Наталья Павлищева

Матильда. Тайна Дома Романовых

Глава I

Петербургское небо особенное.

Даже летом оно может стать свинцово-серым, нависнуть, прижать к земле, окутать пеленой без дождя.

А может при ледяном ветре оставаться ярко-голубым без единого облачка, с пронзительной глубиной, так и зовущей взмахнуть крыльями и улететь вверх.

В тот день небо было ослепительно синим. Сирень уже отцвела, а скульптура императрицы Екатерины надежно пряталась за зеленью деревьев Катькиного садика, мимо которого спешили две девушки.

Младшая, совсем юная, вдохнула полной грудью и восторженно воскликнула:

– Хорошо-то как!

Вторая снисходительно кивнула:

– Да, сегодня тепло…

Легкая походка и прямые спины выдавали в них балерин.

Так и было, старшая из сестер Кшесинских, Юлия, год назад закончила учебу и танцевала в кордебалете Императорского Мариинского театра, а двенадцатилетняя Матильда пока скучала на занятиях в Императорском театральном училище. Семья Кшесинских вообще «балетная», их отец Феликс Иванович – знаменитый танцовщик, исполнивший все главные мужские партии в спектаклях Мариинки, когда-то танцевала их мать, танцевал и брат Иосиф, только что окончивший училище.

Именно к Иосифу в здание училища на Театральной улице спешили сестры, чтобы вместе отправиться на любимую всей семьей дачу в небольшом поместье Красницы.

Девушки опаздывали, но перед Александринским театром пришлось остановиться, пропуская кареты. Что-то задержало выезд на Невский, и один из экипажей остановился рядом с балеринами. Это длилось совсем недолго – меньше полминуты, но Матильда успела рассмотреть девочку, сидевшую в открытом экипаже.

Кшесинскую поразило серьезное выражение лица девочки. Строгие синие глаза бесстрастно изучали юную балерину. Эти глаза были взрослыми, словно юная особа знала все о несовершенстве мира и потому грустила.

Маля подумала, что девочка, наверное, совсем не умеет улыбаться.

Сидевшая рядом с синеглазкой красавица что-то сказала по-английски, девочка повернулась к ней, отвечая. В это время Юлия решила пробежать между экипажами, чтобы не ждать дольше, и потянула Матильду за собой. Сестры Кшесинские уже обогнули коляску, когда, обернувшись, Маля увидела, что грустная девочка осуждающе смотрит на них. Матильду это возмутило, и она неожиданно скорчила зазнайке обидную гримасу:

– Бэ-э…

Та презрительно поморщилась в ответ.

Коляска тронулась, но обе девочки еще раз оглянулись друг на дружку.

– Кто это?

Юлия пожала плечами так, словно сестра сморозила глупость.

– Ты что, не видишь, как они похожи?

– Кто с кем?

– Елизавета Федоровна с младшей сестрой.

Малю недовольство сестры не смутило, она продолжила расспрашивать:

– А кто такая Елизавета Федоровна?

– О господи! Вот что значит не видеть ничего, кроме своего класса и дачи. Елизавета Федоровна – невеста великого князя Сергея Александровича. Скоро свадьба. Вместе с невестой приехала и ее сестра Алиса. Они – принцессы Гессенские.

Синеглазая девочка принцесса…

– Какая она грустная. Не знаешь, почему?

Юлия знала все обо всем:

– Во-первых, они сироты.

– Совсем-совсем?! – ахнула Маля.

– Нет, мать умерла. Я слышала, что эта Аликс живет у своей бабушки – королевы Виктории в Лондоне.

Она еще и внучка английской королевы! Потому такая зазнайка. Было бы отчего зазнаваться, Маля тоже кое-что слышала, например, что английская королева стара и скучна.

Юлия продолжила откровенничать:

– Маша говорила, что их замуж никто не возьмет, у них кровь дурная. Дети будут больные. Или совсем не будет.

Маля усомнилась:

– Но ведь Елизавета Федоровна выходит за великого князя?

Юля чуть подумала и махнула рукой:

– Наверное, ему дети не нужны.

Сестры уже дошли до здания училища, где их ждал брат Иосиф.

Весь оставшийся день Маля была непривычно тиха и задумчива, отец даже поинтересовался, не заболела ли.

– Нет, папа́. Сегодня мы видели принцессу, которую никто не возьмет замуж, у нее кровь дурная. Потому принцесса грустная.

– Что за принцесса?

– Гессенская. Сестра невесты великого князя Сергея Александровича.

– Не болтай глупостей и Юлии скажи, чтобы не болтала. Принцессы обе здоровы, а грустные потому, что одни в чужой стране.

Отцу Маля верила даже больше, чем сестре, потому перестала переживать, но забыть серьезную синеглазую принцессу-сиротку не могла долго. И правильно, что ее не возьмут замуж, уж слишком зазнается. Принцесса!.. И ничего в этом хорошего нет.

Матильда не подозревала, что судьба еще столкнет ее с грустной синеглазой Алисой Гессенской, причем так, что будут зависеть друг от друга.

И Аликс Гессенская, в будущем Александра Федоровна, тоже запомнила жгучие темные глаза грациозной девочки.

По своему положению принцесса и балерина страшно далеки друг от дружки, но был один человек, который свяжет их судьбы – Ники, цесаревич Николай Александрович, будущий император Николай II.

И если Матильда видела наследника престола лишь издали, то Аликс уже познакомилась с шестнадцатилетним Ники и успела влюбиться в него. А он в нее.

Юлия Кшесинская права – Гессенская принцесса приехала в Петербург на свадьбу своей сестры Эллы, в России ставшей Елизаветой Федоровной, с младшим братом императора великим князем Сергеем Александровичем. Сестры, несмотря на шесть лет разницы в возрасте, были дружны нежной дружбой, поверяли одна другой сердечные тайны и маленькие секреты и не могли жить в разлуке.

В семье великого герцога Гессенского и Рейнского именно у четвертой дочери Алисы было прозвище «Sunny» – «Солнышко», данное их бабушкой, английской королевой Викторией. Прозвище тем удивительней, что никаким солнышком и даже его лучиком серьезная девочка, на лице которой никто не видел улыбки, не казалась. Скорее уж таковой была Элла.

Елизавету приняли в Петербурге с восторгом, она нравилась всем – улыбчивая, забавно коверкающая русские слова, но умеющая посмеяться над собой, Элла Гессенская была солнышком в непредсказуемом петербургском небе и пришлась по душе императору и императрице, в отличие от своей младшей сестры.

Но младшая Гессенская принцесса мало волновала венценосную семью и двор, в свои двенадцать лет она не была ни для кого интересной партией. Это невеста «из последних», когда уже нет никаких других – даром что внучка английской королевы, но за Аликс не стояло ничего, бедная родственница, не больше. Гессенское герцогство никогда не было богатым и мало что значило, с одной принцессой уже породнились, этого достаточно. А что у младшей глаза синие… так мало ли на свете красивых глаз?

Ко всему примешивались неприятные слухи, о которых сплетничала подруга Юлии Кшесинской: принцессы Гессенского рода – носительницы страшной болезни гемофилии. Далеко не все понимали, что это такое, но поговаривали, что дети, рожденные такими женщинами, умирают либо в младенчестве, либо чуть позже, ведь любое кровотечение у них очень трудно остановить. Малейшая царапина может оказаться смертельной, не говоря уж о ране. Так умер брат Аликс и Эллы – выпал из окна и там, где другой ребенок отделался бы синяком, скончался в страшных мучениях.

Однако Сергея Александровича это не смутило?

И здесь Юлия Кшесинская была права – великому князю не нужны дети и женщины, которые детей могли родить, он предпочитал мужчин. С Эллой-Елизаветой у Сергея Александровича сложились прекрасные… дружеские отношения, не более того, ни больных, ни здоровых детей у пары не было.

Младшая сестра с первой минуты пребывания в Петербурге не спускала глаз с цесаревича Николая. Аликс влюбилась сразу и бесповоротно… И это страшно не понравилось императрице, Марии Федоровне была неприятна девочка, красивые черты лица которой никогда не освещала улыбка. Но переживать из-за возможности увидеть этакую буку, которую Мария Федоровна сразу обозвала «этой немкой» и «гессенской мухой» и никак иначе после не называла, своей невесткой не стоило, наследник слишком молод, чтобы задумываться о браке.

Девочка казалась настойчивой и добилась внимания цесаревича, не просто внимания, но признания в сердечной привязанности.

И все равно мать только посмеялась, юношеская влюбленность ничем не грозит.

Мария Федоровна недооценила Аликс Гессенскую, серьезная синеглазая принцесса твердо решила, что цесаревич Николай будет принадлежать только ей, и настойчиво писала юноше, получая в ответ письма, полные любви. Аликс умела внушать свою волю, особенно мягкому и впечатлительному Ники.

Но идея сделать Аликс женой наследника пришлась по душе Елизавете Федоровне, она постоянно напоминала Николаю о сестре, дарила фотографии Аликс, передавала приветы и какие-то памятные записочки, поддерживая уверенность, что они с Аликс влюблены друг в друга независимо от неудовольствия родителей.

Матери у Аликс не было, умерла давно, а отец против замужества младшей из дочерей с российским цесаревичем отнюдь не возражал, но Елизавета убеждала Николая, что Аликс героически противостоит недовольству родни, что на все готова ради любви к своему Ники. Отчасти это было правдой – брака любимой внучки с наследником российского престола не желала ее «главная» родственница – королева Виктория, но тогда, в 1884 году, до такого противостояния было еще далеко.

Мария Федоровна поняла, насколько сильна атака на старшего сына со стороны сестер Гессенских, только когда Елизавета открыто заговорила о возможности брака Николая и Аликс. В ответ прозвучало резкое: «Нет!» – императрица и император были единодушны и тверды в своем отказе. И дело не в том, что юная принцесса не умела улыбаться, о том, что она возможная носительница гена гемофилии, знали не одни болтливые кумушки.

– Саша, поговори с Ники. Мне кажется, он не представляет опасности.

Император вздохнул, ему вовсе не хотелось беседовать со старшим сыном на такую тему, но Минни права, придется.

Никто не знал, каким был этот разговор, объяснил ли Александр Александрович сыну, что подвергать опасности будущее империи, выбирая себе в жены носительницу страшного гена, тот не имеет права, просто ли сказал о своем несогласии с подобным браком, но Николай остался при своем:

– Я люблю Аликс, и больше никого.

Александр Александрович успокоил супругу:

– Ничего, повзрослеет, забудет эту немку. А пока мы подыщем ему другие увлечения. Повзрослел, пора не только портрет немки разглядывать.

Мария Федоровна беззаботности супруга не разделяла, но согласилась подождать, надеясь, что юношеское увлечение старшего сына все же пройдет.

В небольшом имении Красницы, что в шестидесяти верстах от Петербурга по Варшавской дороге, у Кшесинских готовился праздник – день рождения отцовской любимицы Мали. Младшей из девяти детей Кшесинских с днем рождения повезло – он 19 августа, в лучшее летнее время. Феликс Иванович обычно устраивал пир на весь мир с приглашением не только гостей из Санкт-Петербурга, но и дачников, и крестьян из соседних деревень. Вечером обязательный фейерверк, на который Кшесинский был большой мастер, обильнейший ужин, опять же в исполнении самого Феликса Ивановича, множество сюрпризов и розыгрышей.

Праздник ждали все вокруг.

Поздравив дочь с самого утра, Феликс Иванович, однако, не забыл напомнить:

– Маля, даже день рождения не отменяет урока.

Двенадцатилетняя Матильда поморщилась:

– Но папа́… мне скучно. Сколько можно выполнять одни и те же движения?

Взгляд обожавшего дочь Кшесинского стал твердым.

– Столько, сколько нужно. Пока ты занимаешься балетом, ты будешь ежедневно их выполнять.

– Зачем, чтобы потом, как Юля, стоять в кордебалете?

– Если не станешь выполнять урок, то и в кордебалет не попадешь.

Услышавшая обидные слова младшей сестры, Юлия фыркнула:

– Она мечтает стать примой-ассолютой.

– А иначе зачем идти на сцену? – парировала сестренка. – Но я не буду танцевать, я выйду замуж за принца и буду наслаждаться жизнью.

– Маля?! – буквально взвыл Кшесинский. – Разве этому я тебя учил? А ну марш выполнять урок! Сегодня в два раза больше, чем обычно.

– Но папа́, у меня день рождения, – возмутилась теперь уже Матильда, но разгневанный отец остался неумолим:

– Не сделаешь – никакого фейерверка вечером.

Глядя вслед понуро бредущей наверх в комнату, где закреплена репетиционная палка, Мале, Юлия успокоила отца:

– Это пройдет. Просто она еще маленькая.

– Я знаю, – вздохнул Феликс Иванович. – Но Мале скучно в училище, как бы ее заинтересовать балетом по-настоящему?

– Стоит ли, папа́? Она не самая стройная, и выворот у нее обычный, и подъем тоже.

Отец понимал, что старшая дочь просто ревнует его к младшей, и попытался объяснить:

– Юля, выворот можно разработать, подъем у Мали хорош, тут ты не права. Но у нее есть самое ценное – чувство музыки и ритма, и еще упрямство, без которого, сама знаешь, в нашем деле никуда.

Феликс Кшесинский знал, о чем говорил, он уже много лет был ведущим танцовщиком Императорского театра, лучшим исполнителем мазурки, ради которого даже великий Мариус Петипа ставил балетные вариации. А уж сколько ролей!..

Дети Феликса Ивановича стали танцовщиками, вернее, Юлия окончила училище на Театральной улице год назад, Иосиф только что, а младшая строптивая Матильда пока училась. Девочке и впрямь скучно в классе, она все давно освоила дома вместе со старшими сестрой и братом. А если Мале скучно…

И все-таки что-то подсказывало Кшесинскому, что младшая дочь непременно станет великой балериной.

Глава II

В Севастополе сначала в порту, а затем на железнодорожном вокзале переполох – императорская семья в полном составе возвращалась с Кавказа. В городе надежно спрятаны все, кому попадаться на глаза Александру III нельзя, превентивно посажены под арест местные бунтари и пьяницы, перебиты даже бродячие кошки и собаки. По набережным прогуливались исключительно офицеры в белых парадных кителях под ручку с дамами в элегантных платьях, для чего пришлось задействовать актрис и весь гардероб местного театра. Город готов к пребыванию, пусть и краткосрочному, императорской семьи.

Император с цесаревичем побывали на нескольких кораблях Черноморского флота, пообедали с турецким послом, посетили Морское собрание и, наконец, отправились на вокзал, чтобы присоединиться к императрице и остальным членам семьи и покинуть гостеприимный Севастополь. Хотелось домой…

Как в гостях ни хорошо, а дома лучше. Все соскучились по родным стенам, по своей Гатчине, по Аничкову дворцу, даже по осенней питерской непогоде. Впечатлений было море, делиться ими в письмах устали, скорей бы вернуться в Петербург и все рассказать и показать.

Когда локомотивы императорского поезда дружно дали гудок, объявляя об отправлении, местное начальство вздохнуло с облегчением – Его Величество замечаний не высказал.

В Севастополе еще стояла летняя погода, было тепло и сухо, но все равно торопились, радуясь, что скоро будут дома. И вот последний взгляд на море, уходящий назад перрон, потом тоннель, где великая княжна Ксения притворно ойкала и пугала младшую сестру Ольгу, мол, можем и не выехать на свет из темноты, и ощущение дальней дороги. Но домой она всегда короче. Колеса выстукивали: «Едем-едем-едем…»

Уже с утра на следующий день все почувствовали, что в России осень – погода резко изменилась, пошел дождь, к которому то и дело примешивалась снежная крошка. Оставалось радоваться, что они внутри вагона, где тепло и светло, и было жалко солдат, стоявших вдоль всего полотна на постах.

Два больших локомотива от товарных поездов тянули императорский состав резво, но Александру Александровичу все равно казалось, что едут медленно. Он требовал поторопиться.

– Домой, домой!

– Саша, у тебя же вся Россия дом, – улыбнулась Мария Федоровна, которая тоже радовалась возвращению.

Император погладил любимую лайку.

– Так-то оно так, да ведь надоело по большому дому мотаться, в свой маленький хочется, правда, Камчатка? – Пес в ответ сладко зевнул. – Минни, скоро ли завтрак?

Императрица подтвердила:

– Скоро, сегодня чуть пораньше, чтобы к Харькову успеть переодеться.

– И то славно. Пойдем, Камчатка, немного в кабинете поработаем.

Императрица с понимающей улыбкой посмотрела им вслед, погладила своего шпица:

– Тип, знаем мы их работу… Ты пойдешь завтракать? – Глядя, как песик зарывается в подушки, рассмеялась: – Ладно, лентяй, оставайся досыпать.

Александр Александрович не собирался заниматься бумагами, но что можно считать работой для Хозяина Земли Русской, как позже назвал себя его сын-преемник? Наверное, все, в том числе и… разглядывание фотографий.

Занимался император этим не один, за столом сидел цесаревич Николай, увлеченно работающий карандашом.

– Ники, смотри, какие красотки. А? Одна другой лучше.

Император протянул цесаревичу очередную пачку снимков балерин. Поставлял эти фотографии великий князь Владимир Александрович, большой любитель театра, вернее, артисток балета. Они действительно изящней других, умней и как-то… лучше воспитаны, что ли.

Зная об интересе великого князя, директор балетной труппы Иван Карлович частенько устраивал фотографирование своих «розанчиков» и отправлял снимки Владимиру Александровичу. Внимание членов императорской семьи еще никому не вредило, а вот помогало труппе нередко.

– Ты что это делаешь? – наконец заметил занятие старшего сына император.

Николай старательно пририсовывал под очаровательными носиками тараканьи усы, а на подбородки портретов прилаживал бороды. Впрочем, не у всех они были одинаковы, цесаревич проявлял фантазию, то топорща усы, то завивая их колечками, то вытягивая в стороны прямыми стрелами до самого края фотографии. И бороды были разного фасона – какая какой идет.

Александр Александрович постарался сдержать улыбку, его насмешила фантазия сына, но внимание привлекла следующая фотография.

– Какая красивая! Ники, посмотри. – Император перевернул снимок, прочитав фамилию на обороте: – Кшесинская. Хм… почему на сцене не видел? Надо спросить Всеволожского. Новенькая, что ли?

– Или но-ги ко-ле-сом, – с расстановкой произнес Николай, продолжая уродовать изображение очередной красавицы.

Александр Александрович положил снимок Кшесинской перед сыном:

– Вот! И взгляд лукавый. Не то что у твоей немки.

Николай, не глядя, отодвинул снимок на край стола. Чтобы избежать дальнейшего разговора, суть которого он предвидел, цесаревич поднялся из-за стола, но твердая рука императора вернула его на место.

Впрочем, у императора вообще тяжелая рука.

– Ники, за последние сто лет только один царь не жил с балериной. Знаешь, кто? – Он шутливо ткнул пальцем в грудь: – Это я. Не повторяй моих ошибок.

Такая фраза означала, что настроение у Александра Александровича прекрасное. Называть ошибкой верность своей обожаемой Минни – Марии Федоровне – он мог лишь в шутку. Если императора и интересовали балерины, то исключительно для его сына Ники, Александр Александрович даже в театр ходить не любил, как вообще не любил светские мероприятия, но терпел их ради все той же обожаемой «душки Минни». Лучшую супружескую пару, более крепкую и любящую, не найти не только в России, но и в мире.

Николай упрямо возразил вполголоса:

– Я люблю Аликс.

Император нахмурился, его раздражало упрямство сына, когда дело касалось Гессенской принцессы. Вбил себе в голову, что влюблен! Эта вечно серьезная и глядящая с укором немка категорически не нравилась жизнелюбивым родителям Ники, но цесаревич и слышать не желал ни о ком другом.

– Может, ты и жениться на ней хочешь? Зачем, Ники, чтобы крутить эти спиритические тарелки, скучать, страдать и самому разучиться улыбаться?

Николай продемонстрировал, что уже кое-чему научился у своей так называемой невесты, которая невестой, к счастью родителей, пока не была:

– Как наследник, я всегда должен быть готов…

Разговор становился тягостным, хотелось сказать, что наследник должен быть готов править страной, но император перевел все в шутку, он вскочил и стал наступать на щуплого сына своей массивной фигурой:

– К чему готов? Ты хоронить меня собрался? Не рановато ли?

Но Николай шутку не поддержал.

Александр Александрович со вздохом бросил остальные карточки на стол:

– Эту хоть запомни: Кшесинская.

Глядя на широкую спину отца в двери кабинета, Николай упрямо произнес:

– Я люблю Аликс.

Император вздохнул себе под нос:

– Ну и дурак.

В столовой почти все уже собрались, ждали лишь императрицу.

Император с цесаревичем стояли, глядя, как за окном пробегают перелески с темными фигурами в шинелях по сторонам дороги.

– Вот, смотри, какая Россия огромная, едем-едем, а конца пути не видно. Не то что у твоей Аликс – все владения перепрыгнуть можно, хорошенько разбежавшись.

Николай разговор не поддержал. Он упрямо не желал обсуждать крошечные размеры Гессенских земель.

– Впрочем, как и у твоей матери… – Александр вздохнул и вдруг рассмеялся, вспомнив, что-то забавное. – Хочешь, расскажу, как Минни русскому языку училась? Читала уже прилично, только все путала русские и латинские буквы, «р» произносила как «п». Вышли мы в Финский залив, навстречу две баржи «Рюрик» и «Ижора». Минни громко читает первое название: Пюпик. Пришлось схватить ее за руку, чтобы второе так же не прочла.

Николай уже слышал это семейное предание – мать утверждала, что Александр, тогда еще цесаревич, поспешил громко прочесть второе название вместе с ней: «Ижора», раскатисто произнеся это «р-р-р»… Так в один момент и переучилась.

Наконец, собрались все, пришли великие княжны Ксения и Ольга, даже верный пес Камчатка уселся подле стула хозяина. Шпиц императрицы остался в спальном вагоне, находиться на руках у хозяйки за столом не позволяли, а мельтешить под ногами на этом дрожащем полу маленькой собачке не очень приятно.

Александр Александрович постарался незаметно сунуть брату стопку фотографий, испорченных Ники.

– Благодарю, не помогло.

Мария Федоровна покосилась на снимки, ей не нравилась идея супруга знакомить цесаревича с балеринами по фото. Вернее, идея принадлежала великому князю Владимиру, но ведь «душка» поддержал. Все это попахивало борделем.

– Что это?

Князь Владимир несколько стушевался, поспешно пряча фотографии в карман:

– Э-э… секретные материалы, Ваше Величество. Фотосъемка немецких дирижаблей.

Он произнес «дирижаблей» с французским прононсом.

Александр постарался придать лицу исключительно серьезное, даже озабоченное выражение:

– И породистые русские кобылы.

Но Марию Федоровну это не обмануло.

– Саша, твой брат опять показывал балерин? Ники, я не знала, что ты увлекся балетом!

Княжны хихикнули, фыркнул и младший брат Николая Михаил, Георгий, считавший себя взрослым, постарался спрятать улыбку. Бедного Ники то и дело терзали разными намеками по поводу женского пола, словно у цесаревича других интересов не имелось.

Сам Николай сокрушенно вздохнул:

– Я или женюсь, или сбегу от вас в монастырь!

Образ брата в монашеском одеянии окончательно развеселил княжон, и те рассмеялись громко.

Проходя к большому столу, Александр Александрович, словно извиняясь, шепотом объяснил жене:

– Все по своей немке сохнет. Скучная она…

Императрица вздохнула:

– Мне тоже не нравится эта гессенская муха.

– Значит, никаких разговоров о женитьбе. Может, забудет?

– Среди балерин? – скептически усмехнулась императрица.

– Поживем – увидим… Власов, остановка скоро?

– Почти через час, Ваше Величество, – отозвался полковник.

– А поскорей нельзя? Надоело в вагоне. Пройтись хочется. Поторопи, голубчик, своих кочегаров, не спят они?

Власов немедленно исчез, видно, приказывать поддать жару. Впрочем, вернулся он быстро – не его дело самому к паровозам идти, отправил адъютанта.

Мария Федоровна поморщилась, вагоны и без того раскачивались, временами становилось не по себе.

– Саша, зачем добавлять ходу, разве мы не быстро едем?

– Пройтись хочу. А то на отдыхе да вот тут за столом никогда не похудеешь.

– В Харькове и разомнешь ноги.

– Мы опаздываем.

Дольше обсуждать вопрос отставания от графика и скорости движения не стали, разговор сосредоточился на завтраке и предстоящих в Петербурге делах.

Когда подали любимую императором гурьевскую кашу, за отдельным столом, где сидели младшие, снова послышался смех – княжна Ольга представила брата в схиме и развеселилась.

– Тише, вы, сороки! Наследник хандрит, а вы смеетесь. Гуляй, Ники, гуляй, пока я жив! Потом будешь серьезным. – Наблюдая, как лакей наливает сливки в кашу, поинтересовался: – Одобряешь, Васильич?

Тот серьезно кивнул:

– Очень даже одобряю.

Впрочем, Васильичу было не до веселья, вагон сильно дернуло, он едва не расплескал сливки на императора.

В следующий момент несчастному было уже вообще ни до чего.

Последовал страшный удар, грохот, треск, и… пол не просто ушел из-под ног, стальная плита оказалась на путях вместе со всеми, кто находился в вагоне, а сверху на них рухнула крыша! Несущая балка вагона попала точно на Васильича, другой конец ее удержался, и основная масса крыши застыла в нескольких сантиметрах над головами сброшенных со стульев пассажиров.

Грохот, скрежет, треск, железо наезжало на железо, крошило деревянные части вагонов, сминало металлические, давя при этом и тех, кто оказался внутри.

Первой мыслью у всех было: теракт, взрыв бомбы.

– Саша! Дети! – Мария Федоровна кричала, но ее голос потонул во множестве страшных звуков.

– Мама́! – отозвалась Ксения. – Вы живы?

Мария Федоровна пыталась в царившем ужасе разглядеть детей:

– Отзовитесь все.

– Я здесь, – выбрался из-под обломков Георгий, – Миша тоже здесь.

– Я жива, – откликнулась Ксения.

– Я тоже… – подал голос Николай.

– Саша? – беспокойно позвала императрица. – Саша?! САША?!!!

– Минни, я жив. Васильича убило.

Живыми среди этого кошмара оказались все члены царской семьи. Но державшие край крыши опоры трещали и проседали, крыша начала опускаться.

Оказаться раздавленными после того, как они выжили при ударе, ужасно. Александр Александрович приказал:

– Надо выбираться! Я подержу. Ники, забирай Олю и остальных!

– Папа́, я с вами!

– Нет, хотя бы один из нас должен выжить. Вытаскивай всех, пока я держу. Уводи всех, я сказал!

По голосу чувствовалось, как ему тяжело.

Ники принялся выталкивать в небольшой лаз, образованный полурухнувшей крышей и вагонной осью, младшую княжну:

– Оля, поторопись.

– Ники, мне страшно!

– Лезь, я сказал!

Он буквально вышвырнул сестренку наружу, та покатилась по откосу.

– Только бы не попала под колеса…

Существенное беспокойство, самые разные детали, в том числе колеса вагонов, катились по насыпи.

– Ники, быстрее!

Мария Федоровна вылезла вместе с Ксенией и тоже покатилась по склону. Вытолкнув младших братьев, Николай последовал за ними.

– Господи, спаси и сохрани! – Александр Александрович чувствовал, что уже дольше не сможет удерживать проклятую крышу.

Но сознание, что семья успела выбраться, успокаивало.

Николай оглядел мать и сестер с братьями, бросился обратно наверх:

– Надо помочь папа́!

Сверху звал великий князь Владимир:

– Ники, на помощь!

Туда же сбегались уцелевшие слуги.

– Государь-император?!

– Там! – ткнул князь Владимир пальцем в разрушенный вагон.

В это мгновение крыша окончательно обвалилась, придавив собой Александра Александровича.

– Саша!!! – раздался снизу крик Марии Федоровны.

– Поднимай! – скомандовал князь Владимир. – Давай! Еще! Выше!

Он протиснулся в образовавшуюся щель и отозвался оттуда:

– Живой, только нога застряла. Поднимите выше. И доктора сюда!

Николай со слугами и подоспевшими солдатами наконец сумели приподнять крышу настолько, чтобы удалось освободить ногу Александра Александровича и вытащить его из разрушенного вагона.

Врача не было, в этом месте не было никого. А вокруг ужас – сошедшие с рельсов, разрушенные вагоны, покореженный металл, сброшенные вагонные тележки и крики, стоны, призывы о помощи. Настоящий ад!

Мария Федоровна прижала к себе дочерей, боясь даже подумать, какие известия получит сверху.

Наконец Николай сообразил крикнуть матери, что император жив и даже не очень пострадал.

Тогда Мария Федоровна сообразила поинтересоваться травмами у детей. Это невероятно, но они отделались ссадинами и синяками. Оля, скатившись по насыпи, не пострадала вообще, у остальных поцарапаны лица и порезаны осколками руки, у самой императрицы страшно болела левая рука, но двигать можно, значит, не сломана.

– Ничего, остальное заживет. Главное – живы и целы, – успокоила она себя и детей.

Увидев няню маленькой княжны Ольги, подозвала ее к себе:

– Целы? Присмотрите за детьми.

Больше дети ее не видели, императрица бросилась заботиться о пострадавших.

Александр Александрович видимых повреждений не получил, не считая тех же царапин и порезов.

Все в крови, но целы – что могло быть чудесней!

– Ники, как ты? – запыхавшись от подъема, поинтересовалась императрица.

– Я хорошо. Папа́, кажется, цел, только ногу придавил сильно. Ты в крови.

– Ты тоже. Нет, я не ранена, только порезы. Посмотри, – Мария Федоровна кивнула на предыдущий вагон. Если вагон-ресторан был разрушен, пол его провалился на насыпь, а крыша рухнула вниз, то вагон перед ним просто не существовал! Среди груды вагонных тележек, покореженного металла торчал лишь обломок деревянной стены. Стало понятно, что уцелеть в нем едва ли возможно вообще.

В пух и прах разлетелся вагон министра путей сообщения Посьета, шедший следом за локомотивами и электрическим вагоном. Сам министр завтракал, а потому уцелел, хотя и поранился. Находившиеся в его вагоне управляющий дорогой и инспектора вообще отделались испугом, оказались выброшены из разрушенного вагона на насыпь.

Больше всего досталось прислуге, ехавшей следом за вагоном Посьета, их просто расплющило напиравшими сзади частями состава. Именно там оказалось больше всего погибших.

К императорскому вагону спешили уцелевшие:

– Как государь, он спасен?

Узнав, что выжил, крестились окровавленными руками, забывая о собственных бедах:

– Слава богу, все в порядке!

Сам Александр Александрович, едва выбравшись из-под обломков, принялся командовать. Было ясно, что такому количеству раненых помочь своими силами невозможно, нужно подкрепление. Кроме того, не было простых перевязочных средств. Ошарашенные свидетели катастрофы, солдаты Пензенского пехотного полка, стоявшие вдоль всей насыпи, были слишком немногочисленны, чтобы справиться с ситуацией.

– Стреляйте в воздух!

– Что? – не понял приказания императора ближайший солдат.

– В воздух стреляйте, чтобы сбежались остальные. Помощь нужна как можно скорее.

Пальба по цепочке действительно привлекла внимание, вскоре прибежал и полковой врач, у которого нашлись перевязочные материалы. Но всего этого было недостаточно, а помощь требовалась срочно.

Убедившись, что вся семья уцелела и никто серьезно не ранен, Мария Федоровна бросилась помогать доктору. Она подозвала кого-то из слуг:

– Велите принести мой багаж, там есть что рвать для перевязки.

К супруге подошел Александр Александрович:

– Минни, из Харькова уже выслали вспомогательный поезд. Как ты?

Мария Федоровна обернулась к мужу, в глазах стояли слезы:

– Саша, Господь сохранил нас всех! Но сколько же погибших и раненых!

– Знаю, – мрачно отозвался император.

Он забыл обо всем, обходил раненых, помогал, где это было возможно, вытаскивать пострадавших и погибших из-под завалов, распоряжался, приказывал… И вдруг вспомнил:

– А где Власов? Он же не успел вернуться в столовую.

Кто-то из адъютантов кивнул вперед:

– Живой. Туда ушел. Выяснять причину.

Власов, хотя и был ранен – его лицо заливала кровь, а волосы мгновенно слиплись от вязкой массы, – действительно отправился к локомотивам, выяснять, что произошло.

Увиденная картина была ужасна.

За пару месяцев до того управляющий Общества Юго-Западных железных дорог Сергей Витте высказывал опасения и по поводу товарных локомотивов во главе императорского поезда, и о вагоне министра путей сообщения Посьета, который явно заваливался на левую сторону из-за неправильного распределения нагрузки внутри. Витте даже вступил в конфликт с министром, свидетелем которого оказался император.

О чем предупреждал этот чиновник?

Глядя на сошедший с рельсов передний локомотив и изогнутую дугой рельсу под ним, Власов вздохнул: да вот о чем предупреждал, то и случилось!

Императорский поезд тяжел, ведь почти под каждым полом свинцовая плита – против возможной подложенной бомбы. Кроме того, изразцовые печи, множество разных приспособлений, запасные колеса, детали для самих вагонов и прочее. Это не пассажирский состав, он по тяжести превосходил многие товарные. Потому тянуть обычным локомотивом нельзя – не справится. Впереди ставили два мощных товарных.

Была идея поставить вообще один впереди, второй сзади, чтобы толкал, но, слава богу, от нее отказались, не то сейчас в крошево были бы превращены все вагоны.

Витте предупреждал, что тяжелые товарные локомотивы нельзя пускать по российским дорогам быстро, песчаная отсыпка под шпалами не выдержит. Длина дорог не позволяла все засыпать щебенкой, как делали в Европе, приходилось просто ограничивать скорость.

Но император терпеть не мог медленного движения, и ехать со скоростью двадцать верст в час ему казалось оскорбительным:

– Да я пешком быстрее поспею!

На своем участке Витте добился медленного движения даже для императорского поезда, но то Витте… Другие настаивать на своем не решались. Перед Харьковом поезд делал больше шестидесяти верст в час.

К чему это могло привести? Тяжелые локомотивы на быстром ходу начинали раскачиваться и в слабых местах просто выбивали рельсы из-под своих колес!

К тому же следом за локомотивами и электрическим вагоном стоял тот самый заваливающийся влево вагон Посьета. Он и сошел с рельсов следом за локомотивами.

К Власову устремился кто-то из охраны:

– Господин полковник, мужик пьяный с телегой на путях, потому тормозили!

Неподалеку от паровоза и впрямь поперек рельс валялись рассыпанные бревна и лежала лошадь с переломанными ногами. А на насыпи сидел совершенно пьяный мужик и… распевал тягучую песню со всхлипами.

Власов рывком поднял его с земли. Увидев перед собой залитое кровью от раны, перекошенное лицо полковника, мужик прервал песню и зачастил:

– Ваш Бродь… лошадь встала, зараза! Правда встала. Видать, испужалась ентого… – он кивнул на накренившийся паровоз. – Я сам чуть ушел.

Власов отпустил мужика, но, прежде чем тот успел рухнуть на пути, врезал ему в лицо со всей силы.

– Увести! Кто?!

Окружающие не поняли, дружно кивнув в сторону оправдывающегося мужика:

– Он.

– Кто в этом месте на посту стоял?!

Вперед выступил съежившийся маленький солдатик в шинели не по росту:

– Я, Ваш Бродь…

– Ты куда смотрел? А!.. – махнул рукой на недоумка Власов. – Арестовать!

– А с лошадью чево? Ейные ноги переломаны. Жалко кобылу, крепкая ишшо.

Власов даже оборачиваться в сторону солдата не стал. О кобыле рассуждает, когда императорский поезд перевернулся. Он уже знал, что императорская семья жива, но поезд-то всмятку, значит, есть погибшие. О собственной ране, кровь из которой продолжала заливать лицо, полковник не вспоминал.

Выстрел в голову ржавшей кобыле избавил животное от мучений.

Убирая пистолет в кобуру, Власов поспешил обратно к покореженным, перевернутым вагонам, где император и императрица обходили раненых, помогая, чем могли.

Подбежал кто-то из подчиненных:

– Из Харькова вышел дополнительный поезд.

Власов только кивнул…

Погибших оказалось много – сначала было девятнадцать, потом еще двое померли. Пострадали почти все, но у кого-то раны серьезные, а кто-то лишь поцарапан и помят.

Только когда все были вытащены из-под обломков и размещены в подошедшем из Харькова поезде, император обратил внимание на сильную боль в бедре, а Мария Федоровна наконец заметила, что левой рукой трудно двигать. На следующий день нога императора от бедра до колена совершенно почернела, как и рука императрицы от плеча до локтя. Александр Александрович еще долго ходил, прихрамывая, а Мария Федоровна носила руку на перевязи. Но уже то, что вся семья осталась жива, иначе как Божьей милостью не объяснить.

– Минни, Камчатка погиб, стеной придавило.

Мария Федоровна сжала запястье мужа:

– Саша…

Все знали, как любил своего преданного пса император. Дальневосточную лайку со странным именем Камчатка ему подарили моряки, объяснив, что щенка так назвали, потому как побывал на Камчатке. Щенок вырос в здоровенного пса, всеобщего любимца, бесконечно преданного своему хозяину. Александр Александрович, смеясь, говорил, что на него покушаться не должны, мол, как только увидят Камчатку, так поймут, что напрасно.

И вот теперь Камчатки с ними не будет…

– А Тип?

Мария Федоровна вдруг вспомнила, что не знает, где ее собака. Разговор родителей услышала младшая дочь Ольга, отозвалась:

– Мамочка, Тип у Варвары, он такой маленький, что где-то спрятался.

– А Камчатка принял мой удар на себя, – вздохнул император. Конечно, это было не так, но никто не возразил.

Погибшую собаку привезли в Петербург и похоронили под окнами императорского кабинета.

Наконец всех разместили, устроили, всем, кому еще было можно, помогли.

Александр Александрович и Мария Федоровна стояли на насыпи, оглядывая место катастрофы.

– Саша, Господь спас нашу семью.

– Да, Минни. Здесь непременно часовню поставим, чтобы все помнили. И панихиду по погибшим.

Они, помогая друг дружке, заковыляли к своему вагону во вспомогательном поезде, откуда за родителями с тревогой следил цесаревич Николай.

Император вдруг усмехнулся:

– А ведь этот Витте был прав! Во всем прав. Предупреждал же, чтобы ехали медленней и что вагон Посьета дурен из-за всяких добавок. Мы Витте ругали и называли перестраховщиком, а лучше перестраховаться, чем вот так… – император кивнул на развороченные вагоны и пути.

– О чем ты, Саша? – удивилась Мария Федоровна.

– Минни, этот чиновник еще два месяца назад мне твердил, что поезд тяжел для такой колеи, что нельзя ехать быстро.

– Это тот, который на каждой станции велел осматривать вагоны?

– Правильно поступал. Он говорил, что вагон Посьета если и можно ставить, то последним, перекошен больно, завален на левую сторону. Что если свалится, то хоть весь поезд под откос не пустит. Я сам Витте занудой назвал. Вот… – император тяжело вздохнул, – люди погибли…

Знаком подозвал Власова:

– Распорядитесь, чтобы во главе комиссии по расследованию Витте поставили. Толковый малый, жаль, что вовремя не послушали.

С участия в комиссии по расследованию крушения началась головокружительная карьера Сергея Юльевича Витте.

Комиссия подтвердила все его опасения – тяжелый поезд тащили два товарных паровоза, одному было бы не справиться. Но товарные поезда не движутся так быстро, как пассажирские, а император и вовсе торопился – поезд шел со скоростью 64 версты в час вместо положенных для такой тяжести 110 верст. Товарные паровозы на большой скорости заметно раскачиваются, малейший сбой мог привести (и привел!) к выбиванию рельсы и аварии. Конечно, виноваты и подгнившая шпала, и застрявшая на рельсах телега, из-за которой вынуждены тормозить, но основной причиной была скорость движения, более чем втрое превышавшая безопасную.

Кроме того, вагон министра путей сообщения адмирала Посьета, хотя и был несколько облегчен по сравнению с прежним весом, все равно заваливался на бок, а его поставили вторым!

Молва, правда, утверждала, что вагон-столовую, в которой в момент взрыва находилась императорская семья, разнесло взрывом от принесенной слугой бомбы, но это не так. Вагон не взорвался, его массивное свинцовое днище просто сорвалось с вагонных тележек, как и у нескольких других вагонов.

Только чудо спасло императорскую семью от гибели.

На перегоне поставлена большая часовня, к которой императорская семья старалась приезжать в годовщину своего чудесного спасения.

Погибшие похоронены с почестями, раненым оказана помощь. Несмотря на траур, народ ликовал – государя-императора спасло чудо, не иначе! И чем больше рассказывали о катастрофе, тем явственней звучало: «Божья воля! Хранит Господь нашего царя-батюшку!»

Императорскую семью, которая в Санкт-Петербурге отправилась прямо в Казанский собор на торжественный молебен, встречала такая толпа, что пробиться сквозь нее оказалось трудно. Народ был готов на руках нести карету с чудесно спасенным государем.

– Ваше Величество, вынуждены каникулы объявить, все одно – студенты и школяры не учатся, то и дело кричат «Славу!».

Александр Александрович махнул рукой:

– Пусть отдохнут три дня, большого убытка учебе не случится.

Немного погодя не замеченные сразу травмы дали о себе знать.

Императрица и впрямь носила руку на перевязи и ежедневно делала массаж. А вот у императора все оказалось серьезней. Какой же силы оказался удар чертовой крышей, если серебряный портсигар в заднем кармане сплющился! Кость выдержала, но удар по почкам дал о себе знать, позже развилась почечная недостаточность, со временем сведшая крепкого Александра Александровича в могилу.

Глава III

В салоне фотографа Императорских театров суета – балерин привезли запечатлевать их прелестные образы.

Все понимали, кто именно заказал съемку – большой интерес к балету, а особенно к его исполнительницам, проявлял великий князь Владимир Александрович, брат императора.

Он и сидел за стеклянной перегородкой, наблюдая, как девушки одна за другой выходят и останавливаются, позируя фотографу. То и дело слышалось:

– Атенсьон… поспешайте…

Фотограф числился французом, «атенсьон» произносил, как полагалось, с сильным прононсом, но «поспешайте» выдавало происхождение с головой.

Он выстраивал, усаживал, бесконечно менял местами балерин в групповых снимках, заставляя их то принимать нелепые позы, то цепляться за плохо закрепленные гирлянды искусственных цветов с риском потерять равновесие, то надолго замирать в экарте без всякой опоры…

– Еще потребуйте застыть в прыжке!

– Если понадобится, мадемуазель Ильина, застынете, – фотограф знал себе цену, а также знал то, что Ольга Ильина не в числе тех, кто завтра станет корифейкой Императорских театров. Вот Кшесинской, Скорсюк или Рыхляковой он делать такие замечания не рискнул бы.

Особенно Кшесинской, эту лучше не задевать, самоуверенная девчонка. Она даже на съемку пришла в костюме, в котором выступала. Пришлось спешно обрывать бутафорские перья.

Когда перешли к индивидуальной съемке, стало еще мучительней. Собранные вместе и расставленные по местам опытной рукой балерины являли лучшие свои стороны и скрывали недостатки – слишком короткую шею или не очень изящную талию можно задрапировать цветами, короткие ноги заслонит стоящая впереди балерина, а от некрасивого лица отвлекут другие, более симпатичные.

Поодиночке под ярким светом фотосъемки все недостатки проявлялись слишком явно. Обычно фотограф ретушировал снимки, облагораживал их, что-то добавляя, а что-то убирая. Ведь в жизни и некрасивое личико может оказаться весьма привлекательным, а девушка так обаятельна, с такой изюминкой, что короткую шею просто не заметишь…

Но за стеклянной перегородкой сидел князь, который видел балерин без ретуши.

Иван Карлович терпеть не мог такие визиты, они выводили из себя всех, но именно ему приходилось улыбаться и расшаркиваться и перед князем, и перед балеринами. Кшесинская вон возмутилась:

– Мы что, публичный дом, чтобы так сниматься?!

Иван Карлович сравнению даже обрадовался:

– Мы лучше, Матильда Феликсовна, лу-учше-е… Никакой публичный дом не получает такие субсидии и подарки.

Но сегодня великий князь Владимир Александрович был не в духе, ему решительно не нравился никто! О Марии Скорсюк он сказал, что долговязая, Варвару Рыхлякову назвал неуклюжей, Машу Степанову – страшненькой… Ну, просто под нож весь выпуск.

Иван Карлович даже думать боялся о той минуте, когда фотографировать начнут строптивую Кшесинскую.

Положение спасло появление не выпускницы, но примы Императорских театров Пьерины Леньяни. Итальянка воцарилась на сцене Мариинского не так давно, практически выжив великую Цукки, вынужденную уехать в Одессу. Честно говоря, она имела полное право называться примой, у Леньяни было все – великолепная техника, до которой русским балеринам далеко, грация, приятные формы, симпатичное лицо и умение очаровывать. А еще уверенность.

Пьерина не стала ждать распоряжений фотографа, а принялась отдавать их сама:

– Когда повернусь на две трети и улыбнусь – снимай! Не опоздай, не то получится с закрытыми глазами. И свет поставь левее, чтобы тени не легли на лицо!

Француз нижегородского происхождения послушно выполнял приказания.

Иван Карлович смотрел не на суетящегося фотографа, а на великого князя. Владимир Александрович не сводил глаз с Пьерины.

Прекрасно зная, что та ищет влиятельного покровителя, директор доверительно сообщил:

– Пьерина Леньяни, Ваше Высочество. Огонь! Пламень в танце и… – Споткнувшись о недоуменный взгляд князя, сообразил, что говорит двусмысленную фразу и растерянно добавил: – … и на сцене…

Владимир Александрович усмехнулся этой нелепости, бросил только:

– Познакомьте.

– Сию минуту! – заверил Иван Карлович, делая отчаянные знаки ассистенту, чтобы привел Леньяни.

Но Пьерина знала себе цену, она отмахнулась от ассистента и продолжила фотографироваться, делая самые выигрышные па. Леньяни умудрялась надолго застывать в экарте и почти в воздухе.

В другое время Иван Карлович кричал бы остальным:

– Учитесь!

А сейчас не мог дождаться, когда закончится съемка и можно будет представить красавицу князю.

– Ваше Высочество, позвольте представить – прима нашего театра, мадемуазель Леньяни. Мадемуазель Леньяни, Его Императорское Высочество великий князь…

Владимир Александрович продолжил сам:

– Владимир Александрович. Мадемуазель, я очарован. Вблизи вы еще прекрасней, чем на сцене. Прошу, – широкий приглашающий жест князя указал на столик, где стояли бокалы и шампанское.

Пьерина не заставила уговаривать себя. Конечно, князь в возрасте, но о лучшем покровителе и мечтать невозможно, всем известно, что именно брат императора – хозяин в балете Императорских театров. Сам Александр III театром не очень увлекался, на балерин не смотрел. Иметь поклонником великого князя Владимира Александровича значило иметь все лучшие роли. Конечно, Леньяни и без покровителя была таких ролей достойна, но заступничество великих еще никому не мешало.

Иван Карлович мог быть спокоен – великий князь нашел свою прелестницу, а съемка строптивой Кшесинской-2 прошла без его внимания.

– Прелестно!

Фотографировавшаяся Таисия Касаткина, решив, что замечание касается ее лично, одарила директора лучезарной улыбкой.

– Это не вам, кривоногая вы наша, – махнул рукой Иван Карлович, удаляясь.

Следом за ним, цепляясь за все подряд, спешил ассистент Виктор, славившийся пристрастием к роликам, из-за которых то и дело попадал в неловкие ситуации сам и ставил в таковые других. Завидев Виктора на роликах, все либо поспешно отходили в сторону, либо старались за что-то ухватиться, чтобы не потерять равновесие вместе с ним.

Обретя влиятельного поклонника, Леньяни успокоилась, реже стал обращать внимание на других балерин и сам князь. Это дало возможность Ивану Карловичу передохнуть, хотя отдыхать долго не пришлось – готовился спектакль выпускного класса Театрального училища, на котором обещал быть сам император с семьей!

Спектакль предполагался из двух частей – драматической и балетной. Первая Ивана Карловича не интересовала вообще, а вот вторая… Казалось, что до выпускного спектакля он просто не доживет!

До самого спектакля дожил, правда, изведя всех вокруг. Теперь оставалось выступить.

Март выдался ветреным, но солнечным, что в Петербурге бывает не всегда.

Но выпускникам Театрального училища было не до погоды. Балерины и танцовщики и вовсе едва держались на ногах из-за бесконечных репетиций.

– Если каждый раз так волноваться из-за присутствия на спектакле Его Императорского Величества, то и на сцену не захочется, – жаловалась Матильда сестре. – Понимаю Цукки, уехавшую в Одессу.

Юлия успокаивала:

– Обычно все проще. Это Иван Карлович паникует почем зря.

Директор действительно паниковал, ведь спектакль не в Мариинке, где на огромной сцене можно затеряться, а в небольшом театре училища – любой огрех будет в сотню раз заметней. Особенно огрехи выпускниц в сравнении с великолепной Леньяни, приглашенной по распоряжению великого князя.

– Красавицы мои, не подведите! – Кажется, этот призыв-вопль Иван Карлович произносил уже сотый раз за последние пару часов.

Он волновался за выступление выпускников училища едва ли не больше, чем сами выпускники.

Матильда чувствовала, как внутри закипает раздражение бестолковой суетой, а потому постаралась отвлечься повтором некоторых па. Как одной из лучших, ей позволили самой выбрать номер для выступления, это было па-де-де из «Тщетной предосторожности». Ее партнер, тоже выпускник из параллельного класса, Сергей Рахманов, буквально трясся:

– Маля, у меня какое-то предчувствие.

Она спокойно кивнула:

– У меня тоже. Знаешь, какое? Что ты будешь дрожать и уронишь меня прямо в оркестр. Прекрати, просто танцуй, и все!

Она замахнулась на трудное па-де-де, его блестяще исполняли великолепная Цукки и Павел Гердт. Хуже итальянки станцевать нельзя, но Кшесинскую трудность не испугала, а вот ее партнер боялся «недотянуть» до партнера Цукки и опозориться.

Показать себя с лучшей стороны на выпускном спектакле, который будут смотреть члены императорской семьи, значило обеспечить себе место в балете Императорских театров, больше того – в Мариинском. И больше – не среди кордебалета, куда обычно определяли начинающих, а даже в корифейки! На статус балерины, танцующей главные партии, никто не замахивался. Не метили и в солистки, которые выходили на сцену в отдельных номерах. Только не Матильда Кшесинская!

Конечно, у Мариуса Ивановича Петипа можно всю жизнь протанцевать в кордебалете, не поднявшись выше, но большинство было готово танцевать и так.

Во-первых, никто лучше Петипа не ставит балеты, это всем известно.

Во-вторых, в Мариинке даже кордебалет разбирали покровители, а покровитель – это и подарки, и жилье, и семья с богатым поклонником, если тому надоела официальная жена. Да, при прежнем императоре Александре II даже великие князья устраивали вторые семьи с балеринами… В балете тоже немало меркантильных особ.

Матильда о покровителях не думала, но знала одно: станцевать должна блестяще, чтобы Мариус Иванович понял, что ее нужно взять сразу на главные роли…

Роль лукавой озорной Лизы нравилась и давалась легко, вернее, этому «легко» предшествовали годы репетиций, недаром Феликс Иванович так строго следил за ежедневным уроком дочерей и сына. Юная Матильда была «что надо» – с очаровательными формами, невысокая, изящная, пикантная. Что ноги коротковаты, так тогда никто не требовал длинных, лучше уметь порхать на коротких, чем ковылять на тощих оглоблях. Век пухленьких невысоких балерин еще не сменился веком полупрозрачных худеньких девочек, Анна Павлова пока лишь училась, а на сцене царили итальянки вроде Пьерины Леньяни – с аппетитными формами, лукавые и чувственные.

Надежды даже просто подвинуть итальянок, приглашенных самим Петипа, для которых он ставил балеты и создавал выигрышные вариации, было мало.

Странная ситуация – в Императорских театрах России в ее столице француз Мариус Петипа ставил балеты для итальянок, оставляя российских балерин в кордебалете.

Матильда твердо решила такое положение дел изменить, добиться для себя главных ролей. Она ни от кого своего намерения не скрывала, в том числе и от Мариуса Ивановича, и от самой Леньяни, которую собиралась победить. Пьерина была женщиной не только веселой, но и добродушной (пока не задевали ее интересы), она лишь посмеивалась, не считая Кшесинскую соперницей. За Леньяни теперь стоял великий князь Владимир Александрович, покровитель балета и балерин. Его волю Иван Карлович выполнял беспрекословно. А Мариус Петипа и без всяких покровителей принимал во внимание технику итальянки с восхищением.

«Наследница Цукки»… Леньяни посмеивалась. Цукки соперничества с прекрасной Пьериной не выдержала и уехала в Одессу, оставив Мариинский в полной власти Леньяни.

Кшесинская? Тем более вторая? Молода еще, пусть потанцует пока вон… Лизу.

Матильда уже размялась и была готова выйти на сцену, когда оттуда за кулисы впорхнула, приняв очередную порцию бурных аплодисментов, сама Пьерина Леньяни.

Легко обняв Кшесинскую, она зашептала:

– Малечка, постарайся. Наследник сидит в первых рядах…

– Зачем вы мне это говорите?

– Советую обратить внимание. Он не имеет пассии.

Матильда только дернула плечиком, на котором лиф держался на тоненькой бретельке. Леньяни поправила что-то на ее плече:

– С Богом, дорогая!

Феликс Иванович всегда твердил дочерям, что балерина, которая топает на сцене, словно рота солдат на параде, не может называться балериной. Танцевать нужно легко и воздушно, чтобы у зрителей создавалось впечатление, что пуанты практически не касаются пола, а сами движения балерине ничего не стоят. Смотреть на тяжелый труд никто не захочет.

Матильда порхала, будто невесомая, воздушная, нежная. Зал аплодировал даже по ходу танца.

И вдруг… Прыжок тоже был легким, но тонкая бретелька… лопнула? Нет, она просто отцепилась, хотя была закреплена хорошо, костюмерша свое дело знала.

Зал дружно ахнул.

На мгновение, всего на мгновение воцарилась тишина, замерли руки дирижера, замерли все на сцене и в зале – одни потому, что увидели пикантное положение юной балерины, вторые потому, что увидели реакцию первых.

В таких случаях обычно говорят, что мгновение продлилось вечность.

Но никакой вечностью оно для Матильды не было. Еще не успев осознать, что одна ее грудь обнажена, Маля вспомнила слова отца. Однажды он кричал запнувшейся из-за развязанной ленты Юлии:

– Не смей останавливаться, продолжай! Не останавливайся!

Та возражала:

– Но мне неудобно, папа́…

– Неудобно?! Ты отдыхать на сцену пришла или работать? Твоего неудобства на сцене не существует. Ничего не существует. Даже если после прыжка попадешь ногой на гвоздь и он вопьется в твою ногу, – продолжай! – Увидев расширенные от ужаса глаза дочери, фыркнул: – Да-да, забивай этот гвоздь каждым следующим прыжком. Вытащишь за кулисами.

Гвоздь… А тут развязавшаяся бретелька. Неудобство, мелочь…

Матильда вскинула глаза на замершего дирижера и… продолжила движение. Энрике Дриго поспешно повернулся к оркестру, чуть ускорив темп, чтобы догнать балерину.

Зал ахнул снова.

Ники держал бинокль перед глазами, но особенно никого не разглядывал. И в этот момент он смотрел не на ноги балерины или ее грудь, а на лицо. Вспомнилась фамилия, произнесенная отцом еще в вагоне перед самой аварией: Кшесинская. Только потому и смотрел.

Он не сразу понял, что произошло, но успел увидеть главное – глаза Кшесинской.

Ники не заметил ни обнаженную грудь, ни реакцию окружавших Кшесинскую балерин на сцене, он увидел мелькнувший в глазах ужас и сменившую его упрямую решимость. Для другой случившееся стало бы концом карьеры, возможно, станет и для Кшесинской, но пока балерина не сдавалась. Она не убежала за кулисы – осталась на сцене и танцевала!

У Ники почему-то мелькнула мысль: такая и в бою не подведет. Нелепо про бой, но, по сути верно. Кшесинская не сдалась перед огромным залом.

И этот зал ответил такой овацией, какой не удостоилась даже Леньяни.

В директорской ложе тоже аплодировали.

Когда оборвалась бретелька, император разглядывал балерину, мысленно сравнивая с фотографией. Да… фотограф явно сумел польстить малышке. Хороша, но первой красавицей не назовешь.

И вдруг эта злосчастная бретелька! Император тоже увидел, как Кшесинская справилась с собой и продолжила танец. Обернулся к Марии Федоровне:

– Какова малышка, а? – И великому князю Владимиру Александровичу: – Это та, которую ты мне торговал? Не так и хороша, но что за характер!

Князь Всеволожский тут же добавил:

– И грация, Ваше Величество. Грация…

– Грация – это не по моей части, это императрицу спросите.

Чуть лениво отозвался великий князь:

– Это не та. Я тебе Юлию показывал, а это младшая. У нее зубы кривые.

Александр Александрович обернулся к Всеволожскому, тот подтвердил:

– Старшая Кшесинская тоже танцует. Красива, но не ловка. А это младшая, Кшесинская-2.

– Один черт, – отмахнулся император. – Покажешь после спектакля. Она не лошадь, чтобы зубы разглядывать, я на ноги смотрю. Достойная малышка. Упрямая, как сто чертей.

– Саша… – привычно протянула Мария Федоровна, страшно не любившая крепких выражений из уст супруга. Но тот к замечаниям давно привык и не обращал внимания.

Мария Федоровна перевела взгляд на цесаревича. Увиденное неприятно поразило. Кажется, Ники аплодировал яростней всех и не отрывал взгляда от маленькой Кшесинской.

Материнское сердце тревожно заныло, словно предчувствуя неприятность.

Императрица сделала знак начальнику охраны Власову, неизменно присутствовавшему где-то рядом, тот бесшумно возник из темноты.

– Разузнайте о ней все.

– Сделаю, Ваше Величество.

А за кулисами едва не заработавший сердечный приступ Иван Карлович почему-то тряс своего ассистента Виктора, словно грушу:

– Какова, а?! Какова!

Виктор мотался на своих роликах туда-сюда и кивал:

– Да, Иван Карлович, да.

В стороне стояла, кусая губы, Пьерина Леньяни. Она вовсе не желала зла маленькой Кшесинской и была абсолютно уверена, что та не сможет составить конкуренцию, но иметь напористую и упрямую соперницу вовсе ни к чему. Петипа из русских танцовщиц любит Ольгу Преображенскую? Прекрасно, Олечка лишь оттеняет Пьерину, потому не страшна. А вот эта самонадеянная девчонка замахнулась на большее.

Да, неудачно вышло с бретелькой, кажется, сработало наоборот, Кшесинскую запомнили…

После выступления давали обед. Выпускницы, обсуждая произошедшее с Кшесинской (все еще долго не могли успокоиться), собирались, чтобы приветствовать императора с семьей.

Сначала полагалось подходить на поклон пансионеркам, то есть тем, кто жил в училище на пансионе. Матильда стояла в стороне, поскольку приходила на занятия из дома, к тому же чертова бретелька… Публика аплодировала ее мужеству, но кто знает, что скажут завтра, Матильда даже мрачно пошутила в ответ на заверения сестры, что все прекрасно:

– Угу, теперь придется сбрасывать верх в каждом спектакле, иначе не воспримут.

Это была серьезная угроза, нередко публика именно так и запоминала артиста или актрису – по случившейся неприятности.

– Атенсьон! – завопил Иван Карлович, от волнения переходя на дискант и прононс фотографа. – Их Императорские Величества и Высочества. Красавицы мои, не подведите!

Звучало это так, словно наступил его последний миг, и спасти могли только балерины…

В зал вошли Александр III, Мария Федоровна, князья и сопровождающие, впрочем, числом не очень большим. Великий князь Владимир Александрович сразу бросил взгляд на Леньяни, стоявшую в числе первых, хотя она и не была ни пансионеркой, ни вообще выпускницей. А вот император…

– Где Кшесинская?

Матильда обмерла, но вынуждена была выступить вперед и приветствовать императорскую чету.

– Хорошо танцевали. Прекрасно! Будьте украшением нашего балета.

Император терпеть не мог комплименты, совершенно не умел их делать, а потому такая похвала означала высшую степень довольства. Императрица снисходительно улыбалась…

Пьерина Леньяни, впервые за последний год оказавшись не в центре внимания, хмуро стояла в стороне.

Императору представили еще нескольких выпускниц, но, перед тем как садиться за праздничный стол, он вдруг поинтересовался у Кшесинской:

– А где ваше место?

– У меня его нет, Ваше Императорское Величество.

– Почему?! – У Александра III не только рост внушителен, голос ему под стать.

– Я не пансионерка, не обедаю в столовой.

– Тогда садитесь рядом со мной. Вот здесь, – он показал на место подле наследника, который в смущении едва не уступил свой стул кому-то. – Но не очень кокетничайте, молодые люди.

Едва ли можно покраснеть больше, чем покраснели Николай и Матильда. К счастью, Александр III отвлек внимание окружающих, принявшись расспрашивать о чем-то своем.

Все было словно в тумане, Матильда с наследником о чем-то говорили, но она не понимала, о чем, знала только одно: влюблена! А он? Боже мой, разве она вообще могла на это надеяться?!

Дома уже знали о бретельке и о том, что Малю сам император попросил стать надеждой и славой балета.

Феликс Иванович строго нахмурил брови:

– Только не вздумай зазнаваться! Ты должна работать в десять раз больше, чтобы доказать…

– Я все понимаю, папа́, – чмокнула его в нос Матильда.

Отец в ответ расплылся в улыбке и заключил дочь в объятия:

– Я знал, что ты станешь настоящей балериной!

Сестре Маля раскрыла свой секрет:

– Юля, я весь обед сидела рядом с наследником.

– И как он?

– Не знаю… Мы все время болтали, но я не помню, о чем.

Через пару дней они, гуляя по Большой Морской, увидели наследника.

– Маля, смотри, – показала сестре Юлия.

– Вижу.

– Он смотрит на тебя! Ей-богу, смотрит. Повернись и улыбнись!

Случайные встречи, мечты, неясное предчувствие…

Что могло быть общего у выпускницы Театрального училища, пусть и зачисленной в корифейки балетной труппы Императорских театров, и наследника престола?

Приходилось констатировать, что ни-че-го.

Матильда упрямо возражала сестре:

– Но мечтать-то мне никто не может запретить!

– О чем, Маля?

– Просто так. Без мечты скучно…

Она уже танцевала в Мариинском театре, получая роли в бенефисных спектаклях других исполнителей. У начинающей балерины завелись даже поклонники, особенно усердствовал рослый поручик какого-то из гвардейских полков. Матильда не разбиралась в их форме, да и не желала разбираться. Поручик не пропускал ни одного спектакля с ее участием и бросал на сцену букеты угрожающих размеров. А еще кричал, подражая супругу блестящей Екатерины Вазем:

– Браво, Катька!

Почему Катька? Вероятно, поручик просто не знал имени своей прелестницы, а Матильде это давало повод отнекиваться, мол, не меня приветствует.

Из-за этого сумасшедшего недолго заработать прозвище «Катька»!

В тот вечер, вернувшись со сцены за кулисы, Леньяни посмеялась:

– Малечка, готовь ведро, там опять твой поручик вот с таким букетом.

Она показала объем руками. Кшесинская только зубами заскрипела, уже весь театр знал его фамилию. Над Кшесинской посмеивались, словно она виновата, что приглянулась этому Воронцову, который почему-то считает балерину обязанной отвечать на его ухаживания. Матильда танцевала, стараясь не смотреть в зал, но невольно слышала восторженные вопли поручика.

Когда пришло время поклонов, она вовремя заметила летевший на сцену веник, из-за бездумной смеси цветов и гигантских размеров действительно мало похожий на букет. Ловко увернулась, приняла цветы у какого-то подбежавшего к рампе юнца, послала воздушный поцелуй строгому чиновнику, разглядывавшему ее в лорнет, широко улыбнулась всем, словно не слыша вопля Воронцова:

– Кшесинская, я вас люблю! Вы моя!

Это ему принадлежал цветочный веник.

Наглец полез через оркестр на сцену, его с трудом вернули на место товарищи…

Матильда терпеть не могла вот таких проявлений чувств. Нравится ее танец – прекрасно, поднеси красивый букет, приди за кулисы, если выглядишь прилично – пустят. Но на весь зал обещать, что она будет принадлежать только ему…

Кшесинскую так разозлило поведение наглеца, что она от души пнула ни в чем не повинный букет. Гусар захохотал:

– Обожаемая!..

Это обратная сторона популярности, жаждешь успеха и аплодисментов – будь готова выслушивать вот такие комплименты и уметь отбиваться от назойливых ухажеров. Ей сразу объяснили, что отвадить всех просто не сумеют, нужно научиться защищаться самой.

Они с Юлией переодевались, чтобы юркнуть через второй служебный выход и раствориться в темноте ночи неузнанными. За дверью в длинном коридоре послышались крики и робкий протест старика-служащего. Юлия подошла к двери.

– Малечка, по-моему, там рвется этот огромный поручик. Петрович его не сдержит.

– Юля, выручай, – взмолилась Матильда и юркнула за ширму.

Юлия огляделась, присела к гримировальному столу, быстро сунула что-то в рот и отвернулась к зеркалу, словно снимая грим. На самом деле она его наносила – поспешно уродовала правую, не заметную от входа половину лица.

А в дверь уже вломился, даже не постучав, тот самый верзила.

– Божественная! Я у ваших ног! Приказывайте.

Он действительно бухнулся на колени перед сидевшей почти спиной к входу Юлией.

Та обернулась и спокойно поинтересовалась:

– Кто фы?

Глаза бедолаги вылезли из орбит, он увидел правую часть загримированного лица Кшесинской-1.

– Воронцов… А вы?

– Кфесинская.

Юлия поднялась и стояла практически в четвертой позиции, изящно выставив ножку и опираясь правой рукой на спинку стула. Воронцов смешался, но сумел взять себя в руки. Пробормотав сначала: «Но как же…», он отступил назад.

Матильде пришлось зажать рукой рот, чтобы не расхохотаться. На лице гиганта была такая растерянность, что вынести без смеха невозможно.

А Юлия как ни в чем не бывало поинтересовалась:

– Фто?

Маля поняла, что сделала сестра – она сунула в рот капу, которую вставляла в роли злой колдуньи в детском спектакле, это приспособление заставляло нижние зубы выступать вперед и шепелявить.

– Нет-нет, ничего! Только хотел сказать, что восхищен…

– Кута ше фы? – простерла руки к удиравшему из гримерной Воронцову.

Едва за ним закрылась дверь, обе сестры повалились от хохота. Правда, Юлия сообразила закрыть дверь на задвижку.

Когда Матильда увидела, что сестра успела сделать со своей правой половиной лица, то смеялась до колик. Будь Воронцов более привычен к закулисью, он бы сообразил, что и костюм на Юлии не тот, и грим наспех, но он растерялся и увидел то, что должен увидеть – уродину, не успевшую полностью снять грим с лица. Да еще этот прикус…

– Маля, сейчас ты потеряла самого настойчивого поклонника.

– И слава богу! – помотала головой Матильда. – Сегодня он едва не сшиб меня с ног своим букетом.

В дверь стучал Иван Карлович:

– Кшесинские, впустите.

Пришлось пустить.

Директор был изумлен:

– Чем вы так испугали… Боже, Юлия Феликсовна, что у вас с лицом?!

– Вот этим и испугали.

Так Иван Карлович не хохотал с детства, даже прослезился. Мотал головой, рассказывая:

– Этот ваш поклонник катился по лестнице кубарем, только что не крестясь по дороге. Напугали…

– Иван Карлович, как от таких избавиться?

– Никак. Матильда Феликсовна, избавиться можно, только заведя поклонника посерьезней, который будет иметь власть, чтобы объяснить всем остальным назойливым, что место занято. Но именно этого вы избегаете.

– Да, избегаю!

– А великий князь вам чем не угоден?

Матильда нахмурилась:

– Он за Леньяни ухаживает.

– А вы отбейте. Вот и будет защита.

– Я не для того в балет пришла, чтобы…

Иван Карлович фыркнул:

– На наследника метите? Так ведь он вот-вот в Японию отправится, вернется не скоро.

– Я мечу только на главные роли в спектаклях, а Мариус Иванович их давать не желает! – взъярилась Матильда, безжалостно запихивая изящный костюм в шкаф.

– Ох, горяча! – насмешливо развел руками директор. – Так опередите Леньяни во всем, тогда и роли от Петипа получите. Молода еще так себе цену определять, – добавил он уже у двери. – Леньяни больше двух десятков фуэте за раз выполняет. И за нее великий князь горой стоит…

Глядя вслед ушедшему директору, Матильда почти всхлипнула:

– Юля, неужели и правда придется покровителя искать?

– Конечно, у всех есть. Но только не Воронцова, – попыталась свести все к шутке Юлия, видя, как тошно Матильде.

– Да знаю я, что у всех есть. А разве нельзя просто танцевать лучше остальных и роли получать первые?

Юлия уже стерла уродующий грим с лица и принялась собирать вещи.

– Ты правильно сказала: танцевать лучше всех. Вот что главное. А пока Леньяни самая лучшая, это нельзя не признать.

– Как ей удаются эти фуэте? Неужели отец не знает?

– Переодевайся, не до утра же здесь сидеть? Пьерине не только фуэте удаются, она во всем хороша. И отец действительно не знает. Если кто и знает, то Чекетти.

– Надо его спросить. Я должна танцевать не хуже Леньяни!

Помогая сестре переодеться, Юлия добавила:

– Оля Преображенская у него занимается частными уроками.

– Я тоже буду! – обрадовалась Матильда.

– А как же Воронцов? Он же желал, чтобы ты принадлежала ему? – шутливо ахнула Юлия, на что Матильда совершенно серьезно объявила:

– Я буду принадлежать только балету.

– А наследнику?

– Ты же слышала – он в Японию уезжает. Будет там с японками беседовать.

Матильда мимоходом изобразила перебирающую ножками гейшу, сложила руки перед собой ладонями и сжала в точку губки.

Отделаться от Воронцова не удалось, приятели объяснили поручику, что Кшесинских две. На следующем спектакле Матильда боялась даже глянуть в зал, чтобы не встретить разъяренный взгляд обманутого поклонника, но того не было. А вот еще через день Воронцов появился снова. Теперь он во все горло орал:

– Браво, Кшесинская вторая! – И просто: – Матильда!

Потом была попытка сорвать поцелуй…

Спасло только окончание сезона, но довольно скоро Матильда встретила надоедливого поклонника снова, причем там, где не ожидала.

Глава IV

Красносельские летние сборы всегда привлекали внимание множества лиц, к военной службе не имеющих никакого отношения. Здесь не было дам высшего света, зато полно прелестниц рангом пониже…

На сей раз постарался великий князь Владимир Александрович, пожелавший сделать приятное Пьерине Леньяни, он распорядился Ивану Карловичу привезти балерин на турнир, наподобие рыцарского.

Балетная труппа давала спектакли в Летнем театре, жила там же на дачах в Красном Селе, потому больших усилий Ивану Карловичу прилагать не пришлось.

Щебетавшие балерины расположились на одной трибуне, мужчины, близкие к императорской фамилии, – на другой, а чины пониже – просто толпой внизу.

Девушки галдели так, что кто-то посочувствовал Ивану Карловичу. Тот согласно вздохнул:

– И то правда, шепотом говорят только во время спектакля, чтобы музыку не заглушать.

Мужчины разглядывали цветник в бинокли, дамы жеманничали и с любопытством исподтишка изучали кавалеров.

Совсем юный сын Владимира Александровича князь Андрей явился с букетом цветов, чем привлек к себе внимание не только балерин, которые стали шушукаться и строить ему глазки, но и кузена – цесаревича Николая.

– Андрей… Завел себе пассию? Которая из них?

Отец юного князя Владимир Александрович тоже довольно хохотнул:

– Андрей, кого-то приглядел? Делаешь успехи.

Краска залила лицо Андрея так, что казалось, поднеси спичку, полыхнет ярким пламенем. Он что-то пробормотал, но букета из рук не выпустил, правда, держал его довольно нелепо – строго перед собой обеими руками.

Великий князь не стал дольше насмехаться над сыном, спрятал улыбку в усы и поспешил к балеринам. Те защебетали все разом, хотя внимание Владимира Александровича явно предназначалось Пьерине Леньяни. Прекрасная итальянка призывно улыбнулась своему покровителю, принимая от него небольшую коробочку как знак особого расположения.

И все же князь посоветовал остальным:

– Не пропустите букет. Кому-то его принесли…

Матильда хмуро наблюдала за готовившимися к соревнованию гвардейцами. Особенно выделялся тот самый Воронцов, он был выше, явно сильней соперников и уверен в своей победе. Поручик разглядывал балерину хозяйским взглядом, словно Матильда уже ему принадлежала. Это и портило ей настроение.

К Матильде подсела Леньяни, зашептала на ухо:

– Посмотри, Малечка, а ведь этот юный красавчик выбрал тебя.

Кшесинская не сразу поняла, о ком говорит итальянка, решила, что о настырном Воронцове, фыркнула:

– Нашла юношу!

– Да, он совсем мальчишка, но хорош! Улыбнись князю Андрею.

Матильда наконец сообразила, что юноша и впрямь краснеет, то и дело косясь именно на нее.

О господи! Один сумасшедший там, на поле, другой на трибуне великих князей… И не уйдешь. Попыталась поймать взгляд сестры Юлии, которая любезничала в стороне с бароном Зедделером, но поняла, что не стоит мешать, у этой пары явно зарождался роман. Александр Зедделер Матильде нравился, он не считал балерин продажными и, кажется, искренне любовался Юлией.

Поймав на себе взгляд князя Андрея еще раз, Матильда хмуро отвернулась.

Леньяни резюмировала просто:

– Ну и дура. Мне б такого вместо его папаши.

– Он мальчишка совсем.

Пьерина широко улыбнулась князю Владимиру Александровичу и шепотом возразила Матильде:

– Не скажи… эти мальчишки бывают очень даже шустрые…

Сын Владимира Александровича Андрей и впрямь не мог отвести взгляда от Матильды. Вернее, отводил, но глаза его не слушались, снова и снова возвращаясь на трибуну, где расположились балерины. Это ей предназначался великолепный букет, но как вручить?

А внизу уже начался обещанный князем Владимиром Александровичем «подарок» балеринам. Под музыку на импровизированную сцену «выплыли» четыре массивные мужские фигуры в балетных пачках, имитируя исполнение танца маленьких лебедей.

Хохот и аплодисменты заглушили музыку, отчего «лебеди» немедленно сбили шаг, попытались исправиться, наступая друг другу на ноги, и, в конце концов, просто повалились на пол. При всеобщем веселье они поднялись и принялись неумело раскланиваться.

Глядя на волосатые ноги, неумело выделывающие па, на усы «лебедей», не рассмеяться было невозможно, Матильда забыла о князе Андрее и о сумасшедшем поручике, она веселилась и аплодировала вместе со всеми, когда вдруг снова почувствовала на себе пристальный взгляд. Резко обернулась, готовая сверкнуть глазами в ответ, и… встретилась взглядом с цесаревичем.

Николай поспешно отвернулся.

На помосте «лебедей» сменил князь Владимир Александрович. Шутливо раскланявшись перед хихикающими прелестницами, он объявил о начале испытаний. Требовалось пройти несколько этапов, самым трудным из которых был последний – огненное кольцо.

– Зато и награда достойная – победитель получит корону, которую наденет на прелестную головку избранной им дамы в обмен на горячий поцелуй. Надеюсь, дамы согласны подарить таковой победителю?

Дамы заахали и захихикали, пытаясь разглядеть офицеров, которые должны соревноваться. Но их лица уже скрыли забрала шлемов. И впрямь, похоже на средневековое ристалище…

Дав старт прохождению первого круга, князь Владимир Александрович присел и принялся в бинокль разглядывать… балерин.

Матильда осторожно покосилась на трибуну, где сидели мужчины, и снова поспешно отвернулась, поняв, что теперь стала объектом внимания организатора соревнований. Да что ж они все липнут-то!

Первый этап успешно прошел тот самый рослый нахал. Воронцов немедленно отправил воздушный поцелуй Кшесинской, от которого Матильде стало не по себе. Этот верзила, пожалуй, сможет пройти испытание, а дарить поцелуй в обмен на жестяную корону ей вовсе не хотелось. Дело не в короне, а в наглости. Поручику однажды удалось вырвать у нее поцелуй – после того как выбросила очередной его букет, подстерег за кулисами и буквально впился в нее жадными губами. Спас Кшесинскую вездесущий Иван Карлович, не то неизвестно, чем все закончилось бы.

И вот теперь быть целованной прилюдно…

Еще один человек не смотрел выступления участников соревнований – князь Андрей. Юноша все сжимал букет, шепча:

– Как же она прекрасна!

Николай с удивлением обернулся к кузену:

– Кто?

– Кшесинская. Матильда.

Это дало Николаю повод снова повернуть бинокль в сторону трибуны балерин.

– Да… недурна…

Андрей неожиданно для цесаревича запальчиво возразил:

– Ты ничего не понимаешь! Она… она… настоящая! Если тебя полюбит такая женщина, ты сам станешь настоящим. – Удивление Николая переросло в изумление, Андрея это чуть смутило, но он строптиво добавил: – Таким, каким тебя создал Господь…

Того, что последовало, он, конечно, не ожидал. Цесаревич вытащил букет у кузена из рук.

– Но… я… – растерялся юноша.

– Я хочу узнать, какая она настоящая, – просто объяснил Николай.

Глядя в спину уходящему кузену, юноша поинтересовался сам у себя:

– А я?.. Впрочем…

Да, он слишком молод, чтобы увлекаться балеринами. Тем более цесаревич…

А на площадке разворачивалось поистине великолепное зрелище – пятеро участников вполне достойны друг друга, после второго круга у лидера уже не было возможности раскланиваться перед трибуной, фору не давал никто. Офицеры проходили полосу препятствий, взбираясь по отвесной стене, перепрыгивая через ров с водой, пробегая по бревну, но это смотрелось эффектно. Впереди по-прежнему шел тот самый рослый красавец, буквально расшвыривая соперников по сторонам.

У Матильды заныло под ложечкой. Неужели поцелуй неизбежен?

И тут рядом с ней возник Иван Карлович.

– Матильда Феликсовна, не погубите! Маля, на тебя обратили внимание…

От волнения Иван Карлович перешел на «ты» и делал странные знаки глазами. Матильда дернула плечиком:

– Кто, великий князь Владимир Александрович?

Хотелось добавить, что интерес князя Владимира к балеринам не новость, к чему так волноваться? А еще сказать, чтобы Иван Карлович не переживал, она даст князю такую отповедь, что тот вообще к Мариинке не приблизится!

Уже открыла рот, но…

Вместо буквально растворившегося как дым Ивана Карловича увидела перед собой… наследника престола!

Мужчины-Романовы похожи друг на друга все, особенно в таком возрасте, каком был тогда Николай, но спутать цесаревича с любым другим великим князем Матильда не могла. Она чуть присела, делая книксен:

– Ваше Высочество…

Николай окинул взглядом балерину с головы до ног, задержавшись на лице, и протянул ей роскошный букет, только что отнятый у князя Андрея:

– Это вам. Извините за столь скромное подношение в знак восхищения, но у меня есть нечто более достойное вашей красоты. Прошу вас…

Словно во сне Матильда приняла букет из рук Николая, поблагодарила и пошла, следуя приглашению и опираясь на его руку.

Князь Андрей с тоской наблюдал за этим действием. Ники сумел непринужденно подарить букет, который он так старательно выбирал и долго носил в руках, не решаясь даже приблизиться к даме сердца! И это скромник Ники!

Великий князь Владимир Александрович не заметил ни действий цесаревича, ни страданий собственного сына, он был поглощен трагическим финалом соревнований.

На последнем третьем круге на шедшем первым «рыцаре» от неловкого движения вспыхнула одежда, к нему бросились стоявшие у края служащие, свалили на землю, чтобы сбить пламя, но богатырь попросту расшвырял всех и прорвался к помосту с короной. Схватив вожделенный знак победы, он с яростным криком сбросил шлем и повернулся к дамской трибуне, потрясая добычей.

– Поцелуй мой!

Но…

Служащие продолжали обливать тлеющую одежду, а сам Воронцов – это был, конечно, он – стоял, растерянно глядя, как Матильда и наследник удаляются к белой палатке цесаревича.

Матильда двигалась, словно во сне, она с той самой встречи не могла забыть Николая, но надеяться на новую не смела. Ездила вместе с Юлией там, где мог проезжать цесаревич, с восторгом приняла известие об их выступлении в Красносельском театре, но то улица и сцена. Можно быть «надеждой балета», сколько угодно любоваться наследником издали, однако еще раз оказаться с ним за одним столом не стоило и мечтать. Его Высочество Николай Александрович известный скромник, еще не замечено, чтобы он за кем-то ухаживал, а такие подробности известны всем.

И вдруг вот такое откровенное приглашение к нему в палатку.

Позади победивший в соревновании сумасшедший Воронцов, рядом цесаревич, а впереди?..

Маля вовсе не была ханжой и понимала, что Николай тоже не ханжа. Однако если и мечталось о встрече наедине, то только не такой – практически у всех на виду и в армейской палатке.

Кто из девушек не грезил в юности о белом принце на белом коне или с цветами у своих ног? Принц был, цветы тоже, не было только уверенности, что все правильно.

Им вслед смотрели несколько человек: почему-то осенявший себя крестом Иван Карлович, сестра Матильды Юлия, старательно сдерживавшая улыбку, Пьерина Леньяни с закушенной от досады губой, растерянный юный князь Андрей и возмущенный победитель соревнований Воронцов.

Ни Матильда, ни Николай взглядов не заметили.

В палатке Николай жестом пригласил девушку сесть, взял с кровати красивую коробку, расстегнул и…

Не будь это наследник, Матильда взвизгнула бы от восторга – в коробке лежало необыкновенной красоты ожерелье!

– Позвольте…

Николай сам принялся расстегивать пару верхних пуговок ее платья. Они оказались близко друг от друга, слишком близко, чтобы ее дыхание не сбилось. Матильда замерла, когда Николай встал позади стула и его руки коснулись уже не ткани платья, а ее кожи, застегивая ожерелье. Он тоже на мгновение замер, останавливая сам себя.

Сделай он еще одно движение, и последствия были бы очевидны для обоих.

Но Николай сжал кулаки, словно заставляя себя не делать это движение. От волнения в голосе появилась хрипотца:

– Благодарю за понимание. Этим подарком я хочу выразить восхищение вашей красотой и вашим талантом.

Матильда нашла в себе силы поддержать светский тон:

– Ваше Императорское Высочество решили почтить меня особым вниманием?

Он словно проглотил комок в горле и произнес уже спокойней, почти насмешливо:

– Надеюсь, вы осознаете, что наши отношения не выйдут за пределы… Не будете ждать продолжений… – Усаживаясь на стул напротив, он добавил тоном, свидетельствующим, что с волнением справился: – Я обещаю позаботиться о вашей участи на сцене…

Потолок палатки рухнул, или это само небо обвалилось на голову Матильды? Почему стало вдруг темно?

Она мечтала о встрече, вовсе не представляя, какой та может быть. Мечтала о легкой беседе пусть в присутствии многих, когда каждое безобидное слово становится таким важным. Мечтала о чем угодно, но только не о таком. Ее увели у всех на виду, сделали роскошный подарок, о каком Леньяни и мечтать не смеет, и…

Лучше бы он вообще не обращал внимания! Лучше бы увел вот так Пьерину или кого угодно, хоть Юлию – Матильда порадовалась бы за сестру!

Еще не осознав, что делает, Матильда поднялась и положила Николаю руки на плечи, не позволяя встать со стула. Лицо приблизилось к лицу, темные глаза смотрели гипнотически, шепот завораживал:

– Вы никогда не сможете забыть меня! Вы будете искать встречи, мучиться и ревновать! И никого, никогда не сможете полюбить так, как меня!

Буквально сдернутое с шеи колье от резкого движения ее руки полетело на кровать, а сама балерина метнулась к выходу, стараясь не разрыдаться.

Николай вскочил, чтобы броситься следом, но в этот миг раздался женский визг, выбежавшая наружу Матильда появилась обратно и живо спряталась за спину Николая. За балериной ворвался размахивающий добытой короной-призом Воронцов, буквально таща на себе двух постовых, стоявших подле палатки.

Увидев венценосного соперника, Воронцов взревел:

– А!.. Убью! Ты украл мой поцелуй! Убью!

Он попытался ударить цесаревича призом, но сделать это не позволили. В палатке появились еще солдаты и дежурный офицер. Но и сам наследник не испугался, он заслонил едва живую Матильду, готовясь принять удар богатыря.

Через минуту все было кончено – Воронцова, несмотря на сопротивление, скрутили и утащили, при этом он продолжал ругаться и обещать расправу, Матильду увела сестра, а Николай постарался сделать вид, что ничего страшного не произошло.

Резюмировал князь Андрей:

– За такую женщину и голову сложить не жалко.

Великий князь Владимир Александрович с изумлением смотрел на сына. И когда успел вырасти-то?

Кузен Андрея князь Сергей Михайлович рассмеялся:

– Что бы ты понимал в женщинах, Андрюша!

Тот насупился.

– Поболе твоего…

Сказал и пошел прочь, стараясь не показать обиды из-за этого «Андрюша» – при всех, словно маленькому.

Сергей Михайлович смотрел вслед, но не обиженному двоюродному брату, а Матильде. А ведь он прав – девушка из тех, ради которых подвиги совершают.

– Дракона, что ли, убить? Ники, ты не знаешь, поблизости не найдется парочки драконов? Хоть захудалых.

Цесаревич изумился:

– Зачем тебе дракон?

– Чтобы впечатление произвести, – кивнул на балерину Сергей.

– Ну, я дракон. Один только что грозил убить, теперь ты?

Великий князь поддержал шутку кузена, окинул Николая взглядом с ног до головы и хмыкнул:

– Нет, тебя убивать жалко, ты хороший дракон… Кто она такая?

– Кшесинская-вторая. Матильда. Танцует в Мариинке. Видел, какие поклонники?

Что-то в голосе двоюродного брата подсказало Сергею, что к Матильде лучше не приближаться, и не из-за бешеного Воронцова.

Матильда рыдала, уткнувшись в подушку, второй час. Сестра ходила вокруг и уговаривала:

– Маля, но ведь глаза будут красные и нос распухнет. А у нас завтра спектакль…

– Я не буду танцева-а-ать…

– Как это не будешь? Отдашь свою роль Леньяни?

– Кому угодно, – отвернулась к стене Матильда.

– Да что случилось-то? Что он тебе сказал?

Не нужно объяснять, о ком спрашивала Юлия, Матильда секретов от сестры не имела.

Матильда вдруг резко села на постели, Юлия едва успела подвинуться. Глаза младшей гневно сверкали. Старшая только успела подумать: «Ой-ой…» Когда Матильда в гневе…

– Он подарил мне колье. Роскошное и красивое.

– И… где оно? Отнял этот сумасшедший?

Матильда недоуменно уставилась на сестру:

– Нет, при чем здесь тот дурак?

– Тогда в чем дело? – недоумевала Юлия.

– Он хотел купить меня, понимаешь, просто купить, как великий князь покупает Леньяни или других.

– Ты… отказалась?

Матильда снова повалилась на постель, но теперь на спину, вздохнула:

– Не решился. Просто подарил колье и обещал заботиться о моей карьере. – В голосе звучала ирония, ручка сделала в воздухе плавный изящный жест. – Такой… заботливый…

– То есть цесаревич подарил тебе колье и обещал заботиться?

– Ну, да.

– И ты?..

– Сказала, что он не сможет жить без меня.

– Как это? – все еще сомневалась сестра.

– Вот так и сказала, что будет страдать, искать встреч и клясться в любви.

– А этот Воронцов?

Матильда махнула рукой:

– Этот сумасшедший ворвался позже, вернее, я успела выбежать и на него наткнулась.

– Ты убежала от Николая Александровича?

– Ну, да. Я же не Леньяни, чтобы за побрякушки продаваться.

Несколько мгновений Юлия сидела, молча размышляя, потом попыталась вразумить сестру:

– Маля, а чего ты ждала, что наследник женится на тебе?

Та снова села.

– Нет, конечно. Но к чему покупать?

– Да кто тебе сказал, что он покупает?! Хотел человек сделать приятное. Так! – Она вдруг решительно поднялась и заставила подняться на ноги Матильду: – Немедленно в ванну, чтобы завтра танцевала лучше всех! Иди, иди…

В Красном Селе удобств не очень много, но принять ванну можно. Немного погодя Матильда лежала, мечтательно закатив глаза и вдыхая аромат плавающих по поверхности воды лепестков роз.

Конечно, все произошедшее ужасно, плохо, что произошло при таком стечении народа, но главное – произошло. А может, и к лучшему?

Когда сестра заглянула к ней, проверить, все ли в порядке, Матильда открыла один глаз и объявила:

– Все правильно. Если бы я просто приняла подарок, ничего больше не было бы. А теперь он не сможет меня забыть!

– А что с Воронцовым?

– Не знаю. Бешеный…

– За угрозу жизни цесаревича его казнить могут.

– Невелика потеря.

– Маля, неужели не жалко? – укорила Юлия. – Попроси за него.

Матильда в ответ вздохнула:

– Если будет кого. Может, наследник уже уехал в Петербург и больше не появится?

– Не уехал, тебе цветы прислали, – улыбнулась сестра, выходя из ванной комнаты.

– Кто?!

– Не написано, но думаю, не Воронцов. Того увезли в наручниках.

– М-м-м…

Букет был без записки, но Матильда и Юлия ошиблась – прислал не Николай и даже не Андрей, а… великий князь Сергей Михайлович, тот самый, что искал дракона, чтобы понравиться Прекрасной даме.

Воронцова допрашивали уже не первый час, хотя что и выяснять-то? Он жалел только о том, что не успел получить поцелуй Матильды как победитель и что не отомстил, как он считал, за ее поруганную честь.

Но объяснять все это следователю не собирался, твердил одно:

– Я все равно его убью!

Следователь даже боялся спрашивать, кого именно.

Из них двоих – служителя закона и обвиняемого – устал первый, Воронцову было все равно, но в нем жила поразительная уверенность, что все еще получится.

Когда появился полковник Власов, следователь только развел руками, мол, ничего не говорит. Но за попытку покушения на наследника Воронцову грозит казнь через повешение.

– Ну, так вешайте, – усмехнулся Власов.

Молодой следователь представить, что вот этого богатыря повесят только за то, что грозил убить цесаревича, не мог, а потому усомнился:

– Но это пустая угроза.

Власов несколько мгновений наблюдал через узкое окно за сидевшим с независимым видом Воронцовым, потом почему-то кивнул и приказал:

– Повесить в… литерной комнате!

– А?.. Да, понял, господин полковник.

Когда Воронцова волокли к двери в эту самую комнату, дюжих охранников остановил Власов. Долго смотрел в лицо приговоренного (хотя кто его приговаривал?), что-то для себя придумал, кивнул и поинтересовался:

– Почему наследника хотел убить, из ревности к этой балерине? Если так – останешься жить, я похлопочу.

Воронцов поднял голову, усмехнулся:

– Жаль, что не убил!

– В противном случае повесят, – ровным голосом произнес Власов, словно речь шла о двух сутках гауптвахты.

Не дождавшись ответа, махнул рукой:

– Увести!

Воронцов осознал, что дело серьезное и бравада ни к чему, только когда его стали поднимать по ступенькам лестницы на небольшой эшафот.

– Эй, эй! Где там ваш начальник?!

Человек, прилаживавший на его шее веревку, обнадежил:

– Не робей, братец, веревка тонка, смерть легка…

– А последнее желание приговоренного?! – попытался оттянуть время Воронцов, но пол под ним провалился, и он полетел вниз. Следом раздалось:

– Опоздал с желанием…

За повешением опять-таки из-за стекла бесстрастно наблюдал Власов.

Убедившись, что все сделано правильно, он смахнул невидимую пылинку с рукава и со вздохом посетовал:

– Тяжелая работа.

Офицер кивнул на комнату, где вешали Воронцова:

– А?..

– Пусть пока так, я позже распоряжусь.

Что-то подсказывало полковнику, что эта самая Кшесинская еще доставит массу хлопот.

– Маля, он в зале! – сообщила Юлия сестре.

Та спокойно кивнула:

– Я вижу.

Наследник действительно сидел в первом ряду. Цветов в его руках не было, как не было и бинокля – в небольшом Летнем театре, рассчитанном только на офицеров, участвующих в маневрах, прекрасно видно, особенно с первого ряда.

Матильда танцевала лично для него, хотя приходилось прилагать серьезные усилия, чтобы не поворачивать в его сторону голову и даже почти не смотреть. Тренированное тело выполняло все па как надо, а мысли были заняты Николаем.

Он пришел в ее гримерную в сопровождении дюжего казака, несущего большущую корзину роз.

– Это вам. Вы, несомненно, танцуете лучше всех.

– Благодарю, Ваше Высочество, но лучше всех танцует Леньяни. Она единственная, кто делает тридцать два фуэте.

Дверь за казаком, поставившим корзину с цветами, уже закрылась, Юлия предусмотрительно выскользнула наружу и никого к гримерке не подпускала, но Матильда и Николай были смущены.

– Фуэте? То и дело об этом слышу. Дядя в восторге. Это вот так? – Он довольно неуклюже попытался изобразить вращение на одной ноге, при этом помогая себе второй.

– Нет-нет! Вторую ногу выше! Еще выше! Вот так, – Матильда попросту схватила ногу Николая, не очень-то понимая, что делает, и попыталась повернуть его. В результате пришлось подавать руку упавшему наследнику.

Николай мог подняться и сам, но от помощи не отказался.

Они оказались слишком близко…

– Ваше Высочество, – Матильда не знала, что сказать дальше, но этого не требовалось.

– Зовите меня просто Ники.

– А… Вы не боитесь, что сейчас кто-нибудь снова ворвется и попытается ударить фальшивой короной?

Матильда поспешила отойти к своему столику, страшась того, что может произойти дальше.

Она вспомнила слова Юлии о казни поручика. Воронцов, конечно, ужасен, но не казнить же его за глупую самоуверенность.

– Что с ним?

– Я его помиловал. Вас интересует судьба этого поручика?

Неужели в голосе наследника прозвучала нотка ревности? Матильда с трудом скрыла восторг от такого открытия. Дернула плечиком:

– Ничуть. Просто жалко… глупца. У меня много поклонников, но этот самый сумасшедший. Довольно о нем!

– Да, пожалуй, – согласился Николай, которому вовсе не доставляла удовольствия беседа о сопернике.

– Я слышала, что вы уезжаете в долгое путешествие?

Николай оживился, стал говорить о том, что это привычно для наследников престола, всех отправляли в поездки, но предстоящая особенная – она будет далекой и длительной…

Обычно наследников отправляли в путешествие по стране и по Европе. Но в стране не далее Кавказа и Уральских гор (да и туда только по краю), а в Европе они навещали в детства привычные места – многочисленных родственников королевских фамилий.

На сей раз путешествие предстояло иное Александр III рассудил, что в Лондоне у тети (сестры Марии Федоровны, жены наследника английского престола), в Копенгагене у бабушки, в немецких, французских, итальянских, швейцарских и других европейских городах у кузенов, дядьев, тетей, двоюродных бабушек и дедушек Ники бывает на свадьбах, похоронах, днях рождения и крестинах, а то и просто на каникулах и без того часто.

Николай должен посетить Азию! Причем почти обогнув ее.

Планировали и подготовили путешествие через европейские страны до Средиземного моря, потом Египет, Суэцкий канал, Красное море, Индийский океан с визитом в Индию, на Яву, в Сиам… потом Китай… и Япония! А там во Владивосток, по рекам и на лошадях через всю Сибирь и Урал и поездом до Санкт-Петербурга.

От одного перечисления стран, где он должен побывать, захватывало дух!

Но девушка понимала ужасную вещь – это будет длиться долго, безумно долго. Ники подтвердил:

– Год.

Матильда кивала, что-то спрашивала, стараясь не выдать своего разочарования. Ники говорил о предстоящей разлуке спокойно, значит, его совсем это не волновало?

– И… когда вы отправляетесь?

– В конце лета. Весь сезон я буду вашим горячим поклонником.

Она сдержалась, чтобы не добавить:

«И не дольше?»

Нет, навязываться нельзя, если он пожелает, то будет навещать сам. К тому же впереди еще пара месяцев, счастливых летних месяцев, когда можно надеяться, что в зале сидит наследник, а для нее теперь просто Ники.

Воронцов очнулся в полной темноте. Попытался понять, что происходит. Он жив? Малейшее движение причиняло сильную боль ноге, значит, жив. Похоронили заживо? Но воздуха, хотя тот и был спертым, хватало.

Воронцов замер, чтобы сосредоточиться. Последнее, что он помнил – уходящий из-под ног пол, резкий рывок, боль в шее и полет куда-то вниз в темноту. Дальше была эта самая темнота и бессознательное состояние.

Руки по-прежнему связаны за спиной, лежит на каменном полу… Нога болит – то ли подвернута, то ли вовсе сломана. Он прислушался. В тишине раздалось какое-то шуршание, писк и топот лапок. Крысы… Надо освобождать руки, иначе могут покусать. В темноте ничего не видно, но Воронцов уже понял, что находится в каком-то каменном мешке без окон.

– Дверь-то здесь есть? – проворчал он.

А если есть дверь, в нее можно выйти. Но сначала надо освободить руки и понять, что с ногой.

Где-то загромыхал металл, раздались протяжные крики и стоны. Все-таки он в тюрьме…

– Не повесили… Почему?

Да, его действительно не повесили, но вот почему сохранили жизнь? В России принято миловать смертника, если веревка обрывается. Может, и у него так? Но ведь миловать, а не бросать в каменный мешок.

Крысы, почувствовав его движение, сначала разбежались по углам, но постепенно стали выползать снова.

Руки удалось освободить нескоро, они затекли и не желали слушаться. Воронцов долго шевелил пальцами, потом попробовал двигать кистями, с удивлением убедившись, что и связан-то не очень крепко. И мешок на голову ему не набрасывали. На это как-то не обратил внимания, когда петлю на шею надевали.

Пытаясь вспомнить, что еще не так, он тем временем обследовал ногу. Вывих, не сломана, но пока не наступить. Требовалось из чего-то сделать лубок, чтобы закрепить вывихнутую ступню.

Он вправил ногу и ползком начал обследовать свое каменное место заключения. Его узилище оказалось совсем небольшим, только-только выпрямиться лежа. В углу обнаружилось отверстие в полу – для исправления нужды, внизу под ним шумела вода, но было также темно и расширить отверстие невозможно, да и чем, не зубами же грызть сортирную дыру?

Потом долго сидел, вспоминая события последнего дня. Постепенно осознал, что жизнь сохранили не почему-то, а зачем-то. Зачем он этому въедливому полковнику?

Воронцов ошибся – двери в каменный мешок не было, зато было отверстие в потолке, в которое время от времени бросали кусок хлеба и опускали флягу с водой. Он пытался разглядеть, что там, наверху, пытался схватиться за веревку, чтобы выбраться. Но сначала почти не мог двигаться – болела вывихнутая ступня, а при попытке потянуть веревку ту просто отпускали. В конце концов, у него собралась целая коллекция этих веревок.

Потом наверху надоело, и довольно долго просто бросали хлеб без воды. Осознав угрозу мучительной смерти без воды, Воронцов крикнул:

– Больше не буду дергать! Воды дайте!

Сколько прошло времени, сколько и почему он сидел – не ведал, но желание вырваться и разобраться с двумя людьми – цесаревичем и Кшесинской – не ослабевало. Мечтал, как вырвется из этого каменного мешка, придет к Матильде на спектакль неузнанным и метнет вместо букета нож, а потом повернется к царской ложе и сделает то же в сторону обидчика.

Постепенно понял, что отомстить вот так – убив обоих – глупо, нужно придумать что-то более страшное, вроде вот этого каменного мешка, могилы для живых. Стал мечтать, как бросит их обоих вот сюда, как они будут умолять выпустить, как он потом «смилуется» и поднимет Матильду, оставив цесаревича умирать.

В большой особняк генерала Богдановича, что на Исаакиевской на углу с Почтамтской, съезжались гости. Хлебосольный хозяин держал салон политического толка, ему активно помогала супруга – генеральша Александра Викторовна Богданович, страшная сплетница, язвительного языка которой побаивались многие.

Сам Евгений Васильевич был многолетним старостой Исаакиевского собора, его благообразную фигуру узнавали издали, но не по генеральскому мундиру, а по огромным усищам, сливавшимся с бородой – настоящий церковный староста.

Одно время чем-то провинившийся перед государем генерал был Александром III отставлен от службы, но сумел убедить императора в своей верности и преданности и вернулся во власть.

Салон Богдановича знаменит тем, что там принимали в полдень, их завтраки были весьма известны в Петербурге – это целые обеды с многочисленными изысканными закусками, жарким, разнообразной рыбой, изумительными десертами и непременным кофе в гостиной. Не завтрак, а обед. И особняк расположен идеально – в самом центре.

Особняк Богдановичам не принадлежал, они арендовали бывший когда-то доходным дом, но арендовали давно и основательно перестроили, расширив стеклянную галерею и устроив домашнюю церковь.

Евгений Васильевич и Александра Викторовна знали все и обо всем, к ним охотно съезжались, чтобы посплетничать. Удивительная смесь патриотических заявлений и постоянного осуждения императорской семьи позволяла генералу и его супруге выглядеть свободолюбивыми монархистами. Странное сочетание, но генерал действительно писал пустые, прославляющие монархию книжонки (издавая их за государственный счет и получая неплохие дивиденды), а в салоне активно сплетничал о монархе.

К Богдановичам ездили, чтобы услышать новые слухи и распространить их дальше, если те были выгодны. Александра Викторовна ежевечерне заносила эти сплетни в свой дневник.

Разве могла она пропустить известие об увлечении наследника престола балериной?

– Ах, нельзя же так скандализировать общество! Куда катится монархия?

За порцией отменной жареной рыбы с ней соглашались:

– Император Александр Александрович такого себе не позволил бы…

Когда гостям предложили восточные тянучки, привезенные хозяину из Бухары, кто-то вспомнил об отце императора Александра III Александре II и его второй семье. Это вызвало буквально негодование генеральши:

– Да, императоры и наследники увлекались молодыми особами, но это были фрейлины! Фрейлины, а не балерины.

– Ах, не скажите… А великий князь Николай Николаевич с его Числовой?

Весьма существенное замечание. «Дядя Низи», как в императорской семье звали предпоследнего сына Николая I, и впрямь шокировал общество своими семейными делами. Конечно, все признавали, что его супруга, великая княгиня Александра Петровна, особа крайне неприятная, к мужу холодна и семьей не дорожила, но и замена, которую он себе нашел в виде ничем не примечательной балерины Императорских театров Екатерины Числовой, никуда не годилась.

– И ведь что примечательно, – широко раскрывала глаза генеральша, – познакомился со своей Числовой Николай Николаевич в Красном Селе! Этот Летний театр поистине рассадник греха.

Такое мнение серьезные гости Богдановичей поддержали. Тем более и нынешний наследник Николай Александрович «подцепил» свою Кшесинскую там же. Кто-то вспомнил о происшествии во время выпускного спектакля, но тут же было решено, что все это Кшесинской и задумано, чтобы привлечь к себе внимание.

К кофе собравшиеся уже пришли к выводу, что и увлекаться-то нечем, Кшесинская-2 не так уж хороша, не лучше Числовой, что у нее кривые выступающие зубы, короткие ноги и никаких перспектив на сцене, если, конечно, не поможет протекция наследника.

– Я видел ее в Летнем театре в Красном Селе… – начал кто-то из гостей, но осекся и постарался перевести разговор на другую тему. Объяснять заинтересовавшейся таким заявлением супруге, что он сам делал в Красном Селе во время маневров, не хотелось, но, видимо, пришлось.

Наследник шокирует всех, императрице Марии Федоровне стоит посочувствовать – таков был всеобщий вердикт.

После этого обсудили предстоящее большое путешествие цесаревичей, дружно решили, что и время, и маршрут выбраны неудачно, а плыть в Японию и вовсе ни к чему, но, возможно, столь долгое отсутствие нужно, чтобы наследник забыл эту танцорку.

Обсудили слух о болезни второго сына императора Георгия:

– Я слышала, что у Джорджи чахотка! Это ужасно…

Пожалели чахоточного Георгия, поговорили о том, стоит ли ему отправляться в столь далекое путешествие. Осудили решение императора отправить и второго сына вместе со старшим, а также согласие императрицы на это…

В общем, осуждать нашлось что.

Прощаясь, хозяин предлагал непременно зайти завтра:

– Мне прислали горную козу! Завтра будет подана к столу.

Гости ахали и обещали «заглянуть на козу».

Генералу действительно частенько привозили откуда-то необычные продукты, каких не купишь в лучших магазинах, дичь, убитую в труднодоступных местах, деликатесы из загадочных стран… Это стоило бешеных денег, но за возможность получать сплетни из первых уст стоило платить.

В салоне на Исаакиевской далеко не всегда были правдивые слухи, чаще наоборот, но на сей раз сплетники не ошиблись – цесаревичи Николай и Георгий отправлялись в далекое путешествие до самой Японии морем, и второй сын императора Георгий действительно был болен туберкулезом.

Маршрут путешествия наследника и его брата обсуждался долго, императрица очень боялась морских путешествий, море непредсказуемо, но и ехать через всю Россию, где на каждом перегоне можно ждать аварии, подобной боркинской, или подложенной бомбы (не станешь же вдоль всего пути через необъятные сибирские просторы ставить солдат), не менее опасно.

В конце концов, император решил, что сыновья поплывут, и утвердил маршрут через Вену, Триест, оттуда в Грецию, Египет, по Суэцкому каналу в Красное море, Индийский океан с заходом в Бомбей и далее на восток в Китай и до Японии. Обратный маршрут пока держался в тайне, как и дата возвращения, но было понятно, что наследник будет отсутствовать год.

Матильда была расстроена донельзя:

– Юля, за год он меня просто забудет!

– Напомнишь, – успокаивала ее верная сестра.

– За год я стану старухой, – рыдала Маля.

– Если будешь каждый день плакать, обязательно станешь. Маля, ты должна за это время расцвести и стать первой балериной Императорских театров.

Между сестрами были удивительно теплые отношения. Достаточно большая разница не позволяла соперничать, но и обращаться с младшей сестрой, как с игрушкой, тоже не получалось. И наставлять себя маленькая Маля не давала.

Сестры учились в одном училище, служили в одном театре, вместе готовили партии, которые Маля танцевала, а Юля нет. Жили в одной квартире, выделенной из части огромной родительской.

Постепенно Юлия стала дуэньей младшей сестры, она защищала, наставляла, советовала и сопровождала. Они были вместе всюду. Родителей это устраивало – более прагматичная и спокойная Юлия уравновешивала импульсивную Малю.

Матильда, как и Юлия, числилась в кордебалете Мариинского, туда по окончании училища попадали все, как и оперные певцы и певицы в хор. Но Маля и дня в длинной шеренге лебедей или снежинок не танцевала, она исполняла отдельные номера, как делали даже не корифейки, а солистки, и готовила партии, что позволялось только балеринам. Собственно, балерин в Мариинке шестеро – это те, кто танцует главные и заглавные партии, из них прима одна – итальянка Пьерина Леньяни с великолепной техникой. Ей даже отдельное название придумали – прима-ассолюта.

– Ну и что, я тоже ассолютой стану! – пожимала плечами Матильда.

Честно говоря, ни родные, ни окружающие в театре в этом не сомневались. Особенно после внимания императорской семьи.

Но произошло нечто неприятное для артистической карьеры Матильды – наследник уехал, а сам Александр III не вспоминал о «надежде русского балета».

Завистники начали злословить за ее спиной, кое-кто открыто поговаривал, что карьера Кшесинской-второй закончилась, притом что первой и не начиналась.

Юлия и впрямь танцевала в кордебалете, не претендуя на большее, ее устраивало такое положение. Но только не Матильду!

Карьера закончилась, едва начавшись? Она еще им покажет! Итальянки, конечно, хороши, их технике стоит поучиться, но Матильда покажет всем, что лучшие балерины – русские!

Но Мариус Иванович Петипа ставил балеты в расчете на исполнение Пьериной Леньяни, и она у всех на виду сначала отдельным номером, а потом на бис прокрутила тридцать два фуэте без остановки! Это ее секрет, ходили слухи, что секрет знает Чекетти, который недавно танцевал главные партии в Мариинском, а теперь решил преподавать в училище. Матильда приставала к отцу и брату с просьбой выведать тайну, но Чекетти молчал, лишь усмехаясь в ответ на попытки заставить его проболтаться.

Маля решила, что добьется всего сама, и крутила эти фуэте в любую свободную минуту. Она вообще репетировала неимоверно много, отец качал головой:

– Ты сорвешь мышцу и перестанешь танцевать совсем.

Старшая сестра понимала, в чем дело: Маля хочет до возвращения Ники стать не хуже Леньяни. Это слишком трудно, Леньяни в балете давным-давно, а Маля всего год назад училище закончила. К тому же Леньяни воспитана в итальянской школе, где техника, техника и еще раз техника.

– Вот это и трудно, Юля, добиться их техники, но не потерять своей душевности, – соглашалась Матильда. – Но я добьюсь! И стану примой-ассолютой. Вот увидишь, стану. Смотри!

Шестнадцать фуэте она уже крутила, но больше не получалось, хоть плачь!

Что прошло много дней, Воронцов понял по растущей бороде и ногтям.

Выжил только благодаря крепчайшему здоровью и собственному упорству. А еще благодаря страстной мечте вырваться и увидеть Кшесинскую.

Однажды сверху вдруг крикнули:

– Держи, только не потеряй.

В небольшом мешке спустили свечку и спички.

Воронцов впервые увидел свет. Крохотный огонек показался невыносимо ярким, и он смог рассмотреть свое пристанище. К этому времени на ощупь уже знал каждый дюйм, но все равно было любопытно.

Сверху крикнули, чтобы берег свечку, новую дадут нескоро. И все равно он предпочел сидеть со светом, пока не остался небольшой огарок. Огарок скормил крысам в благодарность за соседство. Если бы не сжег свечу, ее все равно сожрали бы эти твари.

Видно, «примерное» поведение произвело впечатление на тюремщиков, Воронцову стали давать больше хлеба и воды, и свечи тоже опускали. Он не задавал вопросов, за что сидит, понимал, за что, но понимал и то, что нужен живым.

С самого начала, обнаружив, что жив, Воронцов сделал все, чтобы не стать калекой или беспомощным. Он отжимался от стенки или своего ложа, размахивал руками, насколько позволяли размеры каменного мешка, как только зажила нога, шагал на месте и производил почти строевые повороты… Конечно, этого здоровому сильному организму мало, но лучше, чем лежать.

Впрочем, и лежал тоже. Закидывал руки за голову и размышлял, прислушиваясь к отдаленным звукам. Зрение и слух обострились, теперь он различал не только крики и стоны, но и просто голоса, замечал пробегавших крыс, отчетливо видел отхожее место в углу…

Потом начал разговаривать с Матильдой и цесаревичем – сначала мысленно, а после и вслух. Потом запел, чтобы сохранить голос. От молчания можно и потерять… Пел полковые песни, другого просто не знал.

Сверху крикнули:

– Эй, ты чего?

Воронцов объяснил, что поет полковые марши.

– Ну, пой…

Матильду судьба незадачливого ухажера не интересовала. Ники сказал, что помиловал, и ладно. Куда Воронцов девался, не спрашивала, довольствуясь опять-таки обещанием Николая, что горе-поклонник больше надоедать не будет.

У Матильды была своя жизнь, невообразимо далекая от каменного мешка с брошенным в него Воронцовым. А тот все надеялся освободиться и увидеть свою прелестницу.

Глава V

Жизнь в России, Петербурге и театре шла своим чередом.

Ненавистный осенний дождь сменился слякотной зимой, нормальная погода установилась только в январе. Весь декабрь дворники мели не мостовые или тротуары, а сплошные лужи, на чем свет ругая погоду и раздатчиков листовок. Тоже взяли моду – совать в руки прохожим листочки с объявлениями, те прочитают и бросают под ноги, а дворнику убирай…

Было серо, мокро и муторно. И на улице, и в душе.

Николай уехал, можно бы и забыть пока о наследнике, имелось немало других поклонников.

Матильда готовила новые партии для сцены, успешно танцевала, флиртовала, не подпуская, однако, никого близко. С ужасом смотрела в зал, боясь появления Воронцова, но того не было. С надеждой и тоской в щелочку между полотнищами занавеса разглядывала царскую ложу – вдруг случится чудо и Ники вернется раньше времени.

Конечно, его не было, весь сезон наследник в царской ложе не появлялся.

Юлия ворчала:

– Маля, хватит! Подумай о себе. Пьерина права. С тебя великие князья глаз не сводят, а ты мечтаешь о несбыточном.

– О каком несбыточном? Я просто мечтаю, чтобы Ники поскорей вернулся и пришел в театр.

– Меня-то не пытайся обмануть. Ты мечтаешь, чтобы он в гримерку к тебе пришел, а не в театр.

– А гримерка где? – упрямо возражала младшая сестра.

Конечно, она мечтала, чтобы Николай пришел в гримерку, чтобы, блестя глазами, говорил комплименты…

Но он был далеко. Газеты каждый день сообщали подробности о визите наследника. Пересказывали удивительные истории городов и стран, дружно врали о чудесах…

– Смотри, Ники на пирамиде. Самой большой, – показывала газету Юлия.

– На слоне! Это Цейлон… Или Индия?

– Маля, а это не все равно?

Если влюбленность в разлуке проходит, значит, это только влюбленность и ничего больше. Но если крепнет, это уже любовь.

Дни тянулись бесконечно долго, упорно не желая складываться в недели и месяцы, не помогали ни бесконечные репетиции, ни новые роли, ни попытки окружить себя поклонниками – перед глазами стоял только Ники, а в ушах звучал его голос. Матильда вдруг поняла, что помнит каждое произнесенное Николаем слово, каждый брошенный им взгляд, даже те, что, казалось, выветрились из памяти мгновенно.

Влюбилась… И в кого? В самого недоступного для нее человека.

Можно было мечтать о встречах с другими великими князьями, но только не с наследником. Дело не в том, что он будущий император, ни для кого не секрет строгое воспитание Николая, за ним амурных приключений не замечено. Значит ли это, что веселым Красносельским сезоном все и ограничится?

Разум подсказывал, что да, что надеяться не стоит, лучше действительно подумать о подходящем покровителе, как постоянно советует Леньяни.

Но когда это сердце слушало доводы рассудка? Ему и впрямь не прикажешь, болит, ноет, кровью обливается от одной мысли, что Ники просто забудет мимолетное увлечение.

Впервые в жизни Матильда почти не радовалась Рождеству.

Обычно Феликс Иванович устраивал настоящий праздник, не отказался от него и сейчас.

Сочельник – это всегда только дома и только свои. Кшесинский делал все, чтобы в этот день не участвовать в спектакле, зная это, его и не ставили.

Кшесинские католики, а потому и праздновали по своим польским обычаям. Глава семьи сам готовил тринадцать рыбных блюд, из которых ему особенно удались уха по-польски и судак. Хлебосольный хозяин, в этот день он делал все только для своей семьи.

Оглядывая богато накрытый стол, Юлия шепнула Матильде:

– Сюда никого пригласить не стыдно. Знаешь, что я загадала?

Сестра постаралась спрятать улыбку, конечно, она прекрасно знала, но все же округлила глаза:

– Что?

– Не скажу…

Матильда только вздохнула, она уже договорилась об осуществлении Юлиного желания. Встретив барона Зедделера, пригласила их заглянуть в Сочельник или на следующий день. А вот как быть с собственным желанием? Его мог исполнить только один человек, но он был далеко-далеко, где-то посреди Индийского океана.

Брат застал Матильду за изучением карты.

– Ты чего это?

– Иосиф, а где Индийский океан?

– Вот, – изумился брат неожиданной тяге Матильды к географии.

До чего же недогадливы эти мужчины!

Когда пришло время поздравлять всех с Рождеством, Матильда прошептала поздравление и для Николая, старательно спрятав от всех крошечный подарок, приготовленный для него в расчете непонятно на что.

Ангел держал в руках звездочку…

– Пусть она будет для тебя путеводной и поскорей приведет домой…

Посреди ночи Мария Федоровна проснулась с ужасной мыслью: с Ники что-то случилось!

Дежурная фрейлина испугалась:

– Что с вами, Ваше Величество?

Мария Федоровна сидела на постели, прижимая руку к груди.

– Что-то дурное случилось с Ники!

Она приказала подать халат и поспешила в спальню к мужу.

Александр Александрович спал беспокойно, а при появлении жены буквально подскочил на своей постели:

– Что, Минни?!

– Что-то произошло с Ники. Там что-то случилось! – твердила императрица.

Государь попытался успокоить жену и приказал срочно связаться с российским посланником в Японии:

– Там день, не спит, небось…

Очень скоро из Японии пришел страшный и радостный одновременно ответ: на цесаревича Николая Александровича в Оцу было совершено покушение! Но все обошлось.

– И там террористы сумели бросить бомбу?! – ужаснулась Мария Федоровна.

– Нет, Минни, нет. Местный городовой напал с мечом. Раны не смертельные, Ники спас греческий принц… – Император от волнения даже забыл имя родственника.

– Георгий, – машинально подсказала Мария Федоровна.

– Да, подставил под саблю свою трость.

– Я чувствовала, что там непременно случится что-то дурное.

– Это может случиться где угодно, даже в Зимнем.

– Ненавижу Японию. Когда Ники вернется? Надо поспешить прочь из этой варварской страны.

Императрица была близка к истерике. Ее можно понять – на старшего сына покушались, нанеся раны (кто знает, насколько они серьезны, вдруг меч отравлен?!), второй сын, Георгий, совсем плох, мало того, что ему пришлось вернуться в Россию, так теперь доктора требовали пребывания в горах!

– Саша, ты уверен, что меч не был отравлен? Кто в этом убедился? Боже мой!

Уже к середине дня они знали, что меч не был отравлен, цесаревич потерял не так много крови и покидает негостеприимную Японию, свернув визит. Вскоре его ждут во Владивостоке.

Цесаревич все же остался на неделю, ведь был готов праздник в честь его дня рождения, японский император нанес срочный визит пострадавшему цесаревичу, предлагал отправить в Россию делегацию из представителей разных городов, особенно Оцу, чтобы объяснить ситуацию и принести извинения императору… Японцы очень переживали из-за нанесенного высокому гостю оскорбления, но не меньше переживал и сам Николай. Цесаревич все твердил, что не относит поступок одного человека ко всей нации.

Однако он был рад, когда «Память Азова» и корабли сопровождения покинули воды негостеприимной Японии и прибыли во Владивосток.

Там его ждал не только теплый прием, но и Высочайший Указ о начале строительства единой железной дороги от Владивостока в европейскую часть страны для соединения в единое целое. Именно Николай Александрович вбил первый колышек Уссурийского участка будущего Транссиба. Строительство продолжалось десять лет, и в начале XX века по дороге прошли первые поезда.

Матильда тоже почувствовала, что с Ники что-то случилось, но ей никто не стал спешно докладывать о телеграмме посланника России в Японии. О случившемся узнала из газет. Рыдала на груди у сестры:

– Я чувствовала, чувствовала!

Та пыталась успокоить:

– Маля, но ведь все обошлось. Бог хранит твоего Ники, значит, будет хранить всегда.

Матильда подняла на сестру заплаканные глаза с надеждой:

– Ты думаешь?

– Конечно, ведь его любят.

Это был серьезный аргумент. Если человека любят, значит, Господь его хранит. Тогда Ники не грозят никакие беды!

Вслед путешествующему Николаю, а часто опережая его, летели письма от родных и друзей. В каждом городе уже поджидала почта, а телеграммы радист и вовсе принимал десятками каждый день прямо на корабле. Да, конец XIX века – это не век XVIII, технический прогресс шагнул далеко, дедушки о таком и мечтать не смели.

Писала великая княгиня Елизавета Федоровна, рассказывала Ники, что отправила его фотографию Аликс, а та поместила снимок под фото старшей сестры и, глядя на нее, внутренним взором видит любимого. Разве не прекрасная идея?

Ники чувствовал укор совести, поскольку не стал брать с собой в путешествие присланную ему фотографию Аликс. Гессенская принцесса передала снимок через сестру и просила хранить тайно. Фотография и хранилась… дома… Николай сам перед собой оправдывался долгим путешествием, в котором неизвестно что произойдет, мол, держать в каюте фотографию принцессы, которая не является его невестой, значит, компрометировать девушку. В действительности же ему просто казалось, что синие глаза Аликс все время смотрят с укором.

Писала сестра Ксения, очень чуткая к сердечным тайнам брата, сообщала, что видела его «друга», маленькую Кшесинскую, в «Пиковой даме», что танцевала Матильда прекрасно, она легка, воздушна и изящна. И, кажется, похорошела за последние месяцы.

Теперь Ники чувствовал укол ревности. Похорошела… Ишь какая! Стоило уехать, и вот тебе…

Понимал, что это глупость, но не думать не получалось.

Чем больше думал, тем лучше понимал, что возобновлять знакомство с Кшесинской после возвращения в Санкт-Петербург не стоит. Просто волочиться за балериной, как это делает дядя, великий князь Владимир Александрович, не в его характере, а что-то обещать Матильде он не может, не имеет права. Даже просто любить не может обещать. Довольно скоро ему предстоит жениться, хорошо бы на Аликс, но не на ней, так на другой принцессе. Это означает клятву у алтаря и верность супруге на всю оставшуюся жизнь. Какая уж тут любовь?

Как и у Матильды, у Николая разум спорил с сердцем, сердце побеждало, и чем ближе к дому, тем победа была явственней.

До Японии он отвлекался, как мог, но стоило во Владивостоке пересесть с корабля на речное судно, сердце просто рванулось домой. А уж в купе поезда по пути в Санкт-Петербург и подавно. Все мысли были не просто в Санкт-Петербурге, но в Мариинке.

Спешил так, как не спешил даже отец тогда в Борках, казалось, что может опоздать, стоит только приехать на день позже, как Матильда куда-то денется.

Глупо, ведь она Ники не принадлежала, никаких обещаний ждать не давала, да он и не просил. Но с каждой верстой нетерпение усиливалось, ожидание становилось невыносимым, Ники очень хотелось увидеть Кшесинскую хоть на сцене. Ночами, под бесконечный стук колес лежа без сна или стоя у окна с неизменной сигаретой, Ники вспоминал их встречи. Оказалось, что и он помнил каждое слово, каждый взгляд лукавых темных глаз, помнил ее смех, движения рук, изящный стан…

Сумасшествие… но какое сладостное!..

В первый же вечер в Петербурге помчался в театр. И был страшно разочарован – в программке значилось, что Кшесинская-2 сегодня не танцует, выступает какая-то итальянка, не Леньяни, другая, Ники даже фамилию не посмотрел, не интересовала. Был готов уйти, но в антракте на лестнице вдруг встретил свой объект мечтаний!

Лестница Мариинки не самое удобное место для таких встреч и падения в обморок, потому они лишь улыбнулись друг другу глазами и разошлись. Матильда не упала, Николай не замер как вкопанный.

Когда люди влюблены, вот такая случайная встреча может значить в сто раз больше тщательно подготовленной дипломатами встречи монархов. Темные глаза спросили: помнишь? Голубые ответили: не забыл, помню. И этого достаточно для счастья.

Но что дальше?

Наследник вернулся в Россию, газеты пестрели рассказами о его путешествии, о нападении в Оцу, о начале строительства сквозного железнодорожного пути с запада на восток…

Матильда разглядывала изображения Николая в журналах, газетах и просто информационных листах, выпускаемых по любому случаю, и вздыхала: где бы увидеть лично?

Кшесинская-младшая не из тех, кто сидит и ждет, когда лучшее яблоко упадет на голову, она скорее сама примется трясти дерево.

– Ты куда? – насторожилась Юлия, ведь в театр было рано, а для репетиции поздно.

– Проедусь по набережной…

– Одна?

– Угу, – кивнула сестра.

– Маля, что ты задумала? – Юлия слишком хорошо знала младшую сестру, чтобы не заметить ее тон.

– Наследник в это время выезжает прогуляться.

– И?..

– Я могу ему кивнуть…

– Ветер ледяной, на набережной ты простынешь и не сможешь не то что кивнуть…

Договорить свое пророчество не смогла, Матильда прижала палец к губам Юлии:

– Тсс! Не отговаривай.

Но старшая сестра оказалась права, Малю продуло, и уже через день она ходила с повязкой на глазу из-за фурункула. Но даже повязка не остановила упрямую девушку, она заметила, что экипаж наследника слишком медленно двигался навстречу, а когда Николай увидел ее, то и вовсе пустил лошадей шагом, чтобы успеть раскланяться.

– Он ищет встречи! Юля, он ищет со мной встречи! – Матильда кружила сестру по комнате.

Та развернула Матильду к зеркалу:

– Это еще кто с кем ищет встречи! Ты на себя-то посмотри. Косая, простуженная, на ногу наступить не можешь.

И это была правда – второй фурункул выскочил на ноге. А она снова поехала кататься!

В результате на следующие дни вообще осталась дома – с больным глазом не шутят.

Они с Юлией жили в своей половине родительской квартиры с отдельным входом, но одна половина от другой отделялась лишь закрытой дверью и приставленным со стороны сестер большим столиком со всякими безделушками. Обе прекрасно понимали, что с той стороны при желании можно все подслушать, но знали, что отец не станет до такого опускаться.

В тот вечер Феликс Иванович и Юлия были в театре.

Читать из-за больного глаза было невозможно, и Матильда сидела, мечтая, когда горничная вдруг доложила, что пришел гусар Волков. Девушка в ужасе вскочила – уже поздно, и если это тот самый сумасшедший, что грозил убить цесаревича, то ничего хорошего ее саму не ждет. Матильда уже открыла рот, чтобы попросить горничную звать на помощь, как увидела единственным глазом (второй еще был закрыт повязкой)… входящего в гостиную Николая!

Кажется, он сказал, что, не встречая ее несколько дней, поинтересовался и узнал, что нездорова. Добавил, что решил навестить без приглашения, подарил цветы и коробку конфет…

Кажется, она отвечала, что безумно рада, что он не забыл, благодарила за заботу и конфеты…

Кажется, он пробыл недолго, обещав навестить вскоре…

Кажется, она ответила, что будет рада любому его визиту…

Кажется, горничная оторопело шептала:

– Барышня, это же наследник!..

Вернувшись из театра, Юлия застала сестру в полном смятении.

– Маля, что случилось?!

Матильда подняла на сестру здоровый глаз и, довольно глупо улыбаясь, ответила:

– Ники приходил проведать.

– Кто приходил? – не поняла Юлия.

Но добиться от ошалевшей Матильды объяснения не удалось, секрет раскрыла горничная:

– Их Императорское Высочество цесаревич Николай Александрович приходили. – И почему-то шепотом добавила: – С цветами и конфетами.

– Маля? – заглянула в лицо сестры Юлия.

– Угу. Я же говорю: Ники приходил.

– Ты уже зовешь наследника Ники?

Матильда глубоко вздохнула и кивнула:

– Угу. – Пожала плечами, словно не веря самой себе: – Он разрешил. А меня звал Малей и панночкой.

– Та-ак… Вера, чтобы завтра с утра выдраила всю нашу половину квартиры до блеска!

Горничная закивала:

– Да что ж я, не понимаю, барышня? Непременно вымою.

– И за цветами надо послать, чтобы стояли везде.

На следующий день Ники не пришел, но прислал записку, сообщив, что ходит как в чаду. Обещал приехать при первой возможности. Снова были цветы и конфеты.

Матильда тоже была как в чаду. Она надеялась на возобновление внимания со стороны Ники, но не так скоро и не в такой форме. Одно дело наносить визиты в гримерную в театре, но совсем иное домой.

Через пару дней наследник приехал не один – привез с собой барона Сергея Зедделера. Юлия вспыхнула маковым цветом, ведь их роман с бароном никак не мог получить должного развития.

Поболтали, пошутили, обещали навещать во время Красносельского сезона.

Но до того…

– Маля, я должен буду уехать… в Дармштадт…

Она насторожилась:

– Почему ты говоришь об этом так… напряженно?

– Там живет принцесса, на которой я намерен жениться.

Порывом ветра задуло свечи? Почему вдруг стало темно? И воздух в комнате закончился…

– Маля? – донесся до нее сквозь эту внезапную темноту голос Ники.

Она что-то ответила, даже не понимая, что именно. Николай стал говорить, что наследник должен быть женат, что представляет в качестве супруги только Алису Гессенскую, она умная, серьезная, достойная…

Сердце обливалось кровью, с трудом взяв себя в руки, Матильда слушала, кивала, даже что-то спрашивала. Ники то ли не понимал ее состояния, то ли оправдывался…

– Когда вы едете?

– Мы постараемся вернуться скоро.

Матильда едва не спросила:

«С Алисой?»

Потом поняла, что Ники говорит о ком-то из великих князей.

На сей раз, счастливая вниманием Сергея Зедделера, Юлия застала сестру занимающейся «уроком» посреди ночи.

– Маля, что с тобой?

Та посмотрела на нее сухими горящими глазами и невесело усмехнулась:

– А что мне еще остается? Стану примой-ассолютой…

– Что случилось?

– Ники едет сватать Алису Гессенскую. Ту самую, скучную, строгую, надменную!

Известие не из приятных, но этого и следовало ожидать.

Утешать Матильду Юлии было нечем. Она быстро переобулась и встала рядом:

– И раз… и два… и три… Выше ногу! И нос тоже.

Они балерины, это их судьба, их крест и счастье. Наследники трона и бароны не для них, нечего было и надеяться ни на что.

А на что они надеялись?

Юлия покосилась на сестру. На что могла надеяться Маля, мечтая о наследнике? Только на короткий период счастья. Было видно, что Матильда влюбилась по уши, и хотя глаза наследника тоже блестели, будущего у этой влюбленности не было.

Принцессе Алисе Гессенской, у которой только что умер отец, было не до наследника российского престола, поездка закончилась ничем, хотя многие подозревали, что на сей раз Ники не очень-то и старался.

Николай вернулся, получив лишь смутные обещания, но не выглядел слишком расстроенным. Мария Федоровна даже радовалась такому повороту дел, она действительно терпеть не могла «гессенскую муху», но понимала, что и роман с балериной вечно продолжаться не может. Наследнику пора остепениться, то есть попросту жениться.

Не решилась согласиться Алиса Гессенская? Прекрасно, есть невесты и получше.

Ники всех «получше» категорически отвергал.

Принцесса Гессенская твердила о своей любви и неготовности переменить веру даже после того, как ее сестра Элла окончательно стала Елизаветой Федоровной, приняв православие всей душой. Аликс попросила время на размышление и изучение православных канонов, Ники тоже попросил у родителей два года на раздумья. Императорская чета согласилась.

Мать Аликс умерла давно, жениться повторно отцу просто не позволили – один раз закон, поскольку он выбрал сестру умершей супруги, второй – родственники и подданные. Вернее, морганатический брак состоялся, но через год был признан недействительным.

Когда нет герцогини, обязанности Первой дамы государства выполняют повзрослевшие дочери. Сначала это была Виктория, потом Ирэн, а потом наступила очередь совсем юной Аликс. Сестры вышли замуж – Виктория и Элла почти одновременно, а Ирэн через четыре года после них. Шестнадцатилетняя Аликс оказалась хозяйкой двора своего отца. Конечно, и двор невелик, и обязанности необременительны, но все же.

В марте 1892 года великий герцог Гессенский и Прирейнский Людвиг IV вдруг почувствовал себя дурно, он просто потерял сознание. Вызванный доктор сокрушенно покачал головой:

– Будьте готовы к худшему…

Он оказался прав, на следующий день отец Алисы скончался, не приходя в сознание.

Это было страшным ударом для его уже взрослых детей. Алиса стала Первой дамой уже при дворе брата, она понимала, что двадцатитрехлетний брат не готов править, и написала своей бабушке, королеве Виктории:

«Бедный милый Эрни так неожиданно оказался в таком положении, какая большая ответственность легла на его молодые плечи. Он такой мужественный и дельный, милый парень. Ему я теперь должна пожертвовать всю себя и попытаться помочь, насколько это в моих силах, и я уверена, что ты, любимая бабушка, всегда готова даровать ему совет и любовь, когда в том будет необходимость…»

Мысли о собственном замужестве несколько отошли на второй план, хотя сестра постоянно напоминала о наследнике российского престола, присылала его фотографии, а фотографии Аликс дарила самому Николаю.

Иногда казалось, что это замужество попросту не состоится, слишком многие ему противились.

Когда приехал Николай, Аликс была по горло занята и… едва не упустила свое счастье!

Из России летели письма ее старшей сестры Елизаветы Федоровны. Кажется, она собиралась принять православие, хотя от великой княгини этого не требовали.

– Зачем, Элла?! – вопрошала Аликс.

– Нельзя жить в этой стране и не быть православной, Аликс. Здесь души у людей иные.

Аликс вспоминала виденных ею в Санкт-Петербурге и Москве людей и не понимала, какие другие души увидела Элла. Те же сплетни, та же зависть, такая же пустая болтовня.

В Москве ей категорически не нравился постоянный колокольный звон, особенно по праздникам, шествия с толстыми священниками в богатых одеждах со странными знаменами, называемыми хоругвями, богомольные старушки, крестившиеся на кресты всех церквей, раздражала непонятная речь, похожая на тарабарщину, пришлись не по нутру многие обычаи – встречать хлебом и солью, пить чарку, то и дело кланяться…

– Почему нужно отламывать кусок непонятно кем испеченного хлеба и макать в соль?

– Это обычай, – смеялась Элла. – Привыкай, если будешь женой Ники, придется принимать.

Аликс очень хотела стать женой Ники, она влюбилась в наследника престола с первой минуты, он мягок, умен, сдержан, хорош собой… Он прекрасный кандидат в мужья.

Ники, но не его страна. Да, Россия сказочно богата, но императорская семья там словно бутафорские куклы на сцене – каждый шаг обсуждается, осуждается, критикуется. Это с одной стороны, с другой – слепое поклонение словно божкам (азиаты, что с них взять! – объяснил кузен в Лондоне). И это поклонение обязывало соответствовать – императору и императрице быть государем-батюшкой и государыней-матушкой.

Подданные готовы носить на руках своих царей, но Аликс вовсе не желала, чтобы ее носила эта толпа, галдящая на непонятном языке!

Представить, что ей придется «являть милость» чужому народу, и вовсе невозможно. Никакие сказочные богатства страны не могли заставить ее превратиться в расписную куклу на троне.

Встреча с Аликс всколыхнула прежние чувства, оказалось, что Ники не забыл ничего, что писал принцессе в предыдущие годы, и хотя на браке больше не настаивал, в его дневнике появилась запись, которой ни Аликс, ни Матильда, доведись им прочитать, не обрадовались бы:

«Два одинаковых чувства, две любви одновременно совместились в душе. Теперь уже пошел четвертый год, как я люблю Аликс Г. и постоянно лелею мысль, если Бог даст, на ней когда-нибудь жениться… А с лагеря 1890-го и по сие время я страстно полюбил (платонически) маленькую К. Удивительная вещь наше сердце. Вместе с тем я не перестаю думать об Аликс, право, можно заключить после этого, что я страшно влюбчив…»

Лукавил сам с собой Ники, не бывает страстной платонической любви, да и не был он влюбчивым, напротив, был однолюбом. Просто в то время сердце оказалось «на перепутье».

Когда-то, еще будучи просто вторым сыном императора, Александр Александрович страстно влюбился во фрейлину двора княжну Мещерскую. Девушка ответила взаимностью. Кто знает, как сложилась бы судьба влюбленных, ведь на Александра не возлагали никаких надежд, наследником был его старший брат Николай – Никс. У Никса и невеста была – очаровательная датская принцесса Дагмар.

Но судьба распорядилась иначе – Никс скоропостижно скончался, наследником стал Александр, вместе с этим получив и невесту старшего брата.

Он был готов отказаться от всего, даже от права на трон, только бы жениться на княжне Мещерской, но родители рассудили иначе: любовь проходит, а трон остается. Император напомнил сыну, что куда важней его «хочу» другое – «обязан».

Княжну Мещерскую срочно выдали замуж и отправили подальше от России, а цесаревич Александр Александрович поехал в Данию делать предложение бывшей невесте брата. Дагмар предложение приняла, стала Марией Федоровной, и уже больше четверти века их семья была просто образцовой не только среди монархов. После убийства террористами отца Александр Александрович стал императором Александром III, а Мария Федоровна – императрицей.

Этот выбор родителей Ники оказался на редкость удачным, а семья – счастливой.

Ники понимал, что совсем скоро и самому придется выбирать между Аликс и Матильдой, троном и свободой, любовью к одной или другой женщине.

Пока время у Ники было, родители подобного выбора за ним не признали бы (как можно выбирать между принцессой и балериной?!), но и с женитьбой не торопили. Причина проста – Марии Федоровне страшно не нравилась немка Алиса Гессенская, а другие принцессы не нравились самому Ники.

Воспользовавшись таким положением, Ники попросил пару лет «на раздумья», отец в шутку согласился:

– Но не дольше, не то я и внуков понянчить не успею.

На редкость приличную веселую весну в Петербурге сменило теплое лето.

Родители как обычно уехали на дачу, а обе дочери снова отправились с театром в Красное Село. На сей раз не было никакого рыцарского турнира, зато было общее веселье после каждого спектакля.

Николай и великие князья бывали на репетициях, обязательно на спектаклях и после того устраивали катания на тройках. Все прекрасно, кроме одного: никак не удавалось побыть наедине, Матильду и Ники все время окружала веселая компания.

А еще… лето в Петербурге всегда короткое, но то лето в 1892 году пролетело мгновенно. Только-только начался летний сезон в Красном Селе, и вот уже последний спектакль…

А осенью Ники предстояло ехать с родителями в Данию…

На следующий день обещала быть прекрасная погода, самое время для катаний.

– Вы поедете с нами завтра?

Николай сокрушенно вздохнул:

– Завтра понедельник, а по понедельникам у меня политика. С утра заседание Государственного Совета, а вечером салон у князя Мещерского, где обсуждаются те же вопросы с той же важностью. Разница только в том, что у Мещерского потом ужинают и ругают Государственный Совет.

– И почему мужчины так любят заниматься политикой? – поддержала тон Ники Матильда.

– Кто сказал, что любят? Терпеть не могу, но вынужден это делать. Самые бесправные люди в этой стране – члены императорской семьи. Все должны и ничего не можем.

Глядя вслед уезжавшему Ники, Матильда подумала, как он прав. И наследник, и даже император ограничены куда больше собственных подданных, они, словно истуканы, поставленные на свои места, вынуждены исполнять обязанности. Наверное, потому императорская семья так любит свои семейные обители, посиделки и путешествия.

Николай рассказывал, как прятались от отца охранники в Гатчине. После стольких покушений на императора Александра II охрана была вынуждена принять серьезные меры и буквально не спускала глаз с государя. Но Александр Александрович терпеть не мог маячивших рядом охранников, пришлось прятаться по кустам или разыгрывать целые обманные спектакли.

– Когда папа́ с мама́ должны были выезжать из Гатчины, на совсем другом направлении устраивалось дежурство, вроде скрытое, но такое, чтоб можно было заметить. Это создавало видимость охраны и обманывало злоумышленников, если те пожелали бы бросить бомбу по пути. Пока охрана отвлекала внимание террористов в одном месте, папа́ и мама́ уезжали совсем в другое.

– Но ведь это невозможная жизнь – все время ждать покушения?! – невольно ахнула Матильда.

Ники развел руками:

– Но иначе нельзя. Иначе никак. Быть императором, значит, жить под прицелом.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– А как я должен говорить? Истерики не помогут, нужно просто довериться охране, а главное – Его Воле. Никакая охрана не убережет, если Господь того не пожелает.

Матильда католичка, и ее всегда поражала уверенность православных в Божьей воле. «На все Божья воля»… Может, так и надо – верить только в Него?

А еще однажды случилось то, чего Матильда никак не желала бы.

Она сидела на полу в своей комнате и перебинтовывала ноги, вернее, только собиралась это сделать.

Балерины часто сидят на полу, так легче растягивать мышцы.

Появления Николая она даже не услышала, обернулась только на его возглас:

– Маля!

Он с ужасом смотрел на ее ноги. Матильда живо поджала их под платье, но не помогло.

Ники присел рядом, чуть подтянул край ее юбки:

– Что у тебя с ногами?

Для тех, кто никогда не видел ног балерины, первое «знакомство» с ними всегда шок.

Часы, проведенные на кончиках пальчиков, не могут не сказаться. Уродуется все – искривляются кости, от нагрузки безобразно выпирают суставы, плющатся и буквально крошатся от постоянного давления ногти, кожа в ссадинах и потертостях, и все в синяках. У балерины самое больное место – ноги, особенно ступни, они болят все время, боль не проходит, и к ней привыкают.

И ни одна балерина не хочет, чтобы ее ступни видели.

Маленькие ножки Кшесинской тоже были изуродованы, тем более она предпочитала жесткий носок пуантов.

Ники настоял на том, чтобы Матильда показала ногу.

Та высунула из-под платья обе:

– Вот. Это обычные ступни балерины. Ты никогда не видел?

Он присел, осторожно коснулся выпирающей большой косточки:

– Бедная моя… это же больно.

Действительно больно, даже ласковые прикосновения удовольствия не доставляли, но Матильда стерпела.

– Ники, не стоит, я сейчас забинтую и буду в порядке.

– Ты ходишь с забинтованными ногами?

– Конечно. Не обращай внимания, это привычно. Пуанты тяжелы для всех.

– А обязательно на них танцевать? Может, просто на пальчиках?

Матильда рассмеялась как ребенок.

– Попробуй подняться на пальцы и постоять. Мужчины жалеют, что у них нет пуантов.

– Почему?

– Почему нет? Это выглядело бы нелепо.

Николай стал смотреть на выступления балерин несколько иначе, он понял, что кроме гигантского труда за легким порханием стоит и сильнейшая боль.

Попробовал обуть пуант и встать, не выдержал и десяти секунд, взвыл:

– Как же ты это терпишь?! И стоять невозможно, а вы прыгаете.

– Не будем говорить о трудностях балета, боли не замечаешь, когда на сцене.

– А на репетиции?

– Тем более, там не до боли.

Им очень хотелось побыть одним, просто посидеть, болтая, или веселиться компанией без оглядки на тонкую дверь, отделяющую от половины родителей.

Матильда была хлебосольной в отца, она мечтала устраивать обеды для друзей, придумывать разные розыгрыши, но как это делать, если даже кухни нет?

Маля обманывала сама себя, больше всего ей хотелось, чтобы Ники однажды остался. Об этом же мечтала в отношении своего барона и Юлия.

Для этого нужно свое жилье.

Хотел ли того же Николай? Да, очень.

Понимали ли они, что расстанутся? Независимо от того, что чувствовали, понимали. Цесаревич и балерина – это пара только для закулисья. Балерина, какой бы гениальной и красивой она ни была, никогда не станет императрицей.

Но они были счастливы в те недолгие месяцы вдали от дворцов и многолюдных балов и приемов, потому что для счастья вовсе не обязательна корона на голове.

И можно ли осуждать двух молодых людей, влюбленных и счастливых своей влюбленностью, за желание быть вместе? Это не возбранялось и не осуждалось, так жил почти весь светский Петербург. Конечно, без сплетен не обошлось, но без них не происходило вообще ничего.

Матильда довольно быстро нашла дом для самостоятельного проживания, Ники помог арендовать.

Особнячок на Английском проспекте был хорош всем – он недалеко и от театра, и от набережной, откуда легко свернуть незамеченным, построен, вернее, перестроен нарочно балериной.

К небольшому двухэтажному зданию с хорошим подвалом-погребом плотно примыкали соседние повыше, закрывая от чужих взоров участок позади. Небольшой сад за высоким забором, конюшня и прочее, и позади снова забор и сад за ним. Это удобно, въехав в ворота, человек сразу скрывался от любопытных взоров.

Сам особняк перестроен с любовью, прекрасно отделаны и гостиная на первом этаже, и спальни, и будуар на втором, и даже три ватерклозета и две ванные комнаты. Места хватало и Матильде, и Юлии, и для встречи гостей. Зеркальные окна надежно скрывали от любопытных взоров с улицы и из противоположного дома. А в кабинете даже имелся потайной несгораемый шкаф для бумаг.

Но главное – там можно принимать гостей и проводить веселые праздники, не боясь помешать кому-то.

Особнячок принадлежал Римскому-Корсакову, арендная плата была умеренной…

Супруга Феликса Ивановича Юлия Доминская, в честь которой и была названа одна из их дочерей, застала мужа… пьяным! Он сидел перед начатой бутылкой, время от времени прихлебывая из стакана и напевая какую-то грустную польскую песню. Впрочем, прислушавшись, она поняла, что это… обожаемая Кшесинским мазурка. Петь мазурку протяжно – надо было очень постараться.

Все в этой сцене было совершенно невозможным. Никогда не бывавший пьяным (хотя поставить на стол отменное вино любил) обладатель неофициального титула «лучшего исполнителя мазурки в мире», Феликс Кшесинский, живший по строжайшему распорядку дня, присущему любому артисту балета, пил и пел.

Повод был серьезный – его дочери стали жить отдельно, но, не выйдя замуж, а съехав в нанятый… Кшесинский старался не думать о том, кем и зачем, дом.

Феликс Кшесинский был личностью примечательной. Он действительно лучший исполнитель мазурки, прекрасный танцовщик, исполнивший все возможные главные мужские партии на сцене Большого, а потом Мариинского (когда Большой начали перестраивать для Консерватории, сначала балетная труппа, а потом и остальной состав перебрались в здание Мариинского театра, стоящего напротив), был прекрасным главой многочисленного семейства и хлебосольным хозяином. Казалось, Кшесинский умел все: он великолепно танцевал сам, обучал Петербург исполнению мазурки, причем не делая разницы между высшим светом и людьми куда менее состоятельными, разве что плату за уроки брал разную. Это не мешало ему надевать большой фартук и вставать к плите, чтобы приготовить большой праздничный ужин. Или брать в руки молоток и гвозди, пилу и топор, чтобы самостоятельно соорудить пристройку к даче, поколдовать над великолепным фейерверком, соорудить качели для детей, а потом вместе с женой и дочерьми шить костюмы для их выступления… Он прекрасно пел, мог аккомпанировать, создавал целые скульптуры из масла, пек уникальные куличи, придумывал игры для детей, мастерил замечательные макеты театральных декораций, разные механические приспособления, движущиеся повозки и еще многое другое. Бывают люди, талантливые во всем. Феликса Ивановича обожали все, кто хотя бы раз видел на сцене, брал у него уроки и, тем более, знал лично.

Юлия Доминская когда-то танцевала сама, но потом вышла замуж в первый раз, родила девять детей, из которых выжили пятеро, овдовела и счастливо вышла замуж за Кшесинского, которому родила еще четверых (один из сыновей умер в младенчестве). Она познала в жизни многое – счастье быть на сцене, счастье любви и материнское счастье, важней которого не может быть, материнское же горе, пусть недолгое вдовство, счастье спокойной и обеспеченной жизни, окруженной заботой достойного мужа.

И вот теперь их дочери решили отделиться.

Ни для кого не секрет, что девушек на их половине давно навещали молодые люди, но никогда не оставались на ночь, соседство с родителями ограничивало свободу. Отныне они будут жить отдельно…

Но в этом не было ничего удивительного для артистического сообщества. Балерины если и выходили замуж, то только так – за своих «балетных» или за своих покровителей. Если покровители высокие, то браки оставались гражданскими. Сколько великих князей и даже императоров имели «балетные» увлечения, поселяя прелестниц в отдельных домах, балуя их и рождавшихся детей. Позже обычно добивались для потомства титулов и оставляли большое наследство. Официальная супруга жила в каком-то дворце, блистая в холодном свете, а князь немало времени проводил в теплой обстановке второй семьи. Это всех устраивало, никому не мешало и никого не смущало.

Конечно, не всегда супруги бывали довольны таким поведением мужей, но при предыдущем императоре Александре II приходилось мириться, тот сам много лет имел вторую семью, которую после смерти жены вообще узаконил, правда, он не ездил ни в какие нанятые дома, а просто поселил любовницу с детьми над комнатами жены, искренне не понимая, почему это вызывает недовольство у законных детей.

Александр II если не поощрял создание вторых семей у своих подданных, то не препятствовал этому. Немало балерин в те годы стали вторыми женами.

Но на престоле давным-давно Александр III, у которого с Марией Федоровной прекрасная семья, никаких не только вторых семей, но и заинтересованных взглядов на сторону – для императора его Минни дороже всех женщин вместе взятых. Конечно, увлечения балеринами никто не запрещал, как и создание вторых семей, требовалось только не афишировать это и не вызывать гнев супруги.

Почему же Феликс Иванович так расстроился из-за переезда дочерей в особнячок на Английском проспекте, кстати, перестроенный когда-то именно для балерины Анны Кузнецовой – дублирующей супруги великого князя Константина Николаевича? Не из-за судьбы же князя, которого разбил паралич и которого жена в отместку за попытку развестись терзала беспомощного многие годы?

Супруга присела напротив Феликса и заботливо спросила:

– Убрать?

Тот коротко кивнул, пить не любил и не умел. Недопитый стакан тоже подвинул к жене.

Та убрала, но продолжала с удивлением смотреть на супруга. В бутылке еще больше половины напитка, вино прекрасное, в доме Кшесинских не держали плохого, почему же муж так пьян? Разгадка нашлась простая – подле его стула стояла еще одна бутылка, уже пустая.

– Феликс…

– Разве я к тому ее готовил? Разве для того учил и воспитывал? Разве для того требовал?

Дочери уходили обе, но было понятно, о какой он ведет речь. Маля общая любимица в семье, именно ее Феликс Иванович прочил в примы, именно о ее блистательной карьере мечтал.

– Но, Феликс, Маля же не перестанет танцевать.

– Она уже перестала. Когда в голове любовь, а не па, ничего хорошего не получается.

– Мы не можем запретить ей любить.

– Юлия, – сокрушенно помотал головой Кшесинский, – я очень хочу, чтобы она стала примой, Маля достойна, она талантливая, упрямая…

– Ты боишься, что Маля родит и бросит балет?

Феликс чуть помолчал и снова покачал головой:

– Даже если не родит и не бросит. Даже если станет примой, настоящей примой без лжи, ей никогда не простят такого покровительства. Понимаешь, – с горечью объяснял Кшесинский жене, – даже если Маля будет лучше самой Леньяни, превзойдет ее, все равно скажут, что роли получила из-за покровительства.

– Ты всегда сам учил девочек, что только танцевать мало, мало даже танцевать лучше всех, нужно, чтобы тебе давали лучшие роли, нужен покровитель.

– Но я не думал, что это случится так…

– Ты просто не готов к тому, что Маля выпорхнет из-под нашего крыла.

– Понимаешь, покровительство не вечно, когда оно закончится с женитьбой наследника, Маля потеряет все.

– Ты не знаешь свою дочь, Феликс, – отрезала Юлия, поднимаясь из-за стола. – Матильда способна поставить под пуанты весь Петербург. Она без памяти влюблена в наследника, но ведь держит подле себя и других великих князей.

– Все равно ей придется доказывать, что лучшая. И делать это будет куда трудней, чем без такого покровительства.

– Справится…

Глядя в спину уходящей супруги, Феликс Иванович подумал, что она права, но мириться с таким положением вещей все равно не хотелось.

Он вспомнил вчерашний разговор с дочерьми.

Маля и Юлия уже все для себя решили, мать согласилась, понимая, что все равно поступят по-своему, оставалось получить согласие отца. Матильда никак не могла начать разговор, на помощь пришла Юлия. В общем-то, она сказала то, чего давно следовало ожидать, – они снимут дом и будут жить отдельно, как давно живут остальные дети Кшесинских.

Но все понимали, что главное в том, кто и зачем будет в этот дом приезжать.

Для рождения сплетен и слухов необязателен разум, а для их распространения не требуется и воздух тоже.

На следующий день Феликс Иванович единственный раз за всю свою многолетнюю театральную службу впервые пропустил спектакль, не рискнув выходить на сцену с тяжелой головой после выпитой бутылки вина.

А еще через день досужие сплетницы в светских салонах Петербурга, не имевшие ни малейшего отношения к закулисному миру театра, уверяли, что отец Кшесинской, с которой у нее дома встречается наследник, запоем пьет горькую и проклинает дочь. Он больше не танцует из-за пьянства, и вообще, серый, никчемный человек.

Записи об «этом кошмаре» появились во многих дневниках…

Конечно, Феликс Кшесинский не читал таких пасквилей, он просто переживал за своих девочек, особенно за Малю, но больше спектаклей не пропускал и служил в Императорских театрах еще многие годы (всего 67 лет на сцене!).

Маля удалась в отца, она была гостеприимна, любила застолья, хотя себе многое позволить не могла, веселые компании. Этого в двухэтажном особнячке на Английском проспекте было с лихвой. С Ники, а то и сами по себе часто приезжали Михайловичи – Георгий, Александр и Сергей. Великие князья родились и выросли на Кавказе, любили грузинские песни и с удовольствием их исполняли.

Болтовня, песни, хорошие ужины, баккара с маленькими ставками только ради развлечения… Веселая молодая компания, где на равных шутили, пели и дурачились великие князья и артисты не только балета, но и оперы. У Николая на всю жизнь осталось пристрастие к этой дурашливости.

Однажды Сергей со смехом пожаловался:

– Минни мне сегодня настоящий допрос устроила, мол, когда я остепенюсь и женюсь. Пришлось сказать, что пока Георгий и Сандро не женятся, я не могу.

Георгий и Сандро – его старшие братья, но Минни…

– Кто? – заинтересовалась Юлия. Матильда не успела шикнуть на сестру, а Сергей спокойно пояснил:

– Тетушка. – Видя, что это мало помогло, добавил: – Императрица Мария Федоровна.

После их ухода Юлия почему-то шепотом интересовалась, понимает ли Маля, что они водят дружбу с теми, для кого императрица просто тетушка Минни? Сестра смеялась:

– А для Ники она и вовсе мама́.

Михайловичи не просто любили петь, они завели такой обычай: каждый входящий еще в прихожей брал первую ноту грузинской песни, если кто-то из братьев уже был в доме, вплетал свой голос. Когда братья собирались вместе, многоголосье становилось полным.

В тот день двое старших уже прибыли, ждали только Сергея и Ники. Сандро пришло в голову пошутить над Сергеем. Тот старался не оставаться в доме, если видел, что он первый, обычно находил повод, чтобы «съездить на пять минут по делам» и вернуться, когда кто-то из гостей присутствовал.

Этим решили воспользоваться и договорились, спрятавшись, не подавать голоса, а когда он будет уже у двери, спеть что-то шутливое.

Сергей, как обычно, начал петь в прихожей, но ответа не получил, хотя время было уже не раннее.

– Я первый?

Матильде показалось, что он догадался о розыгрыше, потом выяснилось, что заметил какую-то мелочь Георгия.

Вопреки ожиданиям братьев, Сергей вдруг объявил, что посидит.

Юлия, в спальне которой пряталась веселая компания, рассказывала, что они очень радовались, представляя, как потом посмеются над младшим братом. Радоваться пришлось долго, Сергей спокойно уселся к роялю, принялся наигрывать, а потом стал рассказывать Матильде забавные случаи из детства на Кавказе. Конечно, все случаи касались прятавшихся братьев. Сандро едва терпел, все порываясь выйти, Георгий его не пускал.

Потом Сандро заявлял, что «этот наглец» рассказывал то, что происходило с ним самим, выдавая за истории про братьев.

А когда приехал Ники, Сергей встретил племянника (Михайловичи были двоюродными братьями императора Александра III) и предупредил того, что «пока никого нет, будем развлекаться без этих балбесов». Его палец при этом указывал на дверь в спальню Юлии.

Ники игру принял, «обрадовался», и дядя с племянником продолжили вечер в обществе сестер, рассказывая им выдумки об отсутствующих. Эти «истории» становились все нелепей, Ники и Сергей все ждали, когда у Михайловичей лопнет терпение, но те не подавали голоса.

Ситуация зашла в тупик, Ники объявил, что ему нужно ехать, Сергей вызвался его проводить. Стоило за ними закрыться входной двери, как из спальни буквально вывалились возмущенные Георгий и Сандро:

– Нет, каковы наглецы, а?! Врут и не смущаются!

Стоило это произнести, как входная дверь распахнулась, и «наглецы» со смехом поинтересовались:

– А вы откуда здесь? Как вы могли пройти мимо нас?

Мгновение вызволенные из засады молчали, потом разразился страшный хохот, от которого буквально сотряслись стены дома. Отсмеявшись, Георгий затянул:

– Я могилу милой искал…

Слушая «Сулико» в исполнении великих князей, проезжавший мимо сосед перекрестился:

– Опять мужиков принимают, прости, господи…

С тех пор Михайловичи, входя в дом, интересовались, есть ли кто, и только потом начинали петь.

Подобные розыгрыши были частыми, к князьям присоединялся и их приятель поручик лейб-гвардии Конного полка граф Андрей Шувалов с Верой Легат, и, конечно, барон Александр Зедделер – сердечная привязанность Юлии. Бывали и Николай Фигнер со своей божественной Медеей. Медея и Николай нередко исполняли дуэты Лизы и Германа из «Пиковой дамы».

Ники называл их посиделки «мини-Мариинкой» и грозил когда-нибудь построить для таких вечеров малый театр:

– Сделаю точную копию.

Все смеялись и обещали непременно выступить. Зедделер клялся ради такого научиться показывать фокусы или глотать шпаги, поскольку ни петь, ни танцевать не мог.

Никому не приходило в голову, что Ники не просто говорил – он начал осуществлять свою задумку, только вот воспользоваться ею веселая компания не смогла…

Однажды после ухода гостей Ники сидел, задумчиво перебирая клавиши рояля.

– Тебя что-то гнетет? Ничего не случилось? – положила руки ему на плечи Матильда.

– Маля, я вот думаю, смогла бы Аликс участвовать в наших вечерах?

Матильда сумела сдержать возглас: «Конечно, нет!» Ответила просто:

– Не знаю.

– Она добрая, очень добрая, но слишком серьезная. Строгая. Ей будет очень трудно здесь…

Матильда вспоминала строгую синеглазую девочку, хотелось крикнуть:

«Зачем она тебе?!»

Но Маля не хуже остальных понимала, что у Ники нет выбора, сам он показывал Матильде дневниковые записи, свидетельствующие о давнишней любви к Алисе Гессенской. Иногда Маля подолгу плакала после таких демонстраций, но так, чтобы не догадался Ники. Юлия утешала:

– Видишь, он ничего от тебя не скрывает…

– Лучше бы скрывал. Неужели он не понимает, как это больно?

– Может, сказать Ники, что у подлой Алиски кровь дурная?

Матильда вскинулась:

– Не смей! Ни слова! Если и узнает, то не от нас.

Сестра вздохнула:

– Наверное, императрица знает о такой беде, потому и противится женитьбе на Алисе Гессенской.

Юлия была права.

Императрица Мария Федоровна была очень добрым человеком и не любила в своей жизни всего двоих – Екатерину Долгорукову, вторую жену императора Александра II, и Алису Гессенскую.

Екатерина Долгорукова такое отношение заслужила, став любовницей императора Александра II и родив ему детей, Долгорукова при живой императрице поселилась с детьми в Зимнем дворце и стала появляться на приемах под ручку со своим царственным любовником.

Родственники-мужчины последовали примеру императора, вторые семьи при живых женах стали у великих князей обычным явлением. Просто романов на стороне оказалось недостаточно, многочисленные незаконнорожденные дети великих князей то и дело получали от императора графские и княжеские титулы. Чтобы не встречаться с любовницей императора и любовницами собственных супругов, придворные дамы стали избегать балов и приемов или попросту уезжали за границу. Но Александр и Мария Федоровна сделать этого не могли, а император еще и требовал от сына и невестки, чтобы те принимали Долгорукову у себя в Аничковом дворце. Каково было сыну привечать любовницу отца, зная, что мать в это время рыдает в своих покоях в Зимнем!

Безобразное поведение мужа окончательно подкосило императрицу, но император не очень расстроился и обвенчался с любовницей в той же церкви, где двадцать дней назад отпевал супругу. Долгорукова стала Романовой, но не стала императрицей. Она сама считала, что скоро станет.

Это было время, когда будущий Александр III всерьез намеревался отказаться от всех прав на престол, лишь бы не встречаться с Долгоруковой, но мудрая Мария Федоровна убедила его потерпеть. Она оказалась права, хотя от настоящего скандала всех спасло только то, что Александр II ненадолго пережил оскорбленную им супругу, а став новым императором, «душка Саша» просто выставил мачеху из России вон. После нескольких безобразных скандалов и требований почитать ее как вдовствующую императрицу Долгорукова наконец уехала в Париж.

У Марии Федоровны были все основания не любить Екатерину Долгорукову.

А вот Аликс Гессенская пока ничем не провинилась перед Марией Федоровной, кроме своего рождения. Аликс была скучной немкой, а немцев императрица терпеть не могла, Дания пострадала от них. Ну, и проклятье потомков королевы Виктории – гемофилия.

Об этом болтали уже во всех светских салонах. Неужели императорская семья решится на такой брак? Никто не знал, здорова ли Алиса Гессенская, главное, не родит ли она больных наследников. Проклятье викторианского рода могло стать проклятьем Романовых.

Конечно, болтали и у Богдановичей на Исаакиевской…

Сначала разговор шел о предстоящей свадьбе великой княжны Ксении Александровны и возможном сватовстве цесаревича.

Если предстоящий брак великого князя Александра Михайловича и великой княжны Ксении Александровны сомнений не вызывал, разве что посмеялись над опытом общения с дамами определенного статуса обретенным женихом во время его многочисленных дальних морских походов, то о предстоящем сватовстве наследника престола мнения разделились.

Княгиня Екатерина Радзивилл заявила, что императрица категорически не желает брака цесаревича с Алисой Гессенской, зовет ту не иначе как «этой немкой» и «гессенской мухой». Мол, Аликс смертельно скучна, любительница мистического вздора, а потому угробит Ники за несколько лет.

Екатерина Адамовна знала, о чем говорит, ее гражданским супругом, несмотря на наличие живого мужа и ребенка, был человек, весьма близкий к императорской семье. Радзивилл намекнула на существование еще кое-каких фактов, мешающих браку цесаревича, о которых ей известно, но говорить не стоит.

Присутствующие дамы объявили, что увлечение наследника балериной Кшесинской ни для кого не секрет, но помешать браку этот роман едва ли сможет. Императорская семья категорически не допускает морганатические браки даже великих князей, а уж о наследнике и говорить нечего. Сам Николай Александрович не того бойцовского духа, чтобы противоречить мама́ и папа́.

Александра Викторовна возразила:

– Наследник не так прост и смирен, как кажется. Барон Фредерикс говорил, что на вечерах у князя Мещерского он слушает внимательно и вопросы задает толковые.

Дамы согласились, что наследник очень себе на уме, ведь столько лет мечтает о своей Алисе Гессенской и ни о ком другом слышать не желает.

– Если она такая же, как Елизавета Федоровна, то у нас будет прекрасная императрица!

Обсудили сестер Гессенских, решили, что Алиса не такая, как Елизавета Федоровна, осудили излишнюю серьезность младшей («это ужасно! в столь юном возрасте быть такой букой!»), перебрали всех остальных возможных невест в Европе и пришли к выводу, что «нынче наследнику жениться решительно не на ком!».

Роман наследника с балериной Кшесинской отошел на второй план, что тут обсуждать? Появился новый объект – Алиса Гессенская.

Ни ту ни другую мнение завсегдатаев салона Богдановичей не интересовало.

Глава VI

Счастье никогда не бывает просто долгим.

Оно либо всю жизнь, либо короткое.

Последнее лето императора Александра Александровича выдалось веселым – удался день рождения наследника, прошедший не без скандала, потом была свадьба великой княжны Ксении, сочетавшейся с великим князем Александром Михайловичем, Сандро, как его называли в семье… Были всегдашние летние маневры и охота, которые император очень любил…

Но была и болезнь, то затихавшая, то вдруг обострявшаяся.

Началось все весело в январе.

К Матильде приехали Ники с бароном Александром Зедделером, они встретились почти у входа, успели распорядиться насчет шампанского, оба были в прекрасном настроении и что-то оживленно обсуждали.

Юлия, роман которой с бароном стремительно развивался, смутилась, попыталась отдать приказание об ужине, но мужчины от еды отказались и продолжали болтать.

В дом на Английском проспекте к сестрам Кшесинским многие Романовы ездили с радостью, но вовсе не ради получения плотских удовольствий, как болтали досужие кумушки. Здесь можно было вести себя непринужденно, хотя и без вольностей, всегда звучали смех и музыка, а изящные хозяйки Юлия и Матильда умели поддержать беседу. Они не были блестяще образованны, но это не мешало общению, природный ум не позволял говорить глупости. Хорошее сочетание свободы и ограничений…

Веселье гостей, хотя и передалось сестрам, вызвало их негодование:

– Расскажите наконец, над чем вы смеетесь! – потребовала Матильда и осторожно добавила: – Если это для наших ушей.

– Для ваших, – подтвердил Николай. – Сандро и Ксения были помолвлены. Будем праздновать, поскольку у мама́ разыгралась мигрень и дома праздник отложен на завтра.

Праздновать устроились почему-то прямо на полу в спальне Юлии. Почему – объяснить не мог никто, но так показалось романтичней.

Ники рассказал, как Сандро просил руки Ксении.

Великий князь Александр Михайлович, которого родные звали Сандро (он родился и вырос на Кавказе), был немного старше Ники, но доводился цесаревичу троюродным дядей. Он появился на свет 1 апреля 1866 года, и комендант Тифлисской крепости сначала даже отказался салютовать, посчитав сообщение о рождении мальчика шуткой.

Сандро, его родители и братья жили на Кавказе до 1880 года. Когда умерла императрица Мария Александровна, император Александр II спешно женился на своей давней любовнице Екатерине Долгоруковой, а меньше чем через год был убит бомбой. В это очень непростое для всех Романовых время Сандро подружился с Ники – Николаем Александровичем, ставшим наследником престола, и его братом Георгием – Джорджем. Дружба оказалась крепкой.

Ники со смехом рассказывал, как впервые побывал на корабле у Сандро, ведь великий князь пожелал стать моряком! Никакие истерики матери или опасения отца его не остановили, а император Александр III намерение юного кузена поддержал. Без пяти минут «морской волк» горделиво показывал цесаревичам корабль и рассказывал о премудростях флотской жизни так, словно уже совершил кругосветку. Позже Ники, сам прошедший морем до Японии и обратно, понял, как привирал их юный дядюшка, но тогда они с Георгием слушали, раскрыв рты. Джоржи даже решил последовать примеру Сандро и тоже стать моряком. Это ему удалось, но службу пришлось оставить из-за проклятого туберкулеза.

Однако в тот вечер говорили не о Георгии, вынужденном для поправки здоровья отправиться на далекий от моря Кавказ, а о Сандро и сестре Ники Ксении.

То, что эта пара взаимно влюблена, ни для кого не секрет, то, что Ксения не пойдет ни за кого другого – тоже, и что Сандро достоин стать зятем у своего кузена-императора, не сомневались. Неожиданное сопротивление идея брака вызывала только у… императрицы Марии Федоровны.

– Мама́ просто не хочет отпускать Ксению, все ей кажется, что та маленькая, – утверждал Ники.

– Но ведь ей девятнадцать?

– Да, и все равно мама́ противилась до последнего. Но папа́ и Михаил Николаевич сговорились, великий князь Михаил Николаевич приехал сватать Ксению для сына сам. Сандро год назад просил руки Ксении у мама́, но та дала год на раздумья.

– А сама Ксения? – осторожно поинтересовалась Матильда.

– Сестра ждет Сандро из каждого похода, словно Пенелопа Одиссея. Великий князь вынужден говорить с мама́, и тут был устроен спектакль! Вы бы знали, какая мама́ актриса! О… она закатывала глаза и почти вопила, что Сандро похищает у нее дочь! Что Ксения слишком юна, чтобы становиться даже невестой, а не то что женой! Что ее малютку угробит семейная жизнь! Хорошо, что это не слышал Сандро. А папа́ за спиной мама́ подмигивал Михаилу Николаевичу, он-то знал, что мама́ не против. Сергей стоял словно на посту у знамени – только глазами косил влево-вправо. Мне кажется, он никогда не рискнет сделать кому-то предложение, – смеялся Николай, изображая великого князя Сергея Михайловича, стоявшего навытяжку.

Братья Михайловичи были ровесниками Ники, но приходились ему дядьями, их отец великий князь Михаил Николаевич был его двоюродным дедом. Это не мешало дружбе дядьев с племянниками.

Болтать вот так запросто, называя императрицу мама́, а великого князя просто Сандро, разбить пробкой от шампанского какую-то безделушку (виновный в этой неловкости барон обещал Юлии обновить всю спальню, та невозмутимо пожала плечами, мол, почему не дом?), смеяться, не боясь, что нарушишь этикет… Это ли не счастье?

Даже в полку Ники не мог позволить себе такое, офицеры все делали с оглядкой на наследника. Он был приветлив, естественен, никогда не подчеркивал свой статус, но окружающие не забывали, что перед ними будущий император, это проявлялось все явственней с болезнью нынешнего и беспокоило Николая.

Сам собой он мог быть с братьями и сестрами, с друзьями вроде Сандро и вот здесь, у Матильды. Но Джорджи смертельно болен, он уже не приезжает в Петербург, Сандро женится, Миша занят своей армейской карьерой, Ксения – женскими безделушками, а Ольга слишком юна. Может, потому его так тянуло к обществу Матильды?

Однажды подумалось, что мог бы и жениться, будь она королевской крови, как Аликс. И усмехнулся: окажись это так, Матильда могла бы стать похожей на всех остальных. Дом на Английском проспекте – не роскошный княжеский дворец, даже мама́, всегда простая и естественная, вынуждена соблюдать этот этикет. Ники вовсе не был против самого этикета, протестовал против его ненужного груза.

Разлили шампанское по бокалам, чтобы отметить помолвку, Ники продолжил:

– А потом я поинтересовался, когда Сандро может приехать сам. Мама́ вдруг объявила, что поскольку великий князь Михаил Николаевич был с ней недостаточно любезен, то его сын не должен появляться на глаза ни ей, ни Ксении не меньше года! Вы бы видели растерянность Михаила Николаевича, он-то был уверен, что не получит ни отказ, ни отсрочку, когда просил руки Ксении для сына. Папа́ согласно кивнул: «Значит, сейчас». Сандро и Ксения будут мужем и женой!

Выпили за будущее счастье новой семейной пары. Ники явно радовался и за сестру, и за друга. Весело поболтали, снова выпили за молодых и их будущих детей…

Матильда за показной веселостью старалась спрятать тревоживший ее вопрос о предстоящем сватовстве самого Ники. Не будет же тот вечно ходить в холостяках.

– А когда у них свадьба? – поинтересовался, открывая вторую бутылку шампанского, Зедделер.

– В июле. Сандро хотел бы поскорей, чтобы увезти Ксению в Ай-Тодор, там красиво весной, но мама́ категорически заявила, что приданое не будет готово раньше лета.

И тут барон допустил неловкость, он все так же невинно поинтересовался:

– А вас? Отпраздновали бы вместе…

Юлия закашлялась и попросила Александра помочь привести себя в порядок. Они вышли в столовую. Матильда сидела, глядя остановившимся взглядом перед собой. Зедделер задал тот самый проклятый вопрос, который не давал ей покоя все последние месяцы.

Ники чуть смущенно ответил:

– Скоро поеду в Кобург на свадьбу Эрнста с Вики.

Он не стал объяснять, что Эрнст – брат Аликс, а Вики – кузина его самого.

Не слыша ответа Мали, зачем-то добавил:

– Съедется все родня.

– Да, я понимаю.

Хотелось спросить: это конец?

– Мне кажется, папа́ согласился на брак Ксении и Сандро, потому что дурно себя чувствует. Он болен, но не желает отдавать себя во власть врачей, говорит, что они и здорового загубят.

И снова Матильда промолчала, ей хотелось крикнуть, что не стоит жениться на скучной, строгой немке, что его жизнь станет такой же скучной и строгой. Хотелось просто обнять с криком, что никому не отдаст и никуда не отпустит!

Но как она могла? Он наследник престола, а она просто балерина. Матильда могла стать лучшей, примой, королевой балета, но Ники не мог стать свободным. Разве только отказавшись от короны, от власти, от высшего света. Но это означало бы отказ от семьи, от друзей вроде Сандро, от жизни в России.

Именно так через полтора десятка лет поступит младший брат Ники великий князь Михаил, предпочтя любимую великосветской суете. И Ники, император Николай II, попросту вышвырнет брата из России, лишив всех званий. Правда, потом вернет, и даже, в конце концов, отречется от престола в пользу Михаила.

Но тогда об этом никто знать не мог. Как хорошо, что люди не ведают своей судьбы наперед, как бы они жили, зная?

Матильда понимала, что потерять связь с родными, уважение своей мама́, расположение отца Ники не может, он цесаревич и обязан поступать сообразно пользе всей России. Это она может танцевать или не танцевать какую-то партию, кокетничать с князем Андреем или кем-то другим, Ники ничего не может. Даже когда станет императором, не сможет. Он должен жениться так, чтобы это было на пользу империи, чтобы родственные связи помогли его стране. За ней всего лишь она сама и имя Кшесинских, за Ники – вся Россия.

Николай попытался успокоить Матильду, для чего открыл еще одну бутылку, и также неудачно, как барон – снова раздался звон битого стекла, и… напиток к тому же залил ковер!

– Это к счастью! – зачем-то объявила Матильда, прикидывая, что вполне может отдать сестре ковер из своей спальни.

– Да, – согласился Ники, – давай выпьем за наше с тобой счастье. – Наливая в ее бокал, тихо добавил: – Не переживай, я что-нибудь придумаю.

Прибежали Юлия и барон, снова смеялись над сегодняшней неловкостью мужчин, рассказывали забавные случаи, а в конце даже… разбили бокалы «на счастье молодым!».

Ники уехал вместе с бароном, словно увезя с собой веселье. Матильда сидела там же, на ковре в спальне, и тихо плакала. Слезы просто текли по лицу.

Сестра уселась рядом, но молчала. Что она могла сказать, чем утешить?

Ники сказал, что что-нибудь придумает… Они избегали не только говорить, но и думать об этом «придумаю». Чего могла ждать Матильда? Наследник, будущий император и балерина Императорских театров… Даже если наследник вот такой простой и человечный, а балерина прима-ассолюта, все равно они не пара. Но Николай не сможет оставаться холостым, а женившись, не станет изменять супруге. Он верующий, дав клятву у алтаря, будет свято ее блюсти.

Остаток вечера Матильда рыдала в своей комнате, а потом отправилась репетировать. Юлия переоделась и встала рядом. Работа – лучшее средство от несчастной любви, это известно всем.

– И фуэте крутить лучше Леньяни я тоже научусь! – пообещала Матильда то ли своему отражению в большом зеркале, то ли сестре, то ли отсутствующему Николаю.

У Сандро не получалось радоваться, видя, как мучается друг.

– Ники, тебе надо наконец решиться…

– Знаю, – вздохнул Николай. – Понимаешь, Сандро, у тебя все ясно – есть Ксения, хотя есть и женщины на час, на месяц – те, что с тобой в портах. Ксения предпочитает об этом не догадываться, так проще. У меня же все иначе. Моя жизнь словно состоит из двух частей, как две стороны листа.

– Светлая и темная? – попытался помочь другу Александр Михайлович.

– Нет, обе светлые. В каждой своя женщина и своя любовь. Я не представляю своей женой никого, кроме Аликс. Она достойна стать российской императрицей, не только российской, любой другой. Но я не могу без Мали. Маля никогда не сможет стать императрицей. Но и Аликс никогда не сможет стать просто женой, как бы она об этом ни твердила. Если я не буду императором, я не буду ей интересен, Аликс любит меня, но меня-цесаревича.

– А Кшесинская?

– Это очень трудный вопрос. Я не знаю, полюбила бы меня Матильда, будь я просто великим князем. Ведь Сергей не может добиться ее внимания, как ни старается. И Андрей не может.

– Андрей совсем мальчишка, а Сергей… Зачем ей кто-то, если она любит тебя?

– Сандро, ты уверен, что она меня любит? Иногда я боюсь, что просто кокетничает. Ведь кокетничает же она с Сергеем.

Сандро рассмеялся:

– Ники, ты просто ее ревнуешь. Маля любит тебя, в этом не сомневается никто, кто видел вас вдвоем. Но как же Аликс, ведь ты столько лет твердил о своем чувстве к ней?

Николай развел руками:

– Я и еду делать предложение.

– Что-то я не слышу радости в твоем голосе.

А Николай вдруг поинтересовался:

– Сандро, а ты смог бы быть императором, вернее, сначала наследником?

Великий князь некоторое время молча смотрел в лицо кузена, потом покачал головой:

– Ники, ты поедешь в Кобург, увидишь Аликс, и все глупые мысли вылетят из головы сами по себе. Ты просто очарован Малей, но это пройдет. – Видя несогласие Николая, повторил с нажимом: – Пройдет!

Но еще до поездки в Кобург Николай решил сделать Матильде и себе подарок.

– У меня скоро день рождения.

Как он мог подумать, что она забыла?! Матильда лукаво улыбнулась:

– Я помню, завтра.

– Ты должна сделать мне подарок.

– Конечно, Ники. Только когда я вас увижу, Ваше Императорское Высочество? – Матильда постаралась, чтобы реверанс вышел по всем правилам.

– Завтра.

– Ники, ты заедешь завтра? Я буду счастлива.

– Заеду, и ты должна быть готова к небольшому приключению…

Больше ничего говорить не пожелал, назвал лишь время.

Матильда с трудом смогла успокоиться, это звучало так романтично – быть готовой к приключению. Куда они поедут? С Ники хоть на самый верх Адмиралтейского кораблика! И оттуда вниз, держась за руки. Почему-то казалось, что не упадут, а непременно полетят, будут долго-долго парить над городом.

Парить действительно пришлось. И приключение получилось отменным.

– Ники, что это?! – шепотом ужаснулась Матильда, когда Николай подвел ее к огромному воздушному шару.

Его глаза лукаво блестели.

– Ты боишься лестниц? Нет? Тогда давай руку и поднимайся в корзину, нас ждут.

Поднялась, но все же поинтересовалась:

– Кто ждет?

– Мои гости. У меня же день рождения.

– Где ждут?

– В Петергофе.

Ну да, все газеты полны описания подготовки дня рождения наследника именно в Петергофе.

– Балерина на дне рождения наследника? Что я там буду делать – танцевать?

– Нет, ты моя гостья. Мы придумаем тебе титул и фамилию. Какая тебе больше нравится?

Хотелось едко возразить, что своя собственная, но она сдержалась – не время спорить.

– Красинская.

– Прекрасно звучит – княгиня Красинская.

Может, он и понял бы, что фамилия произнесена не просто так, но канат отвязали, и шар начал движение.

Это было захватывающе – видеть город сверху, именно так, как ей хотелось в полете.

Двое ловких малых, управлявшихся с канатами шара, старательно делали вид, что пассажиров в корзине нет вовсе, как и их самих.

– Петергоф…

Что может быть прекрасней Петергофа в закатных лучах, когда купола и крыши еще горят золотом, а струи сотен фонтанов словно плавятся в последних лучах?

– Ники… – От восхищения у Матильды просто перехватило дыхание.

Императрица была возмущена, но виду не подавала, для возмущения повод имелся – Ники с утра куда-то пропал, оставив записку, что вернется к самому началу праздника. И вот теперь…

Мария Федоровна не могла поверить собственным глазам – на площадку между фонтанами чуть в стороне опустился большой воздушный шар, когда его подтянули пониже, из корзины выпрыгнул Ники и подставил руки, чтобы помочь сойти…

– Боже, он с ума сошел?! Притащить в Петергоф свою балерину! А если кто-то увидит?

Ники действительно помог Матильде спуститься, что-то приказал подоспевшему слуге, показывая на большую коробку, и увлек Матильду за собой между фонтанами к дворцу.

Они попали под струи шутих, потом брызги донесло просто ветром…

– Ники, нас не должны увидеть…

– В таком виде нет. Пойдем скорее.

В роскошной спальне Николай приказал Матильде:

– Подожди минутку, я сейчас вернусь. Пока сними свое мокрое платье.

Оставшись в комнате одна, Матильда послушно расстегнула и сбросила действительно залитое водой платье.

Она стояла с платьем в руках в полнейшей растерянности, не в силах сообразить, что же происходит, когда вторая дверь вдруг приоткрылась и… О боже, только не это!

– Ники! Папа́ и гости ждут тебя, чтобы поздравить. Поторопись, пожалуйста.

Растерянная Матильда не успела метнуться в сторону за дверь, все же попав на глаза императрице. Мария Федоровна поспешила прикрыть дверь так, чтобы не видеть пытавшуюся спрятаться за собственным платьем балерину.

– Надеюсь, наследник получил от вас то, что предполагалось, и отныне мы будем видеть вас только на сцене!

Это был не вопрос, а приказ! Мария Федоровна умела быть очень жесткой, если дело касалось репутации семьи.

Она не противилась знакомству сына с балериной, их дружбе, о которой уже болтал весь Петербург, даже покупке дома на Английском проспекте – молодому человеку нужно общество не только скучных чиновников, но и молодежи. Власов докладывал о вечерах, которые Ники и великие князья проводили в обществе сестер Кшесинских, у полковника имелся там агент. Ничего предосудительного, молодежь веселилась.

Но эта танцорка переступила границу дозволенного! Прибыть на праздник… Если ее кто-то увидит, завтра же пойдут разговоры о том, что Петергоф превратили в бордель. Боже, какой ужас!

Матильда все поняла с полуслова, она готова была провалиться сквозь пол и еще ниже, прямо в канал, ведущий к Финскому заливу, и плыть, пока не вынесет в море. Попасть на глаза не просто кому-то, а самой императрице, да еще в таком виде! Не иметь возможности поприветствовать Ее Императорское Величество!

– О-о-о… – застонала Матильда, пытаясь расправить платье, чтобы поскорей одеться.

Что делать – броситься вслед за императрицей с извинениями? Глупо в полуголом виде.

Раздумывать долго не пришлось. В комнате появился Ники с большой коробкой в руках, той самой, что прибыла с ними из Петербурга.

– Надевай. Поторопись, нас ждут, мама́ и папа́ будут недовольны.

– Ники, императрица уже недовольна. Она… она заглядывала сюда и увидела меня… вот в таком виде. Что делать?

Он оглядел несчастную Матильду с ног до головы и пожал плечами:

– Симпатичный вид. Надевай платье поскорей, я помогу застегнуть. Ты пойдешь со мной.

– Нет! Ты сошел с ума!

– Возможно, но сегодня я имею право. Поторопитесь, княгиня Красинская.

Придворный круг по настоянию Николая был на сей раз невелик. Цесаревичу пошли навстречу, собрались свои, хотя тоже получилось немало. Причина была и в болезни императора. Александр III действительно чувствовал себя и выглядел не лучшим образом. Невозможно без боли смотреть, как рослый, сильный человек, настоящий богатырь, который раньше спокойно гнул серебряные вилки одной рукой, теперь сидел в инвалидном кресле.

Он надеялся встать, надеялись и окружающие, но пока состояние не улучшалось, он худел и страдал от сильных болей в почках. Позже выяснилось, что врачи проглядели развитие болезни почек и лечили совсем не тем и не от того. Когда поняли, оказалось поздно.

Император с утра чувствовал себя хуже, долго выдержать праздничную суету не мог, потому Михаила отправили поторопить брата. Не понадобилось, Николай, крепко державший Матильду за руку, уже входил в зал. Не будь этого, она, пожалуй, могла и сбежать.

Все головы повернулись к виновнику торжества. Здесь было немало тех, кого Матильда знала, многие великие князья навещали ее гримерку в театре, дамы видели балерину на сцене, но все предпочли не подавать виду, что лицо Кшесинской им знакомо.

Во все глаза смотрел великий князь Андрей, прятал улыбку Сергей Михайлович, чуть приподнял бровь Владимир Александрович, отвели глаза Георгий и Сандро… Только один взгляд сверкал бешенством – императрицы! Если бы взглядом можно было зажечь, то платье на Матильде полыхало бы не золотом, а настоящим огнем.

И еще один взор не был растерянным – император смотрел на сына с его спутницей с веселым любопытством.

Эти два взгляда заставили Матильду взять себя в руки и выпрямиться. Теперь она выглядела королевой, соизволившей посетить присутствующее общество. Даже держась позади Ники, Кшесинская казалась хозяйкой бала.

В зале повисла тишина, в которой голос императора прозвучал особенно громко:

– А отчего же не поздравляем наследника, господа?

Нестройный, хотя и громкий хор провозгласил на разные голоса «многие лета».

– Благодарю, господа.

Ники только теперь подумал, как представить обществу Матильду. То, что в мыслях казалось легким и простым, в действительности таковым не выглядело. Взор матери не обещал ничего хорошего, а отец…

– Что пожелать тебе, Ники? Россию держать вот так! – Но долгий день доконал императора, никакого твердого кулака у Александра III на сей раз не получилось, рука почти бессильно упала на колени, а лицо исказила гримаса боли, которую он безуспешно пытался скрыть хотя бы от жены.

Николай бросился к отцу:

– Папа́! Как вы?

Тот, понизив голос, усмехнулся:

– Не бойся, сегодня не умру. Успеешь отпраздновать. Кто это с тобой?

Николай выпрямился:

– Княгиня Красинская, папа́.

Снова все знакомые с Матильдой мужчины поспешно отвели глаза, женщины изумленно приподняли брови, а императрица с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть.

Похоже, императору понравилась выходка сына, он поманил стоявшую столбом посреди зала Матильду:

– Извольте подойти, сударыня.

Ники угадал с платьем, балетная осанка и умение двигаться выигрышно выделяли Кшесинскую из толпы, но толпы вокруг нее не было, никто не рискнул приблизиться. От великих князей не укрылся гневный взгляд Марии Федоровны, к тому же до представления императору беседовать с дамой было неприлично.

Услышав приказ императора, Матильда была вынуждена собрать волю в кулак и подойти к его креслу. Смотреть на Марию Федоровну не стоило, ее взгляд не потеплел при приближении девушки. Кшесинская вдруг представила, что это трон короля и королевы в «Спящей красавице», стало легче. Балетная выправка не подвела, она двигалась легко и грациозно. Конечно, Александр III узнал девушку, которую не раз видел на сцене, но виду не подал.

– Ваше Императорское Величество…

Александр III поманил ее пальцем ближе и прошептал на ухо:

– Это он только с виду взрослый, а в действительности просто мальчишка. – Матильда с трудом сдержалась, чтобы также шепотом не ответить, что ей это известно. – Ничего я для него не успел, все придется самому, – вздохнул император и тихо попросил: – Берегите его.

Матильда приложилась к руке императора, невольно орошая ее слезами.

Он рассмеялся:

– И эта плакса.

Поднял голову.

– Я устал. Веселитесь без меня, господа.

Мария Федоровна развернула кресло, увозя мужа в их комнаты. Из-за шума голосов и звуков оркестра никто не услышал, как Александр III рассмеялся:

– Минни, ты у меня за спиной, словно огнедышащий дракон! Пусть мальчик поиграет.

– Тебе не кажется, Саша, что Ники заигрался?

– Недолго осталось, – возразил император.

– Женить! – таков был ответный вердикт императрицы.

– Даже на Алису согласна?

– Лучше эта гессенская муха, чем балерина во дворце.

Император не стал возражать. Он был болен, но очень надеялся еще встать и успеть выдать замуж дочь и женить сына.

К Матильде подошел великий князь Сергей Михайлович, глаза лукаво блестели:

– Княгиня, позвольте пригласить?

Николай возразил:

– Князь, этот танец обещан княгиней Красинской мне!

– Да, Ваше Императорское Высочество, – шутливо раскланялся Сергей, – несомненно. Значит, на следующий.

– И следующий. И все остальные.

– Ники… – покачал головой Сергей, – сброшу в фонтан. Не посмотрю, что племянник и наследник.

– А у меня день рождения, – напомнил Николай, увлекая Матильду на тур вальса.

– Только это и спасет.

Николаю пришлось танцевать с родственницами, в том числе с сестрой Ксенией. В это время Кшесинская вальсировала с Сандро.

Это не был бал, скорее, прием для своих, но мазурку танцевали. Позже Матильда поняла, что просьба о мазурке исходила от Сергея Михайловича, он знал, что Николай не слишком любит этот танец, а потому воспользовался случаем и пригласил Кшесинскую.

Из четырех сложившихся пар их была самой красивой.

– Вы прекрасно танцуете мазурку, князь.

Сергей спрятал улыбку в усы:

– Учился у вашего батюшки, княгиня.

– Я передам ему похвалу за ученика.

Ники заметил этот обмен шутками, ревниво поинтересовался:

– О чем это вы шептались с Сергеем?

– О мазурке, он учился у Феликса Кшесинского, Ваше Императорское Высочество.

– Прекрати называть меня Высочеством.

– А ты прекрати ревновать!

Общие танцы прекратились скоро, гости постарше стали разъезжаться, а молодежь решила еще погулять по парку.

Прощаясь, великий князь Владимир Александрович поцеловал руку Матильде:

– Княгиня позволит навестить ее после ближайшего спектакля?

– Вы же знаете, что я всегда рада видеть вас.

Все, конечно, поняли, что за княгиню привел наследник, но никто и виду не подал. Кавалеры прекрасно понимали и Николая, и императора, а дамы – императрицу, но никто не знал, как относиться к выходке наследника, который не сегодня-завтра станет императором и может припомнить осуждение. Решено было не заметить и не болтать.

На следующее утро, чуть не на рассвете, Мария Федоровна вызвала к себе Власова.

– Как эта танцорка попала в Петергоф?

Власов только руками развел:

– Ваше Величество, Кшесинскую доставил Его Высочество…

Договорить не успел, Мария Федоровна поморщилась:

– Я знаю. Запомните, если в следующий раз Его Высочество снова вздумает воспользоваться воздушным шаром, то вы лично этот шар собьете, а Его Высочество поймаете на лету. Куда денется Кшесинская, меня не интересует.

– Понял… А…

– Что?

– Может, ее вообще…

Мария Федоровна снова поморщилась:

– Нет, девушка не виновата, хотя слишком заигралась. Как часто наследник бывает у нее?

– Часто.

– Кто еще туда ездит? – Императрица уже третий раз поливала один и тот же цветок, что выдавало сильное волнение.

Власов поспешил успокоить:

– Только свои – Михайловичи, барон Зедделер…

– А… дамы?

– Только сестры Кшесинские и Медея Фигнер, но со своим супругом.

Императрица чуть задумалась, оставила наконец в покое несчастное растение и вздохнула:

– Хорошо, пусть пока так. Просто проследите, чтобы она нигде не появлялась с наследником. Даже если для этого вам придется дырявить корзину воздушного шара.

– Понял, Ваше Величество, прослежу.

– Вы точно знаете, что там не…

– Да, Ваше Величество, у меня там свой человек служит.

– О господи!

Сама мысль, что за взрослым сыном приходится следить при помощи агентов, коробила императрицу, но что поделать? Сначала, когда Кшесинская поселилась на Английском проспекте, за приезжавшим туда Николаем следовали простые полицейские агенты. Заметив одного не очень ловкого в очередной раз, Николай пообещал обер-полицмейстеру Петербурга, что просто набьет агенту физиономию.

Пришлось убирать этих недотеп-агентов и поручать дело Власову. Тот не стал пускать никого по следу цесаревича, поступил иначе, ему доносили обо всем, что творилось у Кшесинской, прямо из ее дома. Слуги тоже любят деньги… Разговорчивость одной горничной все равно дешевле оплаты пяти агентов и значительно удобней.

Император тоже побеседовал с сыном. Никто не слышал их разговор, но и без того можно догадаться, о чем говорили.

Александр III чувствовал себя все хуже и хуже. Позже он смог посмотреть маневры в Красном Селе, сыграть свадьбу Ксении и даже поохотиться в Беловежской Пуще, но весной был плох…

– Ники, отпраздновал, и будет. Сам видишь, я плох, пора о делах поговорить.

Николай решил, что разговор пойдет о политике или совещаниях с министрами, но император вдруг заговорил о женитьбе.

– Мы давали тебе два года свободы. – Александр III сделал знак сыну, чтобы не прерывал: – Мне и без того говорить трудно. Просто послушай. Не получается, Ники, я не то что два – и года не протяну. Врачи не обещают.

– Папа́!

– Хочу успеть Ксению замуж выдать, а тебя женить. Негоже на трон холостому садиться. Ты никого другого, кроме как Алису, женой видеть не хотел… твоя княгиня-балерина не в счет, сам знаешь, что это не для брака. Сватай Аликс. Даже мама́ согласна. У Аликс брат женится, поедете на свадьбу в Кобург, там все и решите.

– Я не готов жениться, папа́.

Император мрачно молчал. Николаю пришлось продолжить:

– И я готов отказаться от трона. Мне казалось, что ты можешь понять меня…

Это было жестокое напоминание о княжне Мещерской, но отец не вспылил, не прогнал прочь, наоборот, похлопал сына по руке:

– Я понимаю тебя, Ники, понимаю. Но я тогда был вторым сыном и не был наследником престола. А когда стал, вынужден был отказаться от своей мечты.

– Я не готов править, папа́.

Теперь голос императора стал жестким:

– А кто готов? Джорджи, который недели не проживет в Петербурге из-за своей болезни? Миша, которому нет и четырнадцати? Или моих братьев вместо тебя на трон посадить? Владимира? То-то он будет рад! Весь Мариинский балет в Зимний дворец перевезет. Или Сергея? Тот из Москвы красавчиков-адъютантов притащит. Или Низи, чтобы он сам себе разрешил на купчихе жениться?

Они впервые разговаривали о наследовании трона. Император был настолько крепок физически, что никому в голову не приходило, что его дни могут быть сочтены. Казалось, впереди достаточно времени, чтобы подумать о передачи власти и подготовить сына к правлению огромной империей. И вдруг все так срочно…

Александр III был прав: один брат Ники – Георгий (Джорджи) – неизлечимо болен и вынужден жить на Кавказе, где воздух чище, второй совсем мальчишка, дядья один другого лучше – Владимир Александрович из кулис Мариинского театра не вылезает, Сергея Александровича пришлось в Москву губернаторствовать отправить, чтобы своим пристрастием к юношам семью не позорил. А Низи… этот племянник императора и вовсе попросил разрешения жениться на дочери книготорговца, чьи лавки в Гостином Дворе. По Петербургу долго ходил ответ императора:

– Я со многими дворами Европы в родстве состою, но с Гостиным Двором не стану родниться!

Александр Александрович с сожалением смотрел на старшего сына, хотел бы помочь, но как?

– Ники, ты наследник, другого нет. Наследником рожден, так будь им! Править помогут, а сейчас ты должен жениться. Не на Алисе, так на другой принцессе, за тебя любая пойдет, только выбирай.

– Аликс не хочет православие принимать, папа́, – сделал последнюю попытку Николай.

– Знаю, но примет, никуда не денется. С Елизаветой поговорю, чтобы на сестру повлияла. Езжай, благословляю.

Чуть подумал и добавил:

– И чтобы больше никаких бутафорских княгинь. Даже ко двору не приводи. Езжай, Ники, ты должен успеть.

Он успел, но только сделать предложение.

Юлия, слушая рассказ сестры о необычном дне рождения наследника, только головой качала:

– Маля, она теперь тебя со света сживет.

– Кто?

– Государыня. И никакой твой Ники не спасет.

Матильда только беззаботно отмахнулась.

Едва ли Мария Федоровна стала бы заниматься балериной, не тот уровень, к тому же Николай действительно отправлялся в Кобург на свадьбу герцога Гессенского Эрнста, брата Аликс, и Виктории Саксен-Кобург-Готской, племянницы Александра III. Прекрасный повод для встречи и сватовства.

Все знали, что Алиса не хотела переходить в православие, не убеждал даже пример старшей сестры, совершившей это добровольно. Но если от Эллы-Елизаветы как от великой княгини такого не требовали, то для будущей императрицы переход был обязателен.

Аликс уже несколько лет выполняла обязанности Первой дамы герцогства при своем неженатом брате. Женитьба Эрнста означала, что сестра останется не у дел. Кому еще предлагали будущий престол Российской империи? Но Алиса Гессенская раздумывала. Этого не понимали ни родственники, ни собственные подданные.

Вернее, понимали те, кто знал о страшном диагнозе потомства королевы Виктории – гемофилии.

Первые смерти, причем мучительные и неотвратимые, в обширном семействе детей и внуков английской королевы уже случились. Там, где обычный человек мог отделаться легким испугом или синяком, больные умирали в страшных мучениях, и помочь им никто не мог. Болезнь передавали по наследству в основном женщины, сами они не болели, но несли угрозу.

Эта угроза висела дамокловым мечом над всеми семьями женщин королевской крови – потомками королевы Виктории. Висела и над Аликс. Никто не мог сказать, родится ли ее потомство здоровым.

Но Мария Федоровна и Александр Александрович – люди верующие, а потому привыкли полагаться на Его Волю, будучи твердо уверенными, что если уж Господь спас семью тогда в Борках, значит, убережет и в такой напасти. Будет на то Божья воля – родятся дети у Николая здоровыми, а не будет, так и говорить не о чем.

Оставалось только молиться.

Как бы ни была Мария Федоровна против такой невестки, она смирилась, слишком сложной оказалась ситуация.

В Кобург на свадьбу великого герцога Эрнста отправились вместе с Ники Елизавета Федоровна, счастливая решением императорской семьи, ее супруг, московский губернатор великий князь Сергей Александрович, другой брат императора – великий князь Владимир Александрович с супругой и еще немало сопровождающих. Российские делегации никогда маленькими не бывали.

Все прекрасно понимали, что едут не столько ради поздравления великого герцога с женитьбой, сколько чтобы привезти согласие его сестры Алисы Гессенской на брак с цесаревичем Николаем Александровичем.

Это было поистине царское предложение, Николай – самый завидный жених в Европе.

Но буквально за день до уже решенного отъезда сестра Николая Ксения получила от Аликс письмо, с которым немедленно примчалась к матери:

– Мама́, это невероятно!

– Что случилось? – Мария Федоровна с трудом скрыла улыбку, засватанная Ксения вела себя словно маленький ребенок. Но уже через минуту и Мария Федоровна оказалась возбуждена не меньше дочери.

– Аликс пишет, что не сможет согласиться на брак с Ники, потому что не сможет сменить веру!

– Что?!

– Вот, смотрите…

У Марии Федоровны от возмущения даже перехватило дыхание. Эта гессенская муха, едва живая и с трудом державшаяся на ногах, посмела отказать ее сыну?! Она писала Ники бесконечные письма, убеждая в своей любви, буквально навязывалась ему столько лет, попросила подумать, и время на раздумье дали, а теперь отказывает?!

Ксения что-то говорила, но мать остановила ее жестом, Марии Федоровне требовалось подумать. Великая княжна присела на стул, с тревогой вглядываясь в лицо матери. Императрица действительно пыталась понять, чем такой поворот грозит и как теперь быть.

Аликс одна из самых захудалых невест в Европе. Да, она внучка королевы Елизаветы, но младшая, за которой не стоит ничего. Гессенское герцогство бедно, сама Алиса теперь даже не дочь, а сестра правящего герцога, к которой, по полученным Марией Федоровной сведениям, не очень тепло относится будущая жена герцога Вики. Конфликт неизбежен.

Но главное не в том. Аликс столько лет буквально добивалась Ники, а теперь, когда всем известно, что Николай едет делать предложение, сообщает о намерении отказать?

– Мама́, она просто не понимает, что делает, – попробовала все же заступиться за подругу Ксения.

– Нет, дорогая, она прекрасно понимает. Аликс набивает себе цену, хочет, чтобы еще поездили и попросили. Позови ко мне Эллу. Но сначала Ники.

Николай был хмур, сестра успела шепнуть ему о письме Аликс.

– Мама́, я не поеду, это будет позором. Я не понимаю Аликс…

– Ты хочешь жениться на этой немке? Если не очень, то оставайся дома, но если не желаешь выбирать никого другого, то езжай и делай предложение, как решили.

– Я не вижу своей женой никого другого.

– Хорошо. Я всегда была против, но сейчас согласна. Ты поедешь и сделаешь предложение. И она согласится. Не посмеет отказаться при всех!

– Да.

Елизавета Федоровна по случаю предстоящего отъезда в Кобург была в Петербурге. Она казалась обеспокоенной не меньше Ксении:

– Ваше Величество…

– Сядьте и выслушайте меня. – Жест Марии Федоровны был достаточно резким, что свидетельствовало о ее недовольстве, но Елизавета Федоровна заступилась за сестру:

– Думаю, что Аликс не сама приняла такое странное решение. Она много лет любит Ники и…

– Мне безразлично, что вы думаете. Я просила выслушать, а не высказывать свое мнение. Вы действительно многие годы убеждали меня в преимуществах этого брака, я противилась, и что же? Вы поедете вместе с Ники в Кобург, где он сделает предложение вашей неразумной сестре. Едва ли ей когда-то еще будут сделаны даже куда менее выгодные предложения, мадам. Если принцесса столь незначительного герцогства, к тому же серьезно нездоровая, посмеет отказать наследнику российского престола, значит, она столь глупа, что о сорвавшемся браке и жалеть не стоит. Я позабочусь о том, чтобы это стало известно всем. Вы можете идти. Отъезд завтра.

– Ваше Величество, Аликс не откажет…

Елизавета Федоровна сама была готова надавать Аликс пощечин за такое письмо.

Десять лет назад Аликс девчонкой на свадьбе Эллы и великого князя Сергея Александровича познакомилась с наследником, влюбилась в Ники по уши и все эти годы добивалась брака с ним. Все эти годы Элла помогала сестре, без конца напоминая о ней то Ники, то императрице, то императору. Приглашала к себе, выводила в свет, учила вести себя в петербургском обществе…

И вот теперь все разрушить, тогда, когда императрица дала свое согласие?!

Глупая девчонка!

Аликс выставила причиной невозможность перехода в православие. Но это же глупо, в двенадцать лет она могла не понимать, что это такое, но в двадцать знала, что переходить придется. Императрица Мария Федоровна права – Аликс столь лет добивалась, морочила голову Ники, а теперь оскорбительно отказывает.

– Она не понимает, что сильней обидеть императрицу невозможно. Никогда Аликс не завоюет любовь свекрови, – вздохнула старшая сестра строптивой принцессы. А она-то знала, какое влияние на Ники имеет мать.

Сына Мария Федоровна на прощание успокоила:

– Она не посмеет тебе отказать. Ты знаешь, я всегда была против, но если ты так выбрал… Она не посмеет.

Ники сделал Аликс предложение. Она еще какое-то время покочевряжилась, но согласилась. Мария Федоровна была права – отказать не посмела.

Придворные, ездившие вместе с наследником, рассказывали неприятные вещи, но не о сватовстве, а о самих Гессенских. Екатерина Адамовна Радзивилл пересказывала кузине:

– Ах, Мари, они нищие!

– Ну, не совсем, – снисходительно улыбалась Мария Эдуардовна. Клейнмихель могла это себе позволить, она встречалась с Алисой Гессенской при дворе королевы Виктории. Княгиня Радзивилл об этом помнила, но осталась при своем мнении:

– Возможно, бабушка как-то помогает внучкам, когда те в Лондоне, но в самом Кобурге!.. Говорят, что им недоставало денег даже на платья для Алисы, а ведь она пока Первая дама двора великого герцога. Боже, какую бедную родственницу привезет цесаревич!

Не только княгиня-сплетница, но и весь светский Петербург был почти уверен, что принцессе нужно дать денег, чтобы справила платья для приезда в Россию.

Вообще-то это было правдой, Гессенское герцогство небогато, и скромные средства на наряды сестры жениха нашли с трудом. И в самом Кобурге жили скромно, очень скромно.

– Боже мой! – всплескивала руками княгиня Радзивилл. – Граф Ламздорф говорил, что министр иностранных дел вовсе не очарован таким выбором цесаревича, едва только увидел принцессу в ее нынешнем состоянии, так и понял, что император тоже не будет рад.

– Это почему, неужели Николай Карлович не видел принцессу во время ее предыдущих визитов?

Екатерина Адамовна зашептала, словно их могли подслушать:

– Да ведь теперь она больна!

Дамы принимались вполголоса пересказывать друг дружке подробности нездоровья будущей супруги наследника: с детства подвержена странным припадкам сонливости; у Алисы Гессенской люмбаго – больна поясница и ноги, что не позволяет подолгу ходить и стоять и вынуждает немало времени проводить в инвалидном кресле; принцесса не переносит запаха цветов и прикосновения к металлам; у нее слабое сердце и частые головные боли!.. И это не считая угрозы гемофилии.

Это было правдой – у Алисы Гессенской оказалось очень слабое здоровье, но откуда такие подробности известны в салоне на Исаакиевской площади? Вероятно, продажны не только российские горничные, но и гессенские слуги.

Дамы пришли к выводу, что наследник сделал вовсе негодный выбор – бедная больная принцесса, вечно насупленная, строгая и нелюдимая.

– Что нас ждет?

– Да, дорогая, молю бога только, чтобы государь выздоровел и прожил подольше, не то с такой будущей императрицей-немкой со скуки помрем еще до старости.

Следующие недели княгиня Радзивилл с утра до ночи в своем кабинете строчила очередной свой пасквильный роман, на которые была большой мастерицей. И никакие собственные перипетии в виде подавшего на развод мужа и его намерение забрать себе детей не помешали ее литературному творчеству. При чем здесь какой-то муж и дети, если в императорской семье творится такое?!

Не очень-то ждали Алису Гессенскую в Петербурге. Ей предстояла трудная задача – завоевать любовь предубежденного против нее общества.

А мольбы этого общества о продлении жизни императора Александра III до Господа не дошли (видно, слишком грешны просители) – уже к осени врачи предсказали ему не больше двух месяцев жизни…

У государя отказывали почки, и Мария Федоровна увезла его в Крым в надежде на облегчение мук. В Ливадии и прошли последние дни императора Александра III.

Глава VII

Наследник с Сандро отправились в Алушту – встречать спешно вызванную в Ливадию Аликс Гессенскую. Она торопилась, счет шел на дни, если не часы…

Сандро, с которым цесаревич дружил с детства и который лучше других знал сердечные тайны Ники, искоса поглядывал на друга. Как ужасно, когда у тебя самого счастье, но у дорогих людей горе, и исправить ничего нельзя. Сандро переживал это горе, как свое собственное, а оно и было таковым.

Все понимали, что умирает, знал и он сам. К смерти готовился спокойно, утешая обожаемую Минни:

– Я встречусь с Никсом, думаю, он появится, чтобы заступиться за меня, брат всегда заступался при жизни. А ты не торопись, ты должна помочь детям, Ники слишком слаб и плохо готов к новой роли. Джорджи болен, Миша молод и может натворить глупостей из-за горячности нрава. Оле и вовсе нужна твоя помощь. Слава богу, у Ксении все хорошо.

Наставлял:

– Но главное – Ники. Ему придется трудней других. Ты должна помочь. Ты знаешь людей, знаешь, на кого можно положиться, как вести дела при дворе. Пусть Алиса поживет пару лет при дворе, не отправляй ее к сестре в Москву. Поучится у тебя императорской науке, потом поженятся, если уж не успели при моей жизни.

– Скажи Ники об этом сам.

Император вздохнул:

– Скажу.

Но не успел, слишком донимали боли, слишком плохо себя чувствовал. Мария Федоровна не настаивала, уделяя больше внимания тому, чтобы любимый душка Саша подготовился к неизбежному. В Ливадию приехал Иоанн Кронштадтский – благословить, долго беседовал, император причастился и лишь с грустью взирал на любимых людей, которых вот-вот покинет в земной жизни.

Николай мрачно смотрел на приближавшийся поезд, в котором приехала его невеста.

Сколько лет он мечтал о минуте, когда его любимую Аликс встретит счастливая Россия! Недаром говорят: бойтесь своих желаний, они могут сбыться. Сейчас он вовсе не желал видеть Аликс, но не из-за Матильды. Ники и Матильду не хотел бы видеть.

Когда из вагона показалась одетая в темное дорожное платье девушка, Сандро не сразу ее узнал, но отметил про себя, что Аликс, пожалуй, выше Ники. Это не очень хорошо, но в ту минуту было вовсе неважно.

– Дорогой Ники, как ужасно! – В синих глазах Аликс стояли неподдельные слезы. Она сочувствовала любимому, которого постигло такое несчастье.

В Ливадийском дворце умирал император Александр III.

Аликс прибыла в Ливадию, когда возможному свекру стало совсем плохо. Император успел благословить их с Ники будущий брак, но не более.

Все во дворце, да и всей России сосредоточилось на комнате, где завершалась жизнь Александра III. Рядом с мужем неотлучно находилась Мария Федоровна, она держалась, не плакала и явно была таким же центром внимания, как и император, с ней советовались, ее спрашивали. Аликс это несколько задело, следующим императором вот-вот станет Ники, это он должен распоряжаться, его разрешения должны спрашивать, а уж докладывать тем более.

Еще поразило то, как отнеслись к ней самой – по-доброму, но словно к помехе, не уделив должного внимания. Прибыла невеста старшего сына, будущая императрица (даст Бог!), но никакого особенного внимания к себе Аликс не почувствовала. Разумом понимала, что всем не до нее, но обида от этого не уменьшалась.

Она почти не говорила и пока плохо понимала беглую русскую речь. Оказалось, что выучить слова нового языка, читать на нем и составлять правильные фразы под контролем баронессы Шнейдер одно, а воспринимать на слух речь многих людей вокруг совсем иное. Иногда спохватывались и переводили для Гессенской принцессы, но было заметно, что это тяготит. Ники не мог уделять ей много внимания, его брат Георгий, Джорджи, как его звали близкие, почти не замечал будущую невестку, только сестра Ники Ксения время от времени извинялась:

– Прости, Аликс, сейчас все вокруг папа́ и мама́. Они очень страдают.

Мама́ молчала, даже когда император благословлял сына и его невесту. Мария Федоровна не находила нужным скрывать, что ей не по нраву такой брак, или просто на подобные светские тонкости у нее просто недоставало уже сил. Для Минни главным был обожаемый Саша. При чем здесь какая-то немка, даже если та будущая невестка?

Пожалуй, это задело Аликс больше всего. А вылилось в наставления жениху.

Она заметила, что и на Ники тоже обращают недостаточно много внимания, словно он просто один из сыновей, а не без пяти минут император. Даже о здоровье Георгия заботятся больше, интересуются самочувствием. Ники слишком добрый и уступчивый, так нельзя, иначе родственники попросту не будут считаться, как не считаются дяди и братья.

Аликс принялась исподволь внушать Николаю, что теперь он главный в империи.

– Ники, почему все о состоянии здоровья императора доносят кому-то другому, а не тебе?

Этот вопрос Аликс Николай сразу даже не понял.

– Все докладывают мама́, кому же еще?

Им не дали договорить, кто-то отвлек, но вечером, зайдя в комнату к жениху и не обнаружив его там, Аликс заглянула в тетрадь, лежавшую открытой.

Дневник… на странице запись о том, что «… доктор сказал мама́…». Она не сдержалась и дописала:

«Будь стойким и прикажи доктору Лейдену приходить к тебе ежедневно и сообщать, в каком состоянии они находят императора… Не позволяй другим быть первыми и обходить тебя. Ты – любимый сын отца, и тебя должны спрашивать, тебе должны говорить обо всем. Выяви свою личную волю и не позволяй другим забывать, кто ты».

Хотела как лучше, но получилось хуже некуда.

Кому «другим» – Марии Федоровне? Да ведь она уже двадцать восемь лет самый близкий и дорогой человек Александру Александровичу! Николаю и в голову не приходило требовать перед матерью первенства в деле заботы об отце и вообще в семейных делах. Аликс не приходило в голову иное, ведь если нынешний император умирает, а следующий ее любимый Ники, значит, он и должен быть хозяином во всем!

Николаю не до соблюдения своих будущих прав – умирал отец.

О наставлениях узнала только Ксения, но и она не сразу поняла.

– Аликс, у нас в семье всегда было разделение: папа́ правил Россией, а мама́ семьей. В семье мама́ главная, и Ники просто ее сын, и останется таковым, даже когда станет императором. В России всегда так, – добавила великая княжна, заметив несогласие во взгляде будущей невестки.

Позже Ксения попыталась объяснить еще раз:

– Мама́ останется для Ники главной, даже когда он будет императором. Мать для русских всегда важней всех остальных. Но мама́ никогда не станет мешать Ники править, разве только продолжит руководить придворной жизнью. – И снова увидела несогласие во взгляде Аликс, в котором уже явно читалось: «Ну, это мы еще посмотрим!» Попыталась смягчить неприятную пилюлю: – Тебе же потребуется время, чтобы привыкнуть? У нас еще не бывало, чтобы император венчался, все женились, будучи наследниками, и цесаревны подолгу жили, успевая ко всему привыкнуть. Но ты не беспокойся, мама́ возьмет все заботы по двору на себя, а тебе пары лет хватит, чтобы освоиться… Я имею в виду год траура и год после… до вашей с Ники свадьбы…

Говорила и понимала, что для Аликс это ужасно – два года ожидания в положении бедной родственницы. Но ведь в Москве у нее сестра, великая княгиня Елизавета Федоровна, можно пожить там…

Ксения очень старалась успокоить будущую невестку, вселить в подругу уверенность, что все сложится хорошо, но уже через день об утешениях Гессенской принцессы пришлось забыть – состояние императора Александра стремительно ухудшалось.

У Эллы – Елизаветы Федоровны, – сестры Аликс, день рождения. Она сама об этом забыла – не до праздников, а вот едва живой император нет. Позвал к себе невестку и младшего брата, поздравил, пожелал жить долго и счастливо, Мария Федоровна подала приготовленный заранее подарок. Елизавета Федоровна разрыдалась, не в силах сдержаться.

Сил у Александра III не осталось совсем.

Вызвали священника, причастили, потом государь беседовал с Иоанном Кронштадтским, а потом остался с женой…

Александр III умер, держа голову на плече обнимавшей его жены. Мария Федоровна даже не сразу поняла, что ее любимый Саша уже перестал дышать. Ники, услышав о смерти отца, уединился с Сандро и плакал у того на плече. Его ужасала не только смерть отца, но новое положение, Ники жаловался близкому другу, мужу любимой сестры Ксении, что не знает, как управлять огромной империей. Сандро заверял, что все, кто должен и может помочь, помогут.

Аликс обидело, что Ники просил утешения не у нее, а у Сандро, Ксения находилась рядом с Марией Федоровной, и до невесты молодого императора никому не было дела.

Как Аликс теперь жалела, что тянула время, не решаясь сменить религию, хотя по совету Эллы изучала основы православия еще в Лондоне! Тогда казалось, что так ценить будут больше, но обернулось все крахом. Дай она согласие раньше, свадьба с Ники могла состояться еще летом, как у Ксении с Сандро. Это была бы блестящая свадьба, пир на весь мир, как говорят русские. А теперь что?

Год траура, и жизнь на положении бедной родственницы и нежеланной невестки?

– Ники, я хочу принять православие.

Он был готов ответить, что не время, но вдруг подумал, что, может, самое время, и согласился. На следующий день после смерти Александра III Аликс стала православной и вместе со всеми стояла в небольшой ливадийской церкви панихиду по умершему императору Александру, не успевшему стать ее свекром. Героический поступок, потому что просто долго стоять для нее мучение, ноги и позвоночник болели так, что казалось – рухнет и ляжет во второй гроб рядом с императором.

Бывшим императором.

Плакать долго у Николая не получилось, уже через полтора часа он приносил присягу Отечеству сам и принимал ее от родственников и окружающих. Николай Александрович стал императором. Последним в России, но тогда этого никто не подозревал и о такой страшной возможности не думал.

И снова Аликс оказалась чуть в стороне, слушала речи и понимала с трудом, смотрела и думала об одном – как бы выдержать, не упасть.

Ее геройства попросту не заметили, Аликс не сочла нужным пожаловаться на плохое самочувствие, а даже Ники в те дни оказалось не до нее. Не поддержали и Елизавета Федоровна с Ксенией, они сами были едва живы.

Не первый, но очередной урок Гессенской принцессе. Кто знает, о чем она думала, слушая панихиду и держась на ногах из последних сил? Но выводы сделала – сцепила зубы, усилила давление на Ники и добилась своего.

В столице дважды в день публиковали сведения о состоянии здоровья императора Александра. Все понимали, что конец, но никто не верил, что это возможно.

К сестрам на Английский проспект заехал брат Иосиф, завез очередной выпуск бюллетеня. Ничего обнадеживающего.

– Как бы я хотела быть с ним там… Поддержать, утешить, – всхлипнула Матильда.

Сестра покачала головой:

– Нет, Маля, там тебе не место, там только свои.

– Я понимаю.

Она все понимала, но легче от этого не становилось.

И вот известие: 20 октября в Ливадии император Александр III Александрович скончался от болезни почек. Новый император Николай II Александрович. Король умер – да здравствует король!

– Ну, вот и все… – вздохнула Матильда.

Она не подозревала, что главное для нее только начинается.

Блистательный Петербург стал черным, крепом затянуты фасады домов, с балконов свешивались мрачные полотнища, фонарные столбы вместе с самими фонарями тоже затянуты траурным крепом, дамы сняли драгоценности и притушили цвета своих нарядов, даже небо опустилось ниже и стало беспросветно серым – в столицу Российской империи привезли тело ее умершего императора.

За его гробом шла огромная темная толпа, впереди которой ехали вдовствующая императрица Мария Федоровна, новый император Николай II, члены императорской семьи, в том числе невеста молодого императора великая княгиня Александра Федоровна, Аликс.

Как же по-разному встречали заморских невест в России, в Петербурге!

Будь мысли Марии Федоровны не столь заняты переживаемым горем, вспомнила бы, как прибыла в столицу России сама.

Это было в 1866 году, когда закончился траур по умершему годом ранее цесаревичу Николаю Александровичу, ее первому жениху – обожаемому всеми Романовыми Никсу. Датская принцесса Дагмар тогда дала согласие стать супругой следующего наследника, Александра Александровича. Согласилась и ни разу за двадцать восемь лет жизни об этом не пожалела. Ни одного дня из прожитых они не отдалились мысленно друг от друга, а когда приходилось расставаться, страшно переживали и писали письма каждый день.

Датскую принцессу в Копенгагене провожал, кажется, весь город, в том числе ее большой друг, грустный сказочник Ганс Христиан Андерсен.

Но и встречало не меньше народа. Двадцать кораблей Российского флота салютовали прибытию невесты цесаревича, на улицы по всему следованию ее экипажа высыпало столько народа, сколько и во всей Дании не наберешь. Дагмар просто оглохла от залпов салюта, приветственных криков, рева восторженной толпы. Зря переживал Андерсен, принцессу встретили так приветливо, что за все годы жизни у нее не было повода усомниться во всеобщей любви.

Стоит только добавить, что сама Дагмар-Мария Федоровна была этой любви достойна.

И вот теперь она стала вдовствующей императрицей-матерью.

Все мысли Марии Федоровны были заняты воспоминаниями о любимом Александре, душке Саше, без которого жизнь теряла смысл. Может, уехать к Георгию, который вынужден жить в Абастумане, и больше не появляться в Санкт-Петербурге? Дочери уже выросли, Ксения счастливо замужем, на нее вполне можно оставить младшую Ольгу. Михаил тоже достаточно взрослый, а Георгию мать нужнее.

Да, пожалуй, она так и поступит – уедет к Джорджи. Не уберегла Сашу, так хоть сохранит жизнь его сыну. Все знали, что Георгий ее любимец, всегда таким был, но он достоин. Цесаревич теперь… Но никогда не станет императором, скорее отречется в пользу Михаила.

Это если у Николая не будет сыновей…

Мысль о сыновьях старшего сына и его будущей семье заставила повернуть голову в сторону будущей невестки Аликс Гессенской.

Странно и даже страшно, когда невеста императора, будущая императрица, появляется перед своими будущими подданными в черном. Словно в подтверждение мыслей Марии Федоровны в толпе кто-то крикнул:

– Черная ворона!

Жандармы бросились разыскивать нарушителя, но толпа тут же заслонила крикуна. И все знали, кому предназначены эти слова. Елизавета Федоровна постаралась отвлечь сестру, но следом снова раздалось:

– Как есть черная ворона!

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что все вокруг не любят невесту императора, словно чувствуя, что вместе с ней на Россию опускается какое-то черное покрывало.

Ненавидели даже те, кому она ничего дурного не сделала. Разве ее вина, что родители не позволяли им с Ники обручиться и даже пожениться давным-давно, разве она виновата, что появиться в качестве невесты в Петербурге пришлось вслед за гробом любимого россиянами императора Александра? Разве ее вина, что не умеет растягивать рот до ушей по любому поводу и радуется всему только в душе? Такова она, и лгать не умеет.

Зато она любит Ники, все эти годы любит, жить без него не может, как и он без нее. В этом Аликс была совершенно уверена. И любви Ники ей достаточно, чтобы быть счастливой. Они будут счастливы, несмотря на недовольство его родных, всеобщую нелюбовь, несмотря ни на какие невзгоды, которые посылает им судьба! Будут счастливы потому, что любят друг друга! Аликс так и внушала Ники.

Опытная и умная бабушка Аликс королева Виктория писала внучке:

«Нет ничего труднее нашего королевского ремесла. Более сорока лет я управляю своей родной страной, знакомой мне с детства, однако не было и дня, чтобы я не размышляла над тем, как сохранить и укрепить любовь моих подданных. Как же тяжело тебе, в чужой, незнакомой стране, где образ мыслей людей и они сами совершенно чужды… И все же твоя главная задача – завоевать их любовь и уважение».

Прислушаться бы, но Аликс все еще душила обида на несправедливость судьбы, заставившей платить за любовь Ники так дорого. Она любила его всей душой, давно и по-настоящему, но совершенно не представляла ни страну, его воспитавшую, ни образ мысли людей, окружавших теперь и саму принцессу, ставшую великой княжной Александрой Федоровной.

Аликс ответила бабушке:

«Вы ошибаетесь, дорогая бабушка. Россия – не Англия. Здесь не нужно стараться, чтобы завоевать любовь народа. Он считает своих царей Божествами, от которых исходят все милости и блага. А петербургское общество – это величина, которой можно пренебречь. Мнение лиц, его составляющих, и их зубоскальство не имеют никакого значения. Бороться с ними ниже моего достоинства».

Для Аликс существовал только ее обожаемый Ники, она считала ниже своего достоинства замечать людей, окружающих любимого, а в отношении вдовствующей императрицы желала только одного – победы над ней.

Удивительно ли, что в ответ получила всеобщую неприязнь и даже ненависть? Николай любил Аликс и не понимал, почему ее не любят остальные. Трагедия императорской семьи обернулась трагедией всей России…

Аликс сумела добиться своего – не желая жить на положении бедной родственницы, она настояла на скорейшей свадьбе.

Свадьба во время траура?! Такое не могло присниться даже в страшном сне, но случилось. Траур отменили на время, чтобы император мог обвенчаться со своей невестой, великой княжной Александрой Федоровной.

– Чем только не приходится заниматься… – ворчал Власов. Впрочем, ворчал по привычке, он привык, что необходимость все знать и все предусматривать сталкивает с самыми разными людьми и обстоятельствами.

Вот и этот доктор Фишель…

Сколько развелось шарлатанов! Предсказывают по руке, картам, пламени свечи, чиху или кашлю. Объявляют все болезни наследственными генами, проводят спиритические сеансы… Вообще-то он мог запросто не только выставить вон этого доктора, но и отправить в тюрьму за шарлатанство, даже готов был это сделать, но тут любовница подала счастливую мысль.

Будущая императрица подвержена влиянию этих гипнотизеров и магов, верит всему, что ни скажут. Почему бы не воспользоваться? Издревле умные люди платили гадалкам и ворожеям за нужные предсказания. Доктор, небось, тоже не против денег?

– А станет кочевряжиться, арестуем! – пообещал сам себе Власов.

Конечно, Фишель не стал.

Он был готов предсказывать что угодно и кому угодно, только бы не попасть в тюрьму! А чтобы выглядеть все же полезным, принялся развивать теорию о том, что у человека, введя того в транс, можно прочитать мысли.

– Или заставить подумать то, что нужно, – поспешно добавил доктор Фишель, наткнувшись на свирепый взгляд Власова.

– Что ж, вы можете мне пригодиться. Но учтите, одно слово, и вы на каторге.

– Что вы, что вы! Я буду нем как рыба, – заверил Фишель и уточнил: – Когда нужно.

Власов позволил ему оборудовать целую клинику, правда, что за эксперименты будет проводить доктор, тот не знал и сам, но напичкал несколько больших комнат разными столами, штативами, приборами, колбами, горелками… Ему очень нравилось расхаживать среди этого великолепия, представляя себя серьезным ученым.

Чтобы доктор много не болтал, Власов запретил ему принимать в клинике пациентов, сосредоточившись на той задаче, которая будет поставлена.

Фишель в детстве однажды упал под ноги лошади и с тех пор до смерти боялся этих прекрасных животных. По Петербургу передвигался исключительно на тарахтящем чудовище, страшно вонявшем соляркой и оставлявшем за собой шлейф черного дыма, – одном из первых мотоциклов в России. Для поездки на этом мотоцикле требовалось надеть защитные очки и нечто вроде авиационного шлема. Такая экипировка вкупе с кожаными перчатками придавала доктору Фишелю своеобразный вид. За ним толпами бегали городские мальчишки и собаки.

Оборудование клиники, мотоцикл, заумные речи и плохой русский язык Фишеля создавали образ ученого-мистика.

Расчет Власова оказался точен – одной из первых на эту буффонаду «клюнула» склонная к мистике великая княгиня Александра Федоровна.

Аликс, подобно своей матери, увлекалась разными спиритическими сеансами, которые пока еще не любили в России, церковь осуждала их как недостойное поведение. Вызывать души умерших – это ли не преступление?

Аликс преступления в связи с миром умерших не видела, напротив, считала, что от предков можно получить совет. Чтобы убедить Ники в поддержке умершего отца, Аликс прибегла к помощи организатора спиритических сеансов доктора Фишеля. Откуда ей было знать, что Фишель действует по заказу и под присмотром?

В Петербурге мода на спиритические сеансы еще не стала повальной, а вот в Лондоне… Они с Ники ходили на такой сеанс втайне от родни, вызывали дух покойной матери Аликс, которую звали также Алисой, просили поддержки. Все получилось и произвело на Ники впечатление.

Можно бы и теперь вызвать отца самой Аликс, умершего два года назад, но она решила пообщаться с духом императора Александра III. Ее собственный отец мог не одобрить принятие дочерью православия, хотя и понимал, что для будущей императрицы православной России это необходимо.

Доктор Фишель согласился провести спиритический сеанс прямо во дворце, чтобы все прошло скрытно.

Если когда-то в Лондоне под влиянием бесконечных разговоров о спиритизме, магнетизме, гипнозе и прочем Николай и посетил сеанс, найдя это забавным, то в Аничковом дворце все выглядело иначе и совершенно неуместно. Император чувствовал себя неловко, словно его заставили вырядиться в костюм шута и танцевать с бубном в руках.

Аликс, наоборот, вела себя уверенно.

По требованию доктора на окна были повешены плотные черные шторы, совершенно не пропускающие свет, посреди комнаты поставлен стол для сеанса, установлена полупрозрачная ширма (для призраков?).

Усадив венценосных клиентов напротив себя, Фишель потушил половину свечей, чтобы полумрак стал гуще, и принялся завывать:

– Дух императора Александра! Дух императора Александра!

Ники вдруг подумал, насколько нелепо они с Аликс выглядят в такой обстановке рядом с вопящим дурным голосом шарлатаном. Но Аликс наблюдала совершенно серьезно, впрочем, она всегда серьезна. Было понятно, что она верит во всех этих духов, магов и общение с загробным миром. Николай с трудом сдержался, чтобы не перекреститься, и подумал, что после стоит сходить на исповедь к духовнику. Такие штучки даром не проходят, даже если никакой дух не явится.

В этот момент Фишель громко пригласил:

– Придите к нам!

От его замогильного голоса стало не по себе. Аликс сжала руку Ники.

– Он пришел! Он прише-е-ел! – взвыл Фишель, указывая распростертой дланью на ширму.

Николай оглянулся, но никого не увидел. Кажется, не разглядела и Аликс. Но Фишель настаивал:

– Он там! Скорее, что вы хотели спросить у отца?

Ники чуть растерянно посмотрел на Аликс, лицо которой в полутьме казалось слишком бледным. Он не видел призрака отца, потому не знал, что сказать. Аликс привычно взяла все в свои руки.

– Благословения. Я хочу, чтобы дух императора знал, что я приняла православие, стала Елизаветой Федоровной.

Николай подумал, что о принятии веры в таком месте не стоило бы говорить, но ничего добавить не успел – сеанс оказался грубо прерван.

Дверь распахнулась рывком, впуская из коридора свет и… императрицу Марию Федоровну. Она быстрым шагом прошла к окну и отдернула штору.

– Что здесь происходит?! – За одной шторой последовала вторая, в комнате стало светло. – Почему шторы задернуты?

Доктор Фишель наконец справился с охватившим его ужасом и вымолвил:

– Ваше Величество…

Ники вдруг стало смешно – вместо духа умершего отца появилась живая и разгневанная мать.

Мария Федоровна, не оборачиваясь в сторону Фишеля, четко произнесла:

– Вы свободны.

Опомнилась и Аликс, она разлепила привычно поджатые губы, чтобы заступиться за исчезнувшего быстрей спиритического видения мага:

– Это я пригласила доктора Фишеля во дворец.

– А вы еще не императрица, чтобы кого-то приглашать в мой дворец! – Мария Федоровна не сочла нужным дождаться ответа будущей невестки и направилась к двери так же быстро, как пришла. – Ники, кто этот шарлатан?

Сын бросился из комнаты следом за матерью.

Мария Федоровна, не останавливаясь, направилась к выходу из дворца, по пути раскрывая зонтик. Краем глаза она заметила спешно покидавшего территорию доктора. Свой стол, свечи и ширму бедолага оставил, не до них.

Ники догнал мать и попытался объяснить:

– Мама́, это маг и гипнотизер. Сенсация сезона. Аликс считает доктора Фишеля своим другом…

– Что за вздор! Неужели тебе больше нечем заняться, Ники? Мне кажется, у императора есть дела поважней, чем дружба с шарлатаном!

Молодой император только сокрушенно вздохнул, мама́, как обычно, права.

Из окна за ними наблюдала Аликс. Невесту императора брала досада.

– Послушный маменькин сынок!

Аликс понимала, что на сей раз проиграла, но проигранное сражение – не проигранная война, победа будет за ней, нужно только стать императрицей. И жить в Аничковом дворце, столь любимом императором Александром, вернее, его супругой Марией Федоровной, они с Ники не будут. У императоров есть Зимний дворец, это резиденция российских самодержцев, там и следует находиться.

Ксения утверждала, что более неудобное для жизни место, чем Зимний, не только в Петербурге, но и в мире не найти – анфилада проходных комнат, вечный шум, сквозняки… Но Аликс это не смущало, главное, блеск власти, а Ники его достоин. И она, Алиса Гессенская, не для того принимала православие и приезжала в Петербург, чтобы молча наблюдать, как Ники выполняет распоряжения родни, она научит его не просто числиться, но быть императором, самодержцем российским.

Аликс обернулась к зеркалу, стоявшему в углу:

– Его Императорское Величество Николай II. Ваше Императорское Величество Александра Федоровна, – попыталась сделать книксен своему изображению, но в ужасе отшатнулась. На мгновение показалось, что увидела в зеркале страшных людей в шинелях и пламя, вырывающееся из их оружия.

Размашисто перекрестилась, по привычке неправильно, тут же исправилась и принялась шептать молитву. Может, не стоило вызывать духов, кто знает, к чему это приведет?

Но твердости Аликс не занимать – она вздернула подбородок красивой головки:

– Я стану настоящей императрицей, а Ники – настоящим императором. – Глянула на свое изображение с вызовом и добавила: – Даже если это кому-то не нравится!

Это не нравилось Марии Федоровне, вернее, она тоже хотела бы видеть сына сильным императором, но понимала это несколько иначе, чем будущая невестка. К простому раздражению, которое вызывала у Марии Федоровны неулыбчивая немка, добавилось соперничество двух женщин. Но если при дворе и в остальной России Мария Федоровна легко его выигрывала, Аликс даже соревноваться не стоило, то за сердце Ники Аликс была готова бороться до конца и о проигрыше не допускала даже мысли.

А между тем именно на этом горизонте над их отношениями сгущались тучи…

Выходя из комнаты, Аликс буквально столкнулась с человеком в форме, показавшимся ей знакомым. Да, она определенно видела его в Ливадии и даже раздражалась суетливостью и вездесущностью. Спросить тогда, кто это, не удосужилась.

– Извините, Ваше Высочество… Не ожидал, что вы здесь.

– Кто вы? – чуть нахмурилась будущая императрица.

Тот представился и добавил, что отвечает за безопасность императорской семьи:

– Отвечал у императора Александра, оставлен в должности и новым государем. Если будет в чем нужда, звоните, все, что возможно, сделаю. А невозможного для меня не существует.

Аликс с трудом удержалась, чтобы не попросить удалить вдовствующую императрицу. Хмыкнула:

– Запомню, чтобы обратиться в случае необходимости. – И вдруг неожиданно для себя поинтересовалась: – О сердечных тайнах Николая Александровича вы тоже знаете?

Увидев легкое смущение на лице Власова, пообещала:

– Я потом расспрошу.

Глядя ей вслед, опытный жандарм покачал головой:

– М-да…

Пока императору Николаю Александровичу было не до сердечных проблем, с делами управиться бы.

Мария Федоровна права – у императора нашлось столько дел, что, едва в них окунувшись, Николай вообще чуть не забыл о том, что у него есть невеста. Мыслей о Матильде он просто боялся, нет, лучше не встречаться, не думать, не вспоминать… Может, за год траура удастся переболеть этой болью? К тому же предстояла свадьба…

Император Александр III не любил Зимний, предпочитая жить с семьей в Аничковом дворце либо вне Петербурга, а в Зимнем только работал. Это было удачное разделение – дома о работе несколько забывалось, а если была надобность, то бумаги доставляли в кабинет Аничкова. Мария Федоровна вообще появлялась на набережной Невы только во время больших приемов. Даже приемы делились на большие – в Зимнем, и домашние малые – в Аничковом.

Аликс решила, что императорская семья должна жить в Зимнем. Никакие рассказы Ксении о сквозняках и шуме не помогли, там спешно начали ремонт.

Мария Федоровна не противилась, ей совсем не хотелось постоянно видеть перед глазами неулыбчивую невестку. Один спиритический сеанс, устроенный доктором Фишелем, чего стоил!

– Только шарлатанов в моем доме не хватало!

Для императора Николая Александровича наступило тяжелое время, он рано поутру уезжал во дворец, чтобы работать, целыми днями выслушивал доклады министров, что-то обсуждал, читал телеграммы, решал, забывал свои решения, подписывал приказы и отменял их… Но ничего не успевал.

В Зимнем ему не удавалось спокойно подумать или даже прочитать донесения и петиции в кабинете. Стоило появиться на пороге, как окружала толпа, не отпускавшая ни на минуту. Чтобы ускорить дело, Николай пытался решать дела на ходу. Получалось только хуже…

– Ни… – Великий князь Владимир Александрович успел остановиться, чтобы не называть племянника семейным именем, они были не одни, вокруг министры и чиновники, жаждущие получить аудиенцию, кто по служебным, кто по личным вопросам. – Ваше Величество, Финский залив почти всю зиму покрыт льдом, России нужен незамерзающий порт! Ваш батюшка перед смертью о том же говорил. Вот и Константин Петрович подтвердит…

Победоносцев, который на ходу внимательно изучал какую-то бумагу, пропустил слова великого князя, а потому, услышав свое имя, испуганно вскинулся и на всякий случай отказался:

– Не помню…

– Воля отца должна быть исполнена. Он обдумал решение, прежде чем принять.

Но отвязаться таким ответом не удалось, министры немедленно начали спор:

– Либава слишком близко к границе, там опасно строить. Ваш батюшка утвердил смету строительства порта в Мурмане.

Министр финансов Витте возражал:

– Мурман за Полярным кругом, там ночь по полгода! И железную дорогу тянуть нужно. В пятьдесят миллионов не уложимся. А Либава – вот она, и пятнадцатью обойтись можно.

Оба чиновника выжидающе уставились на молодого императора. Николай не знал, как решить этот вопрос, и не представлял, как поступил бы отец. Такое незнание злило.

Победоносцев заметил это и замахал на министров руками:

– Господа, потом решим, потом!

Император, воспользовавшись помощью верного наставника, проскользнул в соседний салон. Великий князь Владимир Александрович, задумчиво глядя ему вслед, только покачал головой:

– М-да…

– Его Величество слишком мягок. Тверже надо быть… – поддержал его Сергей Юльевич Витте, который со времени катастрофы под Борками успел побыть министром путей сообщения и дорасти до министра финансов – император Александр III умел ценить строптивых, но умных чиновников.

Великий князь думал так же, но высказывать подобное мнение «какому-то Витте» не позволял, он покосился на министра, который, впрочем, не очень обеспокоился недовольством императорского дяди.

Витте высказал то, о чем открыто говорили за спиной молодого императора: Николай Александрович не чета своему отцу; если не изменится, России придется трудно.

Понятно, что молодой человек, не имеющий никакого опыта правления даже малым городом, а не огромной страной, не справится сразу, время нужно, чтобы все освоить, но чтоб так… Николай не просто не справлялся, он откровенно выказывал признаки отчаяния, хуже у правителя ничего быть не может, его беспомощность сразу почувствуют и ею воспользуются.

Это понимали все, и Победоносцев, вошедший следом за Николаем в салон, и сам император.

– Константин Петрович, случилось худшее, я не готов. Я не знаю, как быть царем. Я все провалю.

Победоносцев остановился напротив присевшего в кресло императора, смотрел на него с сочувствием. Он был готов помочь советом, делом, но не мог только одного – вселить уверенность в потерявшего ее Николая. В голосе старого чиновника прозвучало сожаление:

– Я плохо учил тебя. Ты, император российский, не имеешь права на две вещи. Ты не имеешь права быть растерянным, должен стать твердым.

– Аликс об этом же твердит все время.

– Вот и слушай супругу. Будущую.

Распахнулась боковая дверь, но в ней показалась не толпа страждущих чиновников, а… небольшой рояль.

– Это зачем? – обомлел Николай.

– Здесь кабинет Александры Федоровны будет. Для нее рояль, будет играть каждый вечер, чтобы нервы успокоить.

Император отмахнулся:

– Не до того мне!

Пропустив рояль, собрался уже выйти и вдруг обернулся:

– А второе?

– Что?

– Вы сказали, что я не имею права на две вещи – быть растерянным и?..

– На любовь…

– Что?!

Старик совсем с ума сошел? Попробовал бы сказать такое отцу с матерью, Мария Федоровна показала бы ему право на любовь! Но Победоносцев невозмутимо продолжил:

– …если она будет мешать тебе править.

Весь оставшийся день и вечер слова старого наставника, который учил его дядю, его отца и его самого, не выходили у молодого императора из головы.

Какая любовь может помешать править? Та, которая у них с Аликс, или любовь к Матильде?

Мысль о Матильде всколыхнула все внутри, появилось жгучее желание снова услышать ее озорные шутки, ее голос, увидеть черные смеющиеся глаза… Да, Победоносцев прав, именно такая любовь будет мешать править, цесаревич мог в гусарской форме тайком приезжать на ужины к любимой женщине, чтобы от души повеселиться в ее обществе, побыть собой за пределами требований строгого придворного этикета. Даже папа́ и мама́ не очень возражали, пока он не попытался вывести свою Малю в свет.

Но теперь это невозможно, Аликс не простит ему даже простого разговора с Матильдой. И остальные тоже не простят. Да и он сам, когда женится, будет свято блюсти данную у алтаря клятву.

А ведь он даже толком не попрощался с Кшесинской. Уехал делать предложение Аликс, потом в Лондон, потом была свадьба Ксении, множество разных дел, потом заболел папа́, а потом Ливадия…

И вот он император, после окончания траура женится, рядом будет Аликс, которой он добивался столько лет. Матильде даже не сказал, что женится…

Вечером Николай привычно стоял перед образами, моля Господа вразумить, помочь стать настоящим Государем России и… помочь выбрать любовь, которая не помешает.

Николай, как и вся императорская семья, был истинно верующим, потому молился истово. Такие часы помогали обрести душевное спокойствие и уверенность, к сожалению, утром все начиналось сначала – дела, министры, решения, просьбы, требования… и неуверенность возвращалась.

Научится ли он когда-нибудь?

Как это Алисе удается быть столь уверенной в себе, своем предназначении, иметь твердое мнение по любому вопросу и требовать свое? Да, у императорской невесты было чему поучиться…

Аликс действительно оказалась настойчивой – они не дождались окончания траура, его просто отменили всего на один день ради свадьбы императора.

Странная предстояла свадьба посреди траура, словно пир во время чумы.

Приняла свои меры и Мария Федоровна. Мягкая и человечная императрица, когда наступил момент решать судьбу сына и империи, стала тверже алмаза.

– Ники, я хочу поговорить с тобой.

Звучало как приказ. Хорошо, что не слышит Аликс, снова пришлось бы выслушать длинное внушение о том, что он император и потому никто не имеет права что-то ему приказывать, а просить должны только вежливо. В это «никто» Аликс включала и Марию Федоровну, не понимая, что для Ники мать важнее всех остальных, даже ее самой.

– Да, мама́…

Они вышли на длинную галерею, Мария Федоровна шла по теневой стороне, чтобы спрятаться от солнца – не любила загар, даже осенний.

– Если ты хочешь поговорить о докторе Фишеле, то не беспокойся, Аликс больше не будет заниматься спиритическими сеансами…

– Ты ошибаешься, дорогой, твоя будущая супруга всегда была мистически настроена и всегда будет. У нее и мать была такой же. Аликс настаивает на свадьбе в этом году. Я согласна, народу нужен женатый император.

Почему его так испугало это решение матери? Столько лет добивался, столько сил потратил, чтобы Аликс стала его невестой, а теперь вдруг в одно мгновение осознал, что… боится этого! Почему, потому что владевшая его волей на расстоянии Аликс теперь будет владеть им полностью? Ники любил невесту, много лет любил, но теперь он любил и живую, непосредственную Малю. Его сердце раздваивалось именно тогда, когда он должен быть тверд и решителен, когда воля должна быть собрана в кулак, когда от него ждут проявления этой воли.

Верно сказал Победоносцев – император не имеет права быть растерянным и не имеет права на любовь, которая будет мешать править.

Но какая из двух будет мешать – любовь Матильды или Аликс? Почему-то в тот момент Николай вовсе не был уверен в ответе.

Понимание, что может принять неверное решение, поразило как молния, как внезапная вспышка света. Он даже остановился, не замечая, что мать ушла вперед.

Мария Федоровна восприняла это замешательство по-своему. Когда сын догнал ее, жестко повторила:

– Свадьба и сразу коронация.

Хотелось сказать, что сразу нельзя, пока траур не прошел, подумал, что и свадьбу нельзя, но сказал иное:

– Ты не оставляешь мне времени подумать.

– Над чем, Ники? Отец благословил эту немку, но он не понимал, кого ты ему подсунул. Ты-то понимаешь? – Она вздохнула. – Мне безразлично, любишь ты Аликс или нет, но ты выбрал, и я принимаю твой выбор. Поговорить хотела о другом.

Николай насупился, значит, будет внушать, что «император должен быть…».

– Ты должен вылезти из-под юбки своей балерины. Пусть вернет твои письма и исчезнет навсегда. Никакой княгини Красинской! Обещай мне.

Зря все вокруг полагали, что молодой император не может быть твердым, Николай вдруг показал характер:

– Нет!

Глядя вслед уходившему сыну, Мария Федоровна поморщилась:

– Хорошо, я все сделаю сама.

Она не понимала сына. Пока он добивался согласия родителей на брак с Гессенской принцессой, это считали простым упрямством. Когда в жизни Ники появилась Кшесинская, из простого развлечения превратившаяся в серьезное, отец даже обрадовался, а мать сердцем почувствовала, что это увлечение принесет проблемы. Но и тогда Николай продолжал настаивать на женитьбе на Аликс. Конечно, если бы не болезнь любимого мужа, Мария Федоровна ни за что такого брака не допустила.

Но что случилось, то случилось. Однако теперь Ники категорически отказывался разрывать связь с балериной, даже имея невесту и готовясь к свадьбе? Что значат его слова: «ты не оставляешь мне времени подумать»? О чем можно думать, если невеста уже в Санкт-Петербурге и даже пытается навязывать свои порядки во дворце?

Внезапно ее поразила мысль, что Николай намерен думать не над женитьбой, а по поводу коронации! Неужели, немного вкусив трудной жизни правителя, Ники готов отступить?! Только этого не хватало!

Ее душка Саша прекрасно понимал, что старший сын пока не готов, недаром все твердил, чтобы помогала Ники. Будь возможность передать власть кому-то другому – сделал бы это. Но Джорджи болен, Миша слишком молод, а великие князья… Нет, об этом лучше не думать!

Мария Федоровна решила поговорить с Победоносцевым, тот сейчас неотступно следует за императором, знает о его настроении больше матери и, слава богу, невесты.

Выслушав Победоносцева, согласилась с его словами, сказанными Николаю на днях, а тот согласился с намерением на время снять траур, чтобы император мог жениться и короноваться. Правда, напомнил, что и то и другое требует подготовки. Мария Федоровна возразила:

– Аликс торопится стать супругой Ники, пусть мирится со скромной свадьбой. Сама виновата, не стоило долго раздумывать, могла бы выйти за него замуж еще летом, сыграли бы две свадьбы одновременно – Ксении и Ники.

– Но коронация… Пусть хоть полгода пройдет, Ваше Величество.

– Я подумаю. Но женится пусть уж поскорей. Холостяк на троне…

Ее несколько успокоила беседа с Победоносцевым. Слава богу, Ники не сомневается в своем предназначении быть императором, скорее, он пытается придумать, как сохранить отношения с балериной. Это не нравилось матери, но не нравилось куда меньше сомнений императорских. Конечно, влюбленный император Николай может наделать не меньше глупостей, чем цесаревич Ники, но уж как с этим бороться, Мария Федоровна знала! Муж никогда ей не изменял, как и она ему, у Минни с Сашей даже легкого флирта ни с кем не было, опыта нет, но как-нибудь справится…

Эту проблему – удалить из жизни Ники любые напоминания о балерине – Мария Федоровна решить в состоянии.

Она вызвала к себе Власова.

Тот невольно поежился: неужели придется раздваиваться между прежней и будущей императрицей? Не осталась незамеченной неприязнь двух женщин, и Власову меньше всего хотелось превращаться в буфер.

Но разговор пошел о другом, вернее, о другой женщине.

– Ники скоро женится. Но у его… подруги наверняка остались письма, подарки и еще какие-то знаки внимания. Позаботьтесь, чтобы это все вернулось. Если нужно, я щедро заплачу той балерине, но хочу быть уверенной в ее молчании. Добейтесь этого любым способом.

Власов был готов обещать, что сделает все возможное, но Мария Федоровна вдруг добавила:

– Великой княгине Александре Федоровне ничего не говорите. Хотя, впрочем… Пока не говорите.

– Я все понял и сделаю, Ваше Величество.

– Не сомневаюсь, Владимир Львович. Вы всегда помогали нашей семье, а теперь, когда …

– Ваше Величество, предан вам всей душой. И Его Величеству предан.

Аликс тоже приняла свои меры.

Николай ошибся, утверждая, что невеста не знается с доктором Фишелем, наоборот, Алиса снова решила прибегнуть к его помощи. На сей раз в определении своего будущего и устранении соперницы. Она прекрасно знала о Кшесинской и не верила, что Ники выбросил балерину из головы. Как и Мария Федоровна, Аликс не желала, чтобы муж делил себя между ней и Кшесинской. Большая поклонница мистических идей, она и тут прибегла к мистике.

Фишель больше не рисковал появляться ни в Аничковом дворце, ни в каком другом, чтобы не попасть на глаза не терпевшей мистических практик вдовствующей императрице и не быть ею высланным вон из России.

Доктор попросил Аликс приехать к нему в клинику.

Та появилась в этом странном заведении вскоре. Приехала одна и свой интерес объяснила просто:

– Вы умеете предсказывать будущее? Мне нужно родить здорового наследника, а мои сестры… Мне нужно знать, смогу ли.

Будь доктор Фишель и впрямь доктором и ученым, а не простым шарлатаном, он признался бы честно, что надежды на здоровое потомство у Аликс нет никакой, все принцессы Гессенского дома получили от матери ген страшной болезни гемофилии – несвертываемости крови. Но если девочки могут жить с таким геном, являясь лишь носительницами болезни и передавая ее потомству, то у мальчиков шансов ничтожно мало.

Но доктор Фишель знал о гемофилии куда меньше самой Аликс, он и не подозревал о болезни у пациентки, а про кровь сказал просто ради придания большего веса своим словам.

И все же Фишель вселил надежду в измученную душу Аликс.

Откуда ей было знать, что «доктор» и слова не скажет без разрешения Власова, что это хранитель императорского спокойствия организовал первую встречу шарлатана с будущей императрицей. Власов достаточно умен, чтобы понять, что мистическими настроениями Аликс следует воспользоваться.

Чтобы Фишель не сделал и не сказал лишнего, к нему в помощницы была определена китаянка – рослая мужеподобная женщина с вечно засыпанным белой пудрой лицом и губками красным бантиком. Она была молчалива, профессионально выполняла работу медсестры-ассистентки и старалась не попадаться на глаза.

Будущая императрица позволила взять у себя кровь из вены, по словам доктора Фишеля, это необходимо, чтобы помочь рождению будущего здорового потомства.

Но Аликс волновало не только это. Еще в Ливадии она позволила себе читать дневник Ники. Мысли Ники были заняты страданиями умирающего отца и переживаниями матери, он даже не обратил внимания на такую вольность невесты, потом легко с этим смирился. Почему бы нет? У него не существовало секретов от Аликс.

А та прочла записи и за предыдущие годы и ужаснулась – могла же просто потерять своего Ники! Ники открыто писал о встречах и интересе к Кшесинской. Все вполне невинно, но женское сердце Аликс подсказало ей, что балерина очень опасна.

Найти тех, кто подтвердил бы ее опасения, оказалось нетрудно. Родная сестра Ники Ксения была в курсе сердечных тайн брата, который тайны из своего увлечения Матильдой не делал. Аликс сумела убедить Ксению рассказать ей все, ведь расспрашивать у самого Ники не время, а супруги должны знать друг о друге как можно больше, чтобы ненароком не травмировать чувства любимого человека.

– Ты способна простить Ники его увлечение?

– Конечно, ведь я же люблю его.

– А если это была любовь?

Аликс неприятно поразили слова золовки, но она все равно кивнула:

– Да, и это тоже. Лишь бы все осталось в прошлом.

Ксения, которая поддерживала брата и в его романе с Матильдой, и в сватовстве к Аликс, чуть смутилась, но рассказала, стараясь сглаживать углы.

Аликс ни словом не упрекнула самого Ники, но все запомнила. Бороться с соперницей упреками последнее дело, к тому же Аликс вовсе не считала какую-то балерину соперницей. Как может соперничать с принцессой и будущей императрицей актерка?!

Однако Ники, кажется, не забыл свою прежнюю любовь, и с этим следовало считаться.

Потому доктору Фишелю был задан вопрос:

– Вы можете ее остановить?

Фишель едва не ляпнул, что остановить кого угодно может полковник Власов, но спохватился и задумчиво покачал головой:

– Это очень сложно, боюсь, невозможно.

Поймав строгий взгляд своей ассистентки, доктор Фишель спохватился и задумчиво добавил:

– Если только вы достанете мне образец ее крови…

– Крови?

– Да. Я попробую придумать что-то еще, но кровь – это наверняка.

Китаянка поспешила спрятать насмешку во взгляде.

– Я достану, – пообещала Аликс.

– Хорошо бы. Но вы должны быть очень осторожны, эта женщина опасна, смертельно опасна…

Еще один взгляд китаянки пресек дальнейшие словоизлияния Фишеля.

Глава VIII

В Санкт-Петербурге траур, в России траур, не шли представления в театрах, не блистали ложи, не звучала веселая музыка.

Но все же были места, где и играть на музыкальных инструментах приходилось, и петь, и даже танцевать. Балеринам нельзя простаивать, потерять наработанное годами тяжелого труда легко, восстановить трудно, потому за закрытыми окнами и плотно задернутыми шторами звучала музыка и шли репетиции. По крайней мере, у палки балерины стояли ежедневно по несколько часов – нельзя терять время, пока нет спектаклей, можно отработать технику.

Из-за закрытых окон и включенных через одну люстр, а кое-где и вовсе только дежурного освещения в Мариинском театре царил полумрак и было тоскливо.

Тем удивительней оказалось появление Ивана Карловича в сопровождении неизменного ассистента с его роликовыми коньками. Виктор замешкался с переобуванием и с трудом догнал своего патрона, порхавшего по коридору почти вприпрыжку.

– Зажечь свет!

Служитель, глядя вслед директору, недоуменно пожал плечами: чего это он в траур-то?

Из репетиционного зала, то и дело перекрывая звуки фортепиано, доносился голос мсье Фуке:

– Плие, мадемуазель… релеве… ронд де жамб ан лер…

Внезапно мелодичный тон сменился визгливым:

– Ан лер, мадемуазель!

Француз подскочил к одной из балерин:

– Мадемуазель Носкофф не знать ронд де жамб пар тер и ронд де жамб ан лер? Выше нога! – Фуке принялся крутить рукой в воздухе: – Релевелян, тогда крутить!

Когда он отошел к концертмейстеру, чтобы пожаловаться на «ленифф девис», а вернее, исподтишка хлебнуть из небольшого графина на столике у фортепиано (все знали, что в нем), Носкова Анна, стоявшая у палки рядом с Матильдой, прошипела:

– У меня всегда подъем ноги прекрасный был! И вовсе не пар тер я крутила, а в воздухе. Придирается ведь.

Кшесинская дернула плечом:

– Не обращай внимания. Он никто, так… репетиторишка.

– Да, к тебе он не придирается…

Матильда усмехнулась:

– Пробовал однажды про подъем сказать, я гранд батман сделала, причем так, что ему выбираться из-под моей ноги с поклоном пришлось, и поинтересовалась, мол, так релевелян выполнять или еще выше. Отстал.

– Да не потому он от тебя отстал… – пробурчала Анна.

Ответить Кшесинская не успела, в зал почти ворвался Иван Карлович, что-то весело напевая. Балерины недоуменно переглянулись: петь в траур? Что это с ним?

У первого же окна Иван Карлович попытался рывком распахнуть шторы. Тяжелая ткань поддалась не сразу, ему на помощь бросился ассистент, из-за спешки потерял равновесие и повис на шторе, смешно перебирая ногами в своих роликах.

Балерины невольно прыснули, а Фуке, громко икнув, выдавил из себя недоуменное:

– Ифан Карлофич! Што случить?

Тот вышел на середину зала и пропел:

– Траур отмени-или! Наследник женится!

Прозвучало так, словно это его, Ивана Карловича, личная заслуга. Никто не обратил внимания на то, что Николая Александровича по привычке именуют наследником, хотя он уже Его Императорское Величество.

Балерин наконец прорвало, все разом зааплодировали, кто-то бросился на помощь ассистенту – срывать порядком надоевшие траурные занавеси с зеркал, раздвигать остальные шторы, убирать темные гирлянды цветов… В зале вдруг вспыхнула давно не горевшая люстра, сразу стало уютно и даже празднично.

Императора Александра III и ныне вдовствующую императрицу Марию Федоровну в Мариинском любили – его за добродушие по отношению к балетным, ее за элегантность и жизнерадостность, – но жизнь продолжалась, и в ней хотелось чего-то веселее траура.

Балерины галдели, обсуждая новость, лишь Матильда стояла на своем месте у палки молча. Николай женится…

К ней подошла Юлия:

– Маля, это должно было случиться. Ты же понимаешь, что невеста приехала не зря…

Матильда коротко кивнула:

– Я понимаю. Но почему он не сказал?

А Иван Карлович продолжал радовать объявлениями:

– Нам выступать! Это большая честь и огромная ответственность. Нужен балет, и срочно! Мсье Фуке, довольно репетировать ваши релеве, пора заняться спектаклем.

Ассистент в это время снова повис на какой-то шторе, наполовину оборвав ее. Но даже на треск разрываемой ткани внимания не обратили, посередине зала разыгрывалось новое действо.

Пьерина Леньяни, метнув насмешливый взгляд на Матильду, выступила вперед и сладчайшим голосом поинтересовалась:

– Иван Карлович, и кто же будет танцевать «невесту»?

В зале вмиг стало тихо, даже штора замерла, прекратив рваться под весом Виктора.

Иван Карлович, подражая сладкому голоску итальянки, пропел:

– Вы сами знаете давно, что вас любить немудрено… Вы, блистательная вы наша, кто же еще? Ручку…

Он припал к протянутой руке Леньяни, покрывая поцелуями пальчик за пальчиком.

Матильда побледнела. Так явно дать понять, что теперь ее место практически в кордебалете…

– Иван Карлович, а почему не я? Я ведь готовила эту партию.

На мгновение директор замер по-прежнему над рукой Леньяни, но тут же обернулся, бровь недоуменно приподнялась, словно он услышал нечто странное.

– А вам, госпожа Кшесинская, следовало отказаться, даже если бы я предложил.

В глазах Матильды сверкнул тот самый темный огонь, которого все, особенно Иван Карлович, так боялись. Ассистент оставил в покое наполовину оборванную штору и поспешно бросился в сторону, собирая сорванные гирлянды, балерины отвернулись, концертмейстер сделал вид, что ему срочно нужно что-то обсудить с мсье Фуке, и только Пьерина Леньяни не отрывала взгляда от соперницы, да Юлия тревожно наблюдала за сестрой.

Матильду такая дружная реакция не смутила, она спокойно поинтересовалась:

– А что за причина? Я очень хочу танцевать эту партию и вполне способна.

Иван Карлович, поняв, что просто так не отделается, подхватил Матильду за локоть и, придав своему голосу возможную душевность, принялся объяснять вполголоса:

– Голубушка моя, но вы ведь еще не готовы. Вам нужно потрудиться…

– Я мало тружусь?

– Нет-нет, работаете вы много… даже слишком… Но чтобы станцевать невесту, вам недостает глубины образа. Понимаете, кроме умения выполнять гранд батман нужно умение играть. Актерские навыки, так сказать. – Ивану Карловичу показалось, что он нашел выход, и бедолага продолжил вдохновенно увещевать: – Чтобы достоверность была, чтобы зрители…

Договорить не успел. Матильда вдруг стала падать прямо ему на руки.

– Боже мой! Обморок! – Пытаясь как-то удержать Кшесинскую, чтобы та не оказалась на полу, директор истерически завопил: – Ей плохо, дайте воды! Что же вы стоите все?!

Ассистент метнулся к графину на столике у рояля, подхватил его, но донести не смог – за что-то зацепился и замер в раскоряченной позе, в очередной раз мысленно проклиная свои ролики. К тому же он учуял запах из графина, а потому недоуменно принюхивался.

Но помощь не понадобилась, Матильда вдруг выпрямилась, подхватила Ивана Карловича и закружила в танце.

– Поверили, поверили! Значит, есть достоверность?

Несчастный директор был вынужден согласиться:

– Да…

Кшесинская выпустила его из крепких объятий, от чего тот едва не свалился на пол и невольно плюхнулся на стул, опрокинув злосчастный графин, осторожно пристроенный Виктором на место.

Не обращая внимания на булькающую водку, Кшесинская остановилась, уперев руки в бока и вперив взгляд черных глаз в лицо Ивана Карловича.

– Я буду танцевать невесту?

Что тому оставалось делать? Обмахиваясь платочком, едва живой от пережитого, он неуверенно согласился:

– Хорошо. Хорошо-хорошо! – И все-таки строптиво добавил: – Я подумаю…

Матильда со смехом звонко чмокнула сговорчивого директора в щеку.

– Я буду танцевать невесту!

Бедолага сокрушенно вздохнул и крикнул в спину убегавшей из зала Матильде:

– Если вы сделаете тридцать два фуэте!

Из-за двери донесся довольный смех и обещание:

– Сделаю! Обязательно сделаю!

Балерины бросились к Ивану Карловичу, которому никак не удавалось подняться со стула.

– Иван Карлович, с вами все в порядке?

– Иван Карлович, вам помочь?

Хотелось обозвать их дурами, но он со вздохом сказал иное:

– Как же хороша, чертовка! Ведь сделает эти фуэте.

Выбегая следом за сестрой, Юлия заметила, как смотрит Пьерина Леньяни. Ничего хорошего выражение лица примы не сулило…

– Маля, – позвала Юлия сестру, молча стоявшую у окна.

Матильда оторвала лоб от стекла и невесело хмыкнула:

– Ники женится… Вот и все…

– Ты же знала, что это случится, рано или поздно, но обязательно произойдет. Особенно теперь, когда Аликс здесь.

– Почему он сам не сказал?

Юлия попыталась как-то оправдать Ники, хотя в этом не было необходимости:

– Он такой нерешительный… боится кого-то обидеть…

Старшая сестра хотела добавить, что Ники предпочел, чтобы все решилось за него, но не стала этого говорить.

А голос Матильды вдруг обрел стальные нотки:

– У меня остался только балет.

– Ты надеешься сделать тридцать два фуэте, как Леньяни? – осторожно поинтересовалась сестра. Уж Юлия-то знала, что это не получается ни у кого, кроме итальянки. И Мале пока тоже не удается делать больше шестнадцати.

– Да. У нее есть какой-то секрет, только какой? Почему у Леньяни не кружится голова?

– Я не знаю…

– Я тоже, но обязательно пойму!

Император что-то задумал со своей балериной, великого князя Андрея привлек… Хоть бери эту Кшесинскую да увози подальше от императора, завернутой в ковер!

Рука Власова невольно потянулась к графину – как тут не выпить от таких-то забот? Скорей бы уж император женился, сразу остепенится и выбросит свою Кшесинскую из головы. Николай Александрович не из тех, кто клятвы нарушает, он будет верным мужем и отцом.

Но с Кшесинской разбираться придется, эта особа может доставить еще немало хлопот. Зря он не настоял, чтобы отдала письма сразу, не похоже, чтобы она испугалась… Придется пугать еще раз. Балерина не глупа и понимает, что императрицей ей не стать, так почему бы не получить щедрые отступные, отдать письма и уехать на отдых подальше от Санкт-Петербурга, а лучше России?

И вдруг в голову полковника пришла гениальная, как ему показалось, мысль!

– А не зря я его оставил в живых…

Через минуту он уже ехал в Петропавловку. Там в каменном мешке сидел человек, которому по приказу цесаревича Николая Александровича когда-то сохранили жизнь. Но Власов на всякий случай не стал ни отпускать, ни убивать Воронцова, просто разыграл повешение и оставил гнить в каменном мешке. Цесаревич не сказал, что Воронцова надо отпустить, просто приказал сохранить жизнь.

Иногда Власов интересовался, жив ли преступник, но в последнее время было не до этого дурака. Жив ли? Может, сошел с ума? В том мешке редко выживали и еще реже оставались в здравом уме.

К его изумлению, охрана доложила, что заключенный поет песни.

– Что делает?! С ума сошел?

– Не, разговаривает как нормальный, а песни поет полковые, чтобы не разучиться говорить. Занятный он.

– Вы с ним беседуете?! – возмутился Власов.

– Не, только слушаем, он сам с собой разговаривает, но как нормальный, – настаивали охранники.

– Ладно, вытащите мне его, сам посмотрю.

Люк наверху открылся, но сверху бросили не кусок хлеба или свечку, а толстую веревку.

– Эй, сам взобраться сможешь?

– Куда? – изумился Воронцов.

– Наверх, не вниз же! – расхохотался охранник. – Вниз ты в толчок не пролезешь.

Власов не заставил себя уговаривать, что бы ни означал такой поворот событий, все лучше, чем сидеть, не ведая будущего.

Поднялся он с трудом. Тот же голос посоветовал:

– Глаза прикрой, чтобы не ослепнуть.

Дельный совет, после крошечной свечи даже тусклый свет одинокой лампочки под потолком показался ослепляющим. А спертый воздух верхней камеры после вони канализации – благоуханным.

– Ну и оброс ты! А воняешь…

– А ты посиди там внизу, не так пахнуть будешь, – беззлобно огрызнулся Воронцов. В ответ получил чувствительный толчок в бок:

– Поговори мне! Мы вовсе с тобой беседовать не должны… были… – Чуть помолчал, пока Воронцов мотал большой башкой, привыкая к пусть не совсем нормальному миру, попросил: – Слышь, ты никому не говори, что мы с тобой беседы вели, не то нам крышка…

– Не скажу…

Власов крепости организма и психики Воронцова удивился, приказал его отмыть, побрить, постричь и переодеть.

– В тюремное прикажете? – уточнил охранник.

– Дурак, в гражданскую одежду. Чтоб не очень новое, но не мало было. На этакого трудно найти.

Немного погодя Воронцов уже парился в бане, блаженствуя от горячей воды и соскабливая с кожи пласты грязи.

А потом его куда-то повезли в наручниках и повязке на глазах.

Перед этим полковник Власов побывал у доктора Фишеля. Побродил по его странным комнатам, о чем-то поговорил с китаянкой и позвал самого Фишеля в кабинет.

Расположился в кресле за столом, сбросив на пол мешавший череп-подставку под карандаши, жестом показал хозяину, чтобы тот садился на стул напротив. Фишель покорно подчинился.

Чуть помолчав, полковник задумчиво поинтересовался:

– Вы говорили, что можете навязать свою волю человеку, используя свои приборы…

Фишель почувствовал, что это его звездный час. Власов запретил ему заниматься другой клиентурой, кроме Елизаветы Федоровны, а с ней часто спиритические сеансы проводить не будешь.

– Да! Если человека ввести в транс, максимально воздействуя на его психику…

Дальше последовала масса заумных терминов, разбирайся Власов в психиатрии хоть чуть-чуть, он понял бы, что все это пустая болтовня и набор фраз, но полковник отмахнулся.

– Перестаньте. Вам привезут человека очень сильного и опасного. Вы должны ввести его в тот самый транс, чтобы я мог продиктовать свою волю, а он – выполнить.

Честно говоря, данная характеристика будущему пациенту доктора несколько обеспокоила, даже испугала, но он подумал, что полковник приставит дополнительную охрану, если уж человек опасен.

– Что вы будете с ним делать?

Фишель сказал первое, что пришло в голову – нужно поместить подопытного в большой аквариум и заставить долго пробыть без воздуха! Это сильно влияет на мозг, делая человека податливым.

Некоторое время Власов смотрел на лжедоктора с сомнением, потом хмыкнул:

– Ладно, помещайте. Но учтите, он уже перенес многое, а силу и разум не потерял.

– Мы воздействуем на него не столько физически, сколько морально.

– Действуйте. – И пообещал: – Сбежит, повешу вместо него вас.

Фишель невольно потер рукой шею, словно веревка уже была на ней. Заметив это, Власов усмехнулся – как бы выглядел этот хлыщ, попади вместо Воронцова в каменный мешок?

С того дня начались новые мучения Воронцова, ведь именно его привезли в клинику Фишеля.

Доктор Фишель и впрямь наполнил водой огромный аквариум, куда пленника опускали привязанным к стулу, добивались почти потери сознания из-за нехватки воздуха, вытаскивали, приводили в себя и погружали снова.

Он научился задерживать дыхание, но мучения все равно были невыносимыми.

Власов категорически потребовал, чтобы подопытный оставался жив, а вот зачем ему все это, не говорил. На вопрос Фишеля грубо ответил:

– Не ваше дело!

Все это Фишеля не радовало, для отвода глаз полковник разрешил ему взять пациенток, только не для спиритических сеансов, а для чего-то попроще. Фишель немедленно занялся омоложением дам при помощи… грязи Финского залива!

– Морские грязевые маски – лучшее средство от морщин. Кожа будет просто юной. В Париже и на Лазурном Берегу… вы бывали на Лазурном Берегу? Нет? Но наверняка слышали, что там все дамы только так и омолаживаются! – заверял он купчих и поповских дочек, страстно желающих выглядеть «как в Парижах».

У пациенток, правда, пошли прыщики и краснота по лицам, но доктор заверял, что это все временно:

– Это выходит вся инфекция! Как есть вся!

Подобные эксперименты могли вылиться в крупные неприятности, петербургские купцы вовсе не желали платить деньги за прыщи и фурункулы на носах и щеках своих жен и дочек, они могли и круто разобраться. Просто прекратить грязевые процедуры невозможно, следовало придумать что-то взамен. Понимая, что дело скоро закончится плохо, доктор готовил пути к отступлению и налегал на воздействие на Воронцова.

Вынырнув в очередной раз, когда Фишелю казалось, что пациент уже больше не придет в себя, Воронцов вдруг открыл глаза и как ни в чем не бывало попросил:

– Отпустите меня. Мне нужно идти к ней.

Доктор ужаснулся пониманию, сколько этот человек способен вынести, с трудом взяв себя в руки, объяснил:

– Не могу, меня повесят вместо вас. А если бы отпустил, что сделали?

– К ней пошел, – совершенно непонятно объяснил Воронцов.

В этот момент Фишеля позвала его ассистентка-китаянка, пришел Власов.

– Как успехи? – без приветствий поинтересовался полковник.

– Мы заставили его пережить травматическую ситуацию, и не единожды. Теперь можно воздействовать на психику в нужном нам направлении, – пролепетал Фишель, размышляя, как сказать полковнику, что на этого богатыря не действует даже пребывание под водой и кислородное голодание как следствие этих мучений. И вдруг вспомнил: – Он твердит, что должен идти к какой-то женщине.

– Та-ак… – заинтересованно произнес Власов. – Зачем, не говорит?

Фишель почувствовал заметное облегчение и затараторил:

– Нет, все не так быстро. Но если вам известно имя этой женщины… – поймал суровый взгляд полковника и немедленно исправил оплошность, – или хотя бы есть фотография… Мы могли бы воздействовать быстрее и сильней.

Если полковник ничего не предоставит, то этим можно оправдаться…

Власов вытащил из внутреннего кармана несколько снимков красивой женщины и протянул один Фишелю:

– Используйте это. Только никто не должен знать ни о снимках, ни о Воронцове. Даже Александра Федоровна. Особенно она.

– Я понял, но если бы вы дали мне несколько фотографий…

– Берите все. Я не поклонник подобных дам. И чтобы их никто не видел! Эта женщина опасней сотни террористов!

– Я понял, – важно кивнул Фишель.

Когда полковник ушел, Фишель принялся разглядывать снимки. Молодая женщина, явно аристократка… На террористку не похожа. Хотя кто их знает, этих террористов. Было понятно, что подопытный с ней как-то связан.

– Не знаете, кто это?

Китаянка в ответ только фыркнула и пожала плечами.

Теперь Воронцова опускали в аквариум, прикрепляя снаружи фотографии Матильды. Потом его вытаскивали из воды и усаживали на стуле, окружали зеркалами и бесконечными изображениями Матильды. Откуда Фишелю было знать, что подобные мучения для Воронцова являются настоящей радостью. На снимке стояла дата фотографии, свидетельствующая, что Кшесинская жива-здорова и прекрасно выглядит.

– Ничего, Малечка, мы с тобой еще встретимся.

Сам Воронцов был потрясен пониманием, что ему вовсе не хочется убивать любимую женщину, нет, теперь он желал лишь увезти ее далеко-далеко, например, к родителям, и там окружить заботой и любовью. Она его не любит? Это не важно, Матильда Кшесинская должна принадлежать только ему!

Сама Матильда жила, не подозревая ни о мучениях поклонника, ни о его намерениях. Ей было довольно слов Ники, что Воронцова помиловали, а куда он девался, какая разница? Она вообще забыла о существовании поручика. Бывшего поручика…

Юлия замерла на пороге комнаты сестры. Они договорились отправиться на прогулку, но Матильда сидела в домашнем платье, которое, хотя и было весьма изящным, для поездки в экипаже не подходило.

– Маля, ты передумала?

Та медленно обернулась на голос сестры, в глазах слезы. Покачала головой:

– Езжай одна. Ники обещал заехать…

Юлии объяснять не надо, быстро согласилась:

– Тогда я навещу папу и, возможно, останусь там до завтра. Ты не возражаешь?

– Нет, конечно, езжай, – грустно улыбнулась Матильда.

– Не будешь скучать?

Но шутливый тон Юлии удался плохо, в ее голосе слышалась тревога. Матильда решительно поднялась из-за стола:

– Не до скуки, нам пора поговорить. Возможно, Ники для этого и приедет.

Проводив сестру, она вернулась в столовую, распорядилась, чтобы из ресторана доставили обед, а прислуга накрыла стол, и снова присела перед зеркалом. Матильда не сомневалась, что все сделают, как надо. Вера была понятливой и неболтливой, за то ей и приплачивали.

Мысли вернулись к предстоящему разговору с Ники.

Весь этот год они практически не виделись, а после смерти императора Александра и вовсе разговаривали мельком. Пока Ники был цесаревичем, он мог позволить себе провести время у балерины Кшесинской, но теперь он император, обрученный и собирающийся жениться.

Юля права, рано или поздно это должно было случиться. Когда-то Ники дали два года вольной жизни, которые истекли, к тому же смерть отца… Император должен быть женат, холостяк на троне – это неприлично.

Матильда пыталась обмануть саму себя, вовсе не из-за самой женитьбы она злилась, а потому, что супругой ее Ники станет эта Аликс! Она не раз издали видела невесту цесаревича, а теперь императора, и однажды довольно близко. Тогда им обеим было по двенадцать, и обе, словно предчувствуя будущее столкновение, не сводили глаз друг с дружки.

Матильда хорошо помнила стальной взгляд юной принцессы и ее строгий вид. Помнила и слухи, которые барражировали по Санкт-Петербургу: принцесса Алиса Гессенская не умеет улыбаться. Может, и у нее зубы кривые? Но даже если так, глаза-то должны смеяться. Маля и сама старалась держать рот закрытым из-за зубов, однако это не мешало ей быть веселой.

Конечно, траур не время для улыбок, но что-то подсказывало Матильде, что будущая императрица не умеет смеяться СОВСЕМ.

Ники должен будет прожить жизнь рядом с этой скучной немкой, вечно грустить вместе с женой и подчиняться строгим правилам?

Боже, как Матильда жалела возлюбленного в ту минуту!

Ники – послушный сын, он отправился к принцессе и сделал ей предложение, отказаться от которого теперь невозможно… Ну, почему он такой послушный?! Слушал папа́, мама́, слушал Победоносцева, великих князей, теперь будет слушать эту Аликс. Император не должен быть таким послушным, иначе какой же он император!

Мысли Матильды вернулись к предстоящему признанию Ники. Как оно прозвучит? Ведь когда уезжал делать предложение, попрощался бегло. И потом, когда отправился в Лондон, об Аликс и слова не сказал, а ведь знал, что встретится. Матильду это обижало, такая скрытность могла свидетельствовать о том, что ее саму Ники не воспринимает всерьез. Игрушка, красивая кукла, которую достают на время, а потом забрасывают за шкаф за ненадобностью.

Но сейчас не сказать невозможно, если траур сняли, а Ники сообщил, что приедет, значит, решил признаться и закончить их отношения.

Матильда попыталась представить предстоящий разговор, но ничего не получалось. Ники терпеть не мог выяснять отношения и вообще спорить, предпочитая, чтобы все разрешалось как-то само собой. Немудрено, жил под строгим диктатом отца и заботливым приглядом матери, даже младшие братья и те свободней.

Однажды Ники сказал, что быть наследником – тяжелый труд, а потом добавил, что императором и того трудней. Он не боялся трудностей, но не умел настоять на своем или просто сказать «нет», если требовалось. Матильда вздохнула: каково ему теперь…

Но он мужчина и выбор сделал – между ними двумя выбрал принцессу Гессенскую.

Как Ники объявит об этом отвергнутой Мале Кшесинской? Как ему помочь?

Матильду вдруг захлестнуло раздражение, почему она должна проявлять понимание, сама о чем-то говорить, оправдывать Ники? Сам заварил эту кашу, пусть сам и выпутывается! Он мужчина, а мужчины должны уметь улаживать такие дела, не важно, что Ники император.

Она решила ничего не говорить и не спрашивать первой, что будет, то будет.

Но сколько ни думай, а судьбу переменить невозможно. Никогда не стать панночке Кшесинской супругой императора Николая, на разных жизненных берегах они родились.

Матильда перевела взгляд на часы. Скоро приедет сам виновник ее терзаний, стол накрыт, все готово, горничная Вера, которая никогда не оставалась ни на ночь, ни на время визитов Ники, доложила, что все в порядке, и ушла.

Вдруг Матильде показалось, что входная дверь тихонько открылась и закрылась. Наверняка Вера что-то забыла взять, вот и вернулась. Кшесинская поморщилась: только бы не встретилась с Ники, ему это будет неприятно.

Едва успела припудрить носик, как услышала теперь уже звонок в дверь.

На ходу поправляя юбки, она поспешила в прихожую.

– Ники!

Что бы он потом ни сказал, сейчас Матильда была безумно рада видеть своего Ники!

Но за дверью никого.

Решив, что Николай разыгрывает ее и просто спрятался за распахнутой дверью с огромным букетом цветов, как однажды было, Матильда, смеясь, заглянула туда. На площадке перед квартирой было пусто.

По спине пополз неприятный холодок, тем более из столовой явственно донесся перезвон посуды, словно кто-то открывал крышки блюд.

Тихонько прикрыв дверь, но не защелкивая ее, Матильда направилась в столовую.

За обеденным столом, заботливо накрытым Верой для них с Ники, сидел… этого человека она не единожды видела позади императора Александра III, а потом и Николая. Он словно тень, мрачная тень императоров.

Ему-то что здесь нужно?!

Мелькнула страшная мысль, что с Ники что-то случилось, но Матильда отогнала ее. Если так, то именно Власова здесь не было бы.

А тот не просто сидел, он дожевывал пирожок, деловито заправляя салфетку за воротник мундира.

Нимало не смущаясь возвращением хозяйки, Власов открыл крышку супницы, с удовольствием вдохнул аромат:

– М-м… да это же уха! А ну-ка!

Матильда наблюдала, как незваный гость налил себе ухи, зачерпнул ложкой и отправил янтарную жидкость в рот, прикрыв глаза от удовольствия. Она просто не знала, как на такую наглость реагировать. Уже понимала, что Власов не боится появления Ники, неужели понимает, что тот не придет? Все существо Матильды сосредоточилось на этой мысли: неужели Ники даже не придет, несмотря на обещание?!

Власов оглядел стол, словно прикидывая, что бы еще попробовать, сокрушенно вздохнул:

– А мне докладывали, что император любит лапшу из голубей. Обманули канальи! Матильда Феликсовна, почему меня все обманывают? – Сделал еще глоток ухи и подтвердил: – Вкусно. Не беспокойтесь, Матильда Феликсовна, тот, кого вы ждете, будет немного позже. Мы с вами успеем побеседовать, хотя, я вижу, вы не очень мне рады.

Матильда опустилась на стул напротив незваного гостя.

– Кто вы?

Хотела спросить иное: кто его прислал. Глаза Власова насмешливо сверкнули, он понял невысказанный вопрос.

– Помните, в «Фаусте»: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»? Так вот, я наоборот – вечно жажду добра, но мешаю другим жить. Приходится, должность такая.

Матильда молча ждала толкового ответа, сравнение с Гете ей объяснило мало что. Власов снова усмехнулся.

– Я человек, ответственный за спокойствие. Оч-чень нервная должность, поверьте! – Он так и произнес с расстановкой. Матильду поразило выражение его глаз, которое стало настолько жестким, что, казалось, об этот взгляд можно пораниться. – Я предлагаю вам сделку. Вы отдаете мне, – Власов картинно прижал руку к груди, – для лучшей сохранности письма одного… скажем, высокопоставленного лица. И два ближайших праздника нашего Отечества: свадьбу императора и коронацию…

Матильду словно облили ушатом ледяной воды на январском ветру. Одна за другой пронеслись мысли: неужели его прислал Ники?! И следом: Ники не мог так поступить, значит, императрица? Мария Федоровна вмешалась даже в личные отношения сына-императора, значит, Ники по-прежнему ходит в подчинении?

Она не могла дольше слушать Власова, а потому перебила:

– А что взамен?

Тот явно изумился столь деловому тону, бровь чуть приподнялась, в глазах снова появилась насмешка.

– Обещаю, что вы меня больше не увидите… у себя в гостях.

Он поднялся из-за стола, небрежно бросив салфетку, и стоял, дожидаясь ее ответа.

Матильда разозлилась. Она не игрушка даже для такого, как Власов!

– А если нет?

Незваный гость сокрушенно вздохнул, видно, был разочарован ее неразумностью, хотя мгновение назад казалось, что все можно решить полюбовно…

– Я ничего не буду делать. Того, кто идет против истории, жизнь убивает сама.

Словно чтобы подчеркнуть грозящую Матильде опасность, взял ее фото, которое так нравилось Николаю, покрутил в руке и демонстративно положил на столик изображением вниз. Изящные лепестки цветов на тонкой рамочке хрустнули, но это не смутило Власова, напротив, он открыто демонстрировал Кшесинской, кто хозяин положения, что у себя дома она никто и ничто. И император не спасет, даже если захочет.

Это подтвердили и последовавшие предположения Власова.

– Все будет против вас, голубушка, все! Ударит ножом какой-нибудь сумасшедший. Знаете, их много развелось в последние годы. Выпьете бокал вина и… В бутылке тоже всякое бывает даже у поставщиков Императорского двора. Пальчик нечаянно булавкой уколете, даже не заметив этого. А там заражение, гангрена… Ужасно! Или вдруг повеситесь, решив, что жить больше незачем. Да-а… и такое бывает. Живет себе, живет красавица, и вдруг!.. Жизнь не мила, все не в радость…

Когда он только начал расписывать возможную встречу с городским сумасшедшим, Матильде понадобилось усилие, чтобы не выдать охвативший ужас, она поняла, что угрозы реальны, несмотря на всю их нелепость.

Но Матильда тут же забыла об этом ужасе, потому что Власов, по-хозяйски обходя столовую, уже взял в руки шкатулку, которую она неосторожно оставила на боковом столике. Обычная, хотя и изящная музыкальная шкатулка, где под крышкой танцевала балерина, крутясь на одной ножке.

Но для Матильды куда важней то, что под второй крышкой – там хранились письма Ники.

Словно маленький ребенок, Власов открыл крышку и принялся разглядывать танцующую фигурку.

Матильда поспешно захлопнула крышку.

– Но ведь я танцую в парадном балете.

Власов, не выпуская шкатулки из рук, задумчиво протянул:

– Ну-у… вокруг ваших попыток сделать фуэте подобно Леньяни мы можем поторговаться. Если, конечно, договоримся о главном.

Матильда решительно забрала у него шкатулку, щелчком закрыла, словно пресекая сам доступ к танцующей балерине, но отвечать на замечание незваного гостя не стала. Тот не смутился, напротив, поинтересовался, словно извиняясь:

– Вы не обидитесь, если я не дождусь десерта?

Кшесинская по-прежнему молчала.

У двери Власов обернулся, в его голосе больше не было душевности, он стал жестким:

– Подумайте о моем предложении. До завтра. Я провел перед вами черту, невидимую, но переступать ее не советую. И рассчитываю на вашу разумность и расчетливость.

Матильда с трудом удержалась, чтобы не запустить ему вслед шкатулкой.

Едва за Власовым закрылась дверь, Матильда бросилась в спальню, нажала кнопку и вытащила листы, исписанные ровным почерком Николая. «Хранитель спокойствия» наверняка догадался о тайнике, оставлять письма в шкатулке больше нельзя. Балерина на мгновение задумалась, куда же спрятать. Этот пройдоха, если понадобится, всюду найдет, не постесняется перевернуть даже полки с нижним бельем.

А потом вдруг подумала, что Ники сам пожелает забрать письма или попросит их уничтожить. Пусть пока полежат на месте…

Мысли вернулись к странному посетителю.

Власов отвечал за безопасность императорской семьи давно, поговаривали о его дружбе с покойным императором Александром Александровичем. Ники оставил Власова на месте, что означало доверие. Или просто не знал, кем заменить?

Кто прислал этого пройдоху?

Мысль о том, что сам молодой император, Матильда гнала от себя. Скажи Ники хоть слово, она отдала бы письма или сожгла их, да и теперь была готова уничтожить, осознав, какой опасностью стали эти практически невинные послания ее любимого. Но само существование такой переписки для нее опасно, не станешь же всем объяснять, что в посланиях всего лишь шутливый обмен мнениями по малозначащим вопросам.

Нет, Власова прислал не Ники…

Тогда кто?

Оставались две фигуры, обе для Матильды очень опасные – вдовствующая императрица Мария Федоровна и Аликс.

Неужели Аликс так смела, что потребовала устранить соперницу и вернуть письма? Но это означало, что она знает о переписке.

Матильда давно не беседовала с Ники, потому не представляла, насколько доверительные у него с невестой отношения. Да и как о таком спросишь? Ники никогда не давал Матильде никаких обещаний, тем более клятв. Кто знает, какие он давал Аликс во время встреч? А ведь Ники из тех, кто свои клятвы держит.

И все же Матильда была склонна думать, что Власова прислала вдовствующая императрица. Мария Федоровна не была против дружбы цесаревича с балериной до тех пор, пока это не стало мешать его матримониальным планам. Императрицу можно понять, одно дело ухаживание юноши, пусть даже цесаревича, за балериной (кто этого избежал?), но совсем иное, когда обрученный наследник или император поддерживает отношения с прежней пассией.

Ники не из тех, кто способен нарушить данный у алтаря обет, он будет верен супруге, но весьма логично обезопасить императора от имеющихся у его прежней любви писем. Матильда все это понимала, она и сама была готова вернуть эти безобидные послания, но только не так. К чему присылать противного усача с его отвратительными манерами? Едва ли Власов ведет себя так же в других гостиных. А у Кшесинской можно? И все только потому, что она балерина.

Матильда почувствовала настоящую горечь. Для Власова даже самая гениальная исполнительница лучших партий всего лишь актерка, цена которой пятак в базарный день, которая ценна, только пока в фаворе. И все потому, что ее отец тоже актер без дворянства?

Кулачки невольно сжались.

– Пся крев! Ну, почему предки не сохранили ни фамилию, ни документы о происхождении?! Теперь ничего не докажешь…

Матильда метнулась в спальню, в шкафу открыла потайной сейф и вынула из небольшой коробочки мужской перстень с гербом графов Красинских – единственное свидетельство их связи со знаменитой польской фамилией.

Семейное предание гласило, что, умирая, граф Красинский оставил богатейшее наследство своему единственному двенадцатилетнему сыну Войцеху и доверил мальчика заботе воспитателя-француза. Спасая ребенка от наемных убийц, подосланных дядей, воспитатель увез Войцеха в Париж и растил как собственного сына, изменив фамилию на Кржезинского. Позже ее изменили еще раз на более благозвучную для русского языка – Кшесинский.

Взрослый уже, Войцех пожелал восстановить справедливость и получить свои владения, но документы либо не сохранились, либо были намеренно уничтожены захватившим все дядей. Сам Красинский-Кшесинский числился умершим. Ничего доказать не удалось, но что-то все же было, какие-то свидетельства хранились в заветной шкатулке, которую Феликсу Кшесинскому завещали беречь как зеницу ока. Содержимое той шкатулки имело срок, использовать его мог только Феликс, оно должно, по словам предка, круто изменить жизнь всех Кшесинских. Однако отец Матильды, отправляясь в Санкт-Петербург, отдал шкатулку на хранение родственнику и больше ее не увидел.

Остались лишь перстень с геральдическим «слеповронком» да странная запись – что-то вроде ведомости.

Матильда вытащила стопку пожелтевших от времени листков, на которых рукой ее деда Яна Кшесинского (Красинского) велась запись ежемесячных посещений роскошного дворца Красинских и получения немалой суммы «на содержание». Все считали, что это косвенное подтверждение договора, который хранился в секретной шкатулке и был из-за доверчивости Феликса Кшесинского утерян. Вероятно, по прошествии определенного времени Феликс Кшесинский мог предъявить права на состояние и имя Красинских, но собственными руками отдал документы тем, кто желал бы их уничтожить.

Других доказательств, кроме перстня и этих записей, больше не существовало. Едва ли заветную шкатулку сохранили, скорее всего, документы были уничтожены.

Феликс Янович очень не любил разговоры об утере документов и вопрошал дочерей:

– К чему вам наследство Красинских? Живите своей жизнью, пусть не такой богатой, зато вольной.

Он прав, Кшесинские жили своей жизнью, но как сейчас Матильде пригодилось бы наследие Красинских!

Она сидела прямо на полу, разглядывая печатку. Лазоревый цвет не потускнел со временем, а вот серебро потемнело. Два черных ворона – один на кресте, второй на дворянской короне – стали действительно черными.

– Надо почистить…

Матильда бессильно опустила руку с перстнем.

Бесполезно… Даже если сейчас раздастся звонок и некто принесет ту самую утерянную отцом шкатулку, а там окажутся бумаги, доказывающие, что ее прадед Войцех и впрямь главный наследник Красинских, а значит, и дед, и ее отец законные Красинские, что это изменит? Ровным счетом ничего. Отвоевать имения и дворцы, отвоевать само имя у многочисленных наследников будет просто невозможно. Они скорее пойдут на преступление и подошлют наемных убийц даже сюда, чем отдадут свои богатства.

Как сказал этот Власов? Городской сумасшедший с ножом или отравленная булавка? Так просто… Отец прав, утверждая, что лучше жить не слишком богато, но свободно.

Красинские могли претендовать на польскую корону? Да, но таковой больше не существовало. И единственная корона, на которую Матильда действительно могла претендовать, – театральная, корона примы балета. Но ее нужно заслужить, мало быть фавориткой даже императора, нужно танцевать лучше самой Леньяни.

– Вот сделаю тридцать два фуэте и стану королевой! – пообещала Матильда своему отражению в зеркале, со вздохом убирая бумаги.

Коробка с записями предка отправилась обратно в секретное хранилище, а кольцо Матильда некоторое время крутила в руках, пытаясь представить жизнь там, во дворце Красинских. Жизнь роскошную, в которой не требуется ежедневно по несколько часов стоять у палки, можно кушать все, что угодно, и спать, сколько захочешь.

Она немного подвигалась по столовой, слегка наклоняя голову, словно в знак приветствия невидимым гостям, остановилась, чуть задумавшись, а потом решительно замотала головой.

Нет, не стоит рваться в тот мир, который тебе не предназначен, надо жить в своем, пусть трудном, но собственном.

– К тому же мы бы не встретились с Ники!

Ники…

Сердце снова тоскливо заныло. Он задержится или не придет вообще? А если придет, что скажет?

Кольцо легло на столик, сама Матильда села в кресло, снова задумавшись.

Смеркалось, но чтобы зажечь лампы, нужно было встать, а не хотелось даже двигаться.

После неприятных слов Власова тени по углам казались особенно зловещими, Матильда заставила себя подняться и взяться за спички, но полностью столовую освещать не стала, надежды, что Ники придет, уже не осталось. Мысль о том, что это он прислал Власова, Матильда гнала от себя, это было бы слишком жестоко со стороны даже императора.

Хотелось плакать, а единственный способ прогнать непрошеные слезы – заняться балетом!

После нескольких па стало легче, потом еще легче и почти легко.

Когда раздался звонок в дверь, Матильда уже основательно устала, но была способна улыбаться, о фамильных богатствах Красинских забыто вовсе.

Кто там за дверью – тот самый обещанный сумасшедший? Ну что ж, значит, судьба умереть с ножом в сердце, все равно оно слишком болит.

За дверью был Ники с букетом цветов.

– Прости, задержался… – Он сокрушенно вздохнул. – Царская работа требует куда больше времени, чем у простого офицера.

Шутка вышла так себе. Матильда развела руками:

– Обед совсем остыл. Но если ты хочешь, я разогрею…

– Нет, не стоит, я сыт.

Он заметил использованную тарелку, улыбка чуть тронула губы:

– У тебя был гость?

Матильда сообразила, что не убрала тарелку Власова, поспешно замотала головой:

– Нет, это я тебя не дождалась. Извини.

Разговор не клеился. Они давно, очень давно не виделись наедине, ситуация изменилась, и как теперь вести себя, не знали оба.

Вдруг Николай заметил перстень.

– О какой! Чей-то подарок?

Да что ж она такая рассеянная?! Это все противный Власов. Но Матильда, сама не зная почему, вдруг призналась:

– Это фамильный перстень Красинских. Наш перстень.

– Что значит наш?

– Я не зря назвала тогда эту фамилию. Я действительно могла быть Красинской.

И она вкратце рассказала о судьбе Войцеха и утерянной шкатулке.

– Это все, что осталось. Как видишь, я могла бы претендовать на дворец в Варшаве.

Император не обратил внимания на ее изящный книксен, вернее, гранд плие. Взгляд Николая стал задумчивым.

– Почему ты мне никогда об этом не рассказывала?

– Зачем? Что это изменило бы, Ваше Императорское Величество?

– Кроме польских, есть и другие архивы. Можно же поискать.

– К чему балерине графский титул, чтобы в афише перед фамилией ставить?

– Маля!

Пытаясь отобрать у него перстень, Матильда оказалась слишком близко…

Он не сказал главного, чего Матильда так боялась и что ждала, – о своей предстоящей женитьбе. Сватовство – это одно, даже присутствие невесты в Петербурге еще полдела, а вот назначенный день свадьбы означал для Матильды приговор. Как жить, видя Ники мужем другой, она не знала.

Графский титул… зачем он, если любимый скоро женится, но не нашел нужным признаться в этом?

Матильда понимала, что эта встреча последняя. Сердце болело так, что нож городского сумасшедшего в нем не принес бы большего страдания.

Ей не удалось заснуть.

Долго сидела, в полутьме вглядываясь в любимое лицо, понимая, что в последний раз, думала обо всем и ни о чем, пыталась представить, как будет жить, зная, что вот так же смотрит на Ники другая. Матильда старалась не думать об Аликс, это слишком больно. О ней можно подумать потом… все потом…

Как же больно было сознавать, что пройдет совсем немного времени, и ее Ники станет только Его Императорским Величеством, мужем другой женщины, отцом их с Аликс детей!

Тяжелей всего Матильду ранило понимание, что Ники может быть счастлив с немкой. Словно Аликс украла это счастье у нее самой.

Нет, этого просто не может быть! Ники любит жизнь, ему куда приятней простые человеческие радости, чем хитрости политики или придворные интриги. И прожить жизнь рядом с этой строгой, молчаливой, не умеющей улыбаться Александрой равносильно тюремному заключению. Будь Ники даже просто великим князем, он имел бы свободу действий, а император…

Чего только не передумала Матильда за оставшиеся до рассвета часы! Об одном не жалела – что встретились, что влюбилась без памяти и была счастлива хоть так недолго.

И еще старалась не думать, почему Ники все же пришел, ведь мог и не появляться. Любил ли он или это просто легкий флирт цесаревича, который император вынужден прекращать?

Ее любви хватило бы на двоих, да вот беда – ему это больше не нужно. Он даже не сказал, что между ней и Аликс выбрал Гессенскую принцессу. Конечно, под давлением вынужден был это сделать, но Матильду обижало то, что не признался, не пожаловался, словно их отношения для Ники большой роли не играли, словно забежал на минутку к продажной женщине, и даже не сказал, что попрощаться…

Пока Матильда принимала ванну, Николай сидел, задумчиво разглядывая перстень Красинских.

Маля никогда не рассказывала семейную легенду, которая вполне могла оказаться лишь легендой. Кто знает, как именно к ее предку попал перстень Красинских? Да и что это меняло?

Когда его собственный дед император Александр II после смерти жены немедленно обвенчался с любовницей, Ники было двенадцать. В семье старались обходить эту тему, но Долгорукова усиленно навязывала свое общество Александру и Марии Федоровне, а общество своих детей – Ники и его братьям и сестрам. Он прекрасно все понимал, мальчишки в двенадцать лет не так глупы и наивны, как считают взрослые, тем более вокруг осуждения было предостаточно. Понимал и тоже осуждал – Государь Российский поступал недостойно, он не смог отказаться от любви ради долга.

Об этом же твердил и Победоносцев.

Теперь перед подобным выбором стоял сам Ники. Вернее, выбора не было, он император российский, супругой которого вот-вот станет Алиса Гессенская.

Когда в Кобурге встретился с Аликс, показалось, что все прошло, что со страстью к Матильде покончено. Аликс строгая, правильная, она всегда знала, как должно поступать, и так поступала, она хорошая советчица, она… Перечислять достоинства невесты можно долго, но постепенно Аликс стала олицетворять для Ники не только разумность, но и ту самую власть, которая вдруг страшным грузом легла на плечи после смерти отца.

А Маля? Маля – любовь. Не спокойную, уравновешенную, всегда готовую дать правильный совет и наставление, а взрывную, горячую, почти безумную.

Обстоятельства разлучали их надолго, но стоило встретиться, и костер разгорался снова.

Николай вспомнил день рождения, когда привез Матильду в Петергоф на воздушном шаре. Прошло всего полгода, а кажется, что целая жизнь. Почему он тогда не сказал твердое «нет!» отцу? Конечно, тот был болен, но заставить сына жениться все равно не смог бы.

Ники повертел в руках перстень Красинских. А что, если это правда и Матильда наследница пусть не состояния, кто его отдаст, но имени и титула Красинских? Есть архивы, можно же поискать.

Он старался не думать, зачем, что будет потом, казалось, что стоит найти доказательства, и все само собой изменится к лучшему.

Только Матильде пока ничего объяснять не стоит. Хотя без ее помощи не обойтись.

Ночь получилась длинной и безумно короткой одновременно.

К рассвету Матильда уже все решила – у нее больше нет Ники, он женится и будет принадлежать другой, а ей остается только балет. Судьба Аликс Гессенской – стать российской императрицей, Матильда Кшесинская должна довольствоваться сценой.

Но если так, то она станет на сцене лучшей! И «невесту» станцует блестяще, чтобы все – и Ники, и Аликс – поняли, что Кшесинская лучшая. И проклятые тридцать два фуэте сделает!

Но чтобы их сделать, нужно репетировать и репетировать. Мало пожелать, нужно отработать.

Мысленно Матильда уже была на сцене. Если Ники сделал выбор в пользу Аликс, то Матильде ничего не остается, как сделать свой выбор в пользу балета. Отец прав, они рождены для сцены, и прожить нужно свою жизнь.

Перед тем как разбудить Николая, Матильда долго любовалась его лицом уже при свете зарождавшегося утра. Возмужал… Появилась морщинка на лбу… Наверное, царская работа, как он вчера сказал, и впрямь тяжела.

Борясь с желанием просто провести рукой по лбу, чтобы эту морщинку разгладить, Матильда поднялась и тихонько позвала:

– Ники…

Он открыл глаза, явно стряхивая с себя какой-то приятный сон и не желая с видением расставаться. Мелькнула мысль, кого видел – ее или Аликс?

– Доброе утро. – Николай протянул руку, чтобы привлечь Матильду к себе, но сообразил, что та одета и причесана. Удивленно нахмурился: – Ты куда? Что, уже так поздно?

Чтобы он не смог дотянуться, Матильда сделала шаг назад к двери, невесело усмехнулась:

– Мне надо репетировать. Знаешь, траур отменили. Наследник женится. Потом коронация. У нас спектакль… Я танцую невесту…

Говорила отрывочно, словно давая ему возможность перебить. Николай чуть смутился:

– Я собирался тебе сказать, но…

– Но не сказал.

– Потому что это… теперь это ничего не значит!

Матильда ловко увернулась от его руки и скользнула в дверь гостиной.

– Аликс тоже так думает?

Закончить разговор не удалось, их прервал звонок в дверь.

– Ты кого-то ждешь?

– Нет, в последние дни меня навещают без приглашения…

Николай скрылся в спальне, а она поспешила к двери, ворча под нос:

– Если это Власов, я выцарапаю ему глаза!..

Это оказалась горничная Вера, забормотавшая извинения:

– Простите, барышня, у меня вчера ключ отобрали, я и позвонила…

Матильда подхватила манто и выскочила за дверь, выталкивая перед собой горничную:

– Не смей туда заходить! Без тебя обойдутся.

– Барышня, я не нарочно, я просто не могла не отдать…

Только теперь Матильда поняла, как Власову вчера удалось попасть в квартиру – это он открывал дверь, а не вернувшаяся Вера. Но все это уже не важно, теперь главное – те самые тридцать два фуэте.

В столь ранний час Мариинский был пуст, даже уборщики еще не пришли мыть репетиционные залы.

Это хорошо, не будет любопытных и недоброжелательных глаз. Чем меньше людей увидят ее мучения, тем лучше.

Служитель, поздоровавшись, сокрушенно развел руками:

– Ни одного концертмейстера еще нет, Матильда Феликсовна.

– Мне никто не нужен, Степанович. Я в малой репетиционной фуэте покручу.

– Ага, ага, – согласился тот, словно от его согласия что-то зависело. – Свет полный дать?

– Не стоит, включите среднее освещение.

Для начала Матильда притащила в репетиционный зал полдюжины стульев, поставив их кругом, потом критически осмотрела сооружение и отправилась еще за двумя. Стулья должны стоять плотно, это будет вполне осязаемая линия, пересечь которую просто не получится. Балерина уже поняла, что чем меньше уходишь в сторону во время исполнения фуэте, тем больше вероятность, что удастся удержаться на ногах.

Конечно, задеть ногой стул при вращении очень больно, но иного способа поставить жесткую границу Матильда не видела.

– Вот и не задевай! – объяснила она сама себе, сбрасывая накидку и оставаясь в одном трико.

Но сначала Кшесинская хорошенько разогрела мышцы, и только когда поняла, что тело готово к исполнению задуманного, занялась самими фуэте. Сколько прошло времени – не знала, какая разница, Мариинский не училище, сюда не приходят на репетиции с рассветом, вернее, приходят вот такие, как она – те, кому до смерти нужно чего-то добиться.

– Один, два, три, четыре, пять…

На десятом обороте пришлось остановиться, начала кружиться голова.

– Ничего… постепенно получится… Еще раз…

После десятого оборота Матильда отклонялась в сторону и задевала какой-то из стульев. Это очень больно, особенно если удар приходился на большую косточку! От удара темнело в глазах и приходилось останавливаться.

Конечно, можно убрать стулья, ведь на сцене никто не ограничит ее движение, главное, чтобы до кулисы не докрутила, но Матильда упрямо повторяла и повторяла фуэте в заданных пределах. Леньяни перемещается в сторону на пару метров и делает тридцать два фуэте, больше Матильде пока не сделать, значит, нужно добиться тридцати двух оборотов почти на месте. Это будет выглядеть блестяще!

Но все блестящее на сцене означало тяжелый труд, пот и даже кровь в репетиционном зале. Матильда привыкла к этому с детства, а потому снова и снова утирала пот полотенцем, закалывала растрепавшиеся волосы и вставала в круг из стульев.

– Один, два, три, четыре, пять… десять… одиннадцать… двенадцать…

Даже голос зазвенел от сознания, что десятку перешагнула, практически оставаясь на месте. Но обрадовалась рано, нога снова попала по стулу, Матильда вскрикнула и остановилась, держась за ушибленную косточку. По розовому шелку пуанта расплывалось красное пятно. Кровь… не удивительно, сколько раз стирала пальцы, сколько синяков ставила, сколько боли вытерпела.

– Еще раз, – приказала она себе. – Один, два… четырнадцать…

Увидев входившего в театр Ивана Карловича в сопровождении непременного Виктора, служитель не удержался:

– Что это всем сегодня не спится? Со светом приходить начали.

Иван Карлович подозрительно поинтересовался:

– Ты о ком, Степанович?

– Дак… Матильда Феликсовна, почитай, затемно приехала, уже второй час свои фуэте крутит.

– Это ее экипаж перед входом?

– Нет. Матильда Феликсовна на извозчике приехала.

– А чей? Кто еще в театре?

Степанович поднял глаза к небу, без слов показывая на высшие сферы.

– Император? – шепотом ахнул Иван Карлович.

– Не, – замотал головой служитель, – но…

– Императрица?!

– Почти. – Степанович сделал такие страшные глаза, что Иван Карлович невольно схватился за сердце.

– Где она?

– Дак говорю же – репете…

– Обе? – усомнился служитель муз.

– Ага.

– Господи, что происходит?! – Иван Карлович на цыпочках бросился по коридору, но, увидев, что ассистент судорожно застегивает ремешок своих роликов, остановился и замахал на Виктора руками: – Нет-нет! Не сметь! Будешь громыхать своими копытами на колесах!

Тот закивал, принялся ремешок уже расстегивать, но руки не слушались. В сердцах Виктор просто порвал застежку. Когда это удалось, даже обуваться не стал, так и поспешил вдогонку в чулках, прижимая ролики к груди.

Степанович напутал, в репетиционный зал пришла не императрица Мария Федоровна, а будущая императрица Александра Федоровна, Аликс. И пришла вовсе не репетировать вместе с Кшесинской.

После обещания доктора Фишеля помочь, только если будет раздобыта хоть засохшая капелька крови Кшесинской, Аликс долго думала. Доверяться доктору было неразумно, к тому же как раздобыть эту каплю? Не станешь же при всех кусать соперницу, чтобы ее кровь осталась на губах?

Но когда после вечернего совещания с министрами Ники куда-то отправился, никого не поставив в известность, Аликс разыскала полковника Власова.

– Где император?

Власов заелозил, мол, не знает, но Аликс отвертеться не позволила, пришлось отвечать честно:

– У Кшесинской.

Это решило все.

Строгие голубые глаза стали стальными, Власов даже поежился под ее взглядом.

– Вы сообщите мне, когда император уедет от балерины.

– Да, Ваше Высочество…

– Даже если это произойдет посреди ночи. – Власов попытался спрятать глаза, но Аликс снова продемонстрировала знание жизни. – Или утром.

У полковника мелькнула мысль, что император попадает в стальные руки в бархатных перчатках. Еще неизвестно, кто будет править Россией…

Аликс уже знала, что сделает, она сумеет обуздать гордость и встретится с ненавистной балериной, чтобы… нет, вовсе не ради того, чтобы поговорить о Ники, она сумеет добыть ту самую капельку крови! Доктор Фишель сказал, что достаточно царапины и приложенного к ней платочка. Аликс придумала, как это сделать – крошечное лезвие для рукоделия, которым так удобно обрезать нитку, поможет нанести эту царапину, а платочек она даст свой и просто попросит вернуть, мол, не разбрасывается вещами со своими инициалами…

В себе, в том, что сумеет справиться с эмоциями, не унизиться и не сказать лишнего, Аликс не сомневалась. Конечно, это недостойно невесты императора и будущей императрицы, но Ники не оставил ей выбора. Она женщина и должна защищать свои (и его!) интересы. Несомненно, эта актерка сумела Ники просто околдовать, приворожить, а против приворота у Аликс есть только одно средство – доктор Фишель.

Власов позвонил будущей императрице на рассвете и сообщил, что… из дома ушла сама Кшесинская, а император остался внутри. Вернее, он сказал «эта особа» и «дорогой вам человек».

Аликс было наплевать на все условности.

– Куда ушла?

– Отправилась в театр.

– На рассвете? Что она будет там делать? Вы уверены, что Н… что в квартире все в порядке?

– Да, уверен, горничная сказала, что это так.

Господи, до чего она опустилась, узнает новости от горничных! Во всем виновата эта Кшесинская.

Немного подумав, Аликс решила, что так даже лучше, она отправится в театр, несмотря на столь ранний час, и сумеет поговорить с Кшесинской там. Все спят, никто не помешает…

Решительности невесте императора не занимать. Вскоре Аликс была одета и, нервно сжимая тонкими пальцами сумочку с крошечным лезвием, садилась в закрытый экипаж в сопровождении всего лишь собственной горничной.

Она не задумывалась, пустят ли ее в театр, где там искать балерину, всегда все решалось по ее воле, решится и теперь. На вопрос, где Кшесинская, служитель на входе ответил, что в репетиционном зале, и замешкался, не решаясь оставить свой пост, чтобы проводить странную гостью под темной вуалью.

Аликс велела просто объяснить, как пройти в репетиционный зал.

К счастью, Степанович понимал по-французски, иначе как объясняться? Но понимать одно, а объяснять совсем иное. Путая лево и право, он крутил рукой, показывая повороты, как вдруг где-то неподалеку раздался грохот роняемого стула.

– О! Это она опять стул уронила.

– Кшесинская?

– Да-да! Она.

Матильда действительно раз за разом сбивала ногой стулья. К крови от стертых пальцев добавилась кровь от нанесенной раны. Но когда это балерины боялись боли и крови? Матильда поднималась и упрямо начинала все сначала.

– Ничего, еще три попытки, и отдохну. Вымою ноги, посижу… – пообещала она себе и снова встала в четвертую позицию. – Один, два, три…

Матильда была так сосредоточена на сохранении равновесия, что не услышала и не увидела, как в зал тихонько вошла Аликс.

А та остановилась, оглядываясь.

В большом пустом зале стояли стулья, образовывая довольно тесный круг, посреди которого Кшесинская пыталась крутить фуэте, считая вслух. Балерина дважды задевала стулья, но каждый раз ей удавалось остаться на ногах, и вращение продолжалось. Принцесса подумала, что это должно быть очень больно – на полном движении вот так отшвырнуть ногой стул.

Аликс почувствовала почти отчаяние – соперница была ее достойна! Да, у Кшесинской нет приличного образования (не считать же таковым учебу в театральном училище!), у нее нет достойного воспитания, ее происхождение никуда не годится, но у этой юной женщины словно стальной стержень, иметь который Аликс считала способной только себя саму. Она поняла, что Ники вовсе не за стройные ножки и умение выделывать разные па на сцене, вовсе не за смазливое личико выбрал Кшесинскую, он тоже почувствовал этот стержень.

И если она, Аликс, даст слабину, то потеряет Ники навсегда.

Ну уж нет!

– …шестнадцать. – Кшесинская слишком сильно задела очередной стул, потеряла равновесие и упала. Кулачок с досадой стукнул по полу:

– Только шестнадцать!

– А сколько надо?

Балерина испуганно вскочила на ноги, повернулась. Она узнала Аликс, несомненно, узнала, но вместо поклона последовал лишь кивок:

– Тридцать два, Ваше Высочество.

На мгновение они замерли по разные стороны круга из стульев – обе прямые, словно струны, и такие разные. Аликс элегантная дама, несмотря на ранний час и необычность ситуации, аккуратно, волосок к волоску, причесанная, благоухающая дорогими духами, затянутая в шелка… Матильда в трико и окровавленных пуантах, усталая, растрепанная, взмокшая…

Первой сдалась Кшесинская, слишком болела нога, чтобы играть с невестой императора в гляделки.

Она отошла в сторону и принялась наливать воду в таз, чтобы промыть рану. Окровавленные пуанты бросила возле стула.

У Аликс при виде ее напряженных ног вдруг мелькнула мысль, что лезвие могло бы нанести рану по сухожилию, тогда и помощь доктора Фишеля не понадобится – порезанную связку восстановить трудно или даже невозможно… Но принцесса прогнала эту мысль, это недостойно ее даже в борьбе за Ники.

Чтобы побороть искушение поступить недостойно, Аликс принялась говорить, что само по себе было для нее унизительно – разговаривать с балериной, притом что та не обращает внимания.

– Много слышала о вас. Хотела убедиться в правдивости рассказов. Заехала посмотреть, что же в вас есть такого, чего нет во мне.

Матильда упрямо молчала. Она явно устала и не могла не понимать, что выглядит рядом с блестящей Аликс ощипанным курчонком.

Ее молчание несколько смутило Аликс. Несмотря на разницу в состоянии и внешнем виде, принцесса не чувствовала себя хозяйкой положения, словно усталость балерины давала той какое-то преимущество.

– Вы довольно привлекательны. Но у меня есть то, чего нет и никогда не будет у вас, – репутация порядочной женщины.

Матильда присела на стул и опустила ногу в воду, которая тут же окрасилась от крови. Балерина сидела спиной, и вонзить крошечное лезвие не просто в плечо, а в шею не составило бы труда. Аликс даже нащупала лезвие рукой, как вдруг Кшесинская сокрушенно вздохнула:

– Мне кажется, Ники…

Аликс буквально взвилась, забыв о лезвии:

– Не смейте называть его Ники! Вы никто.

Матильда вынула ногу из воды и поднялась, забыв о боли.

– …он никогда не будет с вами счастлив. И вы тоже.

Серые глаза сузились. Эта актерка смеет рассуждать об их с Ники отношениях?! Неужели это сам Ники позволил?

– Вы лишь ничтожное, минутное увлечение. Недостойное и даже позорное. – Аликс с достоинством выпрямилась, глядя на невысокую Кшесинскую сверху вниз. – Меня же поставил рядом с ним Бог! И я не отступлю!

Матильда не стала дольше слушать, повернувшись к двери, где уже давно прятался подошедший на цыпочках Иван Карлович, а за его спиной Виктор с роликами в руках. Оба поспешили укрыться за распахнувшимися створками.

– Оставьте его!

Матильда на мгновение замерла, не оборачиваясь.

– Или что, вы помешаете мне танцевать?

– Не я, найдется кому…

Непонятно, слышала ли Кшесинская последние слова, она скрылась в коридоре, а Аликс присела, разглядывая окровавленные пуанты.

– Подумать только…

Брезгливо подхватила пуант за ленточки и спрятала в сумочку к лезвию, теперь уже бесполезному.

Совершенно ошалевший Иван Карлович, забыв об осторожности, таращил на нее глаза. Но когда Аликс повернулась, чтобы тоже выйти из зала, и Иван Карлович, и Виктор продемонстрировали чудеса мимикрии, буквально слившись со стенкой возле двери, перестали дышать и замерли, как два чучела. А Иван Карлович даже зажмурился на всякий случай, чтобы не встретиться взглядом с невестой Его Величества. Долгая жизнь при дворе научила его простому правилу: меньше видишь и слышишь того, что тебе не нужно, лучше спишь.

Но он опасался зря, и Матильда, и Аликс были столь взволнованы встречей и разговором, что не заметили бы Ивана Карловича, даже встань тот на их пути.

Как бы то ни было, Аликс заполучила каплю крови соперницы, теперь следовало отвезти пуанту доктору Фишелю. Уж тот сумеет сделать так, чтобы Кшесинская более не была способна танцевать.

– А ведь я могла ее убить! – вдруг осознала Аликс. – Какой ужас… Совершить смертный грех из-за какой-то балерины…

Нет, разбираться с подобными особами должны люди вроде доктора Фишеля.

Аликс приказала кучеру ехать в клинику.

Глава IX

Фишель многое наобещал Власову, но что в действительности он мог сделать? Да ничего. Он довел несчастного Воронцова до бессознательного состояния, а что делать дальше, не представлял.

Воронцов просил об одном:

– Отпустите меня. Мне нужно к ней.

– К ней? – снова и снова показывал фотографии Кшесинской, уже знавший, кто это такая, Фишель.

– Да, к ней! Она моя невеста! А он украл у меня поцелуй.

Кто этот «он», Фишелю спрашивать категорически запрещено.

– Отпущу, что сделаете?

– Найду ее и убью его!

Фишель слишком близко наклонился к аквариуму, Воронцов вдруг захватил его в кольцо скованных наручниками рук и потянул за собой в воду. От неожиданности доктор не успел глубоко вдохнуть и едва не захлебнулся, но все же сумел справиться и вырваться из воды, тут же принявшись крутить рукоятку, чтобы стул с Воронцовым опустился ниже.

– Швайн! Швайн! Сдохнуть, как собак!

Китаянка пыталась что-то возразить, мол, подопытного приказано держать живым, но Фишель уже не соображал ничего, кроме одного – этот ужасный русский едва не убил его самого!

Воронцов набрал воздух в легкие, но как долго сможет пробыть под водой даже самый крепкий и натренированный вот такими опытами человек? Поняв, что минуты будут последними, поручик принялся ругаться самыми отборными словами, какие знал. На это ушел весь запас воздуха…

И вдруг…

Сильный удар по голове погрузил доктора Фишеля во тьму, хотя увидеть этого Воронцов уже не мог – он все же потерял сознание. Очнулся на полу в огромной луже, китаянка разрезала веревку на его ногах, ругаясь почему-то по-русски:

– Тяжелый черт!

Ноги уже были развязаны.

А в аквариуме вниз головой торчал доктор Фишель!

Некоторое время Воронцов приходил в себя, тряся головой и разминая затекшие кисти рук.

Китаянка кивнула на большой медицинский шкаф у стены:

– Туда.

Что-то в ее голосе показалось Воронцову странным, но сейчас не до сомнений. С трудом поднявшись на ноги, он шагнул к шкафу. Массивное сооружение со стеклянными дверцами и полками, сплошь уставленными разными приборами, уже начало поворачиваться, открывая ход куда-то в темноту.

В европейских старинных замках и дворцах большинство комнат имели потайные дверцы, кое-где они существовали и в Санкт-Петербурге. Только куда вел этот ход?

Размышлять некогда, Воронцов протиснулся внутрь и оказался на верхней ступеньке узкой лестницы. От нее куда-то вдаль шел темный коридор.

Китаянка сняла со стены небольшой факел, подожгла от свечи и подала Воронцову:

– Два поворота направо и один налево. Заблудитесь, попадете в канализацию. В конце нужно нырнуть и проплыть по тоннелю. Не бойтесь, там вода чистая…

Воронцов вдруг понял, что не так в этой китаянке, она говорила без малейшего акцента и… мужским голосом!

– Вы мужчина?!

Тот усмехнулся:

– Какая разница? Поспешите, чтобы вас не опередил соперник.

Воронцов последовал дельному совету.

Его спаситель ждать не стал, вернувшись в комнату, он свистнул кому-то внизу под окном и сообщил:

– Все сделано, он ушел. Скоро будет, встречайте.

Закрыл окно и со вздохом засучил рукава, следовало поторопиться и самому…

В Петербурге в ноябре темнеет рано, светает поздно, но в доме Фишеля не горел свет. Неужели еще спит?

Аликс поморщилась, ехать в Аничков дворец с окровавленной туфлей в сумочке, потом тайно уезжать к доктору ей вовсе не хотелось, могут заметить, да и дела отвлекут. К тому же она рисковала встретиться с Ники, тогда придется объясняться не только ему, но и ей…

Царская невеста решительно шагнула к большой двери, нет, уж если рисковать, то один раз. Дверь не была заперта…

Аликс не встретила у входа привычная уже китаянка, вообще внутри странного дома царило ощущение катастрофы – ни звука, ни голоса… У Аликс неприятно похолодело внутри. Окликнула сама, никто не отозвался.

Мелькнула мысль, что у доктора Фишеля есть образец ее крови, а это нехорошо.

Она пробежала несколько комнат, заполненных бог знает чем, пока не наткнулась на ту, в которой стоял огромный аквариум. Никогда такого не видела, в нем разве что акул держать…

Внутри в воде сидящая на стуле человеческая фигура…

С трудом сдерживая дрожь, Аликс обошла аквариум, стараясь не наступать в большущую лужу на полу, и глянула в лицо трупа. Из-за выпученных глаз не в первое мгновение узнала доктора Фишеля.

А когда поняла, что это он, прижала пальцы к губам, чтобы не закричать.

Но растерянность царской невесты длилась недолго, еще через пару мгновений Аликс спокойно открыла сумочку, достала оттуда перепачканный кровью пуант Кшесинской и бросила в воду. Пуант медленно опустился на дно, конец одной из розовых лент зацепился за что-то на одежде трупа. На мгновение Аликс показалось, что пальцы Фишеля шевельнулись, сбрасывая шелк, стало не по себе, она поспешно покинула странный дом.

Ей удалось вернуться в Аничков дворец незамеченной.

Воронцов пробирался под землей, стараясь не уронить и не потушить факел, иначе и впрямь можно остаться в канализации навечно. Он уже бывал в каменном мешке, повторять не хотелось.

Старался не думать о странном мужчине, рядившемся китаянкой, о том, что ждет его по ту сторону длинного туннеля. Понимал, что не для того его вытащили из аквариума сумасшедшего доктора, чтобы утопить в нечистотах, да и из каменного мешка не зря вытащили. Знать бы еще зачем…

Но это потом, теперь главное – добраться до Кшесинской, ведь пока сидел в темноте, тысячу раз продумал, как отомстит надменной балерине. Сначала ей, а потому ему.

Лжекитаянка не солгала – после трех поворотов в конце каменной трубы обнаружился водоем. Туда факел с собой не возьмешь… Но куда плыть и как найти выход под водой в темноте?

Подняв повыше факел, Воронцов увидел вдали свод тоннеля, наполовину скрытый под водой. Значит, туда. Он воткнул факел в расщелину среди камней и поплыл. Перед самым сводом оглянулся, факел едва горел, это плохо, нужно торопиться, ведь если придется возвращаться, то можно и не найти это место.

Но возвращаться не пришлось…

Набрав побольше воздуха, Воронцов нырнул и стал поспешно двигаться вдоль свода тоннеля. Мучения, испытанные в аквариуме Фишеля, натренировали его легкие, но все равно, когда увидел светлое пятно впереди, воздух был на исходе. Вынырнул осторожно, едва доплыв до края свода.

И тут же похвалил себя за такую предусмотрительность – его явно ждали.

Глотнув воздух, он снова опустился и огляделся под водой. Явно какой-то пруд, течения не чувствовалось, значит, не река… Воронцов двинулся под водой вперед, пока не добрался до кустов. Среди них, стараясь не задевать, чтобы не качались, снова высунулся из воды.

Его не заметили чудом – наверху каменного свода, из-под которого он вынырнул, сидели двое и внимательно разглядывали воду, на берегу за тоннелем наблюдали еще двое. Задержись он на полминуты – заметили бы.

– Извините, господа, но сначала я сделаю свое дело… – пробормотал Воронцов, прячась в прибрежные заросли поглубже. Вылезать из воды при свидетелях опасно, неизвестно, кто и зачем его поджидает.

Сидеть пришлось довольно долго, наконец он услышал переговоры:

– Чего-то нет.

– Ага… Утоп, что ли?

– Или заблудился.

– Придется там искать. Вот черт неловкий! Лезь теперь в воду за ним.

– Только багор надобно взять…

С трудом дождавшись, когда охранники отправятся докладывать начальству и искать багор, Воронцов пробрался вдоль берега подальше и вылез из воды. Знать бы еще, где он…

Не обнаружив труп Воронцова в подземелье и в подводном тоннеле, агенты решили поискать в пруду. Но делать этого не пришлось, потому как на берегу в кустах нашелся оставленный для наблюдения их товарищ. Он был раздет, связан и жалобно мычал, не в силах вытолкнуть изо рта кляп. Не стоило даже спрашивать, на ком теперь его одежда – постарался Воронцов.

– Вот дьявол!

– Угу, угу! – тараща безумные глаза, кивал несчастный замерзший охранник.

Власову доложили об исчезновении Воронцова.

– Что?!

Полковник от души выругался. Сбежавший Воронцов мог натворить что угодно.

– Искать! Перевернуть весь Петербург, всю Россию, но найти! И чем скорее, тем лучше. Но так, чтобы об этом никто не знал.

Вот еще головная боль…

Власов был прав, Николай задумал нечто и привлек к этому двоюродного брата Андрея. Удивительно, но именно этому юному, по-прежнему влюбленному в Матильду князю Ники мог открыться. Андрей романтик, он не станет качать головой или говорить о долге императора. Шестнадцатилетний Андрей единственный, кто не станет задумываться о последствиях.

Они занимались тактикой в игровой комнате. Детская забава – солдатики, но помогает развить тактическое мышление.

Однако игра не клеилась, мысли обоих были заняты Матильдой. Император и великий князь передвигали фигурки, игрушечные пушки и кавалерию, но думали не о наступлении оловянных солдатиков.

Не выдержал Андрей, словно между прочим поинтересовался:

– Ники, ты выбрал? Что ты решил, Аликс или Кшесинская?

Николай нахмурился.

– Андрей, я знаю, что ты на меня сердишься, но все равно попрошу. Мне больше некого.

Великий князь молча ждал продолжения.

Император невпопад двинул вперед кавалерию, оставляя без защиты центр игрушечного войска.

– Это безумие, но мне нужно найти доказательство, что Маля имеет право на польский трон.

– На что?

– На титул. Нужно поискать в архивах. Просто сделай это для меня.

– У тебя в центре потери.

– Андрей, она сказала, что ее предки Красинские, но прямые доказательства в Польше уничтожены. Надо искать в наших архивах.

Великий князь выпрямился, в голосе появилась настороженность:

– Зачем? Ты хочешь жениться на Кшесинской и остаться на троне?

Николай вздохнул:

– Я не могу ее потерять. Но чтобы бывать при дворе, Мале нужен титул. Если я дарую, будет слишком много разговоров, найди документы для титула.

– А… Аликс?

– Андрей, я пока не знаю, как развязать этот узел, правда не знаю. Но я думаю.

Великий князь только вздохнул…

Матильда визиту Андрея удивилась, он не относился к числу завсегдатаев особнячка на Английском проспекте. Юноша попросил помочь прочитать документы на польском.

Но мысли Мали были так заняты ее собственными переживаниями, что она не задумалась, зачем Андрею польские документы. Поинтересовалась уже только в архиве, с ужасом оглядывая пыльные полки, доверху набитые множеством папок, томов, свитков и отдельных листов.

– Что мы будем искать, Ваше Высочество?

– Документы ваших предков. Ники сказал, что вы имеете отношение к Красинским.

Матильда насторожилась. Ники решил помочь ей получить наследство предков? Это сильная поддержка, и она вовсе не помешала бы. Мелькнула мысль: открою свой театр! Кшесинская едва не рассмеялась, осознав, как нелепо рассчитывать на такое. Но если император поможет, можно обеспечить всех сестер и братьев, да и себя саму до конца жизни.

Изящный ход, Ваше Величество…

– Поехали, – кивнула она великому князю.

Все архивы пахнут пылью, а уж те, куда заглядывают не часто, тем более. Стоило тронуть первую папку, Матильда чихнула. Следом чихнул Андрей.

Оглядев высокие полки, заполненные массивными томами в кожаных переплетах, папками, цвет которых от пыли было сложно определить, и просто свитками, Кшесинская вздохнула: если здесь и существуют копии утерянных документов, то придется потратить половину жизни, чтобы их найти. Разве что повезет, и в десятой, двадцатой или хотя бы сотой папке будет нужная бумага.

– А документы ваших родственников здесь есть? – ручка балерины обвела вокруг.

Андрей кивнул:

– Мы давно породнились со всеми дворами Европы, все короли, принцы и принцессы наши родственники.

Матильда со вздохом поставила ногу на нижнюю ступеньку длинной лестницы, чтобы начать разбор верхней полки. Князь Андрей поспешно отошел к другой стене.

Погода прекрасная, что в Петербурге осенью бывает не так часто, а эти двое мучились в душном запыленном помещении который час. Даже счет времени потеряли.

Кшесинская раскрыла очередную папку… Нет, это не о Польше, но увиденный список заинтересовал. Усмехнулась:

– Зигмунд Малый… Конрад Второй Горбатый… Генрих Брюхатый… короли… Ну и родственники у вас!

Андрей развел руками:

– Предков не выбирают. А я кое-что нашел…

В его руках был увесистый том в кожаном переплете с массивными металлическими застежками. Такие давно не делают.

– Посмотрите, фамилия Крж… Помогите прочитать, плохо видно. – Князь Андрей попробовал взобраться на лестницу к Матильде. – Кажется, Кржезинские!

Кшесинская стояла, обложившись массой свитков и папок.

– Сначала помогите мне. Не могу двинуться с места, чтобы не столкнуть все это.

– Сейчас.

Зря он полез наверх, стоило подождать, пока балерина спустится. Можно было лишь подать Кшесинской руку.

Но князь Андрей поднялся на пару ступенек и оказался слишком близко от своей богини. Невыносимо хотелось протянуть руки и обнять ее тонкий стан.

Но в этот момент Матильда сделала неловкое движение, и масса свитков, с трудом пристроенных на узкой верхней ступеньке, полетела вниз. Пытаясь поймать хоть что-то, князь Андрей потерял равновесие и… Мгновения спустя они вдвоем лежали в ворохе свитков и папок, пытаясь увернуться от падающих сверху документов.

Пыль стояла столбом. Матильда расхохоталась:

– Ай! Вы уронили рассказы о своих знаменитых родственниках. Конрад Горбатый вам этого не простит. А уж как рассердятся Пепин Короткий и Генрих Брюхатый. Берегитесь!

Князь Андрей дурашливо поддержал:

– Горе мне несчастному. Вы меня спасете?

Теперь они оказались лицом друг к другу, для поцелуя осталось лишь слиться губам…

Смущенный такой близостью, князь Андрей неожиданно предложил шепотом:

– А поедемте со мной в Париж?

Матильда села, отряхивая пыль. Если бы это сказал Ники, она бы не задумываясь согласилась…

– Вы, я так понимаю, готовы предложить мне законный брак, против воли ваших родителей?

Кшесинская постаралась придать игривость тону, как иначе отвечать на такие предложения?

Андрей смутился.

– Ну, быть может, со временем…

Сильные ноги, сильное тело, Матильда одним движением оказалась на ногах. Грустно улыбнулась:

– А пока мы будем останавливаться в тех гостиницах, где не будет ваших знакомых… из королевских семей. А потом вам подберут невесту из великих княжон, вы женитесь и станете втайне от супруги присылать мне на день ангела небольшие подарки в благодарность за прошлые отношения?

Она отошла в сторону, поправляя прическу, голос зазвучал уже насмешливо:

– Вам не пора домой, Ваше Высочество? Мама́ будет волноваться.

Андрей тоже вскочил на ноги, но не столь легко. С досадой пнул ногой тяжелый фолиант.

– На месте Ники я бы отказался от престола и жил как частное лицо, наслаждаясь любовью самой красивой женщины на свете… Титул… кровь… какая разница!

Несчастному фолианту достался еще один крепкий тычок.

– Значит, все дело в моей крови. Моя кровь не подходит, а кровь… – Еще мгновение, и она сказала бы об Аликс, но сумела удержаться, лишь мотнула головой: – Я не буду больше ничего искать. Балерина останется балериной, и мне пора на репетицию, Ваше Высочество. Работать надо.

Князь Андрей смотрел на ее прямую спину, закусив губу.

– Я-то чем виноват?

– Малечка… – у Леньяни слащаво-приторный голос, – я знаю, что ты вся разбилась, пытаясь повторить мои фуэте. Мне тебя жаль.

Матильда нахмурилась:

– Я все равно сделаю.

Ответом ей стала широкая улыбка соперницы.

– Не сомневаюсь. Еще дюжину синяков поставишь или что-то поломаешь… Но я могу тебе помочь, открыть секрет.

– Да неужели? – фыркнула Кшесинская.

– И ничего, – буквально пропела Леньяни, – абсолютно ничего не потребую взамен. – Вдруг ее тон стал насмешливым. – Никто другой, кроме тебя, повторить мой трюк не способен, а ты танцевать больше не будешь. Разве только в кордебалете… Но там фуэте ни к чему, дорогая.

Матильде пришлось буквально прикусить язык, чтобы не сказать, что танцевать она будет назло всем!

– Зря надеешься, Маля. Ты не на того поставила. Я тебе давно твердила о князе Андрее и о других великих князьях… Вон Владимир Александрович тобой серьезно интересуется. Так тебе императора подавай…

– Его Величество не лошадь, чтобы на него ставить.

Леньяни сочувственно вздохнула:

– Но это ничего не меняет. Тебе не позволят сейчас выйти на сцену, должно пройти время. Не настаивай на своем, отступи в тень, подожди, пока все забудут, потом найдем тебе достойного покровителя, и сможешь начать все сначала… Я же хочу как лучше…

Матильда вдруг подумала о том, что Пьерина и впрямь не злая, действительно пытается ей по-своему помочь.

– Спасибо тебе. Только ждать я не буду, а танцевать буду!

Леньяни сокрушенно вздохнула и пожала плечами:

– Странные вы, русские…

– Я полька.

– Что?

– Не важно.

Но Леньяни была права, танцевать просто не дадут. Потеряв Ники, она потеряла и сцену, вернее, на сцене оставят, но в кордебалете.

И все равно, если бы пришлось повторить последние годы, Матильда поступила бы так же – выбрала любовь Ники. А сцена?..

– Я буду танцевать, и не только «невесту»! – В ее голосе вдруг зазвучала насмешка: – А секрет фуэте я раскрыла.

– Чекетти рассказал? – тревожно поинтересовалась Леньяни.

– Нет, сама догадалась! – с вызовом сообщила Матильда.

Глядя ей вслед, Леньяни гадала – блефует или нет.

Князь Андрей предложил куда-то съездить.

– Еще один архив? Я просила передать, что не имею намерений раскапывать свою родословную.

– Нет, прокатимся кое-куда. Это секрет.

Всю дорогу Андрей молчал, а когда понадобилось переправляться куда-то на небольшом пароме, вдруг заговорил:

– Матильда Феликсовна, я прошу вас подумать…

Кшесинская удивилась серьезности и решительности его тона.

– Андрей, что с вами? Куда вы меня везете? Утопите посреди озера?

Тот мотнул головой и продолжил, видно, борясь сам с собой:

– Я хочу, чтобы вы знали: я готов ждать вас сколько угодно.

– Где ждать?

Честно говоря, Матильде уже перестало нравиться приключение.

– Когда вы станете моей.

Она невольно вытаращила глаза на юного князя. Вот это поворот! Мальчишка, молоко на губах не обсохло, а такая прыть! Он же знает, что Кшесинская встречается с наследником, об этом знают все. Тогда именно у Андрея Ники отобрал букет…

А его «понесло» от отчаяния:

– Почему вы не хотите встречаться со мной? У вас в гостях бывают многие…

Ах, вот оно что… Он тоже желает наносить визиты в дом на Английском проспекте. Как он представляет эти визиты, как все – разгул и разврат? Знал бы, что именно там происходит.

И ради этого Андрей притащил ее сюда?

Да, у мальчишки слишком горят глаза, он чем-то возбужден и расстроен, не стоит рисковать, лучше все свести к шутке.

Матильда обворожительно улыбнулась:

– Вы преувеличиваете, не так уж многие. Князья Михайловичи – Георгий, Александр и Сергей. Георгий Михайлович помог мне приобрести хорошую лошадь, Александр Михайлович… Сандро, – пояснила она, хотя Андрей прекрасно понимал, о ком идет речь, – часто привозит хорошее вино, Сергею Михайловичу отдельная благодарность за электричество в доме. Знаете, это удобней керосиновых ламп и светлей.

Она продолжала перечислять, загибая пальцы. Андрей откровенно мучился, слыша родные с детства имена. Конечно, кузены и дяди старше его, он пока безусый мальчишка, но он был влюблен в балерину и готов стать ее верным рыцарем без страха и упрека, а она вот так жестоко.

– А еще учитель музыки, впрочем, это в прошлом. Зато кавалергарды прелесть какие!

– К-какие кав-валергарды? – обомлел Андрей, не замечая насмешки в глазах Матильды.

Та словно не услышала вопрос и продолжила:

– Гусарский полк тоже забавный. Да, конная артиллерия… Пара садовников – один английский, второй француз… Еще… Печник…

– Какой печник?!

– Он печи перекладывал, – самым невинным тоном пояснила Матильда, – и его помощник тоже. Рослый такой, рябой…

Она вдруг почти с ужасом ахнула:

– А Ники?! Ники чуть не забыла!

Андрей замер, не в состоянии что-то произнести. Матильда весело рассмеялась:

– Боже мой, Андрей, какой вы еще… – не договорила «ребенок», но он и без того понял. – Верите любой чепухе. Да, у меня бывали ваши кузены, но это дружеские вечеринки, можете спросить у барона Зедделера, вы с ним знакомы. И жаль, что вас на них не было. Кстати, куда вы меня привезли, что это за дом?

Пока Матильда перечисляла толпу несуществовавших гостей своего дома, паром подошел к крошечной пристани. От пристани вела дорожка к какому-то зданию.

– Мило… Это ваш дом?

– Нет, – хмуро ответил князь. – Идите туда, только сначала хорошо подумайте… И помните, что я буду вас ждать.

– Как таинственно…

Конечно, Матильда уже догадалась, к кому ее привез крылатый вестник любви Андрей. Бедолага, вестникам любви не положено самим быть влюбленными в тех, кого ранят стрелами для других.

Домик невелик, явно новый или только что перестроен, но Матильду больше интересовал тот, кто ждал внутри.

– Ники?

Никто не отозвался, пришлось войти…

Он заключил ее в объятия сразу за дверью.

– Ты с ума сошел! – Хотела сказать, что их могут увидеть, но сообразила, где находится, и счастливо засмеялась. О том, что будет после и к чему приведет такая встреча, не задумывалась. Рядом был любимый человек, до размышлений ли?

А он завязал Матильде глаза шарфом и куда-то повел.

– Та-ак… Еще несколько шагов, и мы…

– Где, Ники?

Неужели в спальне? Эта мысль очень нравилась и столь же не нравилась Матильде. Подумала о том, что Ники сам будет жалеть о своем поступке.

– Смотри!

Нет… это была не спальня. Матильда находилась на небольшой сцене – уменьшенной копии сцены Мариинки! И крошеный зрительный зал с царской ложей на одно место, и партер, и боковые ложи…

– Вот, я обещал создать маленький театр для нас.

Да, он обещал, когда дурачились с Михайловичами у нее дома. Обещание выполнил, императоры должны выполнять свои обещания.

– Ты сможешь танцевать здесь, а я буду аплодировать. – Николай сбежал в зал и прыжком оказался в ложе.

Вот оно что… Он понимает, что на сцене быть ей не позволят, она будет жить в уютном крошечном дворце, словно наложница в гареме, а он – приезжать? Он хоть сам понимает, что говорит и делает?!

Матильда вдруг огляделась:

– А где?

– Что, Маля?

– Кое-чего не хватает. Места для золотой рамочки.

Николай не понимал, но слушал.

– Где мы повесим расписание твоих визитов? Как часто ты будешь приезжать – раз в месяц, два или чаще, когда Аликс забеременеет, Ники?!

Он бросился на сцену, а она – прочь к выходу из очаровательного маленького дворца.

– Маля!

Матильда неслась к выходу, а потом к парому. Нет, только не это, только не такая роль!

Только бы Андрей не уплыл.

Нет, верный рыцарь ждал, как и обещал.

На улице хлестал осенний дождь – холодный и безжалостный, под стать настроению Матильды.

– Быстрей, отчаливаем!

Андрей не заставил себя ждать, они с паромщиком немедленно потянули трос.

Николай подбежал к берегу, когда паром уже отошел. Конечно, догнать можно, но зачем? Она отказалась… И она права!

– Маля!

Матильда схватила Андрея за руку и закричала, пытаясь перекрыть шум дождя:

– Благословите нас, Ваше Величество!

Она рыдала, но потоки слез были незаметны под потоками воды с неба. Небо тоже плакало о потерянной любви.

Плакал на берегу и Николай. Он создал этот маленький Мариинский с любовью для Мали и друзей, но она права – приезжать сюда втайне от жены Ники не сможет, он не император Александр II, чтобы иметь две семьи. И по отношению к обеим женщинам это будет просто нечестно.

Нужно выбирать, но как?!

Подарки к свадьбе были разнообразными. Родственники со всей Европы не ограничились драгоценностями, прислали даже проектор для демонстрации невиданного в России зрелища – синема.

Ники в Лондоне видел такой аппарат, ему понравилось, и это учли. В Петербург прибыл большой ящик, который везли с предосторожностями.

Можно было поручить разобраться в устройстве кому-то из инженеров или даже кузенов, но Николай так устал от повседневной чиновничьей работы, что был не прочь использовать повод для отсутствия на очередном совещании и потратить время на диковинный аппарат. Это позволило отвлечься хоть ненадолго.

Наконец аппарат заработал, выхватывая из темноты светлое пятно на экране в другом конце комнаты.

– Та-ак… теперь нужно научиться снимать, а не только показывать.

Пожалуй, создавать фильмы ему нравилось больше, чем быть императором.

– Прогонят с трона – пойду в синематограф! – пообещал сам себе Николай и отвернулся от света из открытой в темную комнату двери.

– Ники! Николай!

После светлого коридора Аликс не видела его в темноте.

– Я здесь, Аликс.

Следом за Александрой Федоровной в комнату бочком протиснулся адъютант, неловко щурясь, он тоже не видел императора.

– Что ты делаешь в темноте?

– Вот, разбираю подарок. Проектор синема… – Николай заметил мнущегося адъютанта: – Что случилось?

Тот был готов уйти, не доложив, но Ники потребовал:

– Что?

– Ваше Величество, записка…

Николай протянул руку и взял сложенный листок, развернул в узкой полоске света, падающей в приоткрытую дверь, и быстро скомкал:

– Скажите «да». Сегодня.

Аликс внимательно смотрела на будущего мужа, тот поспешно объяснил:

– От морского министра. Вернее, передано через Сандро.

– Я так и поняла. Теперь Сандро выполняет обязанности курьера при морском министре, к тому же отсутствуя в Петербурге.

– Аликс, посмотри, я хочу устроить перед всеми первый показ синема. Только вот показывать пока нечего.

Он слишком явно пытался перевести разговор на другое, Аликс вдруг почувствовала настоящую злость. Мария Федоровна зря думала, что она не способна гневаться, еще как способна! Эта танцорка снова вмешивалась в их жизнь?!

– Я сама могу тебе что-то показать. Хочешь?

Тон Аликс совсем не понравился Николаю.

– Аликс?

Та выбежала в круг света, очерченный на экране лучом проектора, вдруг подхватила юбки, попыталась встать на носки, взмахнула юбками:

– Так? Это тебе нравится, Ники? Это?!

– Аликс, перестань!

Николай бросился к невесте, но та продолжила свой дикий танец:

– Так надо себя вести, чтобы ты обо мне думал, а не о ней?

– Аликс! – Ники буквально сгреб невесту в охапку, а она зарыдала, уткнувшись ему в грудь:

– Я ненавижу ее… И тебя тоже…

– Прости, дорогая, прости…

Вечером долго стоял перед образами, моля Господа о прощении и помощи.

Он любил Аликс, эта любовь выдержала испытания годами, Аликс надежная, она будет прекрасной императрицей и матерью их детей. Аликс умеет наставить его, знает, что нужно ему как императору, она словно путеводная звезда в нынешнем трудном положении.

А Маля? Маля совсем иная, она живая, веселая, легкая. С ней так же просто, как с Аликс трудно, но такая как Маля никогда не сможет помочь стать государем-императором, скорее, остаться «гусаром Волковым» в особнячке на Английском проспекте.

Они такие разные, но обе нужны ему.

– Как же мне быть? Помоги, Господи, наставь на путь истинный.

Ники прекрасно понимал, что должен делать – забыть Кшесинскую, но именно этого не мог. Никакие доводы разума не властны над разбушевавшимся сердцем.

Казалось, что забыл, ведь столько месяцев не бывал у Кшесинской, но стоило увидеть ее всегда лукавые, а теперь печальные глаза, и внутри все всколыхнулось снова.

Ночью ему снилась Матильда, исполняющая на сцене волшебный танец, легкая, воздушная, волшебная. Каким-то чудом, как бывает во сне, он приблизился к сцене и закричал от ужаса – Матильда превратилась в … танцующую королеву Викторию!

От собственного крика во сне Николай сел на постели, пытаясь понять, где он и не разбудил ли кого.

Ожидая Ники на следующий день, Матильда выпроводила вон всех, даже сестру.

Но времени до появления императора оставалось много, она наполнила ванну и опустилась в ароматную воду, чтобы еще раз все обдумать.

Она все решила – Ники женится, следует действительно возвратить ему письма и подарки, даже то самое первое колье и любимый браслет с большим изумрудом, на котором выгравированы даты их знакомства и переезда в этот дом. Судьба так распорядилась, она не должна мешать, это будет только терзать сердца и ему, и ей, и Аликс.

Аликс любит Ники, это видно по тому, как бросилась защищать его даже перед балериной. Принцесса надменная, скучная, словно старая бабка, но Ники ее любит. Как ни трудно признать, но это так.

Матильда лежала, вспоминая записи в дневнике Ники, которые тот показывал. Аликс, Аликс, Аликс… Синеглазая принцесса… единственная, которая… мечта… судьба… жена… и никакой другой…

Пусть все это написано давно, до их с Малей встречи, но теперь Ники и Аликс – жених и невеста, скоро станут мужем и женой.

Матильда решила, что даже не станет задерживать Ники, просто объяснит, что хотела вернуть письма, крепко поцелует и попрощается, благословляя на долгую счастливую жизнь с Аликс.

Лукавила, прекрасно понимая, что если поцелует, то…

А пока она решила перечитать послания любимого.

Увлеклась так, что не заметила, сколько прошло времени, вода остыла, значит, много.

Вдруг ей послышался шум на первом этаже. Неужели Ники пришел раньше времени? А она неглиже.

Матильда быстро спрятала письма в секретный ящичек шкатулки с танцующей балериной, сунула ту под полотенце, заколола волосы и, накинув халат, поспешила из ванной:

– Ники!

Внизу на пороге гостиной невольно замерла в ужасе – вокруг настоящий погром, все разбросано, ящики выдвинуты, коллекция шкатулок (дарили Михайловичи, зная ее любовь к таким вещичкам) попросту уничтожена попытками вскрыть принудительно…

Матильда стояла, закрыв глаза и бессильно прислонившись к дверному косяку. Она прекрасно понимала, что именно искали. И этот Власов не оставит ее в покое, пока не добьется своего. Потайной шкаф в кабинете тоже открыт, и шкатулка с бумагами и перстнем исчезла. Она больше не наследница имени Красинских…

Но погромщикам были нужны письма, то есть та шкатулка, которая была у Матильды в руках, пока ее искали здесь.

– Боже мой! Сейчас придет Ники, а у меня такой погром.

Ей послышалось, будто во входной двери поворачивают ключ, метнулась туда, забыв, что всего лишь в кружевном халате, но… дверь оказалась закрытой снаружи! Ключ вставлен с той стороны и наполовину повернут так, что изнутри свой вставить невозможно.

Матильда опустилась на пол прямо там, шепча:

– Ники, мне страшно…

Следующий удар ее ждал в театре…

Записка была короткой:

«Андрей, мне нужна ваша помощь. Срочно. Матильда».

Верный влюбленный рыцарь, готовый ради своей Прекрасной Дамы на любые подвиги…

Он примчался немедленно, хотя должен быть в Зимнем дворце с родителями. Ники собирался показывать новинку – синема, а они с отцом намеревались разыграть при показе Алису.

– Что случилось?

– Мне нужно попасть во дворец.

– В какой?

– К Ники.

Власов не шутил, он начал свою черную работу. Дело не в погроме, учиненном в доме, а в том, что на афишах ближайшего спектакля ее имя заменено именем Леньяни. Это означало, что механизм ее уничтожения заработал на полную мощь. Аликс отобрала Ники, теперь Власов отнимал балет. Ники не вернуть, Матильда зря на что-то надеялась, но балет она не отдаст, чего бы это ни стоило!

Нужно вернуть письма Ники и его подарки? Только не мерзкому Власову! Ники не пришел, значит, она сделает это сама, причем так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. И тогда у Власова не будет повода не пускать ее на сцену.

При осуществлении плана мог помочь Андрей.

Во дворце они пробрались куда-то в темный зал, Андрей прижал палец к губам, делая знак Матильде:

– Тсс! Они уже начали.

– Что начали?

Андрей быстро прикрыл дверь и кивнул Матильде на Николая, увлеченно крутившего ручку какого-то аппарата:

– Синема.

Аппарат трещал, а его луч света выхватывал на большом белом полотнище невероятную картину. На полотне к перрону вокзала подъезжал поезд, в следующем кадре из вагона вышла Алиса Гессенская, навстречу которой спешил Николай.

Матильда высвободила руку и шагнула к реальному Николаю у аппарата. А из первых рядов, услышав какой-то шум, обернулась мать Андрея, великая княгиня Мария Павловна. Андрей поспешил к родительнице, стараясь не попасть в луч проектора, чтобы не заслонять изображение.

На экране Николая вдруг сменил огромный медведь, держащий в руках поднос с хлебом и солью. В зале раздались смех и аплодисменты. Александра Федоровна вскочила, пытаясь понять, что это за шутка, но, повернувшись к свету, оказалась просто ослеплена. На экране огромный медведь уже шел на камеру, увеличиваясь в размерах с каждым шагом. Еще мгновение, и Аликс просто завизжала бы, но остановил насмешливый голос Марии Федоровны:

– Что вы, Аликс? Вам ли, будущей российской императрице, бояться русских медведей?

Воспользовавшись шумом, Матильда шагнула к столу и положила перед Ники пачку писем и коробку.

Тот наконец осознал, кто стоит рядом.

– Что это?

– Это мой тебе свадебный подарок. Здесь все письма и подарки, Ники, ты можешь меня больше не бояться, я всего лишь балерина.

Матильда метнулась прочь из зала, боясь попросту разрыдаться. Она не видела, как Александра Федоровна, повинуясь насмешливому совету будущей свекрови дотронуться до изображения, протянула руку к экрану. Ники бросился следом за Матильдой:

– Маля, постой! Я не могу тебя потерять!

А в зале, стоило Аликс коснуться экрана, медведь ожил, вернее… выбрался наружу, порвав экран из рисовой бумаги.

Визг Аликс услышали и на улице, несколько прохожих остановились, с недоумением глядя на задернутые шторами окна.

Николай тоже замер. Он явно раздваивался между желанием обнять Матильду и намерением вернуться в зал, где визжала Аликс.

Кшесинская усмехнулась:

– Ты сам не знаешь, чего хочешь, Ники. Иди, тебя ждут.

Она не стала дожидаться, пока Ники скроется за дверью зала, откуда раздавался шум и голос великого князя Владимира Александровича:

– Царь леса Михайло Иванович, господа!

Сняв с себя огромную бутафорскую голову медведя, великий князь раскланялся:

– А также почетный покровитель Общества сибирских охотников…

Последние слова потонули в бурных аплодисментах и восторженных выкриках – подготовленная сцена имела успех.

Лишь трое не восторгались – все еще дрожавшая от страха Аликс, у которой подгибались колени, обиженный Андрей и спешившая прочь из дворца Матильда.

Ники пришлось усадить невесту и даже помахать над ее лицом, чтобы успокоилась.

Когда в зале включили свет, Мария Федоровна фыркнула:

– Вам нужно лечить нервы, Аликс. Они слишком слабы для российской императрицы.

Да еще княгиня Мария Павловна шипела на сына:

– Ты где был? Еще раз увижу с этой балериной или услышу о ней, отправлю на пять лет к тетке Анне в деревню!

Существенная угроза, но Андрею все равно, он пробурчал себе под нос:

– Хоть на каторгу…

– Совсем с ума сошли с отцом со своим балетом, – возмущенно процедила сквозь зубы княгиня.

Подошел к сыну и сам Владимир Александрович, поинтересовался словно невзначай:

– Это ты Матильду привел?

– Я, – мрачно кивнул Андрей.

– Зачем?

– Она что-то Ники отдала.

– Это хорошо… Забудь о ней. Пока забудь, там посмотрим.

Сама Матильда едва успела выйти из дворца, как почувствовала цепкие пальцы на локте и услышала голос Власова:

– Не вздумайте звать на помощь. Туда, – он кивнул на дожидавшийся экипаж.

Но Матильда и не собиралась сопротивляться.

– Жаль, что вы меня не послушали, Матильда Феликсовна. Мы могли бы договориться…

– Можете меня больше не бояться, я отдала ему все письма и подарки.

– Бояться? – В голосе Власова звучала откровенная насмешка. – Я вас никогда не боялся, это вам не следовало ссориться со мной.

Матильда понимала, что нужно стерпеть все его обидные слова, пока потерпеть, потом она найдет, чем ответить.

– Я с вами не ссорилась, а что не отдала письма сразу, так… я хранила их не дома…

Власов не позволил себя обмануть.

– Мне все равно, где и что вы хранили. У них, – он кивнул назад, – свадьба. А потом коронация. Она невеста и без пяти минут императрица, а вы никто. Вас нет, совсем нет, понимаете?

– Остановите, я выйду.

– Да, конечно, только далеко за городом, где-нибудь в лесу.

– Я буду кричать!

– И как можно громче, пожалуйста.

Матильда попыталась договориться со своим мучителем мирно:

– Все, что я хочу – это танцевать. Я никому не опасна.

Голос Власова стал почти вкрадчивым:

– Танцевать? Обязательно. В кабаках, чтобы прокормиться, за кусок хлеба… до самой старости своих родных и своей, до тех пор, пока не подохнешь! Нет больше Кшесинских!

Неожиданно Матильда со всей силы ударила его локтем в нос, потоком хлынула кровь. Полковник, нос которого и вытереть-то крепко нельзя, чтобы не вызвать кровотечения, завопил:

– Стой!

Экипаж остановился. Воспользовавшись моментом, Кшесинская выскочила и бросилась в ближайшую подворотню.

– Я тебе покажу «нет Кшесинских»!

В Петербурге всегда было много проходных дворов, а Власову оказалось не до погони, он сидел, запрокинув голову и прижимая окровавленный платок к разбитому носу.

– Ну, ты у меня еще попляшешь!.. Только не на сцене… – И вдруг неожиданно признался сам себе: – А ведь хороша стерва! Ей-богу, хороша! Жаль губить такую… но придется. Поехали!

Глава X

Осенней порой в Петербурге темнеет рано, потому дворники перед Мариинским театром поспешно подметали свои участки, фонарщики уже начали зажигать первые фонари.

Театр украшен, но не очень, все же траур…

На траур суета, творившаяся в Мариинском, была похожа мало, там переполох, не каждый день дают такой спектакль – в честь предстоящей свадьбы императора Николая II Александровича и принцессы Гессенской Алисы, уже ставшей Александрой Федоровной.

В такие дни пульс у Ивана Карловича учащался вдвое. Он то и дело вытирал лоб белоснежным платком и за что-то ругал то Виктора с его роликами, то нерасторопных служащих, то погоду… То себя самого, обещая «бросить театр к чертовой матери» и прекрасно зная, что подобные клятвы забудет завтра же.

– Если доживу, – уточнил директор.

Ассистент не понял:

– Что, Иван Карлович?

– Пшел вон!

– Куда?

Но внимание директора уже отвлек очередной непорядок, он окликнул помощника:

– Не отставай!

Виктор запутался окончательно:

– Так вон или не отставать?

– Виктор!

Ролики заелозили по театральному паркету.

– Бегу, уже бегу!

А директор заламывал руки в другом конце длинного коридора:

– Боже мой! Ну, почему, почему, почему к премьере никогда ничего не бывает готово, как надо?!

Отчаяния в голосе Ивана Карловича хватило бы на десяток трагических ситуаций.

– Чем это пахнет? Откуда сквозняки? А шум, шум? Прекратите пиликать, это раздражает публику, – приказал несчастный директор скрипачу, репетировавшему в сторонке какой-то трудный пассаж.

– Иван Карлович, а меня пригласили в ложу великого князя В…

Иван Карлович прикрыл рукой рот излишне болтливой красавицы:

– Тсс! Без имен, прошу вас.

Кивнул Виктору:

– Уберите ее от меня.

Ассистент зачем-то поинтересовался:

– Куда?

Иван Карлович, не задумываясь, ткнул пальцем в ближайшую дверь:

– Туда!

Виктор, не мешкая, бросился выполнять приказ. Балерина категорически не желала быть отправленной именно за эту дверь и отчаянно сопротивлялась, но ассистенту удалось справиться. Затолкав строптивую красавицу внутрь, он прислонился к двери спиной, чтобы перевести дух, но… За дверью раздался дикий визг, и она рывком распахнулась, поддав Виктору так, что тот пролетел на своих роликах куда дальше спешившего в кабинет директора. Следом неслась ругань мужчин-актеров, в чью гримерку ассистент втолкнул красавицу, и ее продолжавшийся визг.

Тормозить пришлось, хватаясь за все и всех подряд. Наконец бедолага зацепился за что-то и замер, вытаращив глаза на поправлявшую прическу у зеркала на лестнице Леньяни. Поразила его не итальянка, а подходившая к ней Кшесинская!

– Малечка! – сладкоголосой сиреной пропела Леньяни, похлопывая себя по щекам, чтобы придать им больше румянца.

Матильда подумала, что Пьерина превратилась в вестницу неприятностей, хотя куда уж больше – на афише имени Кшесинской нет, Ники женился…

– Ты такая очаровательная, такая прекрасная! Как вспомню твою вариацию в «Тщетной предосторожности»… Ах, я просто плакала от восторга. Я и плакала! Боже мой…

И ни слова о предстоящем спектакле, где вместо Кшесинской поставлена она, Леньяни.

– У тебя уже получаются фуэте?

– Да, получаются, – мрачно буркнула Матильда.

Леньяни всплеснула руками:

– Нужно сказать Ивану Карловичу.

– Прости, мне пора готовиться…

Бровь Пьерины взлетела вверх:

– Ты разве танцуешь?

– Пусти…

Глядя вслед убегавшей Матильде, Леньяни довольно улыбнулась:

– Я думала, тебя убрали надолго. Боже мой, прыщик?! – Она приблизила лицо к зеркалу, пытаясь разглядеть какую-то красную точку, не увидела и улыбнулась с облегчением: – Слава богу, показалось!

Едва красавица скрылась за поворотом к своей гримерке, Виктор помчался к директору, забыв о том, что двигаться на роликах нужно осторожно.

Без конца слышались его «пардон» и взвизги, с которыми встречные шарахались в стороны, прижимаясь к стенам.

Иван Карлович махнул рукой на несовершенства в подготовке театра к спектаклю и решил заняться собственным видом. Он прикреплял бутоньерку, стараясь, чтобы та не только сидела ровно, но и держалась крепче. В прошлый раз перевернулась, и букетик долго висел вверх ногами, пока бдительный Виктор не поправил.

– Бестолочь, а иногда бывает полезен, – констатировал Иван Карлович и нахмурился: – Где это его носит?

Виктор, легок на помине, ворвался в кабинет, с трудом затормозив о самого директора. Тот к такому способу торможения привык, потому спокойно отодвинул ассистента и снова занялся бутоньеркой.

– Иван Карлович, Кшесинская уже в театре!

– Хорошо… – пропел директор, радуясь не то найденному наконец удачному расположению бутоньерки, не то сообщению, и вдруг сообразил: – Как в театре?! Откуда?!

Ассистент вытаращил глаза, хотя казалось, что больше некуда:

– Да пришла. Я сам видел!

– Виктор! Задержать! Любым способом, хоть костьми ложитесь под ее ноги!

Ассистент метнулся прочь, видно в поисках места, где можно было бы лечь костьми на пути у Матильды, а Иван Карлович принялся судорожно искать что-то на столе, перерывая бумаги и сбрасывая их на пол. Когда вместе с листками полетели очки, он некоторое время пытался найти их среди вороха бумаг. Отыскал, дрожащими руками нацепил на нос и метнулся к стоявшему на отдельном столе телефонному аппарату. Поставили совсем недавно, Иван Карлович страшно этим гордился, хотя звонить никуда не приходилось, у остальных такой роскоши просто не имелось, а тех, у кого телефонная связь уже была, директор встречал внизу и с поклонами лично.

Вот теперь пригодилось.

– Как же это… – Трясущаяся рука не слушалась, трубка никак не желала сниматься с рычага. Зачем для этого были нужны очки на носу, Иван Карлович объяснить не смог бы, но когда снял трубку, пришлось поспешно снять и их – мешали с непривычки.

– Барышня… мне полковника Власова… Как какого?

Объяснить удалось не сразу, когда соединили и Власов взял трубку, Иван Карлович взмок окончательно.

– Лев Владимирович…

Власов перебил:

– Я Владимир Львович. Это вы, Иван Карлович?

– Я, я! Боже мой…

– Что случилось?! Что-то в театре? – Полковник начал терять терпение из-за бестолковости директора. Скоро начало спектакля, на котором будет присутствовать императорская семья, а эта бестолочь мямлит!

– Да! К нам пришла гордость нашего балета!

Власов мысленно ругнулся, потирая еще болевшую переносицу. Неугомонная!

– И чего вы от меня хотите?

– Вы не могли бы посадить меня в Петропавловку?

– Куда?!

С такими просьбами к полковнику не обращались даже сумасшедшие.

– До завтра. Я пребывание оплачу, – лепетал совсем потерявший самообладание Иван Карлович. – Я вас умоляю… Матильда Феликсовна! Как я счастлив вас видеть…

Директор от волнения не сообразил положить трубку на рычаг, и полковник слышал все, что произносилось в кабинете.

– Почему я не танцую сегодня?

– Голубушка моя, сегодня танцует Леньяни. Понимаете, роль одна, а желающих танцевать много. Вы в следующий раз, клянусь, в следующий!

Власов не стал дольше слушать, понятно, что директора пора выручать, иначе эта фурия (Власов еще раз осторожно потрогал нос) и его покалечит, но своего добьется.

Калечить Ивана Карловича Матильда не собиралась, но продолжала наступать на бледневшего и красневшего от такой атаки директора:

– Роль была отдана мне! Я же репетировала и фуэте кручу не хуже Леньяни.

– Не видел.

Иван Карлович тут же пожалел о своем сомнении, Матильда немедленно, даже без пуантов, встала в позицию, намереваясь прокрутить фуэте прямо в уличных туфлях. Директор замахал руками:

– Не стоит, я верю вам, Матильда Феликсовна, еще как верю! Но, голубушка… Вы же понимаете… душечка… всякий требует от меня удовлетворения. Будь моя воля – все танцевали бы только главные роли два раза в день. Однако как же быть? Удовлетворить всех невозможно. Удовлетворение одного влечет за собой обиду другого…

Он просто тянул время и заодно пытался подтолкнуть Матильду ближе к двери, чтобы там позвать Виктора и попросить препроводить Кшесинскую в директорскую ложу – для удобства просмотра спектакля.

Матильда не задумывалась над маневрами директора, она просто упрямо возразила:

– Я буду танцевать!

И впервые за все время Иван Карлович проявил невиданную для него жесткость, он выпрямился и заявил:

– Нет! – Тут же, словно испугавшись собственной решительности, уже мягче добавил: – Главная партия одна, на сегодня утверждена госпожа Леньяни. Именно ее знаменитые фуэте желают видеть гости. Завтра танцуйте вы, я не против.

И Матильда сорвалась, она схватила Ивана Карловича за отвороты парадного сюртука и принялась трясти как грушу:

– Кто вам приказал?! Кто?!

Лицо несчастного директора побагровело. Кшесинская неожиданно отпустила его и, жестко бросив: «Я буду сегодня танцевать, чего бы мне это ни стоило!», хлопнула дверью.

В кабинете опрокинулась ваза с цветами, и со стола упал едва державшийся на самом краю чернильный прибор. Но Иван Карлович не обратил внимания ни на воду, ни на чернила, заливающие ковер, он повернулся к зеркалу, поправляя сбитую атакой Кшесинской бутоньерку. Это никак не удавалось сделать. Провозился довольно долго…

В кабинет ворвался Виктор, затормозил, привычно хватаясь за стулья, увидел погром и в ужасе раскрыл глаза:

– Иван Карлович, что случилось?!

А тот неожиданно закашлялся, отмахиваясь от ассистента, не в силах произнести ни звука. Виктор попытался побрызгать на директора водой прямо из лужи на полу и был готов позвать на помощь, но заметил, что кашель Ивана Карловича перешел в смех.

– Вам плохо?

Директор помотал головой:

– Нет, мне хорошо.

– Там… там этот полковник прибыл, Иван Карлович. Только что.

– Угу. Меня сейчас посадят в Петропавловку. Нет, сначала расстреляют, а потом посадят.

– За что?!

Иван Карлович объяснять ситуацию ассистенту не стал, только махнул рукой:

– А! Пусть будет как будет. Давай одеваться! Черт, бутоньерку испортила.

– Кто?

– Надежда нашего балета. Давай новую, в тюрьме буду цветы нюхать.

Виктор категорически не понимал директора, но осознал, что лучше ничего не спрашивать.

Надежду русского балета уже вовсю искали по коридорам и гримерным театра. Власов даже в кабинет директора не пошел, понимая, что от того пользы мало, распорядился сам.

Матильда знала закулисье театра куда лучше людей в форме, заглядывающих во все углы, а потому сумела проскользнуть к гримерной Леньяни. В свою идти не рискнула, вовремя заметив дежурившего там агента. Вот это да! От нее избавляются даже так – с помощью полусотни жандармов.

Зато повезло – прячась за занавесом, прикрывающим ободранный угол, увидела, как к Пьерине, которая весело напевала, нанося финальный грим перед выходом на сцену, проскользнул великий князь Владимир Александрович.

Спектакль уже шел, князю, видно, удалось ускользнуть от бдительной супруги из ложи на минутку, и он решил этой минуткой воспользоваться.

Пьерина визиту князя не очень обрадовалась:

– Ты с ума сошел! Мне же на сцену!

– Я на минутку, голубушка, только на мгновение, но какое прекрасное… Иди сюда, я тебе что-то принес, потом отдать будет невозможно…

Судя по затихшему голосу, князю удалось увлечь Леньяни во вторую комнату. Матильда оглянулась и, убедившись, что никто не видит, скользнула в гримерную следом.

Костюм для главной партии пока на вешалке, но из второй комнаты вот-вот выйдут князь и Пьерина. Оглядевшись, Матильда схватила палку, которой раздвигали шторы, и сунула ее в ручку двери во вторую комнату, запирая ту снаружи.

Так быстро она никогда не переодевалась. На счастье, они с Пьериной одной комплекции, потому закалывать не требовалось. Немного свободно, но это не страшно, зато крючки не полетят во время танца. Хватит, однажды она уже оказалась на сцене с оборванной бретелькой.

А по коридору, ведущему к кулисам сцены, нервно мотался Иван Карлович. Кшесинскую не нашли, но это ничего не значило. Скоро выход Леньяни в главной партии – номер, которого все ждут, эти фуэте и вообще… Скорей бы уж!

Директор не понимал сам себя, с одной стороны, ему очень хотелось, чтобы все действительно поскорей закончилось, Пьерина прокрутила свои фуэте, с другой – росло сожаление, что Кшесинской так и не удалось настоять на своем. Власов с агентами появился практически мгновенно, словно был не у себя в кабинете, а у входа в театр. Честно говоря, Иван Карлович даже жалел, что позвонил полковнику. Мог бы сделать вид, что не подозревает о приходе Кшесинской в театр.

Но, подумав об этом, он осадил сам себя: и что могло бы случиться – скандал? Это ни к чему. Да и как Матильда смогла бы выйти на сцену вместо Леньяни?

– Завтра же поставлю ее в роли невесты! – решил директор. Вспомнил, что следующий спектакль только через неделю, и поправил сам себя: – На следующей неделе. – Вспомнил Власова и добавил: – Если позволят…

Мотавшийся рядом Виктор присмотрелся к директору:

– Иван Карлович?

Что-то с ним не так…

Директор отмахнулся:

– За сценой смотри! – Мимо пропорхнула стайка лебедей. Иван Карлович привычно умилился: – Красавицы вы мои! Прелестницы!

Но прежнего восторга в голосе не слышалось, напротив, было слишком много беспокойства.

– Где Леньяни?! Скоро ее выход. Скажи, чтобы напомнили!

Виктор исчез, выполняя приказ директора, а на его месте возник тот, кого Иван Карлович хотел бы видеть меньше всего, – Власов собственной персоной.

Объясняться с полковником по поводу содержания в Петропавловке директору вовсе не хотелось. Потому на вопрос о том, как идут дела, поспешил заверить:

– Превосходно!

Мимо «пролетела» еще одна стайка лебедей, пришлось прижаться к стене, пропуская. Иван Карлович воспользовался этим, чтобы удалить полковника:

– Ах, вас могут толкнуть. Почему вы не в ложе? Из моей видно не хуже, чем из императорской. Пойдемте, я провожу. Через минуту выход госпожи Леньяни. Такая прелесть, знаете ли…

Но Власов уходить не собирался. Если Кшесинскую не нашли в театре, это не значит, что ее нет. И этот директор что-то елозит… Нет, успокоиться можно будет, только когда спектакль закончится. Власов дал слово императрице Марии Федоровне, что они Кшесинскую ни на сцене, нигде в другом месте больше не увидят. Пусть танцует, но исключительно в те дни, когда никого из императорской семьи в театре нет.

Мария Федоровна вовсе не собиралась мешать карьере Матильды, но не желала, чтобы балерина мешала семейной жизни Ники. Кшесинская получила свое, с нее хватит. Жесткость благородству не помеха.

А Власову оставалось выполнить приказ императрицы.

Он и выполнял…

За дверью в коридоре послышался голос Виктора:

– Госпожа Леньяни, поторопитесь, ваш выход!

Пьерина откликнулась из второй комнаты:

– Иду, иду-у…

Матильда торопливо прикрепляла к волосам головной убор.

Дверь дернулась, державшая ее палка тоже, но пока выдержала.

– Что это, князь, помогите открыть.

Покосившись на дверь, которую вот-вот просто выломают, Матильда поправила последнюю шпильку и выскочила в коридор, с размаху наткнувшись на ассистента.

Тот ахнул:

– Матильда Фе…

– Держите, – указала ему на дверь Кшесинская.

– Но как же?..

– Продержитесь полминуты.

– Меня уволят!

Но Матильда уже не слышала, спеша к выходу на сцену.

По пути ей пришлось юркнуть за спины выпорхнувших со сцены танцовщиц кордебалета, чтобы не попасть на глаза очередному агенту Власова, а потом и вовсе остановиться, соображая, что делать, потому что он сам стоял у кулисы рядом с Иваном Карловичем.

Оставался один вариант – попытаться обежать вокруг, чтобы выйти с другой стороны, но, прислушавшись, Матильда поняла, что не успеет, к тому же в конце коридора послышался шум – Леньяни явно вырвалась из гримерки. Оставалось одно – проскользнуть на сцену прямо перед носом у Власова.

Ее саму уже увидел и замер в ужасе Иван Карлович. Но деваться некуда, Матильда побежала к сцене.

– Госпожа Леньяни, быстрей, ваш выход, – директор сделал вид, что не узнал.

До заветной цели оставался всего один шаг, когда стан Кшесинской вдруг обхватили сильные руки Власова:

– Госпожа Кшесинская, я вас ждал… Не вздумайте разбить мне нос еще раз.

Директор стоял навытяжку, понимая, что все пропало. А мимо них пробежала Леньяни, на миг остановившись и сунув кукиш прямо под нос Матильде:

– Вот тебе!

Власов невольно расхохотался:

– Ну и цветник у вас, Иван Карлович. Держите эту розу, я хочу посмотреть, как будет танцевать Леньяни.

Теперь стан Матильды обхватили руки директора. Она стояла, кусая от досады губы. Столько усилий, чтобы все сорвалось в последнюю минуту!

А на сцене Леньяни раскланивалась перед исполнением своей вариации, публика, зная, что сейчас последуют знаменитые фуэте, устроила итальянке овацию. Пьерина любила и умела принимать восторг зрителей, она все кланялась в разные стороны, особенно низко и старательно в сторону царской ложи.

Пользуясь шумом и овациями, Иван Карлович вдруг прошипел:

– Сопротивляйся.

– Что? – не сразу поняла его Кшесинская.

– Чего стоишь, дура?

В следующее мгновение от сильного толчка Матильды он просто полетел на Власова, опрокинув того на пол. Из-за бурных аплодисментов публика происшествия за кулисами не услышала.

Матильда попросту перепрыгнула через Власова, которому никак не удавалось быстро подняться из-за цеплявшегося за него Ивана Карловича, и выпорхнула на сцену.

Позади полковник наконец избавился от директора, шипя:

– Раззява!

Но было уже поздно – вторая балерина встала рядом с Пьериной Леньяни!

Эту вторую император и дамы, сидевшие рядом с ним в ложе, могли узнать и без бинокля, но Николай прижал бинокль к глазам – Матильда Кшесинская тоже встала в позицию для фуэте!

Дирижер тоже обомлел, но привычно взмахнул палочкой в знак начала первого такта. Публика уже привыкла к фуэте, знала, что это такое и сколько оборотов должно быть, а потому принялась считать вслух. Две балерины даже лучше, чем одна.

Матильда сделала два глубоких вдоха, чтобы взять себя в руки и настроиться на выполнение так долго репетируемых вращений.

Нужно выбрать точку, с которой нельзя спускать взгляд – в этом секрет равновесия балерины при вращениях. Ну, кто же еще мог быть избран, как не Ники! Николай увидел, как Матильда уставилась прямо ему в глаза, вернее, на его бинокль.

Две балерины начали вращение синхронно, это было так красиво, что публика ахнула, раздались аплодисменты.

Только не сбиться, плевать на все аплодисменты, теперь главное – удержать Ники с биноклем в качестве опорной точки.

Мария Федоровна тоже поняла, кто на сцене, не веря своим глазам, она поднесла бинокль к лицу. Да, Кшесинская выступала-таки в праздничном балете, несмотря на все обещания Власова не подпускать ее ни к Ники, ни к театру! Эта нахалка не просто танцевала, она не спускала глаз с императора, поворачиваясь и снова глядя в царскую ложу.

Аликс поняла, что что-то не так, но у нее бинокля не было.

Видя, как жадно смотрит на сцену Николай, она начала понимать, кто именно крутит те самые фуэте.

– Ники, позволь мне… – Он даже не услышал, пришлось попросить громче: – Дай, пожалуйста, бинокль.

Николай вынужден был отдать, но при этом еще и повернуться к супруге.

Это был уже двадцать восьмой оборот, но, повернув голову, Матильда не увидела ни бинокля, ни головы самого Николая в нужной точке! Глаза метнулись в поиске, и… голова закружилась, и Матильда попросту рухнула на сцену!

Публика ахнула, а Пьерина с честью закончила коронный номер, принявшись раскланиваться под бурные аплодисменты публики.

– Занавес! – завопил Иван Карлович.

Рабочие сцены, словно того и ждали, – тяжелые полотнища поползли с двух сторон к центру, грозя уронить теперь уже Леньяни. Та снова с честью вышла из положения – скользнула вперед и осталась перед закрывающимся занавесом.

– Куда?!

Но голоса разъяренного Власова не слышал уже никто, только Иван Карлович продолжил валять дурака, разводя руками:

– Я хотел как лучше, там балерина валяется…

Полковник поспешил в царскую ложу, ему предстояло неприятнейшее объяснение с императрицей, вернее, уже императрицами… Послезавтра таковой станет и Александра Федоровна.

А Иван Карлович бросился к сидевшей на полу Кшесинской:

– Не разбились, Матильда Феликсовна?

– Нет, спасибо.

К ним подоспел и Виктор. Глядя вслед Власову, Иван Карлович вдруг рассмеялся:

– Теперь он точно посадит меня в Петропавловку.

Ассистент напомнил:

– Вы сказали, что сначала расстреляет.

– Теперь все равно! – махнул рукой почему-то счастливый директор. – Зато не буду волноваться.

Когда Матильда упала, Ники не сдержался и ахнул:

– Маля!

Мария Федоровна процедила сквозь зубы:

– Ники!

Но его уже не остановить – бросился прочь из ложи.

Через пару мгновений за ним последовала и Аликс.

Подоспевший для получения выволочки (обещал ведь Марии Федоровне, что они Кшесинскую больше не увидят!) Власов наткнулся на императора. Сообразив, куда движется государь, зачастил буквально перед ним:

– Ваше Величество, вам не стоит…

Николай просто отодвинул полковника в сторону, словно неодушевленный предмет, и пошел дальше.

Это увидела выскочившая следом за мужем Аликс, чтобы не встретиться с Власовым, ей пришлось скрыться за какой-то пахнущей старой пылью занавесью. Видеть не хотелось не только полковника, Аликс боялась не выдержать и разрыдаться у всех на виду, а потому двинулась вперед по коридору, забитому всякой всячиной. То, что впереди сцена, догадалась не сразу.

Николай шел на сцену уверенно – бывал там не раз.

Увидев императора, направлявшегося прямо к Матильде, Иван Карлович замахал на балерин и рабочих руками:

– Вон пошли! Все вон! Быстро!

Те не заставили себя уговаривать, любопытно стреляя глазами, словно растворились в кулисах. К счастью, исполнителей на сцене оставалось немного.

Николай шагнул к Матильде:

– Маля! – Стиснул ее руки, горячо зашептал: – Послушай, еще не знаю, как мы будем жить! Но я не могу тебя потерять. Скорее от короны откажусь. Ты не ушиблась?

Матильда вдруг попросила:

– Смотри на меня.

Она отбежала на середину сцены и принялась крутить фуэте – пять, десять, двадцать, тридцать, тридцать два…

Смотрела только на выбранную точку на заднике сцены, не спуская с нее взгляда. Остановилась сама, не сбившись, не упав.

В этот момент с другой стороны большой сцены от кулисы раздались редкие хлопки:

– Браво! Тридцать два! И не упали! Браво!

Аплодировала выбравшаяся переходами за кулисы Аликс, от с трудом сдерживаемого волнения бледная как смерть.

Николай сжал руку Матильды:

– Жди меня завтра вечером! Будь готова уехать. В нашем театре жди, помнишь, как добраться? Паромщик всегда на месте.

Глядя, как он бросился следом за уходившей Александрой Федоровной, Матильда растерянно прошептала:

– Хорошо…

Александра Федоровна выбралась из-за кулис быстро, просто прошла коридором, не обращая внимания на догонявшего будущего супруга. Или уже нет? Что он там сказал своей танцорке? Договаривался о встрече? Пора положить этому конец! Если с Кшесинской не способен справиться Власов, она сделает это сама.

Ники должен выбрать – или она, или эта фиглярка!

Аликс шла быстро, несмотря на сильную боль в пояснице, даже не замечая ее. Так быстро, что Николай догнал невесту только в большом зале, где ее окружили многочисленные гости:

– Ваше Высочество, примите поздравления с предстоящим событием…

Многие умело скрывали насмешливый блеск, происшествие со сбежавшим из ложи императором не могло остаться незамеченным.

К Матильде в гримерную заглянула Леньяни:

– Ну ты и стерва, Малечка! Но я все равно не в обиде. Почему ты упала? Сказала же, что получается.

– Потеряла взглядом точку опоры. Я не стерва, просто хотела танцевать. Очень нужно.

Пьерина неожиданно всхлипнула:

– Сказала бы, я бы что-то придумала. Пожаловалась на головную боль или простуду… А ты правда разгадала секрет?

Матильда невесело рассмеялась:

– Да, только что толку?

Зашел и Иван Карлович, ни обвинять, ни ругать не стал, напротив, вздохнул:

– Выгонят – уеду в Одессу. Поедешь со мной?

Матильда покачала головой:

– Я ничего пока не знаю, Иван Карлович.

Она действительно не знала. Ники сказал, что готов бросить все, отказаться от короны. Велел быть готовой уехать вечером и ждать его во дворце-театре.

Матильда старательно гнала от себя мысли о том, как это вообще может произойти. Сказано ждать – она будет ждать. Сколько потребуется, хоть вечность. Если между ней и Аликс Ники выбрал ее, то она готова между ним и сценой выбрать его.

Подумала, что отца это просто убьет. Надо бы попрощаться, но Матильда понимала, что прощание вызовет необходимость хоть что-то объяснять и все может сорваться. Хорошо, что Юлия приболела и вынуждена оставаться у родителей, чтобы не заразить своим чихом младшую сестру.

Матильда решила написать родным. Ее трясло от понимания, что в ближайшие сутки бесповоротно решится судьба.

Заснуть не могла, но мысли были обрывочные, бестолковые. Вспоминала почему-то литературных героинь, которым пришлось выбирать и которые бросили все ради счастья с любимым человеком. Поняла, что тоже способна пожертвовать всем, лишь бы быть с Ники. Как хорошо, что он решился на это…

Николай тоже не мог успокоиться.

Их с Аликс поздравляли, впрочем, не забывая и соболезновать по поводу недавней кончины императора Александра III. Странная свадьба получалась – праздник в обрамлении траура.

Николай выглядел рассеянным, это приписали именно сочетанию траура и торжеств. Кто-то даже открыто посочувствовал, мол, не удастся красиво провести медовый месяц. Он недоуменно уставился на говорившую даму, пытаясь одновременно сообразить, кто она такая, и понять, о каком медовом месяце говорит.

К счастью, вечер длился недолго.

Аликс не сказала по поводу происшествия в театре ни слова, будто ничего не было. «Лучше бы устроила истерику», – подумал Николай.

Мария Федоровна тоже молчала.

С матерью разговор состоялся позже.

Он стоял перед образами, умоляя Господа надоумить в правильном решении. Раньше казалось, что понял правильно, что сумет проститься с Малей и стать примерным семьянином с Аликс. Он любил невесту и вовсе не собирался предавать ее, но, увидев падающую Матильду, осознал, что и без Кшесинской не сможет.

Императрица коротко постучала и почти сразу вошла:

– Я решила, что ты еще не спишь. Не ошиблась. Что с тобой?

Николай повернулся к матери, глядя странно горящими глазами.

– Я хочу все остановить.

Бровь императрицы приподнялась.

– Остановить? Что остановить, Ники? Свадьбу, когда твоя невеста уже здесь, она приняла православие и всем объявлено о послезавтрашнем венчании? Так не поступают монархи.

– Я готов отказаться от короны, я ведь еще не коронован.

– Отменить то и другое мы можем, только если ты внезапно умрешь. – Мария Федоровна поспешно перекрестилась на образа. – В противном случае на тебя обрушится гнев всей Европы, и даже я не смогу тебя защитить.

– Мне кажется, я не буду счастлив… И боюсь сделать несчастной Аликс.

– Я не заставляла тебя выбирать Аликс, но ты выбрал… А о счастье… Позволь тебе напомнить, что я была помолвлена с братом твоего отца. Я очень любила Никса, а Саша любил княжну Мещерскую и был готов отказаться ради нее вообще от всего. Как сейчас ты ради своей балерины.

Николай вздрогнул от прозорливости матери, а та продолжила:

– Но Никс умер, не дожив до нашей с ним свадьбы, и нас с Сашей заставили пожениться. Думаешь, мне было легко знать, что он вспоминает о Мещерской? И что – разве мы не были счастливы? Разве ты не видел нашего с отцом душевного единения? Разве я не вспоминаю его каждый день, каждую минуту?..

Глаза матери наполнились слезами, голос дрожал.

Николай уткнулся лбом в ее плечо.

– Прости, мама́.

– Я желаю счастья и тебе, Ники. Вы с Аликс сможете быть счастливы, если ты справишься с собой и выбросишь из головы свое балетное увлечение. А Аликс простит его, она умна и тебя действительно любит. Молись и поступай, как должен, а не как подсказывает сиюминутное желание.

Ники попытался, до самого утра он убеждал себя, что действительно будет счастлив с Аликс, что лучшей жены не найти. Оставалось понять, как быть с Малей, ведь, повинуясь порыву, попросил ее ждать в мини-дворце.

На его счастье, с утра у Аликс шла примерка свадебного платья. Его нельзя делать слишком богатым и ярким, все же траур еще не закончен, только на время отложен.

Видеть невесту в подвенечном платье дурная примета, воспользовавшись этим, Николай уехал из дворца. Но развеяться не получилось. Зашел в церковь Спаса на Крови, там переполошились, но Николай сделал знак, чтобы не мешали молиться. Долго стоял на коленях перед образами, но разговаривал не с покойным императором Александром II, смертельно раненным именно на этом месте, а молил Господа вразумить.

Дедушка Ники Александр II предпочел любовь долгу, нет, он не отказался от трона, а попросту завел вторую семью при живой жене. Ники помнил, сколько слез пролила Мария Федоровна, не желавшая, чтобы законные внуки императора дружили с незаконными его младшими детьми. Николай уже все понимал, и ему с трудом удавалось прятать легкое презрение к дедушке, императору, который не смог справиться со своей страстью.

Господь наказал, Александр II был смертельно ранен, буквально разорван у решетки Михайловского сада. А ведь до того пережил несколько покушений, отделываясь легким испугом. И впрямь Господь наказал.

Но не страх перед наказанием Божьим, а вчерашние слова матери заставили Николая принять наконец решение.

Она права, и прав Победоносцев – император не имеет права на любовь, если та мешает править. Он любит Аликс, и Аликс будет прекрасной женой и императрицей. Маля должна его понять.

Но сердце все равно дрогнуло, он должен проститься с Матильдой. Не на бегу, не письмом, а воочию. Матильда поймет, что иначе нельзя, иначе беда для всех.

Из церкви вышел со странным, но твердым решением – вечером съездить, чтобы проститься с Матильдой, обещать ей поддержку и тоже вернуть письма.

Оставалось придумать, как это сделать. Ищейки Власова повсюду, они не позволят незаметно выскользнуть из дома. Помощь пришла, откуда не ждал – по Невскому ехал великий князь Андрей.

– Андрей, мне нужна твоя помощь…

– Опять? – поморщился кузен.

– Больше не к кому обратиться. Но это в последний раз.

– Матильда?

– Да.

Андрей сокрушенно вздохнул:

– Давай твою записку, я отвезу…

– Дело более серьезное.

Власов обещал Марии Федоровне, что теперь надзор за Кшесинской будет неусыпным круглые сутки, а если она попытается приблизиться к императору, то попадет прямиком в Петропавловку как государственная преступница.

Следившие весь день за домом на Английском проспекте агенты доложили, что балерина выехала куда-то с небольшим саквояжем в руках.

– Та-ак…

Но еще удивительней было второе сообщение: нашелся пропавший Воронцов! И где?! Возле дома Кшесинской. Мало того, похоже, он отправился за Матильдой следом.

– Не спускать глаз с обоих! Если двинутся в сторону дворца – немедленно арестовать!

Теперь полковник не сомневался, что эти двое как-то связаны, вероятно, Матильда была просто приманкой.

Власов даже вспотел от предчувствия чего-то невероятного. Если бы удалось схватить обоих и доказать их вину… о… это сразу оправдало бы все его промахи, искупило все ошибки!

Но думать о наградах полковник не стал, распорядился заместителю добавить еще опытных агентов для слежки:

– Их нельзя спугнуть. Как только объединятся – брать. Причем Воронцова можете не жалеть, его захватить будет трудно. А вот Кшесинская мне нужна живой. И все сделать тихо, чтобы никто не бросился искать эту фурию раньше, чем она расскажет мне все, что я хочу услышать.

Немного погодя донесли, что Кшесинская направляется от дворца прочь, потом стало понятно, что едет в тот самый выстроенный Николаем маленький Мариинский.

– А Воронцов?

– Туда же, хотя он осторожен, старается никому не попадаться на глаза.

Осторожен… Конечно, если бы не так, давно был бы арестован снова.

Матильда не заметила Воронцова, как и следовавших за ними агентов, ей не до того.

Но и Воронцов, увидев наконец свою богиню, тоже потерял бдительность.

Так они и проследовали до самого парома – Матильда, за ней Воронцов, а потом прятавшиеся агенты.

Матильда заплатила паромщику, чтобы перевез на ту сторону, к крошечной пристани у дворца, боясь, что Николай уже там и она не успеет привести в порядок снова расползшиеся как тараканы мысли, и втайне надеясь, что он опередил…

Николая не было. Матильда обошла миниатюрный театр, стараясь запомнить каждую мелочь, снова и снова мысленно и даже шепотом повторяя слова, которые скажет любимому человеку:

– Ники, я люблю тебя и никогда не смогу полюбить никого другого так же сильно. Но я понимаю, что ты император, у тебя невеста, ты должен жениться и править. Ты не имеешь права предать Аликс и, главное, Россию. Тебе Господь дал судьбу государя-императора, так будь им.

Собиралась обещать уехать подальше от России, чтобы даже своим присутствием не напоминать о себе. Хотела просить, заклинать его, чтобы исполнил Его волю и чтобы был счастлив с Аликс.

Она твердо решила, что никакого прощания до утра не будет, у Ники завтра венчание, он должен вернуться домой как можно скорее.

Как и вчера, Матильда была готова бросить к ногам любимого свою собственную жизнь, свое счастье, она желала сделать это и сейчас, но только понимала эту жертву иначе. Она не имела права мешать Ники быть государем, это его судьба, а не жизнь отрекшегося монарха где-то вне России, который к тому же непременно станет всеобщим изгоем.

Кшесинская не хуже Марии Федоровны понимала, какую бурю возмущения вызовет в Европе отказ жениться и отречение Николая, что это повлечет серьезные последствия для всей России. Нет, они не имели права бросать на одну чашу весов свое личное счастье, а на другую счастье России.

И это не были пафосные мысли, Матильда действительно чувствовала, что нельзя ожидать от Ники такой огромной жертвы, что эта жертва не сделает счастливыми никого, даже их самих. Рано или поздно он вспомнит, что не выполнил предназначение, и раскается. И возненавидит ее как причину своего несчастья.

Матильда уселась прямо на пол на миниатюрной сцене, стараясь не разрыдаться…

Когда Воронцов выбежал на берег, паром уже отошел. Он бросился в воду, но догнать было невозможно, пришлось ждать возвращения.

Паромщик не торопился, вернулся нескоро. Воронцов выскочил к нему из кустов, как черт из игрушечной табакерки:

– Давай быстрее обратно!

– Это зачем, барин? – настороженно поинтересовался паромщик, невысокий щуплый мужичок, едва по плечо рослому Воронцову.

– Мне надо туда же, барышня уже там, а я, видишь, опоздал, – соврал бывший поручик.

– А-а… Торопись, барин, она больно волновалась. Никак, от родителей сбежали? – хохотнул мужик, но Воронцов пресек ненужные разговоры:

– Поговори мне!

Окинув взглядом мощную фигуру пассажира, паромщик предпочел прикусить язык и лучше работать руками. Воронцов бросился помогать, но немного погодя закрутил носом:

– Чем это у тебя так воняет?

Мужик поскреб пятерней затылок и признался:

– Вона, керосин разлил давеча.

– Сдурел, что ли? Сгоришь же!

– Не, барин, обойдется.

Паромщик подумал, что и впрямь надо бы осторожней, потому как керосин был не только на палубе, но и стоял в углу в ведре у будки-навеса. Этот бугай прав – ежели полыхнет, то как сухая трава. Но русский авось взял свое, махнув рукой, паромщик подналег на трос, подтягивая свое суденышко к противоположному берегу:

– Завтра же вымою все.

– Подождешь и отвезешь обратно. Тройная цена будет.

– Ладно, барин…

Теперь на берегу остались только наблюдавшие агенты. Приказано взять обоих, а еще лучше Воронцова пристрелить при сопротивлении, но женщину, которая с ним, доставить к Власову.

Однако Кшесинская и Воронцов были на острове, а агенты пока на берегу. Они вызвали подкрепление и просто ждали.

Услышав шум за дверью, Матильда несколько раз глубоко вздохнула, как перед выходом на сцену, и поспешила навстречу:

– Ники!

– Тсс! – зажал ей рот Воронцов. – Вспомнили меня, Матильда Феликсовна? Или совсем позабыли? Вы мне поцелуй должны.

Поцелуй он сорвал – жесткий, властный, давно им ожидаемый.

Матильда сжала губы, пытаясь освободиться от его рук, но куда маленькой балерине против такого богатыря?

Воронцов рассмеялся:

– Теперь вы моя, Матильда Феликсовна, навсегда моя. Уедем с вами далеко-далеко, в лесной избушке нас не найдут…

Почему-то мелькнула мысль, что один предлагал дворец, пусть и миниатюрный, второй – лесную избушку. А Андрей жизнь вдвоем за границей… И никто не предлагал выйти замуж. Как баядерке.

Может, так и надо? Она балерина, которая должна развлекать на сцене и за сценой.

Стало невыносимо горько, Матильда прекратила сопротивляться, это позволило Воронцову быстро замотать ее в сорванную со стены драпировку, накинув верх, словно фату, и потащить прочь из дворца к парому.

И тут она не сопротивлялась, ведь тайну дворца Воронцову мог открыть только Ники. Это понимание было самым горьким. После него не стоило вообще ничего делать. Разве что утопиться посреди озера, когда отплывут.

– Развяжите меня, я не сбегу…

– Сейчас, сейчас, – пообещал ее похититель.

– Ой, ё… – перекрестился паромщик, увидев Воронцова с завернутой в ткань Матильдой, перекинутой через плечо. Он понял, что невольно оказался участником какого-то похищения, за которое обязательно завтра же спросят. С него спросят. Надо поскорей оттолкнуть паром от берега, Господь с ним, с заработком…

Отступая назад, он задел то самое проклятое ведро с керосином, и теперь горючая жидкость разлилась потоком. Малейшей искры достаточно, чтобы весь паром превратился в костер.

– Ой, ё… – еще раз выругался паромщик не только из-за керосина на палубе, но и из-за Воронцова, успевшего прыгнуть на палубу.

– Вот сюда… Матильда Феликсовна, здесь, конечно, керосином воняет, этот дурень разлил, но потерпите. Скоро мы переправимся…

– Отпустите меня, пожалуйста.

По дикому поведению и взгляду Воронцова Матильда поняла, что Ники к похищению не причастен. Но где же он?!

– Нет, Малечка, теперь вы моя. Мы больше не расстанемся. – И паромщику: – Чего встал, болван! Двигайся!

Чтобы ускорить движение парома, Воронцов и сам схватился за трос. От рывка стоявший и без того на самом краю стола в будке фонарь упал в керосиновую лужу, но Воронцов не обратил на это внимания, он тянул трос сильными руками, спеша на противоположный берег.

Матильда, пока не смотрят, постаралась освободиться от ткани. Выпутаться удалось, и вовремя, потому что керосин загорелся! Увидев пламя, захватывавшее небольшую палубу, Матильда закричала от ужаса:

– Помогите! На помощь! Спасите!

Увидели огонь и Воронцов с паромщиком. Воронцову ничего не стоило прыгнуть за борт и выжить, но он решил пробиться через пламя к Матильде, и… вспыхнул, словно факел, сам.

Паромщик, который оказался к Матильде ближе, сначала замер от ужаса, а потом с силой толкнул ее в воду:

– Прыгай, дура!

Следом полетел спасательный круг.

Но, потянувшись за ним, паромщик споткнулся и тотчас превратился во второй факел!

Николай с Андреем спешили. Ники удалось выбраться из дворца переодетым в гражданскую одежду. Чтобы оторваться от преследования ищеек Власова, а Николай прекрасно понимал, что оно будет, пришлось ехать в экипаже Андрея, потом пересесть в пролетку, а потом и вовсе в невиданное средство передвижения – авто.

Андрей справился – в нужном месте их ждали две пролетки, каждая из которых поехала в свою сторону. Причем стояли они бок о бок, а кузены, сев в одну, быстро протиснулись во вторую. Оба экипажа закрытые, кто сидит внутри – не видно.

Дождавшись, когда их преследователи поедут за первым, Андрей приказал двигаться и второму. Немного погодя стало понятно, что ищейки взяли ложный след.

– Ну, ты и конспиратор! – восхитился Николай догадливости и предусмотрительности юного князя.

Тот недовольно молчал.

Авто он вел не очень уверенно, но Николай не умел и так, потому поинтересовался:

– Ты когда машину водить научился?

Андрей процедил сквозь зубы:

– Я не научился. Второй раз в жизни за рулем. Это машина твоего брата – Миши.

Больше ни о чем поговорить не успели, они уже ехали по аллее Нижнего парка, как вдруг услышали женский крик:

– На помощь!

Голос доносился со стороны воды, спутать этот голос ни с каким другим оба не смогли бы – кричала Матильда!

– Туда! – показал в сторону воды Ники, но Андрею не надо было указывать. Он свернул с дорожки и помчался прямо по косогору спуска, то и дело попадая колесами в ямки и рискуя перевернуться.

Они не успели даже спуститься, как увидели полыхающий ярким костром паром. Несомненно, голос Матильды доносился оттуда! Оттуда же несся и безумный рык Воронцова:

– А-а-а!

Машину остановили передними колесами в воде, выскочили оба с криком:

– Маля!!!

Но из-за треска пламени не услышали и собственных голосов, зато увидели… два горящих силуэта – один Воронцова, пытающегося сбить пламя, но, видно, зацепившегося ногой за что-то, и на другой стороне парома силуэт поменьше, мечущийся одним сплошным факелом. Матильда?!

Оба бросились в воду, но до парома далеко, да и бесполезно, такой факел не потушить, никого не спасти.

Николай едва успел схватить Андрея, чтобы тот не поплыл и не превратился в еще один костер. Тот отбивался, ему не до разумных решений.

– Это ты! Это ты ее погубил! – У несчастного Андрея началась настоящая истерика.

Николай прижал его к себе, ткнул лицом себе в пиджак, чтобы крики не разносились по округе. Андрей, рыдая, продолжал обвинять:

– Т-ты… п-по-губи-ил…

Сначала Николай прошептал в ответ:

– Я…

Потом, глядя, как догорает паром, всхлипнул сам:

– Господь так решил… Его Воля, Андрей. Не допустил меня… Его Воля… Но как же жестоко, Господи. Почему не меня – ее?

Состояние агентов, увидевших последовательно гибель парома и людей на нем, а потом отчаяние самого императора, трудно передать. Они понимали, что оказались свидетелями чего-то такого, чего лучше не видеть. Теперь даже молчание не спасет.

Но служба есть служба, пришлось сидеть в кустах до самого отъезда императора с великим князем, вернее, их ухода, ведь автомобиль оказался в воде.

Пока вытаскивали, пропустили нечто важное, что открылось много позже.

Конечно, полковник с них шкуру спустит, ведь Кшесинская, которая должна была сначала многое рассказать, погибла вместе с Воронцовым. Но уж в этом вины агентов не было, они бы с удовольствием пристрелили бывшего поручика и скрутили балерину, если бы не пожар на пароме и появление самого императора.

О том, что означало это появление посреди ночи вдали от дворца, лучше не думать.

– Может, и полковнику об императоре не докладывать? – усомнился один из агентов.

Второй сокрушенно покачал головой:

– Все равно же узнает, он все знает. И появление императора будет нам на руку, легче оправдаться, мол, не могли же мы раскрывать себя.

– Да, ты прав…

Когда Власову доложили о произошедшем, он даже не поверил своим ушам:

– Что?! Как это – сгорели?

– Да, как стог сена – одним сплошным факелом.

Но полковник сомневался:

– Воронцов уже однажды ушел оттуда, откуда и уйти нельзя. Упустили раз, могли упустить и второй. Все вокруг с баграми обшарить, хоть кости, но найти!

– Мы видели, как он горел. Кричал больно.

Второй агент поддержал:

– Такого ни с каким другим не спутаешь. Рев стоял, словно медведь раненый ревел.

– А женщина?

– Двое их было, кто-то второй поменьше ростом.

Но в голосе агента уже не слышалась такая уверенность, он вдруг сообразил, что вместе с паромщиком должно быть трое.

Власов неуверенность уловил, приказал изложить сомнения, согласился и отправил немедленно обыскать все! А еще следить за домом на Английском проспекте и наведаться в квартиру родителей.

Матильды ни там, ни там не было. Горничная Вера, уволенная Матильдой за предательство после первого визита Власова, расспросила дворников, якобы разыскивая хозяйку, но те только головами качали:

– Нет, Юлии Феликсовны уже неделю дома нет, и Матильда Феликсовна тоже куда-то делась…

У родителей Матильды тоже не было, поставленные наблюдать агенты качали головами:

– Не появлялась.

Баграми обшарили дно вокруг, подняли много чего, в том числе останки нескольких людей. Но ноябрь в Санкт-Петербурге не лучшее время для ныряний и поисков. В миниатюрном Мариинском тоже никто не появлялся.

Аликс чувствовала, что происходит что-то страшное. Вопреки всем приметам отправила горничную попросить Николая срочно прийти, несмотря на поздний час. Та вернулась смущенная:

– Ваше Высочество, императора нет, он уехал… по делам…

Аликс ложиться не стала, не обращая внимания на боль в позвоночнике, до рассвета простояла перед окном, размышляя, как вести себя с Николаем и как быть, если он вообще не вернется. Понимала, куда мог деться без пяти минут муж, гнала от себя мысли, что свадьбу отменят, но не думать об этом тоже не могла.

Это была самая мучительная ее ночь.

Аликс не знала, что в жизни предстоят куда более тяжелые ночи у изголовья больного сына…

К утру болели не только ноги, но просто раскалывалась голова. Горничная растерла уксусом, дала нюхательные соли, ничего не помогло. Аликс могло спасти только одно – появление Николая.

И вдруг…

– Государь спрашивает о здоровье Александры Федоровны.

– Передай, что все хорошо! – звонким голосом ответила Аликс, не позволяя горничной сообщить о головной боли.

Ники интересовался ее здоровьем, значит, он во дворце и переживает! Пока этого было достаточно. Что бы там ни произошло ночью, домой он вернулся, значит, свадьба не отменяется. Остальное не важно, пока не важно.

Немного погодя прислала спросить о здоровье и Мария Федоровна.

Вдовствующая императрица не скрывала, что невестка нежеланная, но вела себя исключительно вежливо.

По обычаю она помогала невесте переодеваться в роскошный подвенечный наряд, надеть малую венчальную корону. А то, что при этом с удовольствием всадила шпильку в голову Аликс… ну, небольшая неловкость, вызванная волнением, к тому же Мария Федоровна в трауре, ей трудно сосредоточиться.

У Аликс и без шпильки из-за бессонной ночи и волнений раскалывалась голова, она боялась не выдержать, боялась, что снова прострелит поясницу, подогнутся ноги, нападет истерический смех или просто забудутся русские слова, а рука осенит крестом не с того плеча.

Венчание было скромным, не время устраивать большие торжества. Венчались в домовой церкви Зимнего дворца. Произносили только положенные фразы, словно встретились впервые и выполняли ритуал, за которым ничего не последует.

Не обошлось без неприятностей.

Сначала фрейлина поранила руку об острый край пряжки, капля крови испортила наряд. Если попытаться смыть, останется пятно, решили не трогать, горничная сообразила прикрепить цветок, но тот не держался.

Потом сама Аликс споткнулась о край ковра, словно торопясь. В действительности она и не знала о такой примете – кто на ковер первым встанет, тот и верховодить в семье будет. Ники, чтобы поддержать невесту, пропустил ее вперед. Позади зашептались… Аликс поняла, что осуждают, но ей было ни до чего.

Ники произносил слова клятвы у алтаря серьезно. Аликс не понимала русские слова, но знала, что Николай клянется быть рядом во здравии и болезни, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит их.

Она тоже говорила, что должна, не забыла, не перепутала…

За венчанием последовали скромные же поздравления только от близких и обед. Бала не было, чему Аликс даже радовалась.

Потом, все потом. То, чего ей больше всего пока хотелось – остаться вообще одной, даже без Ники. Потом…

Весь день прошел, словно в тумане. Николай вел себя безупречно, никак не выдавая ни мысли, ни настроение. На лице невесты было привычное строгое выражение, она никогда не умела улыбаться, ни к чему начинать и сейчас. Траур все же…

И вот они остались вдвоем. Вернее, переодевшись, Аликс встала на колени перед образами, чтобы попросить помощи у Девы, которую в ее новом Отечестве предпочитали называть Богоматерью.

Она молилась истово, правда, произнося привычные лютеранские молитвы, какая разница, Дева поймет и поможет. Обязательно поможет.

Обнаружив супругу не в спальне, а в маленькой комнате с образами за ней, Николай вошел туда и тихонько опустился на колени рядом. Это лучшее, что можно было сейчас сделать – помолиться вместе.

Перекрестившись, Аликс осторожно покосилась на мужа и замерла – настолько одухотворенным, просветленным было его лицо. Невольно любовалась, пока он шептал свои слова.

Николай повернулся к жене и вдруг тихо произнес:

– Я ведь мог потерять тебя…

– Нет, потому что мы единое целое, я бы не позволила тебе потеряться.

– Простишь ли ты меня когда-нибудь?

– Уже простила. Ты же вернулся ко мне.

Николай потянулся к жене, Аликс ждала поцелуя, но он замер, не коснувшись. Повернулся к подсвечникам и решительно дунул, гася огонь.

В темноте Ники не увидел, как губы Аликс тронула столь непривычная для нее улыбка…

Глава XI

Женская ножка высунулась из пены ванны. Ее можно бы назвать красивой, не будь двух «но»: во-первых, слишком явно выражена икроножная мышца, свидетельствующая о том, что обладательнице ножки приходится много времени проводить на ногах. Во-вторых, ее небольшие ступни были совершенно изуродованы, а ногти на пальцах сплющены.

Нога балерины…

– Маля, поторопись, не то мы опоздаем! – раздался голос Юлии из-за двери.

Матильда со вздохом опустила ногу в воду. Опоздаем… куда, к гадалке? Невелика беда.

Но вода уже остыла, и выбраться хотелось безо всякого напоминания.

Матильда уже несколько месяцев отсутствовала в Петербурге.

От гибели в огне ее спас, столкнув в воду, паромщик, от гибели на дне – спасательный круг, а от гибели в холодной воде – случайный рыбак, вытащивший странную барышню, едва державшуюся в сознании, но мертвой хваткой вцепившуюся в спасательный круг. Матильда успела лишь назвать адрес дачи в Красницах…

Долго находилась в беспамятстве, потом просто долго болела…

Николай за это время женился.

О ней, казалось, забыли, но пока возвращаться в театр невозможно. Матильда жила на даче, потом великий князь Сергей Михайлович отвез ее на гастроли, а великий князь Владимир Александрович настоятельно советовал не противиться. Она и сама понимала, что после всего произошедшего лучше побыть подальше от всего – Петербурга, дворца, Ники и, конечно, Власова.

Первое время все ждала, что ей скажут, будто Николай ищет, беспокоится, спрашивает, но время шло, а ничего не происходило.

– Значит, так тому и быть. Господь сам рассудил, такова Его воля.

Зато снова появился Власов.

Когда полковнику сказали, что Кшесинская после долгой болезни снова репетирует, он отмахнулся:

– Эта неопасна.

– Матильда Феликсовна…

Договорить Иван Карлович не успел.

– Что Матильда Феликсовна? – подозрительно прищурился Власов, он-то думал, что речь идет о Кшесинской-первой, то есть о Юлии. – При чем здесь Матильда Кшесинская?

– Я же говорю, что Матильда Феликсовна пришла в себя и готова репетировать.

Несколько мгновений Власов молчал, пугая своей окаменелостью директора. Что это он, не знает, что Кшесинская-вторая долго была между жизнью и смертью из-за тяжелой простуды?

А всесильный полковник повел себя и вовсе странно – он вдруг спросил, где Матильда живет сейчас.

– Верно, где и раньше? Я не знаю.

– Она бывает в театре?

– Нет, она все больше берет уроки у Иогансона… иногда у Чекетти…

Этот идиот считает, что Власов должен знать всех репетиторов? Власову достаточно знакомства с некоторыми балеринами!

Иван Карлович, видно, и сам понял: если Чекетти полковник и знает, то уж Иогансона точно нет, – но на всякий случай пояснил по поводу обоих:

– Чекетти раньше танцевал главные партии, а теперь все больше обучает в училище. И Христиан Петрович Иогансон тоже там.

Власов удалился, не прощаясь.

То, что Кшесинская не появляется в театре и вообще тиха и незаметна, ему понравилось, но не из-за скромного поведения балерины. Ее замкнутость могла означать, что внешность во время пожара пострадала. Некрасивая женщина – одно, а некрасивая балерина – совсем иное.

Приказал везти себя прямо в училище. По пути гадал – обезображена? Жалко красавицу, по-человечески жалко. Власов вовсе не был злодеем по натуре, а что приходилось быть жестоким, так работа такая. Согласись Кшесинская сразу получить отступные и удалиться, ничего плохого не случилось бы.

Вахтер на входе в училище сообщил, что мадемуазели Кшесинские обе в классе у Христиана Петровича, и показал, как пройти.

Что за должность такая, приходится то и дело заниматься балеринами и разными танцульками! Того и гляди, сам любителем балета станешь. Власов вздохнул, оставалась надежда, что нынешний император не будет привечать новых Кшесинских, а эту удастся все же спровадить куда-нибудь.

В репетиционном зале звучала музыка. Веселая. Танцевальная, немного отдающая цыганщиной.

Власов осторожно приоткрыл дверь. В зале были всего две балерины, аккомпаниатор и сам Иогансон. Одна из балерин, в юбке, надетой поверх трико, с бубном в руке, действительно танцевала какой-то цыганский танец. Вторая ей аплодировала в такт.

Послышался приказ учителя:

– Еще раз! Выше ногу!

Аккомпаниатор заиграл снова, и Власов замер – так это было красиво! Балерина не дергала туда-сюда юбки, как это делали цыганки в танце, но била в небольшой бубен в движении носком высоко поднятой ноги. Это все в такт музыке, изящно, эффектно, делая повороты и взмахи руками. Власов понятия не имел, как называются разные позы и движения, но, кажется, начал понимать, почему некоторым так нравится балет. Его просто нужно смотреть не из кулис или отрывочно, а внимательно и слушая музыку.

Иогансон снова потребовал:

– Выше ногу!

«Куда уж выше?» – мысленно возразил ему полковник. Оказалось, есть куда, потому что дальше девушка и вовсе поднялась на пуанты левой ноги, а правую то поднимала совсем вверх, подставляя под носок бубен, то опускала, но не на пол, а лишь до колена, чтобы тут же выпрямить. Полковник категорически не понимал, как при этом можно удерживать равновесие.

Когда танец закончился (балерина при этом не упала и не сбилась), Власов, не удержавшись, зааплодировал. Хотелось крикнуть:

– Браво!

В наступившей тишине зала его хлопки показались особенно громкими.

Балерина, которая закончила танец спиной к нему, повернулась, и Власов увидел Матильду Кшесинскую.

Да, танец с бубном танцевала именно она – не обожженная, не изуродованная, напротив, похорошевшая, раскрасневшаяся от усилий, даже выбившиеся из прически локоны не портили впечатление, а лишь усиливали прелесть блестящих глаз.

Впрочем, радостное выражение тут же потухло, но почти сразу сменилось насмешливым.

– Вам действительно понравилось, господин Власов, или это приказ закончить репетицию и отправляться в ваше ведомство?

И он вдруг поддался:

– Если вы мне позволите остаться и посмотреть, то можно продолжить.

Матильда повернулась к Иогансону:

– Позволим?

Тот только пожал плечами.

Она повторяла и повторяла то отдельные движения, то весь танец раз за разом. Власов уже потерял счет повторам, а конца не предвиделось…

Наконец, Иогансон скомандовал:

– Хорошо, теперь все сначала.

Полковник еще раз увидел танец с бубном, поражаясь изяществу исполнения, задорности и игривости балерины. Она дразнила, хотелось встать и присоединиться, причем казалось, что ничего трудного нет, так легко порхать может каждый. Если бы он не видел, сколько времени отрабатывались малейшие нюансы движения рук, повороты головы, покачивание плечами, ни за что не поверил, что это вообще не родилось прямо сейчас, спонтанно, из-за хорошей музыки.

– Молодец! Уже лучше. Прорепетируй еще дома, завтра поработаем над деталями.

Едва Власов набрал воздуха в легкие, чтобы наорать на безжалостного учителя, как услышал покорное:

– Христиан Петрович, я сегодня плохо работала, пока дыхания не хватает. Но это скоро пройдет.

– Я знаю. Тебя ждут, Маля.

Кажется, только теперь Матильда вспомнила о сидевшем в сторонке Власове. Подошла, устало присела рядом на стул, наклонилась поправить ленту пуанты:

– Зачем я вам теперь?

Он многое хотел сказать, пригрозить, испугать, застращать… Но увидел, как она работает, и ничего этого не смог. Неожиданно для себя вдруг поинтересовался:

– Как вы смогли выжить в том пожаре?

Матильда вскинула голову, глаза сузились:

– Каком пожаре? Откуда вам, господин Власов, известно о пожаре? Не вы ли его и устроили?

Ого! Она не собиралась сдаваться, легкая и воздушная балерина вполне способна разбить нос еще раз!

– Я полковник.

Она пожала плечами, сдув прядку волос со лба:

– Да хоть генерал!

Власов рассмеялся:

– Что это вы такое танцевали? – руки полковника изобразили нечто похожее на удар в бубен.

– Эсмеральду.

Власов поднялся, поправил китель и направился к двери, бросив на ходу:

– Можете танцевать и дальше, но только в дни, когда императорская семья не бывает в театре.

Сзади послышалось:

– Это мы еще посмотрим!

Следом удар бубна и… Матильда начала танец снова. Аккомпаниатор подыграл.

Власов шел по коридору, смеясь и напевая:

– Та-а-ра-а-там! Тара-тара-тара-там, тара-там!.. Тьфу ты, прицепилось! Та-ра…

Да, пожалуй, это выход – ничего не запрещать, но не пускать на сцену в присутствии императора и императрицы. И служебные обязанности будут выполнены, и совесть чиста. Почти чиста…

Он отдал распоряжение следить за Кшесинской круглосуточно, чтобы и приближаться не смела туда, где может оказаться государь, а Ивану Карловичу приказал если и вернуть ее на сцену, то спектакли ставить по средам, в этот день Его Величество занят другими делами.

– А что это за «Эсмеральда»?

Директор внезапному интересу полковника к балету удивился, но объяснил, что это балет, который Мариус Иванович Петипа ставил лет десять назад в расчете на Цукки.

– А Кшесинская?

Неужели Матильда просила у него разрешения танцевать Эсмеральду? Была у нее такая мечта – заставить Петипа возродить спектакль и самой исполнить роль, но великий француз отказал, заявив, что Матильда еще не готова, мало страдала. Небось решила, что теперь достаточно, и попросила содействия у Власова?

Нашла у кого просить. Иван Карлович незаметно вздохнул: даже самые умные женщины глупы!

– Матильда Феликсовна хотела бы станцевать…

– Она репетирует. Я видел.

– Да?! – обрадовался директор. – Значит, ожила. Я боялся, что она все бросит. Знаете, талант и упорство… Кшесинская будет величайшей балериной, обязательно станет примой-ассолютой, как Леньяни…

Зря Иван Карлович так радовался перед Власовым, тот отрицательно покачал головой:

– Пусть репетирует что угодно, но танцевать будет только в те дни, когда императора нет в театре. Даже если Его Величество вдруг неожиданно приедет, вы спешно замените Кшесинскую кем-то другим. Вы меня поняли? Хоть дворником, но замените. Иначе она не будет танцевать, а вы – руководить.

И вышел из кабинета, напевая:

– Та-а-ра-там, тара-тара…

Матильду не пустили на сцену, а выход нашелся неожиданно – предложили доработать до конца сезона в Монте-Карло.

Сезон в Монте-Карло выдался очень удачным, Кшесинскую-2 хвалили, но приглашена Матильда оказалась только на четыре спектакля в театре «Казино», куда деваться после, не знал никто.

Матильда прекрасно понимала, что приглашение в Монте-Карло дело рук великого князя Сергея Михайловича, как и последующие выступления в Варшаве. Там Кшесинские танцевали уже втроем – Матильда, Юлия и сам Феликс Иванович. Отец убеждал дочерей остаться в Варшаве, где не будет соперничества с итальянками и где Матильда сможет показать себя вполне.

Она все чаще задумывалась о том, чтобы так и поступить. Сердце ныло и тянуло в Санкт-Петербург к Ники и на сцену Мариинского театра, но разум велел принять другое решение. Ники не просто император, он чужой муж и скоро станет отцом, а в Мариинке властвует Леньяни, которая, как бы ни была добра, больше не допустит на сцену соперницу! Великий князь Сергей Михайлович – прекрасный и щедрый человек, он всегда придет на помощь, но над приязнью или неприязнью Мариуса Ивановича Петипа не властен, великому старику все равно, чего хочет великий князь. Пока упрямый старик не желал возрождать для Кшесинской «Эсмеральду»!

Не в силах на что-то решиться, Матильда и согласилась на визит к знаменитой гадалке. Может, подскажет?

Гадалка парижская, известнейшая – мадам Тэб, по руке предсказывала будущее безошибочно. В Варшаве всего на неделю, но сестрам удалось попасть. Юлия уступила такую возможность Матильде, для нее важней.

Когда та через пару часов возвращалась домой, в голове был полный сумбур.

– Маля, что она сказала?

– Обещала долгую жизнь, блеск сцены и замужество с мужчиной из императорского дома, – задумчиво откликнулась на вопрос сестры Матильда.

– Но Ники женат…

– Да, если только его супруга не умрет при родах.

У Юлии от таких слов даже дыхание перехватило.

– Ты с ума сошла?! Тьфу на тебя!

Она отвернулась в сторону, досадуя на неразумность младшей Кшесинской. Матильда не обратила на возмущение сестры никакого внимания. Немного погодя Юлия вдруг заметила:

– Но ведь Сергей Михайлович тоже мужчина императорского дома.

Маля грустно покачала головой:

– Я не выйду за него замуж, да он и не предложит.

Юлии нравился великий князь Сергей Михайлович, он был на год моложе своего венценосного племянника, очень похож на Николая внешне, но мягче характером и влюблен в Матильду по уши.

Но Юлию насторожила задумчивость сестры, что-то не так…

– Маля, что еще сказала гадалка? Ведь ты рассказываешь не все.

Матильда немного помолчала, потом вздохнула.

– Да. Она сказала, что если только связанный со мной мужчина императорского дома наденет корону и возложит такую же на голову женщины, то будет жестоко убит вместе с этой женщиной.

– Господи Иисусе! – перекрестилась Юлия. – Тебе действительно лучше остаться в Варшаве.

Матильда со вздохом согласилась и вдруг тихо заметила:

– Ники не коронован, и Аликс тоже…

– Перестань! Мало ли что наболтает гадалка!

Матильда сделала вид, что согласилась с этими словами сестры, но Юлия слишком хорошо ее знала, чтобы поверить. У Мали засела в голове эта проклятая мысль о несчастье в случае коронации.

Через пару дней Юлия застала сестру за разглядыванием ладони.

– Маля?

– Неужели все это можно увидеть по линиям ладони? Если вся наша жизнь вот предопределена, то к чему ее и проживать?

Юлия закрыла пальцы Матильды в кулак:

– Вот именно. Я пробилась к ней, и знаешь, что предсказано мне?

– Что? – вскинулась Матильда.

– Нескорое замужество с человеком, которого я люблю сейчас. Я люблю Александра Зедделера. Не думаешь же ты, что он решится жениться на балерине?

Маля пожала плечами:

– Почему нет? Барон не император.

– А еще… мадам попросила достать ей слепок ладони императора.

– Зачем?!

– Чтобы посмотреть его будущее. Говорит, даже его портреты производят грустное впечатление. На челе печать трагедии. Попроси Сергея достать, посмотрим, что мадам скажет.

– Нет! И ты не смей обращаться к кому-либо.

– Почему, разве Ники не стоит знать свою судьбу?

– Не стоит! Я не хочу быть предвестницей неприятностей и тебе не советую.

Юлия вздохнула, накручивая на палец конец поясной ленты:

– Ты права. Иногда лучше ее не знать.

– Всегда лучше.

– Ты примешь предложение остаться в Варшаве на два сезона? – это уже отец, вернувшийся из театра.

Матильда покачала головой:

– Не приму, папа́. Я должна вернуться в Мариинку.

– Надеешься на продолжение отношений с ним? – нахмурился Феликс Кшесинский. Ему никогда не нравилось слишком высокое покровительство у дочери, оно дурно попахивало.

– С ним у нас больше ничего не будет. Но в Варшаве мне делать нечего.

Не стоило объяснять, о ком идет речь.

– Маля, но папа́ прав, в Варшаве у тебя не будет соперниц, ты признанная прима.

Матильда снова покачала головой:

– Вот потому и не останусь. Если мне не с кем соперничать, то я ничего и не добьюсь.

– Я думал, что ты танцуешь ради самого танца.

– Так и есть, папа́. У меня остался только балет, но он там, в Мариинском. А Мариуса Ивановича заставлю для меня балеты ставить!

– Ты хоть понимаешь, что тебе вслед всегда будут говорить, что роли получаешь из-за покровительства?

Матильда вдруг вскочила на ноги и сделала гранд батман, смеясь:

– Не-ет… сначала только ленивый не плюнет вслед и не попытается бросить в меня камень. А я на них всех наплюю. – Опустила ногу и серьезно добавила: – Я буду танцевать лучшие партии, даже если для этого придется прибегнуть к помощи великого князя Владимира Александровича!

– Боюсь, Маля, что тебя и теперь, и после будут помнить только как… подругу императора и считать, что место на сцене ты завоевала благодаря высочайшему покровительству.

– Ты-то знаешь, что это невозможно! Тебе не стоит объяснять, что на пуантах не устоишь и при поддержке великих князей, а фуэте не получится даже при высочайшем покровительстве.

– Я знаю. Иосиф знает, Юлия знает, Мариус Иванович знает, Леньяни знает. Все знают, но молва…

Феликсу Кшесинскому оставалось только покачать головой. Он мечтал, что дети превзойдут отца, что действительно будут танцевать лучшие партии, но Юлия не прима, Иосиф только пробивается наверх, а самая большая его надежда – Маля – запятнала себя любовной связью. Опытный танцовщик лучше других понимал, что как бы ни была достойна младшая дочь, ей не простят высочайшего покровительства и всегда будут говорить, что и фуэте она крутит разве что не с помощью великих князей. Театр – жестокий мир, а балет особенно, нужно показывать характер, чтобы пробиться на сцену, а уж в примы особенно, но не всякий характер публика принимает.

То, что будет трудно, понимала и Матильда, но ее трудности только подхлестывали. Научиться тому, что умеет Леньяни, превзойти прекрасную итальянку, причем вопреки всеобщему недовольству – это ли ни цель?

Матильда звонко чмокнула отца в нос:

– Я справлюсь, папа́. Я всех сумею убедить, что достойна называться первой по праву.

Тот вздохнул:

– Дай-то Бог…

– Юлия, ну-ка подыграй! Папа́, позволь пригласить тебя на мазурку, – неожиданно попросила Матильда.

– Но, Маля…

– Даме не пристало приглашать кавалера? Тогда я прошу пригласить меня.

Недаром Феликс Кшесинский считался лучшим мазуристом России, да, наверное, и мира, а его дочь – прекрасной балериной. Если бы только кто-то видел эту роскошную мазурку! Танцуя, они выбежали в большой зал, Юлии пришлось играть очень громко. В дверях толпились слуги и случайные свидетели.

Когда мазурка закончилась, аплодисменты грянули такие, что казалось, лопнут стекла дома.

– А ты во мне сомневаешься, папа́. Мы же Кшесинские, – улыбнулась Матильда. – И наше место на сцене. Большой сцене! Мариинский будет моим, и мне наплевать на то, кто и что подумает или сболтнет!

К сожалению, Феликс Кшесинский оказался прав, его дочь Матильду признавали лучшей те, кто стоял с ней рядом в репетиционном зале, на сцене, кто ставил балеты или писал для них музыку, но для зрителей по ту сторону рампы она оставалась протеже мужчин Дома Романовых, не более. Причем осталась таковой и в памяти.

История и людская молва бывает несправедливой не только к императорским семьям, но и к труженикам балета. Молва не принимает во внимание мнение Петипа или Чайковского, считая любые хвалебные статьи заказными. На то она и молва…

Лето Матильда прожила в подаренном великим князем Сергеем Михайловичем доме в Стрельне. Занималась украшением своей новой дачи, распоряжалась разбивкой новых цветочных клумб, обустройством сада и угодий, прокладкой дорожек, посадкой кустов… И много тренировалась.

Юлия сбивала пальцы, аккомпанируя сестре. Потом за рояль садился отец или кто-то еще по просьбе балерины, а она продолжала и продолжала выполнять па, крутить фуэте уже без малейшего сбоя, разучивать роли, даже те, которые могла никогда не станцевать.

Когда у Юлии уже стали болеть пальцы и она запротестовала, Матильда пригласила аккомпаниатора из Петербурга. В небольшом репетиционном зале подолгу можно было слышать:

– Раз… два… три…

– Еще раз, пожалуйста…

Осенью императрица родила дочь, которую назвали Ольгой…

Разочарование, царившее в обществе, трудно передать. Вместо ожидаемого сына-наследника девочка, кроме того, много болтали, что роды были очень тяжелыми, а сама Александра Федоровна никак не может восстановиться, вынуждена проводить большую часть времени в постели или инвалидном кресле.

Годичный траур по умершему Александру III, который прерывали ради свадьбы нового императора, плавно перерос в ожидание родов, а потом в период восстановления императрицы.

Коронацию назначили на май. Началась подготовка.

– Андрей…

Они ни разу не беседовали после того кошмара, хотя, конечно, встречались. Великий князь поздравлял императора со свадьбой, потом с рождением дочери, обычно стараясь не смотреть в глаза. Николай понимал, что ни он, ни Сергей Михайлович не простят гибели Матильды, потому не требовал присутствия. Он сам старался о прошлом не думать, иначе можно сойти с ума.

Сначала было очень трудно войти в курс множества дел, потом Аликс объявила, что беременна. Она тяжело переносила состояние, вернулась болезнь ног и позвоночника, молодая царица и будущая мать большую часть времени вынуждена была проводить в инвалидном кресле. Для молодой женщины это было невыносимо, Николай старался как можно больше времени проводить рядом с женой, успокаивая и вселяя в нее уверенность. Родственники и друзья отошли на задний план, театры не посещали, мотивируя это трауром, а потом подготовкой к родам и прибавлением семейства.

Великий князь обращению императора удивился, но виду не подал.

– Андрей… мне часто снится Маля… Знаешь, она словно предупреждает меня о чем-то с того света…

Князь Андрей молчал, но Ники продолжил сам:

– Вижу будущую коронацию, словно собираюсь надеть корону на голову Аликс, но слышу голос Мали, роняю корону и бегу через толпу на этот голос. Толпа расступается передо мной, какой-то гул, вдали женский силуэт в белом, я не вижу лица, но знаю, что это она… Как ты думаешь, она зовет меня с собой на тот свет?

Андрей привычно спрятал глаза, но вдруг тихо и чуть хрипловато ответил:

– Она не на том свете…

– Что? – не понял Николай, вглядываясь в лицо кузена.

– Маля жива, Ники. Она спаслась и даже не пострадала.

– Что?!

– Она танцевала во Франции, потом в Варшаве, теперь в Петербурге, но…

Договорить не успел, Николай схватил его за грудки:

– И ты знал об этом?! Все время знал и молчал?!

Андрей посмотрел неожиданно твердым взглядом:

– А ты меня спрашивал? Ты хоть раз о ней вспомнил?

Николай отпустил мундир кузена и стоял, опираясь на перила террасы.

– Кто еще знает?

Великий князь недоуменно пожал плечами:

– Все. Сергей купил ей дачу в Стрельне. Она надеется участвовать в коронационном балете в Москве. Знаешь, она надеялась, что ты спросишь, а потому просила передать тебе вот это. – Андрей вытащил из-за пазухи помятый, но запечатанный лист. – Извини, потрепал…

Николай, отвернувшись от кузена, поспешно разорвал его, глаза забегали по строчкам. Матильда просила немногого – права по-прежнему называть его Ники хотя бы мысленно (кто мог ей помешать?) и возможности обратиться в трудную минуту.

Конечно, это могла быть простая женская хитрость – обращение «в трудную минуту» повлекло бы за собой новые встречи и возобновление отношений. Но потрясенный новостью император об этом не подумал, он вернул Андрею письмо со словами:

– Да. Передай ей, что да.

Лист остался незапечатанным, и Андрей не удержался, чтобы не прочитать.

По ветру полетели обрывки письма…

Агент, которыми по воле Власова были просто напичканы все закоулки дворцов и прилегающих территорий, бросился собирать клочки бумаги. Стараний агента не увидели ни ушедший раньше император, ни великий князь.

Собрать удалось не все, но и имеющегося хватило, чтобы Власов сумел прочитать написанное. Кулак резко сжался и грохнул по столу, отчего чернильница обиженно звякнула крышкой.

– Неугомонная! Хоть действительно сжигай и пепел по ветру развеивай!

Матильда просила у государя разрешения обращаться к нему лично в случае необходимости и по-прежнему называть его на «ты».

– Я тебе покажу «Эсмеральду»!

Распоряжение было жестким: к театру не подпускать, танцевать не позволять, участие в коронационном спектакле запретить!

Матильда получила роли в проходных спектаклях, которые Мариинка везла в Москву, например, в «Пробуждении Флоры». Прекрасная роль, но уже столько раз исполненная. А вот в новом балете Дриго Мариус Петипа для нее роли не нашел, главную жемчужину – черную – танцевала Леньяни.

На сей раз Иван Карлович был более предусмотрителен, Матильду к нему просто не пустили. Ответ был один: балерин много, ролей мало! Ее раньше времени отправляли в Москву, чтобы не мешала подготовке спектакля и выступала пока там.

Князь Андрей не передал Матильде разрешение императора, решил, что до коронации делать этого не стоит.

Сама балерина продолжала репетировать, надеясь к тому же танцевать в балете «Жемчужина», подготовленном для коронационных торжеств. Она не собиралась ни показываться на глаза императору, ни настаивать на встрече с ним.

Юлия застала ту в слезах и отчаянье.

– Юля, я плачу слишком дорогую цену за такое короткое счастье! Все танцуют, даже Оля Преображенская, и ты танцуешь, только я буду сидеть за кулисами и страдать. Даже в кордебалете места не нашлось.

Юлия попыталась убедить сестру потерпеть – пройдет коронация, пройдет и опала.

– Ты ошибаешься, Власов сказал мне, что танцевать я буду только канкан в кабаках за еду. Он своего добьется.

– Власов о тебе и думать забыл.

– Нет, он никогда и ничего не забывает, даже после сезона отсутствия не забыл. А вот Ники обо мне забыл. Даже ответить не соизволил.

– Попроси кого-то другого помочь тебе получить роль. – Юлия говорила без уверенности, прекрасно зная, что балет уже не только распределен, но и почти отрепетирован. Никаких других ролей для Матильды не нашлось бы, разве что и впрямь встать в кордебалет вместо сестры. Юлия была готова на такую жертву, но примет ли ее Матильда?

– Кого? – Отчаянье Матильды было настолько сильным, что даже голос срывался. Она потеряла возможность быть с любимым, Ники женат на другой, оставался только балет, но и того лишали. Может, правда стоило танцевать в Варшаве?

– Ну, хочешь встать вместо меня? – все же рискнула предложить сестра.

Матильда вскинулась:

– Нет, я поступлю иначе. Знаешь, к советам Леньяни стоит прислушаться. Великий князь Владимир Александрович не раз предлагал помощь. Пусть поможет.

Юлия с сомнением покачала головой:

– Ой ли…

Но сестра ошиблась, великий князь сделал то, чего не сделал бы никто для опальной балерины. Он даже расчувствовался, когда Матильда разыграла целый спектакль с жалобами невинной овечки на несправедливое отношение к ней театральных волков.

– Моя прелесть, конечно, вы должны танцевать. Негоже держать бриллиант в коробке с простыми стекляшками. Дайте слово не смотреть в сторону императора и императрицы, и я верну вас на сцену.

– Даю, – вздохнула Матильда.

– Вот и прекрасно. Давно бы так!

Владимир Александрович ничего не стал говорить племяннику, он распорядился сам. Управляющему Императорскими театрами пришло распоряжение двора о включении Кшесинской Матильды в коронационный спектакль.

Иван Карлович взвыл:

– Но на какую роль?!

Задавать такие вопросы великому князю бесполезно, тот пожал плечами:

– Хоть дирижером оркестра.

– Но дирижирует сам Дриго… – зачем-то сообщил Иван Карлович. – Да и Петипа что скажет?

Владимир Александрович не удостоил ответом. Не думает же директор, что великий князь станет уламывать Мариуса Петипа? Это для них он бог, а для князя просто первый балетмейстер.

Пришлось Дриго спешно дописывать номер для еще одной жемчужины – желтой, а Петипа ставить этот номер. Матильда потребовала:

– Фуэте!

– Ни за что! Чтобы вы еще раз упали?! – ужаснулся великий француз.

Балерина вышла на середину кабинета, места в котором было крайне немного, и принялась крутить фуэте, не сбиваясь. Поняв, что у Кшесинской все получится, Петипа замахал руками:

– Верю, верю!

Но Матильда продолжала, пока счет не перевалил за сорок. Остановилась сама.

– Будет у вас фуэте, – пообещал Мариус Иванович. – С ума сошли все, на каждом свободном пятачке крутят. Падают, но крутят. – И вдруг поинтересовался: – А как вам удалось? Секрет раскрыли?

Матильда только дернула плечом:

– Завтра в восемь утра репетиция.

Старый француз покачал ей вслед головой:

– Эта своего добьется. Но хороша чертовка, пожалуй, лучше всех. Кроме Леньяни, конечно.

– Мариус Иванович, Кшесинская Эсмеральду репетирует, – решил воспользоваться хорошим настроением Петипа Иван Карлович.

– Нет-нет! – замахал старик руками. – Я не сошел с ума, чтобы так идти против…

– Против кого, ее же поддерживает сам великий князь?

– А она правда репетирует?

– Мне Власов сказал.

Петипа вытаращил на Ивана Карловича глаза:

– Есть ли в жизни что-то, о чем он не знает?

– О том, что Матильда способна дать отпор.

– Знает, – махнул рукой Петипа. – Она ему однажды нос разбила локтем.

– Что вы говорите?! – всплеснул руками директор. – А я-то думаю, почему он каждый раз осторожно нос трогает, как только Кшесинскую увидит? Ай да Маля!

Два старика смеялись, готовые помочь неугомонной строптивой Матильде Кшесинской, и прекрасно понимая, что выполнят любой приказ полковника Власова, даже если тот будет противоречить желанию великого князя Владимира Александровича. Есть люди, у которых власть не в погонах, а в доверии государя и государыни.

В восемь утра на следующий день Дриго уже наигрывал сочиненную им мелодию на рояле, а Петипа пытался придумать на нее па, которые выигрышно показали бы Кшесинскую. Сама Матильда стояла, уперев руки в бока, и недовольно морщилась.

Закончилось все просьбой наиграть вариации из «Эсмеральды». Бубна не было, но Матильда обошлась сложенным листком бумаги.

Петипа постарался скрыть свои эмоции, он прекрасно понимал, кто именно показал Кшесинской все па танца – Чекетти сумел поработать вместе с Иогансоном, хотя обычно они очень ревниво относились друг к другу. Кивнул:

– Неплохо, неплохо… Но пока говорить об этом рано.

– Я буду танцевать Эсмеральду! – крикнула ему в спину Матильда.

Только Дриго увидел, как великий хореограф незаметно улыбнулся:

– Конечно, будешь. Созреешь и будешь лучшей Эсмеральдой.

Пока нет. Пока сама не знает, что хочет. Эсмеральда – это не красивые танцы, а страдание. Пусть пострадает…

Матильда страдала. А вариации с бубном с каждым днем получались все лучше не только из-за отточенной техники, но и эмоционально. Может, прав старый француз – Эсмеральду нужно сначала выстрадать?

Глава XII

В день приезда царской четы в Москве лил дождь, это почему-то показалось благим предзнаменованием, хотя парадный вид разукрашенные улицы несколько потеряли. Но Николай II и сопровождающие отправились сразу в Петровский дворец, чтобы уже оттуда торжественно въехать в древнюю столицу.

Большую часть пути из нынешней столицы в бывшую Ники и Аликс видели идущих вдоль железной дороги людей. Несмотря на дождь, на слякоть, на позднюю в том году весну, крестьяне из ближайших, а то и не очень к Москве деревень шли и шли.

Коронация… Миропомазанье по-русски… Будут корону возлагать на голову государя, Богом России данного.

Такой праздник, чтобы государя являли, бывал редко, вот и спешили русские люди, чтобы стать хоть на день причастными, хоть взором прикоснуться, хоть одним воздухом подышать с Помазанником Божьим. И ничто их не могло остановить – ни дождь, ни слякоть, ни дальняя дорога.

Аликс со страхом смотрела на эти серые толпы:

– Что это, Ники, куда они бредут?

– Как и мы – в Москву.

– Зачем?

Хотелось спросить, не опасно ли в Москве, если там вот такой народ?

– Нас с тобой встречать, приветствовать после коронации.

У Аликс задрожали ноги, пришлось даже присесть.

В ее родном Дармштадте герцогов приветствовали, но все больше делегации от купцов, ремесленников и горожан. Но эти делегаты были всегда опрятно и нарядно одеты. Здесь же шла серая масса, которая из окна казалась столь же страшной, сколь и бесконечной.

И это праздник?!

Мария Федоровна не упустила возможности посмеяться над невесткой:

– Аликс, вам придется позволить поцеловать себе руку.

Несчастная молодая императрица невольно отдернула кисть.

Николай успокоил:

– Аликс, все не так страшно. Если и будут целовать, то только при дворе. А эти люди просто порадуются за нас и получат свои подарки. Сергей говорил, что там готовится грандиозное празднество, будут раздавать что-то, вот они и идут. И потом, коронация всегда праздник, ты услышишь московские колокола и все поймешь.

Москва встретила их сплошным перезвоном колоколов и серой моросью. Петровский дворец – непонятным нагромождением башенок, нависающими потолками и многолюдьем Аликс не понравилось…

Москвичи принялись болтать, что из Петербурга дождь с собой привезли, мол, если не распогодится, то сами и виноваты.

Вообще слухи были один глупей другого и очень тревожные – что в день коронации непременно взорвут Кремль, Успенский собор и вообще всю Москву, что напротив, государь пожертвует казну народу, потому надо успеть ухватить поболе, что на Ходынском поле состоится невиданный праздник с раздачей подарков…

Про эти самые подарки тоже болтали всякое. Знали, что в подарке будут кружка, пряник, платок и еще что-то, но тут же поползли слухи, что в десятке пряников запечены сторублевки «на счастье», а дюжина кружек только похожа на обычные, а вообще-то из золота! И платки есть, на которых императрица подмигивает, если такой достанется, то обменять можно будет на сто рублев серебром!

Кто ж мог от такого отказаться, это же сумасшедшие деньжищи!

Слухи – самая удивительная вещь, для их распространения не нужен телеграф или почта, они распространяются как-то сами по себе, наверное, даже без воздуха. И чем больше слухи опровергают, тем нелепее они становятся и тем больше им верят.

Через пару дней речь шла уже о тысяче рублей в прянике и бриллианте в ручке одной из кружек. В Москву потянулись даже те, кто не собирался. Верить не верили, но мужики скребли затылки пятернями:

– Так-то оно так… да только вдруг повезет…

Москва словно сошла с ума – вся украшена-разукрашена кумачом, говорили, что больше миллиона аршин красной ткани пошло. Всюду портреты государя, надписи «Боже, Царя храни!», всюду слышались почему-то крики «ура!». Сами москвичи, кажется, растворились среди приезжих со всех краев России и даже со всей Европы.

Зевакам раздолье – то французский посол проедет, то английский посланник, то чудно одетые в большущих чалмах – и не понять кто… И карманникам тоже раздолье, легко ограбить в толпе и затеряться. Полиция сбивалась с ног, хватала всех подряд, задерживала, отпускала и снова задерживала.

А народ все прибывал и прибывал.

– Москва, чай, не резиновая, – жаловались москвичи. Многих уже не радовал предстоящий праздник, толпы на улицах серьезно затрудняли повседневную жизнь.

Хотя повседневной со дня прибытия государя-императора в Петровский путевой дворец жизнь Москвы было нельзя назвать совсем. Пожалуй, такого наплыва народа она не видела никогда…

Проклиная Москву и толпы народа, собравшиеся туда на коронацию государя и государыни, Иван Карлович принялся выглядывать извозчика на вокзале.

Когда наконец удалось поймать, бухнулся в коляску едва живой. Боясь опоздать на репетицию, приказал везти себя сразу в театр, и правильно сделал.

Ехали медленно, приходилось то пережидать очередную кавалькаду высшего чиновничества, то толпу мужиков и баб с детьми, глазевших на все по сторонам, а потому не замечавших даже лошадей с каретами.

В одном месте остановились, пропуская императорскую карету и многочисленных сопровождающих. Самого Николая II не видно, ехали Александра Федоровна и Елизавета Федоровна. Императрица и великая княгиня о чем-то оживленно беседовали.

Кучер вдруг фыркнул:

– Чего Елизавета Федоровна к ентой немке липнет?

Иван Карлович машинально заметил:

– Сестры же.

Кучер обернулся и насмешливо фыркнул:

– Болтай, барин…

– Ты что, дурак, это же государыня и ее сестра, они немки.

– Может, я и дурак, да только и ты, барин, не больно умный. Елизавета Федоровна наша, русская, это тебе любой москвич скажет.

Пока Иван Карлович размышлял, стоит ли убеждать мужика на козлах, что две дочери одних родителей не могут быть разной национальности, тот продолжил ворчать:

– И чего это государь немку выбрал? Государыня Мария Федоровна русская, государь-батюшка Александр русский был, а наш-то енту вон привез из неметчины…

Иван Карлович уже раскрыл рот, чтобы напомнить, что и Мария Федоровна датчанка, и матушка у императора Александра тоже немкой была, и вообще все прежние императрицы немки, но в эту минуту что-то впереди двинулось, кучер дернул поводья, и разговор стал невозможен. Да и стоило ли обсуждать императорскую семью с кем попало?

Но не думать об этом Иван Карлович не мог.

Марию Федоровну любили, она никогда не забывала, что датчанка, но никогда об этом не напоминала. Наша, русская… Да, пожалуй. Потому и любили, чувствовали, что своя. И Елизавету Федоровну тоже признали своей.

А вот ее сестру Аликс, Александру Федоровну, нет. И что-то подсказывало, что никогда не полюбят. Надменная немка, презрительно смотревшая на окружающий народ, вызывать любовь не могла. Никогда не назовут ее матушкой-государыней, как величали немку Екатерину Великую, да и Великой тоже не назовут, даже если вершить великие дела будет.

Русский народ такой, если кого полюбит, так на все готов – и страдать, и терпеть, и даже жизнь отдать, любые ошибки простит, только покайся от души. Но если невзлюбит, то тоже до конца, никакими пряниками любовь не заслужить.

Но молодая царица и не стремилась завоевывать еще чью-то любовь, ей было достаточно любви мужа и своей собственной. Но без царицы-матушки в России не может быть царя-батюшки. Этого Аликс не знала и знать не желала, и это была одна из главных ее ошибок.

Но Александру Федоровну мало волновало мнение кучера, Ивана Карловича и всех остальных, даже собственной свекрови и собственной сестры Эллы – Елизаветы Федоровны. Она была уверена в своей правоте и не желала принимать ничьего чужого мнения.

Этого ей не простили. Никто…

Погода опомнилась, и на следующий день светило яркое солнце. Снова москвичи твердили:

– То-то же! Нас даже питерской слякотью не перешибешь. Это пусть у себя в болоте мокнут, а Первопрестольная с солнышком…

Москва готовилась к парадной встрече своего государя.

Аликс суета, бесконечный поток людей, необходимость улыбаться и выглядеть счастливой утомляли, а постоянное нахождение на ногах просто убивало. Невыносимо болели ноги и позвоночник, иногда приходилось садиться или пользоваться тросточкой. Царица в инвалидном кресле, царица с тростью, хромающая царица – все это неприемлемо для российского народа. Ники не мог уделять ей достаточно внимания, Мария Федоровна не считала нужным, она и сама уставала, но терпела. Аликс завидовала способности свекрови выносить многочасовые службы в соборах, улыбаться даже тогда, когда болят ноги, когда от усталости хочется упасть и уснуть.

Аликс и Ники были едины: скорей бы уж закончились эти коронационные торжества!

– Завтра коронация…

Матильда только кивнула. Можно и не напоминать, захотела бы забыть, да не смогла. Москва сошла с ума от наплыва народа, оглохла от колокольного звона, выкриков во славу государя, цокота копыт, грохота повозок, людских голосов. Многие ворчали:

– Как не к добру…

Матильда с утра была хмурой, словно не выспалась.

– Ты плохо себя чувствуешь? – присмотрелась к сестре Юлия.

– Мне сегодня сон снился… Я уже однажды его видела там, в Варшаве. Будто Ники коронуется, берет корону, чтобы надеть на голову императрицы… Зову его по имени… слышу свой крик, он поворачивается, бежит ко мне и падает…

– Это пустой сон. Он только до обеда… – попыталась успокоить ее сестра, но Матильда покачала головой:

– Нет. Помнишь, что говорила гадалка? Если связанный со мной мужчина императорской фамилии…

– Маля, но ведь с тобой связан и великий князь Сергей, и Андрей, и даже теперь Владимир Александрович… – Встретилась с возмущенным взглядом Матильды и быстро добавила: – Гадалка не говорила, что любовью… просто связан.

Матильда вдруг засобиралась. На вопрос сестры, куда, ответила:

– В церковь.

– В костел? – машинально поправила Юлия, ведь они католички.

– Нет, в церковь. Нужно.

– Маля, я с тобой.

– Нет, я одна.

Юлия смотрела на сестру с беспокойством, та явно что-то задумала, а это опасно. Понимая, что Маля не допустит сопровождения, если не захочет, старшая сестра постаралась проследить за младшей, но не попасть той на глаза.

Это оказалось нетрудно, Матильда была слишком занята своими мыслями, чтобы оглядываться по сторонам.

О чем она говорила со священником, Юлия, конечно, не слышала, но поняла, что нужного ответа Матильда не получила.

Юлия была права. Священник небольшой церквушки, которому Матильда попыталась объяснить об опасности в случае коронации, просто шарахнулся, посоветовав исповедаться. А поняв, что перед ним католичка, и вовсе отправил в свой приход.

В Москве в те дни было много всякого народа, в том числе и прорицателей, сумасшедших разных мастей, а то и просто желающих подзаработать на разных предсказаниях. Эта вроде не из таких, но и о «вещих» снах своих прихожан, не сулящих ничего хорошего ни России, ни ее государю, священник тоже наслышан. Только ленивый не предрекал погибель, если ко всем прислушиваться, то заготовленными гробами хоть Красную площадь уставляй.

Матильда отправилась в костел, но и там утешения не нашла – шло венчание, красивое, невеста была юна и нежна, а жених… Конечно, в России, подражая императору, многие носили усы и бородки, но чтоб быть настолько похожим…

Кшесинская поспешила прочь, чтобы не разрыдаться прилюдно и не портить счастливым молодым свадьбу.

У всех счастье, кроме нее. Разве виновата она, что рождена не во дворце или что полюбила «не того». Даже у Юли с ее бароном есть хоть маленькая надежда быть вместе, а у Матильды никогда не было, разве только в миниатюрном Мариинском… пару раз в неделю… скрываясь от всех…

Нет, она и теперь не жалела, что сбежала тогда, Ники не понимал, что делает, вторая семья, спрятанная от людских глаз, не для православного царя, он не смог бы ни жить так, ни обманывать свою Аликс.

Но сейчас ее беспокоило другое – слова гадалки явно начали сбываться. В праздничном гаме и суете Москвы Матильда явственно чувствовала приближающуюся беду. Произойдет что-то не просто нехорошее, но ужасное, какая-то большая трагедия. И все случится именно тогда, когда Ники наденет корону на голову Аликс. Теперь Матильда в этом не сомневалась.

Не сомневалась и в том, что Власов не позволит даже приблизиться к императору или императрице. Предупреждать о чем-то его самого и вовсе бесполезно, даже смертельно опасно. Полковник скорее убьет, чем поможет.

И Матильда решилась на другое…

Великий князь Владимир Александрович просьбе балерины сильно удивился, но взял с нее слово, что ничего плохого не сделает, и своей рукой выписал пропуск на имя княгини Красинской…

Пускать в Успенский собор тех, кто допущен к присутствию на церемонии, начали еще до семи утра, места строго распределены, но каждый понимал, что непосредственно перед коронацией будет страшная толчея, потому приходили заранее.

Парадная орудийная пальба и торжественный благовест во всех церквях Москвы в девятом часу возвестили, что началось.

В девять государь и государыня направились из Кремлевского дворца от Красного крыльца по специальному помосту в Успенский собор.

Глядя на сверкающих блеском парадных одеяний митрополитов и архиереев, Алиса с трудом боролась с головокружением – вокруг было слишком много красного, золотого, блестящего, сверкающего, шумного. Невольно вспоминалась коронация ее собственного брата – скромная и почти незаметная. Здесь же всего чересчур, и это только начало.

Невыносимо болела спина и начали затекать ноги, голова гудела от всего – звона, грохота, криков, от тяжелых царственных одеяний, тугой прически, на которой должна крепко держаться корона… а что будет после многочасового сидения и стояния?

Аликс боролась с собой, понимая, что должна выдержать. Ни перепоручить кому-то свою миссию, ни упасть в обморок, ни оступиться или ошибиться хоть в одном слове она не имела права.

– Боже, помоги нам с Ники! – прошептала императрица. Даже в тот момент для нее Ники был не императором, которого вот-вот коронуют, а просто любимым человеком, и ему не легче, чем ей…

Сбоя не произошло, коронация подготовлена хорошо, император и императрица все сделали и произнесли, как надо, не оступились, не запнулись, не перепутали. Недоброжелатели, конечно, заметили и даже записали в своих дневниках, что корона для головы Николай II великовата, как и тяжелая горностаевая порфира, что император вовсе не выглядел царственно, скорее неуверенно и почти жалко. Но это недоброжелатели, к тому же сравнивали его с отцом Александром III, богатырем известным. С Александром Александровичем по стати кто мог соперничать? Почти двух метров роста, богатырского телосложения – на таком любая корона мелкой покажется, а порфира едва до колен дотянет…

Кажется, об этом думала и императрица-мать Мария Федоровна, она с грустью глядела на своего щуплого, измученного многими проблемами и делами сына, желала бы помочь, но как? Здесь не поможешь, здесь все сам…

Все отрепетировано, проверено-перепроверено, но сердце у Власова не на месте.

Долгий обряд уже начался, а полковник все не мог успокоиться.

Натянутый, словно струна, он в который раз после начала коронации обходил Успенский собор, пытаясь понять, почему так тревожно. И вдруг…

У невысокой фигуры в белом характерная балетная осанка и походка. Неужели Кшесинская?.. Как она посмела?!

Видно поняв, что ее заметили, женщина поспешно скользнула в боковой неф. Власов устремился следом. Кричать или отдавать приказы нельзя, это спровоцирует панику в соборе, надо попробовать поймать эту врагиню самому. Разбираться с охраной будет после.

Матильда поняла, что полковник ее заметил, но деваться из бокового нефа некуда, разве только наверх по крутой винтовой лестнице. Тренированные ноги несли ее быстро, а многолетняя привычка не топать помогла двигаться почти бесшумно, но Власов почти догнал – он тоже, если была необходимость, умел бегать быстро и тихо.

Клянясь самому себе, что лично и немедленно свернет шею этой дряни, как только догонит, он перебирал ступеньки, стараясь не наступать на каблуки, чтобы не загрохотать. Впрочем, едва ли в соборе услышали, певчие уже начали «Многие лета…». Значит, корона на голове государя, осталось короновать императрицу.

А Кшесинской деваться некуда, наверху только хоры.

Но она успела проскользнуть в дверь и захлопнуть ее почти перед носом полковника. Задвижка плотно легла в пазы, отсекая Власову путь на хоры.

Изумленные появлением женщины хористы слегка шарахнулись от нее в разные стороны, но с голоса не сбились.

А внизу на помосте Николай уже принял корону Александры Федоровны…

«Если связанный с вами мужчина императорской крови…»

– Ники!!!

Голоса певчих перекрыли ее крик, но Николай услышал. Сердцем услышал и вдруг…

Все медленно-медленно, как бывает во сне, он обернулся, увидел женский силуэт в белом, бросился к нему через расступающуюся толпу, но никак не мог добежать… Все это он не раз повторял в беспокойных снах. Маля…

– Ники, – два женских голоса произнесли его имя в унисон.

– Что с тобой? – добавила императрица-мать.

Николай вздрогнул, словно очнувшись от сна, посмотрел на корону, на склоненную голову жены и…

– Многие лета… – тянул хор уже в честь коронованной императрицы российской Александры Федоровны.

Матильда без сил опустилась прямо на пол. Она не смогла остановить, опоздала. Теперь оставалось только ждать, сбудется ли страшное пророчество.

Кшесинская не знала, что страшных пророчеств у Николая II было множество, ни к одному он не прислушался, веря в Божью волю, но все сбылись.

В Киото во время визита в Японию тамошний прорицатель Таракута, который вообще разговаривал мало с кем, предрек цесаревичу смертельную опасность от меча, который остановит трость, а еще бедствия во время его правления.

Шотландский лорд Луис Хамон по дате его рождения предсказал примерно то же.

Гадалки всего мира, не важно, как они определяли судьбу – по руке, картам или иначе, в один голос твердили о грядущих бедах…

Но Николай Александрович был искренне верующим человеком и во всем полагался на волю Божью и остался Ей послушен до конца своих дней.

Впрочем, до конца было еще далеко…

Матильду от расправы Власова спасло только то, что его потребовали к императрице-матери, потом начались праздники, а потом произошла трагедия на Ходынском поле.

Полковник, правда, поклялся, что найдет и уничтожит Кшесинскую, но не успел.

Кшесинская даже в спектакле танцевала!

Коронационный спектакль давали в Большом 17 мая, через день после коронации, его составили из двух частей – оперной (финал «Жизни за царя», который после назовут «Иваном Сусаниным») и балетных «Жемчужин», поставленных Петипа на музыку Дриго. Все жемчужины, в том числе и «желтая» Кшесинская, были на месте, все танцевали прелестно.

Матильда не смотрела в сторону царской ложи, даже для фуэте выбрала иную точку.

Представителей императорской фамилии, имевших право на соседство с государем, оказалось так много, что царскую ложу пришлось спешно расширить, присоединив к ней две соседние.

Императорская пара выделялась среди родственников, но это если приглядеться, а вообще Ники был ниже большинства своих дядьев и кузенов, Аликс не могла надеть высокие каблуки и ради соответствия росту мужа и из-за невыносимо болевших ног. Мария Федоровна тоже ростом не выделялась, потому от любопытной публики императорское трио надежно укрывали спины их царственных родственников.

Николая не отпускало предчувствие неприятностей. Скорей бы уж обратно в Петербург…

Большие праздники, особенно такие, как коронация, в России всегда отмечали, в том числе народными гуляниями с раздачей подарков. Не обошлось и теперь.

Московский губернатор великий князь Сергей Александрович, супруг Елизаветы Федоровны, докладывал императору, что заготовлено четыреста тысяч подарков.

– Пряники, фунт колбасы, сайки, кружки с государственной символикой, еще что-то, конфеты, кажется, все завязано в красивый платок с вашими портретами. Кружки заказаны в Австрии, эмалированные.

Николай слушал рассеянно, его не отпускала мысль о том, что Матильда хотела о чем-то предупредить… Вдруг подумал о том, кем ему доводится Сергей Александрович. Дядей, поскольку брат отца. Кажется, шурином, ведь они женаты на сестрах…

Вернулся мыслями к докладу, кивнул:

– Хорошо. Хватит ли?

– Конечно.

– Как раздавать будут?

– На Ходынском поле уже поставлены павильоны, чтобы быстро раздать и освободить место для парада.

– Что-то неспокойно мне…

– Полиция вся на ногах, Ники. Если кто-то что-то и замышлял, то пресекли загодя.

Николай коротко кивнул:

– Скорей бы уже все закончилось. Не люблю всю эту мишуру и фанфары. Дома легче и проще.

Сергей Александрович посмотрел на племянника чуть презрительно, дядья вообще не слишком жаловали Ники, и то, что на его голову возложен венец, отношения не изменило. Мало ли кому повезет родиться старшим сыном?

Народ начал собираться на Ходынке еще с ночи. Если до того казалось, что вся Россия двинулась в Москву, то теперь вся Москва – на Ходынское поле.

Сергей Александрович прав – подарков заготовлено четыреста тысяч, куда уж больше? Потом узнали, что народа собралось на четверть больше – пятьсот тысяч.

Помимо раздачи подарков обещаны самые разные представления с больших помостов – и с животными Дурова, и с кукольным театром, и цирковые тоже… И питье – меды и пиво, сколько в подарочную кружку влезет.

Одним словом, праздник так праздник. Мужикам – пиво, бабам – платки, детям – пряники, домой – колбаса и невиданное чудо – эмалированные кружки. И всем развлечение.

Самые запасливые и сообразительные решили подтянуться к Ходынке загодя, чтоб успеть к началу раздачи. А чего, ночь теплая, можно и там поспать, не баре, чай…

Поле оказалось не таким уж полем, мужики деревенские даже ворчали:

– Чего ето полем обозвали? Где ж тут поле, ямы да канавы одни.

Москвичи объясняли недогадливым:

– Тута тебе не пашут, а солдаты опыта набираются, чтоб, значит, шустро по рвам да канавам бегать. Под ноги смотри лучше.

Под ноги смотреть было несподручно – темно. Раздача и развлечения назначены на десять утра, но раньше шести света не жди. Все равно народ тихонько подтягивался, норовя расположиться ближе к киоскам с подарками, смеялись:

– Медведя я и дома посмотрю, не ученого, но все ж. А кружку енту где взять? И колбаса не лишняя.

К утру стало тревожно, к полю все подходили и подходили новые толпы, оттесняя первых не только от киосков по краям, но и вообще в центр поля, где не было ничего, кроме канав. Толпа уплотнялась, послышались первые, пока незлобивые переругивания, мол, не напирай, все одно мне деваться некуда, сзади тоже прут. Перли со всех сторон, кто поумней, принялись выбираться обратно, а самые умные и вовсе двинули подальше от поля.

Мужик увидел знакомого деда:

– Эй, Пахомыч, ты чего это – столько пехом пер, а теперь обратно?

Пахомыч покачал седой головой:

– Смотри, сколь народу. Того и гляди задавят, я уж лучше без колбасы, зато с боками целыми. Шел бы и ты, Степка, отседова. Или хоть бабу свою с мальчонкой в стороне оставь.

Но Степан не внял увещеваниям, его жена, видно, уже испугалась многолюдства, а сын нет, радостно цедил через дырку от выпавшего молочного зуба:

– Не, мы с батей хочим государя-амператора поглядеть. Хочим из евойных рук пиво в кружке принять.

– Дурень ты, дурень! Да неужели государь-батюшка стольким вон сам будет пиво разливать да подавать?

Мальчонка чуть подумал, но снова покачал головой:

– Все одно хочим.

Договорить им не дали, отец потащил сына и жену вперед, а Пахомыч, наоборот, заторопился в сторону.

Народу на поле набралось столько, что не протолкнуться, теперь первые уже не хотели даже подарков, но выбираться из толпы оказалось поздно. Оставалось надеяться, что, получив свои дары, крайние схлынут, освободив проход для тех, кто в середине.

Уже рассвело, когда случилось страшное: по толпе прошелестело, мол, буфетчики уже начали раздавать царские дары, но пока только своим. Кидают в толпу, чтоб поскорей справиться.

Дальше не понимал уже никто и ничего. Толпа, как единое целое, шатнулась из стороны в сторону, разредив центр, те, кто устал стоять там стиснутыми, дыша вполдыха, почувствовали даже облегчение, но ненадолго.

Как морская волна тащит миллионы капелек за собой, людское море потащило всех, кто хотел и кто не хотел, на киоски стали напирать, требуя подарков и себе, кто-то упал, потом еще и еще. Завизжали бабы, заплакали дети. Кто-то попал в выбоину, повалился, сверху упали новые, на них еще… Началась паника.

– Ой, лишенько! Ой, задавили совсем! Дышать нечем!

– Митя, Митя, где ты? Мальчонку мово спасите!

– Люди добрые, не напирайте, упаду же!

Но очень скоро отдельные выкрики в общем оре уже не были слышны. Людское море взревело, шатнулось и понеслось! Никто не понимал, куда и зачем, как совсем недавно на поле, так теперь все желали выбраться с поля. Давка, вопли покалеченных, хрипы умирающих, истошный бабий визг, детские отчаянные крики – все слилось в единый животный рев.

Никто уже не думал о подарках, о том, достанется или нет, желали только одного – вырваться на волю. В безумной толпе главное – не упасть, это гибель. Но попробуй удержаться на ногах, если напирают, а под ногами те самые рытвины для тренировок.

Никто не понял, сколько длилось это безумие, целыми остались только такие мудрые, как Пахомыч, кто поспешил прочь.

Некоторых полицейских, пытавшихся сдержать напор обезумевшей толпы и успокоить панику, попросту растоптали.

Вместо раздачи подарков пришлось собирать трупы и раненых. Больше тысячи трехсот погибших – раздавленных, растерзанных, задохнувшихся. Тысячи и тысячи тех, кто едва мог двигаться. Сломанные ноги, руки, ребра, выбитые зубы, рваные раны, окровавленные тела… Оборванные, словно после побоища, люди…

И над всем бабий крик:

– Ой, что же с тобой сделали?! Ой, как мы без тебя будем жить?!

Искалеченные кормильцы семей, задавленные беременные бабы, погибшие дети, сироты…

Почему, зачем все? Ради фунта колбасы и голубой кружки с цветным платком?

Пахомыч увидел, как вчерашняя женка бредет следом за телегой, на которой ее муж и сын, непохожие сами на себя из-за посиневших лиц, у мальчонки неестественно вывернута рука – видно, так и не дотянулся до царского подарка, сломали…

Куда ни глянь, всюду беда.

До полудня Москва замерла, вернее, по улицам везли и везли телеги с наваленными трупами, тащили еще живых в больницы, где места давно не осталось, брели выжившие – побитые, поломанные, оборванные.

– Вот тебе и царский подарок… – Сказавший это крепкий старик предложил бабе с дитем на руках: – Иди в дом, там дите хоть покормишь…

Москвичи опомнились, стали звать к себе, помогали вымыться, кормили-поили, давали одежку взамен порванной и жадно расспрашивали, радуясь, что не пошли на Ходынку сами, что опоздали или поленились.

Московский обер-полицмейстер примчался с докладом к великому князю Сергею Александровичу прямо в царскую ложу, но не успел донести ему, как попал на глаза вдовствующей императрице Марии Федоровне. Та перехватила:

– Что случилось?

Пришлось сказать:

– На Ходынское поле народ собираться начал с ночи, уже тысяч пятьсот есть, а все идут.

Императрица нахмурилась:

– Не всем хватит подарков?

Это плохо, будут обиженные. Надо сказать Ники, чтобы срочно придумали что-то другое, в Москве полно иностранцев, да и своих людей не стоит обделять.

Но генерал сказал нечто страшней:

– Раздать не успели. Началась давка, погибло больше тысячи человек, много пострадавших, женщин, детей…

– Не говорите ничего императору, не время. Постарайтесь исправить все сами.

Но не сказать нельзя, Николай уже заметил беспокойство, подошел сам.

Выслушав, только коротко спросил:

– Где?

– На Ходынке, Ваше Императорское Величество.

Император жестом подозвал к себе великого князя Сергея Александровича:

– Сергей Александрович, что там на Ходынке?

Тот пожал плечами, ему-то пока не доложили:

– Раздают подарки… Потом будет праздник и парад.

– Там давка, люди погибли. Много людей, сотни.

– Я разберусь, – нахмурился великий князь.

Погибших оказалось больше тысячи трехсот, а покалеченным и раненым и счет потеряли.

Кумач на стенах и в окнах домов теперь смотрелся устрашающе – словно кровь жертв пропитала полотна. Некоторые даже незаметно сняли украшения, но, убедившись, что соседи не последовали их примеру, снова вывесили. Никто не отменил праздничную иллюминацию, никто не приказал приспустить флаги – коронация важнее людских жертв, людей в России много, а государь-император один.

Когда императорская чета приехала на поле, почти все трупы уже убрали, но раненых было еще много. Люди до сих пор сидели оглушенные, плохо соображающие, не в силах поверить, что потеряли своих родных.

Подошел великий князь Сергей Александрович:

– Ники, я распорядился о рытье братских могил. Нужно поскорей убрать трупы.

Николай вскинул голову:

– Никаких братских могил! Всех похоронить с отпеванием и в гробах за мой счет. Пострадавшим по тысяче рублей, семьям погибших тоже. Лечить в больницах за счет казны.

– Это немыслимая сумма, Ваше Императорское Величество! – ахнул министр финансов.

Николай поморщился:

– Даже если понадобится продать бриллианты моей короны…

Александра Федоровна оглядывалась с ужасом – столько задавленных людей! И все ради какого-то подарка? Она жалела пострадавших и не понимала их. А то, чего не понимаешь, обычно пугает, императрица боялась тех, кем собиралась править.

Николай прошептал:

– Вот о чем она предупреждала…

– Кто, Ники?

– Матильда пыталась меня перед коронацией предупредить о какой-то катастрофе.

Аликс поджала и без того узкие губы.

Они отправились в больницы, беседовали с пострадавшими, распоряжались о помощи, императрица зачем-то приказала выдать всем по бутылке мадеры, старалась каждому пожать руку, произнести несколько заготовленных фраз по-русски. Царская чета пыталась помочь, как могла. Их вины в давке не было, но Николай и Александра чувствовали, что виноваты перед несчастными.

И в тот же день допустили следующую ошибку.

Все ожидали, что государь объявит траур и даже на время отправится в монастырь, чтобы помолиться за погибших и пострадавших, но Николай лишь заказал панихиды и распорядился о похоронах. Никакие другие мероприятия отменены или хотя бы перенесены не были, на не до конца очищенном от тел погибших поле состоялся парад!

А вечером предстоял прием у французского посланника. Очень важный прием, французы основательно к нему готовились, из Парижа было привезено сто тысяч особенных роз без запаха (императрица не переносила запах цветов), несколько дней трудились повара, кондитеры, украшались здания…

Парад на трупах, пир во время чумы…

Эти прием, парад, продолжение праздничных торжеств Николаю не простили, он получил первое прозвище – Кровавый.

Юлия прибежала в их номер в роскошной гостинице «Дрезден», едва живая от ужаса.

Матильда схватилась за сердце:

– Что?!

– На Ходынском поле давка… – Старшей сестре никак не удавалось перевести дух.

– Ники пострадал?!

– Нет, там чуть не полторы тысячи народа подавили. И раненых не счесть.

– А государь?

– Да не было его там. На Ходынке народ за подарками собрался, возникла паника, многих в толпе и задавило.

У Матильды слегка отлегло, с Ники все в порядке. Стала расспрашивать подробней, но сестра знала немногое. Они спустились вниз, слушали страшные рассказы о трагедии, потом отправились в театр, где уже собирали пожертвования. Вся Москва из праздничной превратилась в траурную. Нет, кумач не заменили черным крепом, но теперь он смотрелся совсем иначе.

– Бедный Ники, свадьба была почти траурной, а коронация и вовсе превратилась в беду.

Юлия в ответ внимательно пригляделась к Матильде:

– Ты думаешь, об этом говорила гадалка?

– Наверное. Хорошо бы, чтоб только об этом.

Матильда не стала говорить, что сердце по-прежнему ныло, предчувствуя грядущие беды.

– Как думаешь, надолго объявят траур? Спектакли отменят? В какой монастырь поедут император и императрица?

Шквал вопросов Юлии, на которые Матильда смогла только пожать плечами:

– Откуда я знаю. – И мрачно пошутила: – Господин Власов еще со мной не советовался.

В том, что траур будет объявлен, почти никто не сомневался. Как не сомневались и в необходимости богомолья. Православные государи просто обязаны были на время удалиться в монастырь. Конечно, в России бывали давки и даже гибель людей, но чтоб так…

Но никакого Высочайшего повеления прекратить праздничные мероприятия не последовало.

Те, кто понимал опасность такого поведения, забили тревогу. Среди них была родная сестра молодой императрицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, мужа которой, губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича, обвиняли в плохой организации и как следствие трагедии на Ходынке. Даже прозвучало прозвище – князь Ходынский.

Елизавета Федоровна отправилась к сестре.

Молодая императрица была словно натянутая струна, заметно, что все произошедшее ужаснуло ее, что Аликс трудно держать себя в руках, вообще трудно держаться на ногах и без истерики. Но поговорить все равно надо…

– Аликс, – Елизавета Федоровна сжала запястье сестры, в голосе слышалось неподдельное волнение, – Аликс, скажи Ники, что нельзя этого делать!

– Чего? – подозрительно прищурилась Александра Федоровна.

– Нельзя идти к французскому посланнику. Люди погибли, Аликс!

Сестра чуть поморщилась:

– Он знает и уже приказал помочь. А ты… хочешь быть святее всех?

Елизавета Федоровна посмотрела на сестру долгим сочувствующим взглядом, который вызвал у Аликс новый приступ раздражения.

– Тебя встречали в России с восторгом, меня – с ненавистью, хотя я ничего дурного не сделала. Ты вышла замуж с честью, я… – Аликс не договорила, поджав губы, но быстро справилась с собой, гневно продолжив: – Теперь коронация… Неужели из-за каждой давки за подарками следует отменять давно подготовленные празднества? Всегда бывали драки, даже с жертвами, это особенность русских праздников. Русские страшные любители бесплатного, сами за то и поплатились…

Было заметно, что она говорит не то, что думает, вернее, не совсем то, что новоявленная императрица потрясена гибелью людей, она готова помогать и сама, но ее положение, вернее, то, как Аликс это положение понимает, навязывает совсем иное, почти циничное поведение. Переубеждать и взывать к истинным чувствам сестры Елизавета Федоровна не стала – не время, просто попросила:

– Аликс, позволь мне поговорить с Ники. Он поймет.

Красивая голова императрицы горделиво вскинулась:

– Нет! Я не позволю омрачать Ники такой праздник. Если даже вдовствующая императрица не поддерживает сына, то его поддержу я! – Однако тон ее тут же смягчился, Аликс помнила заслугу Эллы в организации их с Ники брака и то, что сестра никогда не давала дурных советов. – Ники приказал похоронить всех за наш счет и выдать семьям погибших по тысяче рублей серебром.

Элла смотрела на Аликс с горечью, сестра слишком недолго прожила в России, а потому не способна понять, что никаким серебром любовь этого народа не купишь.

– Они ненавидят меня, – неожиданно с горечью произнесла Аликс. – Все ненавидят, от придворных до императрицы. Словно я виновата, что я не умею кривляться и фальшиво улыбаться, что люблю Ники всей душой! Трудно любить в ответ на ненависть.

Теперь рука Эллы легла на сестринскую мягко, в глазах появилось сочувствие:

– Аликс, они поймут, какая ты, и оценят. Обязательно поймут. Просто обстоятельства не на твоей стороне. Не усугубляй, постарайся показать душу. В России больше ценят душевность, чем твердость характера.

Она могла бы сказать еще многое, но их прервали, пришли от французского посланника с вопросом, Аликс шепнула сестре:

– Позже поговорим.

Елизавета Федоровна лишь вздохнула: сестра не прислушалась, потом может оказаться поздно…

Нелюбовь в России завоевать куда легче, чем любовь, и если Аликс не поймет русских, то и русские никогда не поймут ее. Сейчас сестре кажется, что любовь Ники – спасательный круг, что их взаимное чувство победит все – всеобщую неприязнь, которая растет на глазах, недовольство рождением дочери, а не сына, ее собственную отчужденность. Аликс искренне верует, она живая и добрая, но только с теми, кого любит сама, стоит перешагнуть порог личных комнат, и молодая императрица становится замкнутой. Это ее беда – неумение широко и светло улыбаться на публике, но иного способа справиться, кроме как перебороть себя, не существует. Никто не поверит, что она добра и милосердна, если облик твердит о высокомерии и сухости.

Такова Аликс, все самое хорошее в ней спрятано внутри, об этом хорошем знают и будут знать только самые близкие и доверенные люди, Аликс не привыкла выставлять напоказ свои чувства, а без этого их просто не заметят.

Елизавета с самого начала понимала, что сестре будет трудно, но надеялась, что любовь Ники и жизнь в России разбудят в спящей красавице Алисе Гессенской ту самую Sunny, которую знали до смерти их мамы, что звонкий смех маленькой Алики прорвется сквозь защитную оболочку строгой внучки английской королевы.

Но все сложилось иначе. Пока было наоборот – обстоятельства и общая неприязнь заставили Аликс укрепить этот защитный барьер…

– О чем ты задумалась? – поинтересовался Сергей Александрович, наклоняясь к уху жены.

Елизавета Федоровна вздохнула:

– О том, что Россия не скоро поймет Аликс.

Великий князь равнодушно пожал плечами:

– Если вообще поймет. Но к чему ей понимание?

Но коронационные торжества продолжались по программе – в тот же день, едва отодвинув в сторону трупы и развезя по больницам раненых, на Ходынке снова поставили балаганы, выступали цирковые артисты, кривлялись клоуны, ревели ручные звери… Императорская чета побывала на приеме у французского посла, почтила присутствием обед сословных представителей, посетила бал у австрийского посла…

Москва словно разделилась на два лагеря – один веселился, пил шампанское и славил царя, второй тихо оплакивал погибших и выхаживал покалеченных… Этим двум лагерям было не по пути.

Николаю предстояло зажигать иллюминацию…

Москва выглядела празднично, но тут особенно расстарались.

Он шел вдоль многочисленных факелов, зажигая один за другим и шепча:

– В память… в память… в память…

Сзади мельтешил Власов, пытаясь убедить государя, что его ждут, что все это можно поручить другим…

На звонницах один за другим подали голос колокола, звон плыл над Москвой, становясь все громче и громче. Праздничный звон в честь нового государя-императора. Государя-батюшки, дети которого лежали раздавленными в сырой земле или в больницах, дети, пришедшие поздравить своего царя и получить от него подарочек.

Николай не был виновен в трагедии, но разве может не быть виноват отец, в семье которого свершилось такое?

Николай, не обращая внимания на уговоры Власова, встал на колени и повернулся в сторону Успенского собора:

– Прости меня, Господи, прости. Я царь, моя вина…

Вечером Ники с Аликс стояли на коленях перед образами.

– Ники, это я виновата.

– В чем? В чем ты можешь быть виновата?

– Из-за меня начались в России все беды, когда я приехала. Не перебивай, – остановила она мужа жестом. – Наверное, я не стала настоящей православной царицей. Но я стану, Ники, стану. Я люблю тебя – в этих словах вся моя жизнь. Я сделаю так, чтобы ты был счастлив, и Бог простит другие мои прегрешения за эту любовь. Если и были ошибки, то они из-за любви, поверь.

Николай привлек к себе жену, поцеловал в лоб:

– Я верю. Я тоже люблю тебя. Мы поможем друг другу, а Господь поможет нам. Пусть Ходынка будет самой страшной нашей бедой. Нашей и России.

Не получилось.

Послесловие

Судьбы героев этого повествования сложились по-разному, но далеко не все счастливо.

Московского губернатора великого князя Сергея Александровича террористы взорвали на глазах у его супруги Елизаветы Федоровны.

Сама Елизавета Федоровна и великий князь Сергей Михайлович погибли в 1918 году в шахте под Алапаевском.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна после революции уехала сначала в Крым, а потом к сестре в Лондон, но вскоре вернулась в любимую Данию. Она так и не поверила в трагическую гибель своих сыновей и внуков.

Ее средний сын Георгий Александрович разбился на мотоцикле в горах Кавказа, но он уже был смертельно болен.

Младший сын – Михаил Александрович, в пользу которого отрекся Николай II, расстрелян в 1918 году.

Юлия Кшесинская стала баронессой Зедделер и прожила долгую счастливую жизнь.

Император Николай II Александрович отрекся от престола за себя и своего сына цесаревича Алексея II в марте 1917 года в пользу младшего брата Михаила Александровича.

Николай Александрович, Александра Федоровна и пятеро их детей были расстреляны 17 июля 1918 года.

Матильда Феликсовна Кшесинская стала примой-ассолютой, добилась удаления итальянок с российской сцены и до самой революции практически заправляла балетным миром Петербурга. В 1902 году она родила сына Владимира, эмигрировала и в 1921 году вышла замуж за великого князя Андрея Владимировича под именем княгини Красинской, став Романовской-Красинской.

Много преподавала. Умерла на сотом году жизни.

Content

Наталья Павлищева
Матильда. Тайна Дома Романовых

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Послесловие