. Я хочу, чтобы ты открыл истину, и пускай присутствующие поведают о ней всему миру.

– Всему миру? – эхом отозвался он. – Мод, это никому не интересно. Эта история давно поросла быльем!

– Это интересно мне! – раздался внезапный крик Мод, разрушивший хрупкое спокойствие. Еще некоторое время спустя ее рот беззвучно открывался и закрывался, словно слова, которые она пыталась выговорить, были слишком важны, чтобы их произнести. – Ты… ты забрал у меня все, Натаниэль…

Фразы срывались с уст Мод с дрожью, которая пронизывала все ее тело, словно конвульсия. Впрочем, это могло быть сдерживаемым изо всех сил рыданием.

Натаниэль кивнул. Он провел языком по пересохшим губам и с трудом сглотнул.

– Я знаю, – прошептал он. – Я знаю, что сделал.

– Тогда расскажи им. – Мод вцепилась в подлокотники кресла, и ее пальцы напомнили ястребиные когти. – Расскажи, или свершится братоубийство.

– Что? Что свершится?

Старик непонимающе покачал головой, но Джоан почувствовала, как у нее в голове все встало на свое место.

– Салим – сын мистера Эллиота, правда, Мод? Он брат Чарли, – торопливо проговорила она.

– Да. У меня родился от тебя сын, Натан. После того, как ты оставил меня умирать в пустыне.

– Я не… О нет… Этого не может быть, – проговорил он упрямо.

– Не может? – Мод наклонилась вперед, пронизывая его взглядом. – Посмотри мне в глаза и скажи, может это быть или нет? – На лице старой женщины одно выражение сменялось другим, выдавая бурю охвативших ее чувств.

Натаниэль молчал. Он словно съежился и смотрел в пол.

– Мисс Викери, – произнесла Джоан тихо и осторожно, – а знает ли Салим, что держит в заложниках брата? Знает ли он?

– Конечно нет, – едко ответила Мод. – Я никогда не говорила ему о тебе, Натаниэль. Я сказала, что у меня был муж, который умер. Ты для нашего сына никто.

– О, вы должны ему сказать! Скрывать подобное плохо… это нечестно! – воскликнула Джоан.

– Вы здесь лишь для того, чтобы смотреть и слушать, и это все, ради чего вас пригласили, Джоан, – проговорила Мод, все еще не спуская глаз с Натаниэля.

Джоан повернулась к полковнику Сингеру:

– Кто-то должен открыть ему глаза! Салим никогда не причинит вреда своему брату. Я в этом уверена! Вы должны послать к нему гонца. Я смогу без помех подняться в горы. Мне для этого нужен только никаб. Пожалуйста, вы должны…

– Хватит, Джоан! Ему не нужно этого знать, – оборвала ее Мод.

– Я скорей отправлюсь в горы, одетый в пижаму, чем отпущу туда вас, мисс Сибрук! – проговорил полковник Сингер возмущенно. – Никто никуда не пойдет.

– У меня есть еще один сын? – спросил Натаниэль прерывающимся голосом.

На его глазах выступили слезы, но, увидев их, Мод лишь сильнее ожесточилась.

– И он скоро останется твоим единственным, если ты не сделаешь, как я велю.

– Ты хочешь услышать мой рассказ… но о чем именно?

– Мне нужна правда. Я хочу, чтобы ты рассказал правду. Поведай им, кто первым пересек пустыню Руб-эль-Хали в тысяча девятьсот девятом году.

Воцарилось долгое молчание. Джоан и Роберт обменялись взглядами, в которых сквозила беспомощность, а полковник Сингер скрестил руки, пристально рассматривая Натаниэля Эллиота. Нетерпение Берк-Бромли, командира Чарли, выдавала барабанная дробь, выбиваемая пальцами на коленях. Натаниэль Эллиот откашлялся еще раз и поднял взгляд. Щеки его пылали, но глаза оставались спокойными.

– Ну хорошо. Я полагаю, это не имеет большого значения. Во всяком случае, безопасность Чарли гораздо важней. Да, ты была первой, Мод. Ты пересекла пустыню раньше меня. Я… я всех обманул.

Мод закрыла глаза, плотно сжав веки, и сделала долгий, медленный вдох.

– Не смей заявлять, что это не имеет значения. Ведь ты разрушил мою жизнь, Натаниэль. Лгал все эти годы. Опубликовал мои записи и карты под своим именем. Опозорил меня, врал мне, оставил меня умирать… Не смей говорить, что все это не имеет значения!

– Я не оставлял тебя умирать! Как ты могла так подумать? Ведь у тебя было все, чтобы продолжить путь после того, как ты вернешься к колодцу…

– Ты забрал с собой нашего проводника Саида. Что, если бы мы не нашли колодца? Что тогда? Ты об этом подумал?

– Да, конечно. Можешь не сомневаться!

– И ты все равно это сделал, – печально проговорила Мод. Она сглотнула, ее глаза заблестели, а потом она опустила взгляд, сняла с пальца кольцо с синим камнем и бросила его в Натаниэля. Перстень ударился в бедро старика, а затем упал к его ногам. – Я освобождаю тебя от обещания жениться на мне, Натан, – промолвила Мод негромко. Старик уставился на кольцо, как будто она бросила в него паука. Он задрожал, и слезы наконец заструились из его глаз. – А теперь говори. Давай. Поведай им все.

И Натаниэль Эллиот принялся рассказывать. О том, как один из его проводников, когда они отдыхали в оазисе у колодца, придумал для Натаниэля план, благодаря которому молодой человек оказался бы первым, пересекшим пустыню, смог бы претендовать на почести и награды, украв у Мод карты, и получил бы фору, в которой они нуждались. О том, как бедуины Мод были подкуплены один за другим – все, за исключением двоих: молодой Убайд отсоветовал обращаться с подобным предложением к Халиду, который остался бы верным Шахин до смерти, а также к его сыну Фатиху. О том, как по прибытии в Маскат он отправил в Лондон телеграмму, объявив о своих успехах, и после этого с легкостью описал свое путешествие, используя журнал и карту Мод. И о том, как никто не задавал ему лишних вопросов.

– Я ждал, что ты будешь преследовать меня, Мод. Я все время ждал, что ты встанешь у меня на пути и начнешь обличать. Но ты этого не сделала… так никогда и не сделала. – Он сокрушенно покачал головой. – Это был безумный, отчаянный, мерзкий поступок, и я всегда ждал, что это не сойдет мне с рук. Почему ты молчала, Мод? – спросил он, взглянув на ее.

Прошлое теперь представлялось ему страшной тенью, парящей за спиной, заставляющей съежиться от страха.

– Неужели это было для тебя так важно, Натан? – спросила она вместо ответа. – Неужто гордость и желание прийти первым для тебя были так важны, что ты мог с легкостью отбросить меня в сторону? Меня, которая любила тебя сильней, чем кто-либо на свете?

– Мне… мне так казалось в то время, – проговорил он печально. – Молодые люди – глупые существа, хотя и кажутся себе мудрецами. Зря я сделал тебе предложение, Мод. Я считал, что твоей любви хватит для нас обоих, но ошибся. Когда ты сказала, что готова поделиться своей победой со мной, я понял, что у нас ничего не выйдет. Я… я никогда бы не сделал того же для тебя, Мод. В тот миг мне стало ясно, что я неблагодарное существо. Я впал в отчаяние. То, что я должен победить, казалось куда важнее всего остального. – Он слегка покачал головой, не вытирая слез, катившихся по его лицу. – Как глупо, – снова произнес он тихо. – Я не должен был просить тебя выйти за меня замуж.

Джоан заметила, как Мод сжалась от этих слов, и поняла, как ей больно их слышать. Было ясно: Мод все еще любит Натаниэля, несмотря на прожитые врозь годы. Джоан могла только догадываться, какую боль это причинит и какую злость вызовет.

– Я молчала, зная, что мне никто не поверит. Я поняла это здесь, в Маскате. Поняла, как будет воспринято мое заявление. Какая-то женщина, полубезумная после долгого пребывания в пустыне, пытающаяся претендовать на победу, которая ей не принадлежит. А потом я узнала, что… ношу под сердцем твоего ребенка. Какой позор для незамужней девушки! Я не могла поехать домой… – Она покачала головой, тяжело дыша. – Я так и не увидела отца. Ты это знаешь. Я даже не приехала на его похороны. А ты на них был?

– Да. Конечно был. И я назвал одного из моих сыновей Элиасом в его честь.

– Должно быть, это потребовало у тебя немалого мужества после того, как ты поступил со мной. – Она бросила взгляд на Натаниэля, и на ее лице отобразилась усталость. – И ты до сих пор не вернул мне доллар, уплаченный за кольцо.

– Мод… – начал было Натаниэль, но та оборвала его взмахом руки.

– Посмотри на меня, Натаниэль, – сказала она, и он повиновался ее приказу. – Ты разрушил мою жизнь. Понимаешь? Ты забрал у меня все…

– Да. Я понимаю, – проговорил он глухо, словно балансируя на грани отчаяния.

– Я написала правду. Вот здесь изложены факты, касающиеся моего путешествия, настолько подробно, насколько я могла вспомнить. – Мод указала на ворох бумаг на столе и окинула взглядом свидетелей. – Кто-нибудь из вас может опубликовать эти записки. Возможно, это сделаете вы, Джоан. Вам ведь нужно найти какую-то работу. Натан, у тебя сохранились журнал и моя карта?

– Нет, я их сжег, – признался Натаниэль. – Я не хотел рисковать. Ведь их могли найти. А я… не в силах был видеть твой почерк, Мод. Чувство вины…

– Я не желаю слышать, как ты страдал! – снова вскричала Мод, ударяя рукой по подлокотнику своего кресла. – Но ты будешь страдать! По-настоящему. Не меньше, чем я.

– Что вы имеете в виду? – прервал ее полковник Сингер, тогда как лицо Натаниэля исказили страх и отчаяние. Его глаза расширились, как у ребенка.

– Ты не можешь… Только не Чарли, – прошептал он. – Ты же сказала, что мое признание его спасет! Ты обещала!

– Ты не единственный, кто может нарушить обещание, – сказала Мод холодно.

– Только не мой Чарли… Я не могу его потерять, – произнес Натаниэль, качая головой. – Пожалуйста, Мод… Пожалуйста… Только не Чарли…

– Отправьте кого-нибудь в горы к Салиму! Пошлите меня! – вскочив, в отчаянии обратилась Джоан к полковнику и Берк-Бромли. – Нужно сказать Салиму, что Чарли его брат!

– Слишком поздно, – проговорила Мод, и все повернулись к ней. У Джоан закружилась голова. Горло сжалось, и она почувствовала, что задыхается. – Вы опоздаете. Он, наверное, уже мертв.

Маскат, Низва и Тануф, Оман, 1909 год, апрель

После предательства Натаниэля Мод долгое время неподвижно лежала на земле в состоянии безысходного отчаяния. Когда солнце село, Халид разжег костер, и Мод почувствовала на лице жар от бледных голодных языков его пламени, поднимавшихся на целых два фута. Ее тело озябло и окоченело, душа съежилась от потрясения, и девушке казалось, будто что-то темное и чужое заползло на освободившееся место.

– Мы должны отправиться по их следу! – слышались ей слова Фатиха, которые тот повторял снова и снова. – Бог нашлет на них чуму! Они все умрут за то, что сделали. Мы и так слишком долго ждали.

– Мы не можем ехать за ними, – говорил ему Халид опять и опять. Он принес Мод тарелку мяса и хлеба и поставил рядом с ней. – Шахин, ты должна съесть свою долю. Я знаю, ты меня слышишь. Ты должна подняться. Лежать – это не выход, – сказал он, но Мод не смогла ответить.

Мысли девушки не имели ничего общего с ее телом, с костями, с кровью. Не осталось воли ни говорить, ни двигаться. Лишь когда Халид прижег ей кожу каленым железом, она смогла вернуться в реальный мир.

Шел второй день ее безумия. Солнце садилось за дюны, и по мере того, как его свет угасал, стал усиливаться холодный ветер. Халид читал наизусть строки из Корана и ходил вокруг нее кругами, пока железное клеймо разогревалось в огне. Его слова, казалось, уносились прямиком в небо. Над их головой появились россыпи звезд. Одна из них прочертила черноту и погасла, оставив после себя лишь прекрасное воспоминание. Мод видела это, но у нее не осталось желаний. Она знала, что собирается сделать Халид, но ей было все равно, и она не боялась боли. Фатих поднял ее, посадил и наклонил голову девушки вперед. Халид обернул руку тряпицей, поднял светящееся клеймо с углей и прижал к затылку Мод.

Боль была подобна вспышке, превратившей ночь в день. Никогда Мод не доводилось испытать ничего подобного, и она не смогла сдержать рвавшийся из груди крик. Песок попадал в рот и скрипел на зубах. Она билась в цепких руках Фатиха и чувствовала запах своих паленых волос и кожи. Она кричала и кричала, даже когда клеймо перестало жечь кожу, и, возможно, Халид с Фатихом поняли, что кричала она не только от боли – она кричала, желая облегчить душу, чтобы исцелиться. Ожог не мог вызвать этого звука. Это рвалась наружу тьма, свившая себе гнездо внутри ее. Ярость завладела ею, сердце было разбито, и, глядя в серебристо-черное небо, она ощущала себя столь же одинокой, как холодные звезды над нею. Казалось, теперь она никогда не будет чувствовать ничего другого.

Они пустились в путь на следующий день, направляясь обратно к колодцу. Мод по-прежнему молчала, но была в сознании и могла сидеть в седле. Боль от ожога постоянно давала о себе знать. Мод позволила Халиду взять руководство в свои руки и потеряла счет времени. Она не обращала внимания на маршрут, не беспокоилась о запасах воды и вообще не принимала никаких самостоятельных решений. Они достигли Маската примерно через месяц, и стражники у городских ворот посмотрели на них подозрительно: три оборванных бедуина, один почти мальчик, с бледными потрескавшимися губами, выдающими смертельную жажду, на тощих верблюдах из Батины, которые только не валились с ног. Мод была как в бреду. Ее так поразил вид Маската и больших городских ворот, что на секунду она подумала, будто вернулась в Лондон. Она оглянулась, наполовину ожидая, что в честь ее приезда должен быть устроен какой-то праздник, что явится приветственная депутация, а на домах вывесят праздничные украшения в гамме цветов британского флага. Ничего такого, конечно, не было. Просто древние камни и сырцовый кирпич, выгоревший на солнце.

Стражники заставили их оставить верблюдов у ворот. Они смотрели хмуро, но дали каждому из путников по стакану воды. Та, что досталась Мод, имела вкус крови, и девушка выплюнула первый глоток, не понимая, в чем дело. Она провела рукой по губам и ожидала, что та окажется красной. Все трое медленно прошли через город и спустились к гавани, где блеск волн ослепил их и показался нереальным. Они долго смотрели на море воды, которую, к сожалению, нельзя было выпить. Потом нетвердой походкой Мод подошла к двери британского представительства и постучала.

Мод забыла имя вазира, как только он его назвал, и это ее встревожило. Она помнила, что, покидая Салалу, хорошо знала, как зовут этого человека. Это был высокий мужчина с глубоко запавшими глазами, и когда он заговорил, Мод поняла, что не может сосредоточить внимание на его словах. На стене висел портрет короля Эдуарда VII[154], и солнечные лучи, отраженные от морской глади, танцевали на потолке. Струпья на затылке, где Халид приложил клеймо, невыносимо чесались. Она отхлебнула чая, который ей принесли, и обожгла нёбо.

– Вот, возьмите, – сказал вазир, и когда она подняла глаза, то, к своему удивлению, увидела, что он стоит у нее за спиной и протягивает носовой платок. – Вам чертовски не повезло, вас обошли в последний момент. Но мужайтесь. Скоро вы будете в Англии и вернетесь в лоно своей семьи. Право, это гораздо более подходящее место для леди.

Он неловко похлопал ее по плечу, и Мод вдруг обнаружила, что плачет – громко и навзрыд. Она не помнила, когда слезы появились у нее на глазах.

– Но это я пересекла пустыню Руб-эль-Хали, а не Натаниэль. Вы понимаете? Он не пересекал ее вообще… он заблудился. Мы нашли его, а он… он…

– Хватит, мисс Викери, возьмите себя в руки. Мистер Эллиот уже на пути в Англию. Я сам видел его карты пустыни. Он прибыл с большой группой бедуинов, которые путешествовали вместе с ним, и те подтвердили его успех…

– Но половина тех бедуинов перешла через пустыню вместе со мной! Он подкупил их, вот и все…

Она замолчала, потому что видела: продолжать разговор не имеет смысла. Выражавшее жалость лицо вазира стало кислым и напряженным. Она была обузой, не более того, и он с нетерпением ждал, когда сможет от нее избавиться. Словно в подтверждение этого, вазир откинулся на спинку кресла, прочистил горло и произнес:

– Послезавтра отсюда уходит грузовое судно. Это очень кстати. Уверен, мы сумеем организовать вам проезд на его борту. По-видимому, это не совсем то, к чему вы привыкли, но в Салале или в Адене можно будет пересесть на другой пароход.

Мод посмотрела на него, спрашивая себя, к чему она, по его мнению, должна была привыкнуть, учитывая ее нынешний внешний вид. Некоторое время она сидела молча, комкая в руке тонкую ткань хорошо выстиранного носового платка, казавшегося ей невероятно мягким. Это была такая обычная вещь, причем истинно британская. Она взглянула на платок и увидела вышитые кем-то в уголке инициалы хозяина. На безымянном пальце ее руки было надето лазуритовое обручальное кольцо, подаренное Натаниэлем всего несколько недель назад. Мод снова расплакалась, ненавидя себя за это, поскольку слезы вызвала такая ерунда, как инициалы на платке, которые ей некому было вышить. Внутри она ощущала жгучий холод, подобный стуже в разгар зимы, и не была уверена, что выдержит эту боль.

Британский чиновник, продолжая глядеть на нее своими запавшими глазами, предложил занять комнату в представительстве, пока не отойдет судно, однако Мод отказалась и, пошатываясь, поднялась на ноги.

– Вам есть где остановиться в Маскате? – произнес он голосом, в котором прозвучали одновременно сомнение и безразличие.

Девушка знала, что он не станет проверять, если она скажет «да».

– У меня здесь друзья, – ответила она.

Он кивнул ободряюще:

– Отдых, вот что вам нужно, мисс Викери. На вашу долю выпало слишком много приключений. Уезжайте спокойно. Я поговорю с капитаном судна, и давайте больше не будем вести глупых разговоров о пустыне и о том, кто ее пересек первым, ладно?

Мод ничего не ответила. Она бросила на него прощальный взгляд и почувствовала себя человеком другой религии, другой расы и другого вида. Между ними не было ничего общего. Но она была слишком слаба, чтобы возразить ему, или высмеять его, или бороться с ним. Натаниэль забрал все силы. Когда она заглянула внутрь себя, то увидела, что там ничего не осталось.

Халид отвел ее в комнатушку в Матрахе, находившуюся на верхнем этаже дома в самом конце узкой улочки, провонявшей козьими шкурами. Она легла на плетеный коврик под крышей из пальмовых листьев, в котором копошились насекомые, и уснула долгим сном. Так прошло несколько дней – Халид будил ее время от времени, приносил хлеб и воду и оставался посмотреть, как она пьет и ест. Иногда ее будили звуки голосов, раздававшихся снаружи, или жара в комнате, такая сильная, что пот щипал глаза. Раз или два девушка просыпалась и пыталась подняться, но комната начинала кружиться, рот наполнялся слюной, и она падала обратно на коврик, уверенная, что ее вот-вот вырвет. Мухи кружили над лицом. В голове не было никаких мыслей.

Однажды Фатих вошел в комнату с решительным видом, словно зная, что делать, но, окинув ее взглядом, сложил руки на груди, и его целеустремленность растаяла. Юноша снова ушел, не вымолвив ни слова, но она знала, что он хотел сказать. Мод знала, что Халид не может оставить ее в том состоянии, в каком она находилась. И догадывалась, что он и его сын хотели бы уехать, что у них нет никаких дел в Маскате и им приходится тратить деньги на жилье. Она понимала, что стала обузой, и знала, что должна встать. Но сама эта мысль изнуряла ее.

Лето наступало весне на пятки, зной усиливался с каждым днем. Мод содрогалась при мысли о том, что могла оказаться в пустыне под столь безжалостным солнцем. Несмотря на привычку к жаре, она чувствовала, как обжигают кожу его лучи, когда купалась в одежде на пляже в Матрахе. Она пришла туда на подгибающихся ногах, гонимая необходимостью избавиться от исходящей от нее вони. Влажный песок под ногами заставил вспомнить об Англии, и она с замиранием сердца перенеслась в детство. Ей было снова одиннадцать лет, и она рассматривала собранные ракушки. Подошел Натаниэль, рассказал, как называются их виды, помог отобрать лучшие образцы… Но теперь Натаниэль был дома, а она не могла туда возвратиться.

Вода пробуждала, успокаивала, дарила забвение. Мод плавала, слегка загребая воду руками, и рассматривала маячивший вдалеке темный массив Джебель-Ахдара. Туманные горы манили ее. Казалось, они предлагали убежище. Она плыла и плыла, думая о Натаниэле, хотя понимала, что размышлять о нем небезопасно. Она не могла сказать, любит ли его все еще или ненавидит. Воспоминания о нем заставляли что-то внутри сжиматься от боли. Она пыталась представить его в Англии празднующим успех, свое огромное достижение. Она рисовала себе, как он рассказывает о своих подвигах, давая ход бессовестной выдумке. Она пробовала вообразить, как он навещает Элиаса Викери, как тот поздравляет его, а затем спрашивает, где Мод, не слышал ли он вестей о ней, пока был в Аравии. Не опасаются ли ее близкие, что она мертва? Неужели Натаниэль дал им повод так думать? Гнев вспыхнул, опалив душу, и снова погас так же быстро. Нет, у нее не хватит сил. Она вдруг поняла, что не сможет вернуться. Ни для того, чтобы позволить Натаниэлю оставить себе то, что он присвоил, ни для того, чтобы попытаться силой вырвать украденное. Она просто не могла этого сделать. Она напишет отцу, давая ему знать, что жива, но и только. Жива, но нездорова.

Халид предложил жениться на ней, когда она поняла, что беременна. Мод оставалась очень худенькой и тщедушной, а потому, когда живот начал округляться, несмотря на недуг, она сразу поняла, что это значит, испытав какой-то недоверчивый ужас. К тому времени она дала себе слово больше не плакать, но на сей раз не смогла удержаться от слез. Халид застал ее рыдающей, и она, не задумываясь, рассказала ему, в чем дело.

– В твоей стране это считают позором? – спросил он негромко серьезным тоном.

– О да, – сказала она, обезумев от горя. – Возможно, если я поставлю его в известность, он согласится жениться? Наверное, лучше рассказать Натаниэлю? – размышляла она вслух, душа ее металась между паническим страхом и надеждой.

– И ты готова выйти за такого человека? – с мрачным видом спросил Халид. Мод не осмелилась ему сказать, что согласна на это, и чем больше думала, тем ясней понимала, что Халид прав. Она хотела вернуть того Натаниэля, которого знала прежде. Да и самой ей хотелось стать такой, какая она была раньше. А такие, как теперь, они были ей не нужны. Ни он, ни она сама. Мод покачала головой. – Тогда почему бы тебе не взять другого мужа? Что до меня, я почел бы за честь стать им, – сказал Халид.

Его доброта и достоинство, с которыми было сделано это предложение, вызвали с ее стороны новый поток слез.

– И ты бы взял в жены безбожницу? – спросила она, понимая, что в ней совсем не осталось веры в Бога.

Ее вера вся выгорела в пустыне, она даже не заметила где и когда. Возможно, ее вытеснило темное чувство, которое заползло в нее, когда Натаниэль сбежал.

– От тебя потребуется лишь дать клятву, что ты веришь в Бога и готова жить как добрая мусульманка… – проговорил Халид и осекся.

Она увидела, как будет принят ее отказ: без радости, но со смирением.

– Это было бы ложью, – тихо сказала она. – Ты заслуживаешь лучшего.

Они перебрались в Низву. Мод отрекомендовалась представителю султана в этом городе, по-местному «вали», и ее пригласили на торжественный обед с местными шейхами. Горы риса, увенчанные жирной козлятиной, а затем штабеля политых медом сластей. Последние заставили ее вспомнить о Гаруне, с его полным разных вкусностей ящиком, который он охранял словно зеницу ока после выхода из Салалы. Казалось, с тех пор прошла вечность. Похоже, печаль гостьи, ее серьезность и манеры произвели хорошее впечатление на вали. Во всяком случае, он дал ей разрешение остаться. Халиду и Фатиху не терпелось отправиться на юг, в родной край, к своим семьям. Мод чувствовала растущее нетерпение Фатиха. Юноше хотелось поскорей пуститься в обратный путь, прежде чем летний зной сделает это невозможным, но Халид не желал оставлять свою подопечную на произвол судьбы.

– Шахин, что ты собираешься делать? – спрашивал он ежедневно, проявляя при этом большое терпение и давая понять, что он станет ждать, пока она не примет решения, сколько бы времени ни потребовалось.

– Отправляйтесь домой, – отвечала она ему каждый раз. – Ты мне ничего не должен. Ты был самым лучшим и самым верным спутником, о каком я только могла мечтать.

– Настоящие товарищи ничего друг другу не должны, это правда, – сказал он. – Но я не могу уйти, пока не узнаю, какую судьбу ты избрала.

Она заплатила ему за то, что он остался с ней после перехода через пустыню и тратил на нее свое время. Халид нехотя взял монеты, чтобы оплатить жилье, купить одежду и провизию. В конце концов она поняла, что он говорит правду, – ее нерешительность могла задержать их в Низве до бесконечности.

Они остановились в домике, затерявшемся в лабиринте улиц вокруг рынка, где вонь от крови, сажи, пота и гнилых фруктов была почти невыносимой. Низва ассоциировалась с мухами, мусором и одичавшими собаками, готовыми со злобным рычанием наброситься на прохожего. А еще – с воплями муэдзинов окрестных мечетей и паническим блеянием коз, которых подвешивали перед тем, как перерезать им горло. Мод страстно жаждала чистой безжизненной тишины пустыни, той тишины, какой она была для нее раньше. Мод мечтала отмотать время назад, но начала понимать, что и пустыня, и мир в душе, который она там обретала, потеряны для нее безвозвратно. Снова и снова ее взгляд устремлялся к горам. Суровым, огромным, диким. Далеким. Ей хотелось стать далекой. А еще ей хотелось найти там покой и тишину. Она представляла себе прохладу горного воздуха, не загрязненного человеком. Халид нахмурился, когда она объявила о своем решении.

– Я ничего не знаю ни о горах, ни о людях, которые там живут, – сказал он беспокойно.

– И я тоже, – ответила Мод. – Но хочу с ними познакомиться. Я слышала, там, в горах, есть окруженные садами деревни, где полно цветов и фруктов. Похоже, там стоит поселиться. А вы с Фатихом должны возвратиться домой. Я настаиваю.

– Почему бы тебе не сделать то же самое? Отчего ты не хочешь вернуться домой, Шахин?

– У меня больше нет дома, – проговорила Мод, проводя руками по округлившемуся животу, что в последнее время стало для нее привычным неосознанным жестом. – Мне нужно найти новый.

– Но в горах тебя могут не принять. Ты не должна отправляться туда в одиночку, – упрямо возразил Халид.

– Я найму проводника, – заверила она его. – И поеду, переодевшись юношей. Все будет в порядке, Халид. Пожалуйста, возвращайся домой.

Фатих пожал ей руку, пожелал доброго пути, не скрывая радости оттого, что теперь предоставлен самому себе. Она подарила ему новую рубаху, патронташ и кожаную с тиснением сумку, которые он принял с удовольствием, но без лишних изъявлений благодарности. Халид вел себя иначе, был тих и отдалился от нее, словно они уже расстались. Он сжал ее руку, что мог сделать на людях, раз она была одета как юноша, и долго не выпускал из своей. Его глаза вглядывались в ее лицо, словно в поисках чего-то, что он потерял. Или вот-вот потеряет.

– Надеюсь, ты найдешь меня после рождения ребенка, – сказал он, хотя они оба знали, что больше никогда не увидятся.

– Может быть, когда-нибудь. Я бы хотела вернуться в пустыню. В один прекрасный день… – сказала Мод, и ей пришлось замолчать, ибо она боялась потерять хладнокровие.

– Если будет угодно Всевышнему, – тихо отозвался Халид.

Мод повернулась и поспешила прочь, прежде чем они успели сесть на верблюдов: она не хотела видеть, как ее спутники уезжают.

В низких холмах предгорий Джебель-Ахдара Мод и ее проводник наткнулись на пещеру, полную мужчин. В нее вел широкий пологий вход, а внутри гуляло звонкое эхо голосов и шаркающих шагов. Деньги переходили из рук в руки, в воздухе стоял спертый запах множества немытых тел. Царящая здесь атмосфера напоминала восточный базар, но в ней витало что-то зловещее. Глухое равнодушие и всепроникающая жестокость. Косые взгляды – жадные, злые. «Невольничий рынок, – шепнул ей проводник. – Женщинам вход запрещен». Мод не нравился ее проводник, который был слишком заносчив для человека столь ограниченного ума. Она проигнорировала его слова и отправилась посмотреть поближе.

Она прошла мимо рабов, которые стояли с гордым и решительным видом со скрещенными руками и с выражением презрения на лицах. Она видела и других, которые раскачивались из стороны в сторону, словно одурманенные каким-то наркотиком, на их лицах были шрамы, и они хромали. Ее внимание привлек смех. Потешались над высоким, худым человеком, который прыгал на одной ноге, стремясь сохранить равновесие. Мод прислушалась и выяснила, что несчастный родился рабом, но сбежал, за что владелец обрек его на унижение на невольничьем рынке. Его высекли, и он был вынужден скакать на левой ноге: на правой у него были глубокие гноящиеся раны и бедняга не мог на нее ступить.

– Ну, видишь, дурак? Теперь понял, что тебе стоило быть более благодарным? – Продавец был молод и красив, но лицо его искажала злоба. – Никто не купит хромого раба. Ты умрешь в этой пещере как собака, потому что я тебя отсюда не заберу.

С этими словами он пнул раба с такой силой, что тот повалился на спину в пыль. Упавший, которому, как догадалась Мод, было уже за тридцать, смотрел на хозяина с таким достоинством, что сразу понравился Мод.

– Сколько вы хотите за этого человека? – спросила она у продавца.

Пока Абдулла выздоравливал, они ехали потихоньку. Мод обращалась с ним как со слугой, а не как с рабом. Но очень скоро она стала воспринимать его как друга. Он был умен, трудолюбив и излучал спокойствие. Когда они прибыли в деревню Тануф, то остановились в ней, чтобы нога Абдуллы окончательно зажила, а также потому, что в деревне было много развесистых тамариндов, дающих тень, а рядом с фаладжем визжали и играли ребятишки. У Мод возникло чувство, что она нашла место, где смогла бы отдохнуть. Дома в Тануфе лепились к обрывистому склону огромной горы, словно дети, уткнувшиеся в подол матери. Там была роща финиковых пальм, которые шелестели на ветру кожистыми листьями. Женщины закрывали лица, но часто смеялись. Мод сняла мужскую одежду, надела никаб и попросила шейха бен-Химьяра, именовавшего себя властелином Зеленой Горы, принять ее. При встрече она рассказала ему историю о муже, убитом грабителями неподалеку от Низвы, и умоляла об убежище до тех пор, пока не родится ребенок. Доллары Марии-Терезии окончательно убедили его в правдивости ее слов. А к тому времени, когда подошел срок уезжать, жизнь ее и Абдуллы настолько переплелась с жизнью деревни, что никому и в голову не пришло предложить им продолжить путь.

Когда сын родился, Мод назвала его Салим, потому что он был красивым и здоровым мальчиком. Впрочем, и его мать почувствовала себя лучше – впервые с тех пор, как покинула пустыню. Она искала в мальчике сходство с Натаниэлем, но не находила. Темные глаза и волосы могли достаться ему от Элиаса. В конце года Мод съездила в Маскат, чтобы уладить дела с тамошним отделением Британского банка и отправить домой телеграмму. Из пришедшего ответа она узнала о смерти отца и о причитающемся ей наследстве. Так Мод осталась в Тануфе – наблюдать, как растет Салим. Она гуляла по холмам и склонам вокруг деревни, иногда проходя мимо ущелий, которые поднимались к центральному массиву, и смотрела вверх на плато. Но она никогда не пыталась туда подняться. Тиканье часов наконец прекратилось. Пустыня поглотила его, как и многое другое. Мод ощущала присутствие уходящих в небо вершин и ведущих к ним дорог словно какое-то движение, замеченное краем глаза и вызывающее желание поднять голову и вглядеться. Но стремления следовать этим дорогам, чтобы одержать победу, у нее больше не было.

Ночью она выходила из дома и в одиночестве смотрела на звезды. Она не противилась новому порядку вещей и своему перерождению. Темное чувство все еще жило внутри нее – если она принималась его искать, то находила легко. Но она ненавидела его – она страшилась мыслей, которые оно ей нашептывало, страшилась разрушительной, убийственной ярости, отравляющей ее изнутри. Так что она позволила себе любить Салима и никогда не говорила о его отце. Она старалась не думать о нем вообще, но это было непросто. Она смотрела, как звезды медленно кружат над горами, следуя неподвластным времени путям, и в течение многих лет отказывалась спросить себя, чего ждет. Она спала крепко и видела сны о пустыне. Ночь за ночью она грезила о ней.

Маскат, 1958–1959 годы, декабрь – январь

У входа в гавань на якоре стоял военный фрегат, слишком большой, чтобы подойти ближе к берегу. Половина его команды разбрелась по городу, чтобы выпить кофе и купить сувениры, получив приказ капитана не курить в общественных местах. Джоан то и дело поглядывала на корабль – на его гладкие светло-серые борта и лес труб, орудий и антенн на палубе. Чересчур внушительный, чистый и современный, он выглядел неуместным на фоне маленьких лодок, коричневых скал и каменных зданий, служа напоминанием о мире, куда ей предстояло скоро вернуться. Всякий раз, проходя мимо открытого окна, Джоан останавливалась и смотрела на него, а потом на Джалали, Мерани с его пушками и на огромные граффити на стенах гавани – названия кораблей со всего мира, которые посещали Маскат на протяжении нескольких веков. Теперь она понимала лучше, почему так много моряков, рискуя разбиться, залезали на высокие скалы ради столь неблагодарного дела. Это место словно требовало подтверждения, что вы здесь были, а следовательно, видели, открыли и пережили много такого, что прежде было вам неведомо. Отчасти это происходило благодаря тому, что Маскат был как бы спрятан от остального мира, и в результате возникало ощущение, будто, попав сюда, вы натолкнулись на драгоценный клад. Во всем этом чувствовалось нечто магическое. Джоан хотела запечатлеть свое имя на стенах гавани, но в конце концов почувствовала, будто Оман уже расписался в ее сердце, и решила, что этого достаточно.

Рождество выдалось самым странным и тихим из всех, которые она могла припомнить. Она вышла утром послать телеграмму матери, пообещав, что скоро вернется. Украшения, развешанные в представительстве слугами, выглядели блеклыми и нелепыми. Никаких подарков не было, кроме скромных пакетиков, которыми обменялись Гибсоны, и конвертов, которые они вручили сотрудникам. Мэриан изо всех сил старалась их расшевелить, ставила пластинки и начала рано подавать аперитивы, но отсутствие новостей о Чарли действовало на Джоан столь удручающе, что она так и не смогла выдавить из себя улыбку. Кухня представительства произвела некое подобие торжественного рождественского обеда с цесарками, жидким соусом и вялыми овощами. Пришли несколько человек из нефтяной компании и Британского банка, не получившие отпуск для поездки домой. Джоан и Рори, также приглашенные Робертом и Мэриан, уселись за стол вместе со всеми, но почти не разговаривали. Язык у Джоан онемел, в животе урчало. Девушка жалела, что с ней нет Даниэля, хотя понимала, что при встрече ей придется ответить на неприятные вопросы. По крайней мере, она знала, что брат в безопасности и сидит за праздничным ужином вместе со своими товарищами в Низве. Джоан вспомнила рождественские дни прежних лет с их простыми радостями и поняла, что теперь, когда она стала взрослой, они утратили волшебство.

Она не смогла бы никому объяснить, почему мысль о том, что Салим может причинить вред Чарли, была для нее особенно ужасной. Джоан никому не могла рассказать, насколько хорошо знала Салима, что произошло между ней и Чарли и что в плен он попал из-за ее молчания. Не было никакого способа объяснить, что она чувствует себя виноватой, и это приводило ее в ужас. Это угнетало все сильней и сильней, пока наконец ее голова не стала раскалываться и она не почувствовала, что вокруг нее образовалась странная пустота.

На второй день Рождества, когда они сидели за завтраком, Роберта вызвали из-за стола к телефону. Холодея от ужаса, Джоан смотрела, как он выходит за дверь: она боялась, что обнаружены тела сасовцев. Со звоном уронив вилку, она ухватилась за скатерть, и Мэриан протянула руку, чтобы похлопать ее по локтю.

– Мы пока ничего не знаем, – сказала она, желая ее успокоить. – Не вешай носа.

Услышав шаги Роберта, возвращающегося по коридору, Джоан затаила дыхание. Она уже собиралась вскочить из-за стола, но Роберт улыбнулся ей на ходу. Чувство облегчения пронизало ее, голова закружилась, комната поплыла перед глазами.

– С ними все в порядке, они вернулись на базу, – объявил Роберт.

– Вернулись все? – спросила Джоан.

– До единого человека. Собственно, они только что объявились в лагере в Низве. Пришли пешком, голодные и усталые, но целые и невредимые. Они провели на ногах двое суток напролет без еды и воды. Их, должно быть, освободили, как только Натаниэль Эллиот прибыл в Маскат, – повстанцы, похоже, получили об этом известие. Возможно, они видели, как садился его самолет. В любом случае наша старушка блефовала!

– О, слава богу, – проговорила Джоан, чувствуя, как слезы выступают у нее на глазах.

– Ну вот видишь? Я же говорила, со временем все утрясется, – отозвалась Мэриан, но Джоан была слишком переполнена чувствами, чтобы ответить.

Она долго сидела молча, пока другие говорили, а Роберт ходил наверх сообщить Натаниэлю, что его сын в безопасности. Однако ее беспокоил еще один, последний вопрос, и, когда Роберт вернулся, она отвела его в сторону и спросила:

– Вы говорите, Чарльз и его бойцы освобождены? Их отпустили? И не пришлось сражаться, чтобы их освободить? И не было никакого… насилия?

– Не было. Бог знает, где бен-Шахин и его разношерстная команда теперь прячутся, – сказал он. Джоан на мгновение закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Наконец она дождалась момента, когда все трое оказались в безопасности: Даниэль, Чарли и Салим. Освободившись от давившего на нее груза, она почувствовала слабость. – Скоро Чарльз прибудет сюда, чтобы повидаться с отцом, прежде чем тот уедет, – продолжил Роберт. – После нескольких дней отдыха, конечно.

Натаниэль Эллиот с самого прибытия остановился в представительстве, отдыхая после неожиданного для него путешествия и оправляясь от внезапного потрясения, испытанного в гостях у Мод. Бóльшую часть времени он проводил в своей комнате, и еду ему приносили туда.

– Кажется, он смущается, бедняжка, – сказала Мэриан. – Право, мне хотелось бы заверить его, что никого не заботит то, что произошло так много лет назад.

– Я не уверен, что это так, Мэриан, – заметил Роберт.

Он был потрясен спектаклем, который разыграла Мод, и сделанным разоблачением. Похоже, он не знал, как себя вести с дамой, с которой обошлись так несправедливо, и с ее раскаявшимся обидчиком. Но он воспринимал случившееся очень серьезно. Только его энергичные переговоры с султаном Саидом и губернатором Шахабом позволили Мод остаться дома до высылки в Англию, а не отправиться прямиком в Джалали. Впрочем, пожилая леди все равно не была в полной безопасности, и возмездие султана могло настигнуть ее в любой момент, пока она оставалась в юрисдикции Омана. Военные умыли руки и вернулись в Низву. Мод хранила молчание с тех пор, как вырвала у Натаниэля признание, которого так долго ждала, и отказывалась принимать кого бы то ни было. Похоже, она совсем не волновалась по поводу того, какое наказание ее может ждать со стороны оманского или британского правительства.

Когда Джоан спросила Роберта, какие обвинения могут быть против нее выдвинуты, тот лишь пожал плечами.

– Я сомневаюсь, что правительство ее величества станет добиваться возмездия при данных обстоятельствах, – проговорил он неуверенно. – Военные не станут давать делу ход, раз их люди сейчас в безопасности.

Отказ Мод принимать посетителей распространялся и на Джоан, что ее мучило. Она была изумлена, узнав, что все прочитанное ею о Мод и Натаниэле, оказалось ложью. Во время признаний Натаниэля девушка сидела ошеломленная и не находила что сказать, но теперь ее так и подмывало признаться Мод, что она потрясена несправедливостью обрушившейся на нее судьбы и сочувствует ей.

Она понятия не имела, что станет говорить, и подозревала, что все слова придутся не к месту, но все равно хотела сказать хоть что-нибудь. Джоан несколько раз поднималась по лестнице, желая навестить Натаниэля, и наконец робко постучала в его дверь. Натаниэль пригласил ее войти и был достаточно вежлив, но не захотел обсуждать то, что произошло в пустыне много лет назад. Он все время смотрел на море и лодки, а его глаза блестели на ярком солнце.

– Никогда не думал, что вернусь в Маскат, – сказал он отстраненно. – Я никогда этого не хотел.

Джоан думала, что разозлится на него, но это было невозможно. Она намеревалась возмутиться, занять сторону Мод и радоваться, что ей наконец удалось доказать свою правоту. Впрочем, так и произошло, когда она закрыла глаза и вспомнила все, что слышала. Когда представила себя на месте Мод, примерив ее долгую одинокую жизнь. Когда вспомнила все, что та потеряла или так и не обрела. Но подобные чувства улетучились, стоило Джоан оказаться лицом к лицу с Натаниэлем. Она поняла, что жизнь была к нему не менее сурова. В этом человеке не было злобы и, конечно, желания славы.

– Понимаете, такой стыд, – сказал он однажды, как бы невзначай, когда они играли в нарды. – Стыдно было признаться в том, что я сделал. Я был слишком труслив. И спустя все эти годы стыд лишь усилился.

– Мой отец всегда говорил, что нельзя гордиться победой, добытой нечестным путем, – сказала Джоан.

Натаниэль грустно улыбнулся:

– Я учил моих детей тому же, ибо это совершенная правда.

В конце концов, вечером в канун Нового года, Джоан уговорила озадаченного Абдуллу впустить ее, несмотря на то что Мод крикнула сверху:

– Я сказала, никаких посетителей!

Ее голос был жалобным, старческим.

– Вот беда-то! – отозвалась Джоан, поднимаясь по лестнице. Она застала Мод не в обычном ее кресле, а сидящей в проеме низкого окна опершись на груду подушек, так что пожилая леди могла смотреть на город. Ее глаза прищурились от солнца, лицо было влажным. Джоан подошла и села рядом, плечом к плечу. Она помолчала. Было так тревожно видеть Мод плачущей, хотя причина ее слез не была тайной. – Что вы станете делать, когда мы вернемся? – спросила Джоан в конце концов.

– Англия, – сказала Мод, сморкаясь. – Я не была там с тысяча девятьсот девятого года. Думаю, там все несколько изменилась.

– Да, немного, – согласилась Джоан. – Вам страшно?

– А вам бы не было?

– Конечно было бы, – произнесла Джоан с улыбкой. – Но вы никогда не боялись того, что вас страшит, разве не так, мисс Викери?

– Не знаю, – отозвалась Мод. – Не могу вспомнить. Я не могу… не могу как следует вспомнить, кто я. И я не помню Англию. Каково жить там, я имею в виду. Какие там запахи… Какие там люди… – Она покачала головой. – Мое место не там. Не думаю, чтобы все эти годы у меня оставалась с родиной хоть какая-то связь. А теперь…

Некоторое время они сидели молча и глядели, как солнце близится к скалам, а в небе кружит стая крикливых чаек. Джоан так о многом нужно было спросить, так о многом рассказать, и, хотя ей ужасно не хотелось расстраивать Мод еще больше, она не могла молчать.

– Капитан Эллиот в безопасности. И его люди тоже. Они скоро приедут из Низвы. Вероятно, они уже спускались с плато, когда сюда прибыл Натаниэль. Но я думаю, вы об этом знали.

– Конечно, – подтвердила Мод. – Я никогда бы не причинила вред этому мальчику. На самом деле, если бы я не вмешалась, они, скорей всего, погибли бы под пулями, поднимаясь по той расщелине. Я просто… хотела напугать Натаниэля. Понимаете? Я хотела заставить его почувствовать хоть толику того, что он заставил пережить меня…

– Я не могу поверить в то, как он поступил с вами, мисс Викери. Не могу поверить, что он вас так предал, – сказала Джоан.

Мод недовольно фыркнула и вздохнула:

– Вот и я тогда не могла в это поверить. Но теперь я лучше разбираюсь в людях. Некоторые, когда им помогаешь, а в особенности когда их спасаешь, терпеть не могут быть обязанными. Это порождает в них ярость, какое-то безумие, и дело кончается тем, что они начинают вас ненавидеть.

– Но вы позволили ему победить, мисс Викери, – непонимающе пробормотала Джоан. – В тот момент, когда все случилось, и в первые несколько лет после этого вы еще могли изменить ход вещей, но позволили ему победить. Я не понимаю, почему вы так поступили.

Мод сделала глубокий вдох и покачала головой:

– Мне бы никто не поверил. Он перечертил мою карту, переписал мой журнал своим почерком. И он был мужчиной. В те времена люди понятия не имели, на что способна женщина.

– К вам могли бы прислушаться, пригрози вы устроить скандал. У вас были репутация и доброе имя семьи…

– И незаконнорожденный ребенок. Возможно, такие вещи легко сходят с рук в пятидесятые, но тогда это было настоящей катастрофой.

– Нет, – призналась Джоан. – И сейчас за вашей спиной начались бы пересуды. Но не только в этом вы позволили ему победить. Я думала, вы сами решили поселиться здесь, сделать это место вторым домом. Но у вас не было выбора. Верно? Вы удалились в ссылку. Вы позволили Натаниэлю выслать вас из вашей собственной жизни. Даже если бы вам пришлось ждать, пока Салим достаточно подрастет, чтобы оставаться под присмотром друзей или няни… того же Абдуллы… В общем, вы могли и дальше путешествовать, заниматься исследованиями, писать книги. Вы могли продолжать жить. Но вы позволили ему победить, Мод. Победить во всех смыслах.

Она покачала головой. Мод повернулась к девушке и взглянула на нее усталыми, полными боли глазами.

– Да, – тихо произнесла она. – Да. Он забрал у меня сердце. Вынул его из моей груди. – Она вытерла лицо и высморкалась. – По крайней мере, люди теперь узнают. Вы постараетесь, чтобы они узнали, не так ли, Джоан?

– Да, обещаю. Но… – Она замолчала, силясь подыскать слова. Она едва не брякнула того, на чем настаивал Натаниэль. Что теперь все это уже не имеет значения. Какое-то время они сидели молча, а потом Джоан взяла руку Мод и пожала ее. – Этот дикий план, который вы придумали, чтобы вызвать Натаниэля сюда к вам… Зачем было ждать до нынешней поры, когда исправлять случившееся стало слишком поздно? Зачем было ждать так долго? Ведь теперь вы больше не можете путешествовать, жизнь прошла, и люди забыли о вас…

– Потому… – проговорила Мод, поворачиваясь к окну и разглядывая что-то на горизонте, – потому что мне представился случай. Мой первый шанс, и он же единственный. Вы явились, найдя меня, Джоан, и дали мне его. И вы даже не осознавали этого, милая девочка.

Когда Мод начала дремать, Джоан помогла Абдулле поднять ее и уложить на кровать.

– Ты будешь с ней? В Англии, я имею в виду? – прошептала Джоан старику, когда они остались с глазу на глаз.

Абдулла кивнул:

– Куда бы ни поехала госпожа, я буду всегда рядом с ней.

– И я там тоже буду с вами, конечно. По крайней мере, вначале. Помогу всем, чем смогу.

Абдулла снова кивнул, и, когда он закрывал за ней дверь, на его лице появилось загадочное выражение, слегка напоминающее улыбку.

Джоан спустилась к набережной и села на выступ стены напротив таможни, где ждали отправки дрова, кипы сушеной рыбы и тюки с финиками. Берег, пропахший рыбой и водорослями, казалось, дымился от дневного жара. У воды бегали туда и сюда маленькие крабы, бездомная собака каталась по песку. Джоан вспомнила о Мод Викери и поняла, что, заставив Натаниэля приехать в Маскат и рассказать правду, та снова потеряла все – и страну, которая стала ее домом, и возможность увидеть сына. Как Джоан ни пыталась, она не могла решить, стоит ли этого правда и не дала ли Мод, сама того не желая, Натаниэлю шанс вновь разрушить ее жизнь. Джоан охватило смутное чувство печали, и через некоторое время девушка поняла его причину: она не могла ничего изменить. Ход жизни Мод Викери отныне был предначертан, и ей оставалось лишь следовать по заданному пути. Она более не была первопроходцем.

Наступил Новый год. Натаниэль вышел из своей комнаты и спустился вниз, когда его сын прибыл в представительство. Сердце Джоан сжалось, когда вошел Чарли, одетый в строгую тропическую форму. Он был чисто выбрит, и его выцветшие на солнце волосы были зачесаны назад с невиданной тщательностью. Привел себя в порядок ради встречи с отцом, поняла она и почувствовала, что улыбается. Порез на лбу был заклеен тремя маленькими полосками пластыря, синяк вокруг него расплылся и захватывал левый глаз. В остальном он был невредим. Джоан почувствовала, как кровь стучит у нее в висках, хотя вела себя спокойно и радовалась, что никто не может заметить ее волнения. Девушка решила, что причиной является чувство облегчения. Но к нему примешивалось и что-то еще. Радость, что он благополучно вернулся и что ее молчание не причинило ни ему, ни его людям никакого вреда. Ей не хотелось думать, во что превратилась бы ее жизнь, если бы все прошло не так гладко – если бы Мод выполнила свою угрозу. Тогда Джоан до конца дней думала бы, что кровь сасовцев на ее руках. Девушка поняла, как в один миг можно принять неверное решение, сделать ошибку, которая навсегда изменит твою жизнь. Она пыталась поступать правильно, однако ее не оставляло чувство, что ей крупно повезло.

Обнимая сына, Натаниэль плакал, никого не стесняясь.

– Экая неприятность, – проговорил он, и Джоан не могла сказать, что он имел в виду, рану на голове Чарли или все случившееся в целом. – Я сожалею, мой мальчик. Кажется, из-за меня ты попал в переплет.

– Чушь! – усмехнулся Чарли. – Я влип сам. Пошел прямо им в руки. Но ничего страшного не случилось.

– Я не так в этом уверен, – покачал головой Натаниэль.

Чарли начал говорить что-то еще, но остановился, и его улыбка слегка поблекла.

– Приглашаю всех на галерею, – проговорила Мэриан, разряжая обстановку. – Там нас ожидает холодный кофе или что покрепче, если кто пожелает. Лично я бы не отказалась.

Чарли с отцом долго беседовали вполголоса, склонившись головами друг к другу. Джоан подмечала все черты сходства между ними, начиная с характерных поз и жестов и заканчивая шириной лба и разрезом глаз. Она сомневалась, что Чарли вообще взял что-то от матери, за исключением светлых волос. А приглядевшись, девушка увидела и некоторое сходство с Салимом, неярко выраженное, но все же имеющее место: форма подбородка, узкая переносица, широкие плечи. Джоан не смела никого спрашивать, есть ли новости о Салиме, а потому ей не терпелось узнать о нем что-нибудь от Чарли. А кроме того, она знала, что Натаниэль обращался к Сингеру и Берк-Бромли, прося послать каким-нибудь способом весточку в горы для человека, с которым они сражались, – для его сына.

Она поняла, что удобный момент настал, когда уставший Натаниэль ушел в свою комнату отдохнуть перед ужином, и задержала Чарли на галерее, отведя в сторону.

– С Новым годом, Джоан, – поздравил он.

– С Новым годом, Чарли, – отозвалась она. – Рада тебя видеть… живым и здоровым, я имею в виду. Я надеюсь… Я думаю, ты слышал о том, что произошло между Мод и твоим отцом много лет назад? – (Лицо Чарли помрачнело, и он кивнул.) – Я ведь заходила к нему, – сказала она. – Раньше он казался мне… великим человеком. Но теперь, пожалуй, от величия ничего не осталось.

– Нет, он всегда был таким. Постоянно преуменьшал свою значимость, – возразил Чарли. – Когда-то он совершил ужасный проступок, но, видит бог, сожалеет о нем. Мне еще не доводилось видеть его таким несчастным, но дело не только в этом… Я думаю, что он воспринял свое разоблачение почти с радостью. Оно сняло камень с его души, понимаешь? Теперь, вспоминая прошлое, я вижу, что он всегда был мрачным. Всегда стеснялся своих заслуг. – Джоан ничего не сказала, и Чарли нахмурился. – Ты же не думаешь, что я изменю свое отношение к нему?

– Нет! Нет, я…

– А как поступила бы ты? Разве ты стала бы любить своего отца меньше, если б узнала, что у него есть секреты или что он делал вещи, которыми нельзя гордиться?

Он пристально на нее посмотрел, и Джоан поперхнулась.

– Нет, – ответила она вполне искренне. – Нет, не стала бы.

Чарли на миг зажмурился и сделал глоток из бокала.

– Ну и ладно, – вздохнул он, после чего задумался на пару минут и покачал головой. – Ненавижу секреты, но… Я просто не уверен, что матери нужно знать все, что здесь произошло. Она у нас довольно болезненная… Не хотелось бы ее расстраивать.

– Думаю, она будет сражена, узнав, что ее муж, прежде чем жениться на ней, был обручен с другой женщиной и имел от нее сына.

– И что он едва не убил эту женщину. Это будет, конечно, страшным потрясением. Разве для тебя не стало бы?

– Это ужасно, да, но случившееся относится к делам давно минувшим. Твои родители с тех пор прожили вместе всю жизнь.

– Салим бен-Шахин вовсе не дело минувших дней. Он живет в наше время.

– Да, это так, – проговорила Джоан. – Но вообще-то, не лучше ли твоему отцу самому решать, что, когда и насколько подробно рассказывать? Ведь это его тайны, в конце концов.

– Да, это правда, – согласился Чарли.

– Твоего старшего брата звали Элиас, не так ли? Ты знал, что его так назвали в честь отца Мод Викери? Я слышала, как твой отец об этом говорил. Должно быть, он думал о семье Викери всю свою жизнь. И о Мод тоже.

– Да, – произнес Чарли тихо. – Да, наверное, так и было. – Пару секунд они молчали, и в голове Джоан теснилось все то, что она хотела сказать. – Вообще-то, – проговорил Чарли, прерывая ее мысли, – за тобой, Джоан, длинный и обстоятельный рассказ о том, что ты делала в горах. Сингер умыл руки. Он заявил, что ты слишком крепко держишь язык за зубами.

– Думаю, это получается у меня лучше всего, – призналась Джоан. – Я не знаю ничего полезного, и теперь, когда вы благополучно спустились с гор… – Она замолчала. – Надеюсь, он не взъестся на Дэна. И… мне очень жаль.

– Сказано с чувством, – хмуро проговорил Чарли и задумался. – Интересно, за что ты извиняешься? Разве что… Иногда я задумываюсь о той легкости, с которой нас захватили. Они едва ли не знали, кто мы такие и что станем подниматься по той расщелине. И проявили чудеса осторожности, чтобы нас случайно не застрелить. Интересно, одни ли погонщики мулов повинны в двурушничестве? – Он внимательно посмотрел на нее, и Джоан почувствовала, как лицо ее вспыхнуло.

– Это не было… умышленно. Я ничего не говорила о том, кто ты, – принялась оправдываться Джоан. – Хотя, вообще-то… Боюсь, я действительно рассказала Мод про САС и про то, что ты там служишь. Я понятия не имела, что она воспользуется этими сведениями. Я скорее готова предположить, что Салим знал, что я пошлю вас вверх по вади выручать Дэна. А затем, наверное, он догадался, что вы заметите расщелину. А я надеялась, что вы все вернетесь вниз. Понимаешь?

– Кому ты хотела помочь? Ему или мне?

– Обоим. Всем вам.

– Интересно… Я просто… У меня не укладывается в мозгу, что он мой брат.

– Я знаю. Я сама поняла это слишком поздно… слишком поздно, чтобы рассказать Салиму.

– Ты думаешь, это изменило бы ситуацию?

– Несомненно. Он никогда не причинил бы вреда своему родственнику, я в этом убеждена.

– Возможно, ты права, но я не уверен. Он прирожденный солдат до мозга костей. Характерный экземпляр. Решительный, стойкий, по всей видимости умный. – Чарли помолчал и усмехнулся. – На самом деле он мне понравился, а это уже что-то, учитывая обстоятельства.

– Да, – отозвалась Джоан. – Он мне тоже понравился. Что там произошло? Я имею в виду, когда тебя схватили?

– Ничего особенного. Они как кошки, когда захотят, эти арабы. Мы даже понятия не имели, что они там, пока нас не окружили. Мятежники отправили нас в пещеру и держали там под постоянной охраной. Мы могли слышать пролетающие над нами самолеты, но не было никакого способа подать им сигнал. Нам не рассказывали, что происходит, но я полагал, рано или поздно нас пустят в расход. – Он пожал плечами, однако на секунду воспоминание о пережитом страхе омрачило его лицо. – Правда, нас кормили и обходились с нами вполне сносно…

– Так откуда у тебя эта рана на голове?

– От брата, – улыбнулся Чарли. – Он скрутил меня в два счета. Я, видишь ли, вырвался из плена и попытался сбежать. Моя голова никогда не болела так, как в тот миг, когда я очнулся, но он хотя бы не пристрелил меня и следил, чтобы этого не сделал никто другой. – Он глубоко вздохнул. – А потом нас отпустили. Просто так, без всяких причин. Указали, в какой стороне Низва, и велели туда отправляться. Я думал, они готовятся стрелять нам в спину… – Он пожал плечами. – Но вот я здесь, жив и здоров после моей первой и, возможно, последней встречи со своим старшим братом Салимом. Моим братом. Я не поверил, когда полковник сказал мне об этом. Я успел привыкнуть к тому, что у меня не осталось братьев.

– Да, – сказала Джоан мягко. – Это должно быть… очень странно.

– Пожалуй, даже более чем странно. Мне бы хотелось познакомиться с ним поближе, но я не могу придумать, как это устроить.

– Может, это произойдет… после войны?

Джоан еще не успела договорить эту фразу, как поняла, насколько маловероятно подобное предположение. По грустной улыбке Чарли она догадалась, что и он тоже знает об этом.

– Однако, – сказал он, пожимая плечами, – я, по крайней мере, побывал на плато, а?

– Да, но я тебя опередила, – заметила Джоан, улыбаясь.

Ей тоже хотелось когда-нибудь снова увидеть Салима. Такая надежда оставалась, но была очень мала. Она знала, что правительство планирует завоевать сердца и умы жителей внутренних районов после того, как имам будет побежден, – «Пионеры» армии султана сбрасывали больше сулящих примирение листовок, чем бомб, но вряд ли помилование распространится на вождей и верных им командиров. Однако, в конце концов, Салим был не простым командиром. Он был англичанином по рождению, хотя пока сам об этом не знал, и она надеялась, что эта ниточка каким-то образом поможет на него выйти. Скорее всего, ему было суждено исчезнуть после поражения, и у Джоан это не вызывало внутреннего протеста. Единственное, чего она не могла вынести, так это мысли, что Салим может когда-нибудь вернуться в Джалали.

– Однажды… – произнес Чарли, прерывая ход ее мыслей, – однажды в не слишком отдаленном будущем мы сядем друг против друга с бутылкой вина и ты расскажешь мне все. Я настаиваю. – Он старался казаться серьезным, но в его глазах горели задорные огоньки.

– Ладно, – ответила Джоан, – когда-нибудь расскажу. – И она поняла, что с нетерпением этого ждет.

Мало кому она готова была поведать о том, что случилось, и ей не хотелось, чтобы самый знаменательный момент в ее жизни канул в Лету. Ей не хотелось держать все в тайне, чтобы оно состарилось вместе с ней, как это случилось с подвигами Мод.

Потом они пошли обедать, и Рори уселся так далеко от Чарли Эллиота, как только мог, хотя за столом было только восемь человек – в тот вечер к ним присоединились капитан фрегата и его первый помощник.

– Кажется, я не очень нравлюсь твоему жениху, – тихо шепнул Чарли на ухо Джоан.

– В данный момент я нравлюсь ему не больше тебя, – ответила она. – И он мне не жених. – С этими словами она положила на стол левую руку, на которой не было кольца, и увидела, как Чарли посмотрел на нее.

– Ага, – произнес он. – И ты сказала ему, что разрываешь помолвку оттого, что без ума от меня? Тогда понятно, почему он так сердит.

Он улыбнулся и толкнул ее плечом, сопроводив это движение взглядом, который заставил негодующий возглас замереть на губах у Джоан. Поэтому она просто улыбнулась ему в ответ и повела глазами.

После этого Чарли стал беседовать с отцом, который вернулся к столу, и Джоан предоставила их друг другу. Она попыталась поймать взгляд Рори, но тот потупил его и упорно разглядывал свою тарелку, поднимая глаза лишь для того, чтобы соблюдать необходимую вежливость по отношению к Мэриан, сидящей напротив него. Он почти ничего не сказал по поводу откровений, связанных с Мод и Натаниэлем, и о роли Джоан в этом деле. Он явно сторонился своей бывшей невесты и смотрел на нее так, словно они едва знакомы. Джоан мучительно хотелось поговорить с ним, но, поразмыслив, она поняла, что делать этого не стоит. Пожалуй, им следовало условиться, как они объяснят разрыв помолвки, но это можно было сделать и в самолете. Вот ему и Даниэлю на самом деле было что обсудить, хотя найти возможность для этого было нелегко. Она спрашивала себя, не объясняется ли ее желание поговорить с Рори действием давней привычки. Впрочем, дело едва ли было в этом. Он долгие годы оставался ее лучшим другом, и возникшая теперь дистанция между ними казалась зияющей пропастью. Джоан понимала, что научится обходиться без него, но ей также хотелось сказать: она не желает, чтобы он вообще исчез из ее жизни. Возможно, со временем все встанет на свои места, но это будет зависеть не только от нее.

Джоан, наперекор обычаю, осталась с мужчинами после обеда. При этом ее нимало не заботили ни косые взгляды капитана фрегата, ни то, что Рори потихоньку удалился в свою спальню с едва слышным «спокойной ночи».

Мэриан осталась тоже.

– Верное решение, Джоан, – ободрила она девушку. – Лично мне бренди нравится не меньше, чем мужчинам.

Роберт подошел к Джоан, сел рядом с ней, обнял за плечи и сжимал их, пока она не пискнула.

– Я буду ужасно скучать по тебе, малышка Джоан, – проговорил он. Его лицо, раскрасневшееся от вина, лучилось искренностью. – Без тебя здешняя атмосфера опять станет очень тихой и… деловой.

– Я тоже буду скучать, – отозвалась она. – Думаю, Бедфорд покажется мне еще более тихим. И очень скучным.

Мысль об отъезде немного пугала. Ей не хотелось расставаться с Даниэлем, Чарли, Салимом, пустыней и горами. С одной стороны, она была готова вернуться – встретиться с матерью и понять, какова будет новая жизнь, – но, с другой, – домой ей не хотелось. По крайней мере, она знала, что ее жизнь станет другой. Она никогда не смогла бы вернулся, если б не была уверена, что не очутится снова в прежней наезженной колее.

– Думаю, ты собираешься многое изменить в своей жизни, – произнес Роберт дружелюбно.

– По крайней мере, у меня есть бумаги Мод, над которыми я намереваюсь работать. – Рукописи уже лежали в ее комнате, уложенные в дорожную сумку. – Мне понадобится найти для них издателя, хотя это, наверное, будет нетрудно. По моему мнению, Мод Викери должна стать гораздо более известна. Рори сказал, что я не получила работу в музее?

– Да. Мне очень жаль, Джоан.

– Ничего, все в порядке, – ответила та. – Теперь это для меня уже не так важно. Главное то, что я скоро увижусь с мамой. – Она нервничала, думая о встрече с ней, и предвидела, что их предстоящий разговор будет сильно отличаться от прежних бесед. Но когда Джоан вспоминала, каким пренебрежительным тоном говорила Мод о своей матери и какими чужими они стали к моменту смерти Антуанетты, девушка чувствовала, что должна многое исправить. Возможно, и она, и Мод ценили своих отцов больше, но Джоан любила мать и не хотела, чтобы чувство обиды укоренилось в ней или расширилось разделяющее их расстояние. – У меня такое ощущение, будто я не видела ее много лет, – призналась она.

– Интересно, узнает ли она тебя? – спросил Роберт, смерив Джоан проницательным взглядом. Джоан вздрогнула и замолчала, прикидывая, о сколь многом он сумел догадаться. – Ты стала такой загорелой и стройной, – добавил он, потягивая коньяк. – Теперь ты выглядишь совсем взрослой. Пожалуй, мне больше не следует называть тебя малышкой Джоан.

– Нет, продолжай меня так называть, дядя Бобби, – улыбнулась Джоан. – Всегда.

– Значит, тебе понравилось в Аравии, да?

– Это было лучшее время в моей жизни, – призналась девушка откровенно.

– Что ж, у тебя осталось много незаконченных дел дома. Но как вернешься, напиши мне или позвони. Я слышал, в Адене ищут сотрудника для работы в консульстве[155]. Я подумал, тебя это может заинтересовать. И если дело обстоит так, ты могла бы подать заявку.

Он внимательно посмотрел на нее и улыбнулся, увидев недоверчивое выражение ее лица.

– Без шуток?

– Вообще-то, не слишком радуйся. Это должность третьей младшей секретарши при помощнике атташе или что-то вроде того. Придется без конца заваривать чай и перекладывать с места на место пухлые папки. Но кто знает, может, это тропинка, которая тебя куда-то выведет.

– Я хочу эту работу! – сразу воскликнула Джоан. Ее словно ударило током. – То есть я буду очень рада подать заявку, – вежливо поправилась она, и Роберт рассмеялся.

В последнее утро своего пребывания в Маскате Джоан отправилась узнать, не нужна ли Мод помощь, перед тем как их всех соберут в одном месте и отправят в Бейт-аль-Фаладж, откуда военный самолет доставит их в Аден. Там планировалась пересадка на местный рейс до Каира, чтобы лететь далее рейсом Британской компании зарубежных авиалиний до Лондона. Было раннее утро, и жара еще не началась. Она постучала в дверь, затем, через некоторое время, еще раз, уже сильнее. Джоан старалась не думать об отъезде, не смотреть по сторонам и не бросать на улицы Маската прощальных взглядов. С нее было довольно. Она говорила себе, что надо действовать последовательно и решать вопросы по мере поступления, но не могла не думать о работе в Адене и о возможностях, которые та открывает. Это была своего рода развилка на ее жизненном пути. Всякий раз, когда девушка вспоминала о ней, она испытывала трепет.

– Абдулла? – произнесла она, прикладывая ухо к двери и прислушиваясь к тишине внутри дома. Взволнованная, она постучала еще раз, а потом дернула за ручку. Дверь широко открылась. – Мисс Викери? Мод? Абдулла? – позвала она, переступив через порог.

Сердце у Джоан замерло, когда она вошла внутрь и вдохнула крепкие запахи старого дома. Потом девушка двинулась вверх по лестнице, уже догадываясь обо всем, но не решаясь в это поверить. Не оставляющие сомнений признаки свидетельствовали о том, что дом покинут.

Ни Мод, ни газели, ни Абдуллы с его чайным подносом. Остались только салюки. Они встали и потянулись, когда она вошла, словно готовясь выйти на прогулку. Кровать Мод была аккуратно заправлена, книги и журналы расставлены по полкам. Пустое инвалидное кресло придвинуто к письменному столу. На столе лежали лист бумаги и синий перстень с лазуритом, брошенный на ковер во время встречи Мод с Натаниэлем. Лист бумаги оказался запиской для Джоан.

Спасибо за помощь, Джоан, – хотя и не вполне осознанную. Используйте с толком мои записки и, пожалуйста, найдите новый дом для моих собак. Они слишком стары для путешествий. Делайте что хотите с кольцом. С наилучшими пожеланиями, в добрый путь, МВВ.

Глаза Джоан увлажнились, и ей было трудно сказать, слезы это счастья или грусти. Возможно, и того и другого. Впрочем, она не была удивлена. Она не могла себе представить Мод или Абдуллу переселившимися в Англию. Куда бы ни отправилась госпожа, я буду всегда рядом с ней, – сказал старик во время их последней встречи. Она вспомнила его загадочную улыбку и поняла, что они никогда не имели намерения покинуть Оман.

Ну куда, черт возьми, она подевалась? – раздался у нее в голове голос Сингера, да так явственно, что она узнала его раздраженный тон. Мод не оставила никаких зацепок, позволяющих догадаться, куда она отправилась. Но у Джоан были догадки. Мод могла подняться на плато и присоединиться к Салиму либо надеть никаб и скрыться между людей, с которыми жила раньше. Но возможно – и Джоан, закрыв глаза, искренне этого пожелала, – возможно, она решила вернуться обратно в пустыню и раствориться среди завораживающих необъятно-спокойных просторов, которые так давно манили ее. Вдруг Джоан с ужасом подумала о том, что у нее нет реальных доказательств знакомства с Мод Викери. Потом она вспомнила про фотографию, сделанную тайком Абдуллой на берегу моря у гавани. Пленка находилась в кассете и ожидала проявки. Джоан постояла еще какое-то время в пустой комнате, прислушиваясь к жужжанию мух и звукам ветра за окном. Свет солнца был резким и ослепительным. Таким же, как сама Мод. Джоан была совершенно уверена, что больше никогда ее не увидит. Через некоторое время девушка свистнула собакам, нашла их поводки, и они последовали за ней по пятам, когда она двинулась к выходу.

– Ну, ее будет не слишком трудно найти, – ребячливо заявил Роберт, когда она сказала ему, что мисс Викери исчезла. – Она едва может ходить. И этот ее раб на добрый фут выше, чем большинство людей вокруг. Нет, отыскать их не составит труда.

Он покачал головой и провел руками по волосам, а Джоан ничего не сказала, зная в глубине души, что Мод никогда не найдут, если та сама этого не захочет.

– О, разве они не красавицы? – воскликнула Мэриан, когда увидела борзых. – Как она могла их оставить?

– Им нужен дом, – сказала Джоан, улыбаясь, и протянула поводки Мэриан.

– О! – произнесла та, вздрогнув. Потом нахмурилась на мгновение, но затем снова улыбнулась. – Очень хорошо.

– Полковник Сингер взорвется от злости. Как и губернатор. И султан. Проклятье! Проворонить женщину! – сказал Роберт.

– Глупости, – возразила ему Мэриан беспечно. – Просто они ищут любой предлог, чтобы побушевать и поразмахивать руками. Если им так хотелось, чтобы старушка не улизнула, следовало выставить охрану у ее дверей.

– Думаю, они и представить себе не могли, что крошечная старушка в инвалидной коляске может сбежать.

– Вот… – многозначительно произнесла Мэриан, присев на корточки, чтобы потрепать борзую. – Вот к чему приводит ваша привычка недооценивать женщин.

Вопреки всему Джоан надеялась, что Даниэль появится на взлетной полосе в Бейт-аль-Фаладже, чтобы их проводить, но он, конечно, не смог этого сделать. Он был в Низве, как ему велел долг службы. Зато пришел Сингер – с лицом, мрачным как туча. Он прибыл лично, желая убедиться, что никто из них не скроется, прежде чем самолет унесет их прочь. Он отказался сообщить, ведутся ли поиски Мод, и если да, то насколько усердно. Джоан обняла Роберта и Мэриан, к девственно-белому жакету пристали длинные светлые шерстинки салюки, но, похоже, это ее ни капельки не смущало. Джоан оглядела летное поле, пыльное и безлюдное. От мысли, что дальше здесь жизнь продолжится без нее, болезненно сжалось сердце.

Она как раз собиралась с духом, чтобы попросить полковника передать Даниэлю письмо, когда заметила высокого, атлетически сложенного человека, шагающего к ним со стороны казарм, что избавило ее от этой необходимости. Конечно, он шел, чтобы попрощаться с отцом, но все-таки Джоан не смогла сдержать улыбку.

– Вот как? – щурясь, произнес Рори кисло, когда проследил за направлением взгляда Джоан. – Он такой невыносимый бахвал.

Джоан удивленно на него посмотрела, сначала виновато, а потом растерянно.

– Он не так уж и плох. Правда, мы не особенно близко знакомы, – добавила она осторожно.

Рори взобрался в самолет раньше, чем Чарли дошел до них. Натаниэль крепко обнял сына. Они обменялись несколькими тихими словами, когда Чарли помогал отцу подняться по трапу, а потом вернулся вниз, чтобы поговорить с Джоан.

– Ну, всего хорошего, – проговорил он.

– Всего хорошего, – отозвалась Джоан. – Послушай, можно тебя попросить об одолжении? Не отдашь это письмо Даниэлю, когда его увидишь? Я собиралась попросить полковника Сингера, но у него такой вид, словно он собирается оттаскать меня за уши.

– Конечно, мне это ничего не стоит, – сказал Чарли, взял сложенный конверт и хмуро посмотрел на него. – Жаль, что тебе приходится улетать, – произнес он как ни в чем не бывало. – Здесь так мало развлечений.

Он улыбнулся, но Джоан почувствовала, что за этими словами скрывалось что-то серьезное.

– Вообще-то, я надеюсь получить работу в Адене. Так что через несколько недель я вполне могу вернуться в эту глухомань на более постоянной основе.

– Вот как? – Он оглянулся на пустынный пейзаж и сурово маячащие вдали горы. – Ты совсем рехнулась? – (Джоан ответила ему мимолетной улыбкой.) – Вообще-то, ты все еще должна мне выпивку и историю. Пожалуй, я приеду и разыщу тебя там, – пообещал он.

– Договорились. Рада была познакомиться, Чарли. – Она посмотрела мимо него на полковника Сингера, буравившего ее хмурым взглядом. – Мне лучше поскорей подняться на борт, пока Сингер не усадил меня в самолет силой.

– Я тоже рад был с тобой познакомиться, – Чарли протянул ей руку, а когда она взялась за нее, чтобы пожать, притянул девушку ближе к себе и крепко поцеловал в щеку. Кровь вскипела в ее жилах. Ощущение было волнующее, но приятное. – А может, у тебя найдется время черкнуть пару строк? А то мне пишет только мать и преимущественно о том, чтобы я не забывал надевать чистые носки.

– Хорошо, – пообещала Джоан, которой эта идея сразу понравилась. – Ладно, я напишу. Но предупреждаю: новости из Бедфорда могут оказаться не такими уж интересными.

– Меня интересует главным образом та, кто мне о них напишет, – парировал он. Затем ухмыльнулся и отпустил ее. – Бон вояж, Джоан Сибрук. Напиши о твоих планах, чтобы мы могли назначить свидание и выпить, как договорились.

Он отступил, пропуская ее к трапу, и тут Джоан захотелось сделать шаг вперед и остаться с ним. Чарли отошел к Роберту и Мэриан, когда пропеллеры пришли в движение и самолет медленно покатил по рулежной дорожке к началу взлетно-посадочной полосы.

Натаниэль Эллиот откинул голову на высокую спинку сиденья и закрыл глаза. Он выглядел усталым. Прежде чем он уснул, Джоан осторожно коснулась его руки и протянула кольцо с лазуритом:

– Мод его не взяла. Я полагаю, оно ваше.

Натаниэль уставился на перстень с выражением беспредельной грусти и покачал головой:

– Мне оно не нужно. Делайте с ним что хотите, мисс Сибрук. Сохраните, если пожелаете. – Он снова закрыл глаза.

Джоан примерила кольцо на мизинец правой руки. Оно подошло идеально. Она не знала, должна ли его носить и есть ли у нее такое желание, а потому, на время оставив кольцо на пальце, развернулась в кресле, чтобы помахать Роберту, Мэриан и Чарли. Она увидела, как Чарли положил письмо Даниэлю в карман рубашки, и обрадовалась, что брат его получит.

В нем она сообщала о своем намерении переехать от матери, вне зависимости от того, достанется ей место в Адене или нет. Она ставила Даниэля в известность, что знает об их разговоре с Олив, о котором ей рассказал Рори. И написала, что если мать не изменит решения, то потеряет еще и дочь. Вероятно, это звучало чересчур пафосно, и на самом деле она, пожалуй, никогда не сказала бы Олив ничего настолько прямолинейного, но смысл был ясен. Они все равно оставались семьей, и другой у них не было, и раз Джоан не могла воссоединить ее членов уговорами, то она чувствовала себя вправе принудить их к этому. Главное, она хотела заверить Даниэля, что между ними все оставалось по-прежнему. Они были брат и сестра. Она надеялась, что и Даниэль думает так же, несмотря на ее возмутительное вторжение в сферу его профессиональных интересов. «Когда ты поднимешься на вершину Джебель-Ахдара, – написала она, – не забудь помахать мне». Джоан старалась не думать о том, чтó этот момент будет означать для Салима.

К тому времени, как они поднялись в воздух, люди, стоящие на земле, скрылись в облаке пыли. Были видны только море, небо и горы, и Джоан смотрела на них по очереди, запечатлевая в памяти. На коленях она держала объемистую сумку, в которой находилась рукопись Мод. Девушка размышляла о том, что, когда придет время готовить ее к печати, она может сочинить к ней собственное послесловие, рассказывающее, как восторжествовала справедливость и стала известна истина и как Мод исчезла, словно джинн, совершив свое последнее чудо. Впрочем, это станет возможно лишь после войны, поняла Джоан. Лишь тогда она сможет написать обо всем откровенно, но даже в этом случае останутся вещи, которые никогда не будут напечатаны. Например, ее рассказ о Джалали и Салиме. Но она ни за что не позволит правде кануть в Лету, как это сделала Мод. Она вспомнила ее слова о том, как Джоан дала ей шанс все изменить, и поняла, что Мод сделала то же самое для нее. Если бы она не уговорила Джоан пойти в Джалали, если бы не помогла ей избавиться от привычки потворствовать своим страхам, Джоан, несомненно, уже находилась бы дома – по-прежнему помолвленная с Рори, покорно застрявшая в наезженной колее. И Джоан захотелось поблагодарить за это Мод Викери. Дольше всего девушка смотрела на покрытый дымкой горный массив, отступавший все дальше и дальше. Джебель-Ахдар, Зеленая Гора, на которую она забралась – первой из всех европейцев. Ее темные вершины пребывали в вечном покое, и когда Джоан наконец повернулась к ней спиной, лицом к кабине пилотов, это означало, что она готова к дальнейшему путешествию. В добрый путь, – подумалось ей.

Послесловие автора

Этот роман не претендует на полное изложение событий джебель-ахдарской войны 1958–1959 годов или описание ее участников и сражений. Однако подлинные события этой кампании являются важным фоном для книги, и я очень надеюсь, что мое повествование остается верным истории. Все персонажи, для которых написаны диалоги, являются вымышленными, за исключением султана Фейсала бен-Турки. Прототипом такого персонажа, как полковник Сингер, стал полковник Дэвид Смайли, начальник штаба армии султана. Крайне маловероятно, что офицеры САС имели время или желание обедать в британском представительстве или ездить в лагерь нефтяников, однако кто знает. Хотя многие описанные мной детали и ситуации являются исторически выверенными, все неточности, казусы и полеты фантазии следует относить исключительно на мой счет. Эскадрон А[156] службы САС прибыл в Оман 9 января 1959 года, чтобы присоединиться к эскадрону D. После нескольких недель подготовки окончательный штурм совместных сил САС и вооруженных сил султана под командованием полковника Смайли был запланирован на вечер 25 января, при свете полной луны. Имам Галиб, его брат Талиб, Сулейман бен-Химьяр и их бойцы были введены в заблуждение, поверив ложной информации, которую получили от местных проводников и погонщиков мулов, так что бойцы, совершившие девятичасовое восхождение по маршруту, ранее считавшемуся неприступным, почти не встретили сопротивления. Когда рассвело, «веномы» британских ВВС начали сбрасывать отрядам САС, которые достигли плато, припасы и оружие на парашютах, и считается, что именно их обороняющиеся по ошибке приняли за полномасштабное воздушное вторжение. По этой или иной причине Талиб, бен-Химьяр и их бойцы просто исчезли с горы. Кофейники в оставленных ими пещерах были еще теплыми. Большинство из них не были пойманы и вернулись в свои села, признав власть султана. Спецназ потерял двух человек, десантников Картера и Бембриджа, когда шальная пуля случайно попала в гранату и та взорвалась. Они были единственными жертвами штурма Джебель-Ахдара. Ранее, в ноябре 1958 года, капрал Суинделлз был застрелен снайпером, когда поднимался на один из хребтов вскоре после прибытия эскадрона D службы САС в Оман. После его гибели операции стали проводить ночью, а не днем. Британские войска, включая спецназ, были выведены из Омана в преддверии саммита ООН по Ближнему Востоку в апреле 1959 года, но вернулись в Оман в начале 1970-х годов, чтобы помочь султану подавить еще одно восстание, на этот раз в южной части Дофара. Чтобы сделать Мод и Натаниэля первыми и самыми знаменитыми путешественниками, пересекшими Руб-эль-Хали, мне пришлось обойти молчанием нескольких героев-путешественников, о которых повествуют исторические книги. Все эти люди внесли выдающийся вклад в изучение этой ранее неисследованной пустыни. Это были: Джеймс Уэлстед в 1830-х годах; Бертрам Сидни Томас, который был первым, кто пересек Руб-эль-Хали, углубившись во внутреннюю часть Аравии из Салалы в 1930 году; Гарри Сент-Джон Филби, который прошел на юг из Саудовской Аравии в 1932 году; и конечно, Уилфрид Тесайджер, известный как последний из великих первооткрывателей, который дважды пересек Руб-эль-Хали – в 1947 и 1948 годах. Замок Джабрин был на самом деле «открыт» и изучен майором Р. Е. Чизманом в 1920-е годы. Он описал свои путешествия в книге «Неизвестная Аравия» (Cheesman R. E. Unknown Arabia. Macmillan, 1926). Я позаимствовала некоторые детали из карьеры Уилфрида Тесайджера – например, его деятельность в Политической службе в Судане и его работу по отслеживанию движения саранчи, – сочиняя биографию Натаниэля Эллиота. Аналогично описание студенческих лет Мод Викери и ее ранних путешествий основано на некоторых фактах биографии Гертруды Белл. Я настоятельно рекомендую тем, кто заинтересован в получении дополнительной информации о джебель-ахдарской войне и истории Омана, прочесть замечательный отчет полковника Дэвида Смайли, повествующий о времени, когда тот служил начальником штаба армии султана, опубликованный под названием «Арабское назначение» (Smiley D. Arabian Assignment. Leo Cooper, 1975). Он был неоценим для меня при работе над данным романом, равно как и книга другого служившего в вооруженных силах султана британского офицера, П. С. Алфри, под названием «Военные командиры Омана» (Alfree P. S. Warlords of Oman. A. S. Barnes and Co., 1968). Для меня также была крайне полезна книга «Султан Омана» Йена Морриса (Morris J. Sultan in Oman. Faber & Faber, 1957), который сопровождал султана Саида бен-Таймура во время его триумфального переезда через пустыню с автоколонной в 1955 году. Статья о Маскате в «Фортнайтли ревью», которую Мод читает в детстве, была озаглавлена «Под британским протекторатом», написана Дж. Теодором Бентом и опубликована немного позже, в 1893 году (Bent J. Theodore. British Protection // Fortnightly Review, 1893).

Нефть была обнаружена в Фахуде, а также в других местах разведывательного бурения в Омане в 1963 году. Экспорт нефти из Омана начался в июле 1967 года, и в июле 1970 года его величество султан Кабус унаследовал трон своего отца, султана Саида бен-Таймура, став правителем Омана. Вполне современный человек, получивший образование в Сандхерсте, султан Кабус начал использовать нефтяные доходы, чтобы ввести свою страну в XXI век. Он остается у власти в момент написания данной книги и очень любим своим народом. Сегодня Оман – это процветающая, стабильная страна, которую очень интересно посетить. Аравийская пустыня Руб-эль-Хали, хоть и ставшая не столь безлюдной, по-прежнему удивительное место.

Следующие книги очень помогли мне в работе над романом, и я порекомендовала бы их тем, кто хочет узнать больше об описанных в нем событиях.

Peyton W. D. Old Oman. Stacey International, 1983. (Со множеством замечательных старых фотографий.)

Geraghty Tony. Who Dares Wins: The Story of the SAS 1960–1980. Fontana, 1981.

Thesiger Wilfred. Arabian Sands. Longmans, Green, 1959.

The Selected Letters of Gertrude Bell. Penguin, 1953.

Stark Freya. The Southern Gates of Arabia. Penguin, 1936.

Seabrook W. B. Adventures in Arabia. George G. Harrup & Co. Ltd, 1928.

Thomas Bertram. Arabia Felix. Readersʼ Union / Jonathan Cape, 1938.

Wallach Janet. Desert Queen: The Extraordinary Life of Gertrude Bell: Adventurer, Adviser to Kings, Ally of Lawrence of Arabia. Weidenfeld & Nicolson, 1996.

Благодарности

Как всегда, я благодарю всех замечательных сотрудников издательства «Орион» за их труд, энтузиазм и знания. В особенности это относится к Сьюзен Лэмб, Джулиет Эверс и Лауре Джерард, а также, конечно, к моему редактору Женевьев Пегг, которой я признательна за ее глубокие знания и благожелательность и за радость общения с таким человеком. Огромное спасибо Никола Барру, агенту, за его мудрость, талант и бесконечную готовность помочь. Привет Ди, Чаку, Крису, Либби, Джеки и Пеки; а также Ахмеду аль-Заджали и Халиду Алсинауи за то, что они были великолепными гидами по Оману, и за их народные сказки у костра.

Сноски

1

Бедфорд – город в графстве Бедфордшир; находится на востоке центральной части Англии.

2

Бриолин (бриллиантин) – косметическое средство для ухода за волосами, придания им блеска и фиксации прически.

3

Руб-эль-Хали – пустыня на юго-востоке Аравийского полуострова (Саудовская Аравия, Оман и Йемен). Самый крупный в мире массив безжизненных песков, который располагается на равнине.

4

Маскат – столица и крупнейший город Омана. Порт на побережье Оманского залива.

5

Ханджар – неотъемлемый элемент национального костюма у мужчин султаната Оман; как национальный символ, присутствует в его гербе и на флаге.

6

Голем – оживляемый магическими средствами глиняный великан, который послушно выполняет порученную ему работу, но может выйти из-под контроля своего создателя и погубить его.

7

«Ближние графства» – графства, окружающие Лондон.

8

Честерфильдовский диван – диван со стеганой кожаной обивкой и закругленными подлокотниками, первоначально заказанный Филиппом Дормером Стэнхоупом, 4-м графом Честерфильдом (1694–1773), дипломатом, государственным деятелем и писателем.

9

Орикс (лошадиная антилопа, или сернобык) – порода антилоп. Водится в Аравии, Северной Африке и Малой Азии.

10

Теймур бен-Фейсал (1886–1965) – правивший в 1913–1932 гг. султан Маската и Омана из династии Саидидов.

11

Имеется в виду Ас-Саид Фейсал бен-Турки (1864–1913), правивший в 1888–1913 гг. султан Маската и Омана.

12

Низва – крупнейший город и административный центр провинции Эд-Дахилия султаната Оман.

13

Саид бен-Теймур аль-Саид (1910–1972) – из династии Саидидов, в 1932–1970 гг. султан Омана и Маската, состоявшего в то время из территории нынешнего султаната Оман и части территории ОАЭ.

14

Замок Джабрин – построен в 1670 г. как цитадель и летняя резиденция имама Бильяруба бен-Султана – одного из духовных лидеров мусульман и правителя Омана; являлся культурным центром со своей мечетью, религиозной школой и библиотекой; служил резиденцией султанов, славится утонченной архитектурой и росписями. Находится в 40 км от Низвы.

15

Бахла – один из древнейших королевских городов Омана; расположен в регионе Эд-Дахилия у подножия гор Джебель-Ахдар.

16

Имеется в виду конфликт с автономным имаматом, существовавшим во внутренних районах страны, возникший в 1954 г., когда имам Галиб бен-Али аль-Хинай начал добиваться независимости. Лишь в 1959 г., после вмешательства британских войск, имаму было нанесено окончательное поражение.

17

Белуджи – народ, живущий преимущественно в Пакистане и Иране; в Омане проживает 130 тысяч белуджей.

18

Британская корпорация зарубежных авиалиний (БКЗА) – государственная авиакомпания Великобритании, основанная в 1939 г.; существовала до 1974 г.

19

Бейт-аль-Фаладж – крепость и дворец. С 1958 по 1978 г. в этом форте располагался Генштаб оманской армии.

20

Матрах – город в султанате Оман. Входит в состав «большого Маската», располагаясь в его восточной части, на берегу Оманского залива.

21

Юнион Джек – используемый в качестве национального флага королевский штандарт.

22

Амит – мужское имя, популярное на Ближнем Востоке и в Индии.

23

Сагиб – господин, хозяин (обращение к иностранцу).

24

Рас-аль-Хадд (также Рас-аль-Джинс) – мыс в Омане, самая восточная его точка. Разделяет Оманский залив и Аравийское море.

25

Аден – город в Йемене на берегу Аденского залива.

26

Баб-эль-Мандеб (или Эль-Мендеб, «врата скорби») – пролив шириной в 26 км, отделяющий Аравийский полуостров от Африки и соединяющий Красное море с Аденским заливом и вместе с тем с Индийским океаном.

27

Муссон – ветер, периодически меняющий направление: летом дующий с моря, зимой – с суши.

28

Фрея Мадлен Старк (1893–1993) – англо-итальянская путешественница и писательница. Книга «Южные ворота Аравии: путешествие в Хадрамаут» была опубликована в 1936 г. и мгновенно стала бестселлером.

29

Чатни – индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа, популярная в Англии.

30

Томас Эдвард Лоуренс (Лоуренс Аравийский; 1888–1935) – британский офицер и путешественник, сыгравший большую роль в Великом арабском восстании 1916–1918 гг.; автор мемуаров «Семь столпов мудрости»; считается героем как в Великобритании, так и в ряде арабских стран Ближнего Востока.

31

Джонни Рэй – популярный в 1950-е гг. американский певец.

32

Чин-чин – английский тост (соответствует русскому «За ваше здоровье!»).

33

Цитронелловое масло – эфирное масло, содержится в листьях и стеблях цитронеллы; жидкость со свежим травянисто-цветочным запахом, получаемая из свежих веток и цветущих однолетних побегов; используется как репеллент.

34

Гертруда Белл (1868–1926) – британская писательница, путешественница, разведчица и археолог. Совершила многочисленные путешествия по Сирии, Месопотамии, Малой Азии и Аравии.

35

Амелия Энн Блэнфорд Эдвардс (1831–1892) – английская писательница и египтолог, путешествовала по Египту.

36

Александра Давид-Неель (1868–1969) – французская оперная певица, поэтесса и композитор, путешественница, писательница и исследовательница Тибета. Знаменита тем, что достигла столицы Тибета Лхасы в 1924 г.

37

Сандхерст (Королевская военная академия в Сандхерсте) – британское военное высшее учебное заведение, созданное в 1947 г.

38

Имеется в виду колониальный военный конфликт между силами Британского Содружества и вооруженным крылом Малайской коммунистической партии в 1948–1960 гг.; официальное британское название войны – «чрезвычайное положение в Малайе»; малайцы использовали название «Антибританская национально-освободительная война».

39

Суэцкая война – международный конфликт, происходивший с октября 1956 по март 1957 г., связанный с определением статуса Администрации Суэцкого канала. Ситуация обострилась с началом военных действий Великобритании, Франции и Израиля против Египта.

40

Патни – район на юго-западе Лондона.

41

Елизавета II (р. 1926) – царствующая королева Великобритании с 1952 г.

42

Принц Филипп (р. 1921) – супруг Елизаветы II.

43

«Эрколь» – название британского производителя мебели. Фирма была основана Лусианом Эрколани (1888–1976) в Хай-Уикомбе, графство Бакингемшир, в 1920 г.

44

«Уаринг и Гиллоу» – известная английская мебельная фирма, основанная в 1897 г.; прекратила существование в 1938 г.

45

Линдхерст – деревня в национальном парке Нью-Форест в графстве Гемпшир в Англии.

46

«Фортнайтли ревью» – один из самых серьезных и влиятельных журналов в XIX в.; основан в 1865 г.

47

«Зеленые рукава» – английская народная песня, известная с XVI в.

48

Подкожный гвинейский червь – гельминтоз, вызываемый самками Dracunculus medinebsis; распространен в тропиках и субтропиках Африки и Азии.

49

Лихорадка залива – загадочная болезнь, впервые вспыхнувшая среди поселенцев на берегу австралийского залива Карпентария в 1866 г. В наше время ученые полагают, что это была вирусная малярия.

50

Пупочный абсцесс – воспаление кожи и подкожной клетчатки в области пупка. Медицинское название этого заболевания «омфалит». Причиной воспаления чаще всего является бактериальная или грибковая инфекция.

51

Льюис (Мериуэзер Льюис; 1774–1809) и Кларк (Уильям Кларк; 1770–1838) – организаторы первой сухопутной экспедиции (1804–1806) через территорию США из Сент-Луиса к тихоокеанскому побережью и обратно.

52

Дау – общее название разных арабских судов (багала, бателла, самбук, зарук и т. д.) с косыми парусами. Эти легкие, но прочные суда делают из тикового дерева, растущего в Индии, по выверенным веками технологиям.

53

Шанашил – выступающее окно-эркер, закрытое резной деревянной решеткой, расположенное на втором этаже здания или выше, часто с цветными стеклами.

54

Джебель-Ахдар – часть горного хребта Хаджар, горное плато размером 20 на 30 км, высота над уровнем моря 3000 м. Ныне местность преобразована в заповедник, чтобы сохранить ее природное разнообразие. Название переводится как «Зеленая гора».

55

Дербишир – графство в центре Англии; входит в состав региона Ист-Мидлендс.

56

Вади-Самаил разделяет горы Хаджар на западную и восточную части.

57

Самолет модели «пионер» – легкий высокоплан с укороченными взлетом и посадкой, стал эксплуатироваться в 1953 г.; применялся в британских колониальных войнах.

58

Национальная гвардия (первоначально называлась «Волонтеры местной обороны») – оборонительная организация британской армии во время Второй мировой войны; действовала с 1940 по 1944 г., формировалась из лиц, не подлежащих призыву. Должна была оборонять территорию страны в случае высадки врагов на Британские острова.

59

Сигаретные карточки – торговые карты, выпущенные табачными компаниями для рекламы папиросных брендов. Впервые появились в 1875 г. Каждый набор карт состоял из 25 или 50 штук по заданной теме. Популярными темами были знаменитые актрисы, модели, спортсмены.

60

Куфия – мужская головная повязка для защиты от солнца и песка. Использовалась британскими солдатами, которые носили ее в жарких странах.

61

Бешеные псы и англичане – выражение является частью поговорки «Только бешеные псы и англичане выходят на полуденное солнце», чье авторство приписывают Редьярду Киплингу, который, в свою очередь, всего лишь перевел с хинди фразу, имевшую широкое хождение среди индусов.

62

Тапиока (маниоковое саго) – зернистый крахмалистый продукт, получаемый из клубней маниоки; высококалорийная и легкоусвояемая пища, широко употребляемая в тропических странах.

63

Печенье «рич-ти» (англ. rich tea) – разновидность сладкого печенья, в состав которого входят пшеничная мука, растительное масло, сахар и экстракт солода. Рецепт создан в XVII в. в Йоркшире для представителей высших классов. До сих пор очень популярно в Британии.

64

Аскари – арабское слово, в переводе означающее «солдат». Данный термин, как правило, используется для обозначения солдат, набранных из местных племен и находившихся на службе в армиях европейских колониальных держав в XIX в. и в первой половине XX в.

65

Иншаллах (араб. если пожелает Аллах) – ритуальное молитвенное восклицание, используемое в мусульманских странах.

66

В новой школе. – В Англии начальная и средняя школы разделены, и для продолжения учебы дети в 11 лет должны переходить в новую школу.

67

Грамматическая школа – в описываемое время школа без пансиона, готовящая к поступлению в университет; находилась на одну ступеньку ниже частной школы.

68

Меззе – распространенный на Востоке набор блюд, подаваемых как закуски.

69

Гемпшир – графство на юге Англии. Входит в состав региона Юго-Восточная Англия. Столица Винчестер.

70

Сива – оазис в Египте в 50 км от границы с Ливией; находится в 300 км к юго-западу от Средиземного моря, во впадине Каттара, поэтому оазис лежит на 18 м ниже уровня моря. Размеры 50 на 20 км. Население 23 тысячи человек. В центре находится город, население которого насчитывает 7 тысяч человек. Большинство жителей – берберы.

71

Ишер – город в графстве Суррей, дальний пригород Лондона.

72

Гиза – город в Верхнем Египте, на левом берегу Нила, юго-западный пригород Каира.

73

Великая пирамида – имеется в виду пирамида Хеопса (Хуфу), или Великая пирамида Гизы, крупнейшая из египетских пирамид, построенная около 2540 г. до н. э.

74

По сообщениям античных авторов, перед завоеванием Персии Александр Македонский посетил Сиву, где оракул объявил о его божественной природе и назвал законным правителем Египта.

75

Агурми – древний глинобитный город, который до 1203 г. был столицей оазиса Сива. Почему жители покинули свою столицу и построили новую – неизвестно. В Агурми находится знаменитый храм Оракула (другое название – храм Амона), построенный в 500-х гг. до н. э.

76

Специальная авиадесантная служба (САС) – специальное подразделение Вооруженных сил Великобритании, образованное в 1950 г. Занимается разведкой, участвует в спецоперациях и прямых вооруженных столкновениях.

77

Винтовка Мартини-Генри была поставлена на вооружение английской армии в 1871 г., имела калибр 11,43 мм, скорострельность 10 выстрелов в минуту и дальность прицельного выстрела 1188 м.

78

Маскатский полк – в описываемый период был сформирован на основе султанской дворцовой гвардии; традиционно формировался из белуджей с пакистанских территорий султаната и уроженцев Сохара, порта на севере страны.

79

«Жижи» (англ. Gigi) – музыкальный фильм, снятый по одноименной пьесе Аниты Лус, которая была написана по мотивам романа Сидони Колетт «Жижи». Премьера состоялась 15 мая 1958 г. Действие происходит в Париже в начале XX в.

80

В Англии после званого обеда мужчины и женщины расходились по разным комнатам. Мужчины курили и пили крепленый херес, а женщины пили кофе и ели сласти. Разговоры соответственно тоже делились на мужские и женские.

81

Абайя – длинное традиционное арабское женское платье с рукавами, предназначенное для ношения в общественных местах.

82

Никаб – мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз.

83

Королевский английский – правильная английская речь.

84

Балморалка – круглая мягкая шляпа с кокардой или вшитыми лентами, какие носили некоторые шотландские полки. Название происходит от названия королевского замка Балморал в Шотландии.

85

Для подавления восстания имама Маскатскому полку были приданы две роты шотландского полка камеронцев.

86

В 1920 г. султан Маската заключил с имамом Омана договор, который предоставил имаму право автономного правления в пределах имамата Оман, но с признанием с его стороны номинального суверенитета султана Маската. Когда в Омане были разработаны нефтяные месторождения, султан нарушил договор и захватил нефтеносные земли.

87

Батина – регион в султанате Оман. Расположен на севере, в приморской части страны на побережье Оманского залива.

88

Эскалибур – легендарный меч короля Артура, которому приписываются мистические и волшебные свойства.

89

«Веном» – реактивный британский истребитель-бомбардировщик. Состоял на вооружении королевских ВВС в 1952–1962 гг.

90

Саронг – традиционная восточная одежда, представляющая собой полоску ткани, которую оборачивают вокруг пояса (или середины груди – у женщин).

91

Полное совершеннолетие в Британии наступает в двадцать один год.

92

Леди-Маргарет-Холл (колледж Леди Маргарет) – первый женский колледж Оксфордского университета, основанный в 1878 г.

93

Олд-Холл – первая пристройка к зданию Леди-Маргарет-Холла, завершенная в 1884 г. Предполагалось, что здание положит предел численности студенток колледжа, доведя ее до двадцати пяти.

94

Устный экзамен на ученую степень, устойчивое латинское выражение, означающее «говорить лично»; позволял отсеять тех, кто написал диссертацию несамостоятельно.

95

Китайские куклы – представляли собой шедевры прикладного искусства, приводили европейцев в восторг и были очень популярны.

96

Макассаровое масло – растительное масло серого цвета, употребляемое как специфическое средство для укладки волос. Пользовалось популярностью в Англии в XIX и начале XX в.

97

Развитые надбровные дуги считаются в Англии признаком сильной воли.

98

«Рэндольф-отель» – лучший отель Оксфорда в центре города на Бомон-стрит; построен по проекту Уильяма Уилкинсона в викторианском готическом стиле в 1866 г.

99

Политическая служба – элитный и во многом автономный орган управления Суданом, подчинявшийся Министерству иностранных дел Великобритании, а не Министерству колоний.

100

Англо-Египетский Судан. – В 1899 г. Великобритания и Египет подписали соглашение об установлении совместного управления в Судане (англо-египетский кондоминиум). Чиновниками высшего звена стали англичане, а среднего – египтяне. Фактически Судан был превращен в колонию Великобритании.

101

Кутум – город в суданском штате Северный Дарфур, в 120 км к северо-западу от столицы штата, Эль-Фашера.

102

Хартум – столица Судана, построен в 1823 г. на мысе Рас-эль-Хартум (Кончик слоновьего хобота). Отсюда название города (по-арабски «хобот слона»).

103

Кения – в описываемое время британская колония с большим количеством белых колонистов и с плантациями, принадлежащими белым.

104

Почки по-дьявольски – викторианское блюдо, обычно подававшееся на завтрак, состоявшее из бараньих почек, приготовленных в остром соусе.

105

Валлах – слово из индийского диалекта английского языка, обычно имеет значение «человек».

106

Кварин – согласно исламской литературе, принадлежит к числу джиннов, он толкает человека на злые поступки и побуждает ослушиваться Аллаха. Свой кварин есть у каждого человека.

107

Белое рабство – термин, в англоязычных странах означающий неволю европейцев и выходцев из Европы, в основном употребляющийся в отношении принудительной проституции.

108

ПДО («Петролеум девелопмент Оман») – является основной нефтедобывающей компанией в султанате Оман.

109

Фахуд – одно из основных месторождений нефти в Омане.

110

«Тюремный рок» (англ. «Jailhouse Rock») – песня, написанная Дж. Лейбером и М. Столлером, впервые исполнена Элвисом Пресли; пластинка вышла в 1957 г., одновременно с выходом кинофильма «Тюремный рок» с участием Пресли.

111

«Большие огненные шары» (англ. «Great Balls of Fire») – песня, записанная в 1957 г. американским певцом и музыкантом Джерри Ли Льюисом.

112

Террасные поля – культивируемые участки земли, расположенные на нескольких уровнях холмов (гор), в виде широких ступеней.

113

Хакни – административный и исторический район Лондона в северо-восточной части города, неофициально носящий название Ист-Энд.

114

Дюнкерк – город-порт во Франции, который был местом эвакуации британского экспедиционного корпуса в 1940 г. Вынужденные отступить к Ла-Маншу, союзные войска были эвакуированы на военных кораблях, реквизированных гражданских судах и маленьких лодках под постоянными атаками с воздуха.

115

Дюнкерк находится на бывшей территории Фландрии, поэтому говорят здесь на особом диалекте, в котором много слов, заимствованных из западнофламандского языка. Название города является офранцуженной формой названия Дёйнкерке, что в переводе означает «церковь в дюнах».

116

Вставочка – перьевая ручка со сменными перьями, которой писали, периодически окуная перо в чернильницу.

117

Мхин – город в Сирии; расположен в 70 км на юго-восток от Хомса.

118

Сасанидские дворцы – дворцы правителей империи Сасанидов, государства иранцев, существовавшего с 224 по 651 г.

119

Вулканические воды – имеется в виду минеральная вода вулканического происхождения.

120

Пальмира (греч. «город пальм») – один из богатейших городов поздней Античности, расположенный в одном из оазисов Сирийской пустыни, между Дамаском и Евфратом.

121

Джидда – город в западной части Саудовской Аравии.

122

Ладанный путь (также «путь благовоний») – торговый путь, который связывал юг Аравийского полуострова со странами Средиземноморья и Месопотамии. По нему доставлялись ценные благовония, в основном ладан, смирна и специи.

123

Сабейские руины – руины, относящиеся к эпохе Сабейского царства, существовавшего с конца 2-го тыс. до н. э. по конец III в. н. э. в южной части Аравийского полуострова в районе современного Йемена.

124

Мариб – город в Йемене. Является одним из самых древних городов Азии. Оазис Мариб расположен в Центральном Йемене в 135 км к востоку от столицы Саны, на юго-западе пустыни Руб-эль-Хали.

125

Хайфа – город в Израиле, порт на Средиземном море.

126

Саутгемптон – город и порт на южном побережье Великобритании в графстве Гемпшир.

127

Экспат – человек с гражданством одной страны, работающий и живущий в другой.

128

Тануф – деревня вблизи одноименного вади на дороге в Низву, разрушенная в 1950-х гг. войсками султана за то, что ее жители поддержали мятежников.

129

Ночная кофта – легкая кофта, которую носили, чтобы прикрыть грудь, плечи и руки, сидя в постели. Короткая длина позволяла ее надеть (или снять) полулежа.

130

Аденские авиалинии – дочерняя компания Британской корпорации зарубежных авиалиний (БОАК), базирующаяся в Адене. Существовала в 1949–1967 гг.

131

Лихтер – судно, осуществляющее перевозку груза между транспортным судном и берегом.

132

Кларет – красное сухое вино.

133

Сумхурам – находящийся в окрестностях Салалы небольшой укрепленный город, основанный как форпост царства Хадрамаут около I в. н. э. на месте поселения II в. до н. э. Город был оставлен в VII в. Его обнаружил Джеймс Теодор Бент во время его поездок в данный район в конце XIX в. Был раскопан в начале 1950-х гг. В настоящее время здесь находятся музей и археологический парк.

134

Балид – город, основанный в XI в. и быстро ставший центром торговли ладаном. Сегодня здесь можно видеть остатки большой мечети, цитадели и Старого города, стены и ворота.

135

В южной области Омана, Дофаре, значительная часть населения называет себя «кара», они имеют ярко выраженные негроидные черты, а их диалект ближе к языкам Эфиопии, чем к арабскому.

136

Песчаные мухи – мелкие насекомые семейства psychodidae с длинными лапками. Их укусы довольно болезненны и могут вызвать москитную лихорадку.

137

Платье для чая – появилось в конце XIX в., просуществовало до 40-х гг. XX в.; носилось без корсета, так как надевалось только в кругу родных и близких друзей. Носить чайное платье позволялось лишь в дневное время, во время чаепития и встреч с друзьями.

138

Петра – древний город, столица Идумеи, позже столица Набатейского царства. Расположен на территории современной Иордании.

139

Таким образом принято завязывать куфии в Омане, что отличает оманцев от арабов из других стран.

140

Жеода – геологическое образование, замкнутая полость в некоторых породах, частично или почти целиком заполненная кристаллическим минеральным веществом.

141

«Золотой Иерусалим» – название англиканского церковного гимна.

142

Коль – древняя краска для глаз, традиционно изготавливается из сурьмы. Широко используется в Южной Азии, на Ближнем Востоке и в Северной Африке.

143

Тоник – напиток, состоящий из воды и большого количества хинина, был изобретен для борьбы с малярией. Британские колониальные солдаты смешивали тоник с джином, чтобы отбить резкий вкус хинина; так появился поныне популярный коктейль.

144

Мисфат-аль-Абрин – живописная горная деревня, до сих пор обитаемая, центр притяжения для туристов.

145

В 1954 г. султан Саид заключил соглашение с «Петролеум девелопмент (Оман) Лтд.», британской нефтяной компанией, которая имела нефтяные концессии в Омане. По этому соглашению компания создавала небольшую армию, Полевые войска Маската и Омана (МОФФ), снабжаемую и возглавляемую британцами. Эти войска входили в состав вооруженных сил султана.

146

Горно-вьючная гаубица – артиллерийское орудие, предназначенное для использования в горной местности. По дорогам такие орудия перевозятся как обычные пушки, а в горной местности разбираются на части и навьючиваются на животных. В настоящее время вышли из употребления.

147

Пылевой дьявол – разговорное название в англоязычных странах вихревого движения воздуха, возникающего у поверхности земли днем в малооблачную жаркую погоду при сильном прогреве земной поверхности. Вихрь имеет вертикальную ось вращения, высота вихря составляет обычно 10–20 м (в ряде случаев несколько десятков метров), диаметр 1–5 м, время существования – от нескольких секунд до 1–2 минут.

148

Имеются в виду брат имама Омана Талиб и глава племенной конфедерации гафири Сулейман бен-Химьяр, создавшие «Армию освобождения Омана» и в 1957 г. начавшие военные действия против войск султана.

149

Бербера – город на северо-западе Сомали. Бывший административный центр британского протектората.

150

Британский Сомалиленд, или Британское Сомали – в XIX–XX вв. британский протекторат на севере Африканского Рога, территория которого после обретения независимости вошла в состав Сомали.

151

Бурайми – губернаторство, город и оазис в султанате Оман на границе с ОАЭ, которым принадлежит часть оазиса.

152

Имеется в виду талер Марии-Терезии, серебряная монета Австрии, активно использовавшаяся в мировой торговле, выпущенная в период между 1740 и 1780 г. Впоследствии чеканилась по всему миру. В 1946 г. Венский монетный двор аннулировал все права иностранных правительств на выпуск таких копий. Монета известна также как левантинский доллар и доллар Марии-Терезии.

153

Йеху – вымышленные отвратительные человекоподобные существа, населяющие страну добродетельных лошадей-гуигнгмов и описанные в IV части «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта.

154

Эдуард VII (1841–1910) – король Великобритании и Ирландии, император Индии.

155

С 1839 по 1967 г. город Аден был административным центром британского протектората Аден.

156

Полк САС состоит из четырех оперативных эскадронов: A, B, D и G. Численность каждого эскадрона составляет 65 человек, он включает в себя четыре отряда и штабное подразделение. Отряд состоит из 15 бойцов, разделенных на патрули численностью до 4 человек.

Content

Кэтрин Уэбб
Девушка из Англии

Бедфорд, Англия, 1939 год, октябрь

Маскат, 1958 год, ноябрь

Линдхерст, Гемпшир, 1890 год

Маскат и Матрах, 1958 год, ноябрь

Египет, 1895 год, апрель

Маскат и Матрах, 1958 год, ноябрь

Леди-Маргарет-Холл, Оксфорд, 1901 год

Маскат, 1958 год, ноябрь

Палестина и Сирия, 1905 год, апрель

Маскат, 1958 год, декабрь

Салала и Руб-эль-Хали, Оман, 1909 год, март

Джебель-Ахдар, 1958 год, декабрь

Руб-эль-Хали, Оман, 1909 год, март

Низва и Маскат, 1958 год, декабрь

Руб-эль-Хали, Оман, 1909 год, апрель

Маскат, 1958 год, декабрь

Маскат, Низва и Тануф, Оман, 1909 год, апрель

Маскат, 1958–1959 годы, декабрь – январь

Послесловие автора

Благодарности

Сноски