Дана Юмашева

Хитрец. Игра на Короля

© Юмашева Д., 2017

* * *

Автор выражает огромную признательность и искренне благодарит Юрия Алексеевича попова за отзывчивость и спонсорскую помощь в издании книги.

В наше время трудно найти человека, способного поверить и принять участие в осуществлении мечты, но как замечательно, что такие люди все-таки есть! Благодаря вашему содействию эта необычная история смогла увидеть свет, а читатели обрели яркие впечатления от знакомства с новым романом. спасибо!

Пролог

…Всеведущие говорили, что старый Одельтер был подобен льву. Тот спокоен, вальяжен и красив, любит нежиться в теп лых лучах солнца, но, лишь завидев врага, нападает молниеносно и убивает без страха и сожаления. Однако имперские мудрецы, как и дух старого Одельтера, умерли уже очень давно. Слова их, передаваясь из уст в уста, видоизменялись много лет, пока наконец не превратились в слепую религию, заветам которой следовать не обязательно.

В 889 году эпохи Высокомерия Империя Одельтер еще наслаждалась отголосками прежней власти, – но она уже меняла свою сущность. Открытием предыдущего столетия стала Ассоциация государств – международное сообщество, призванное быть гарантом мирового согласия и единства. С тех пор как короли и президенты многих стран подписали договор о её создании, Одельтер приноровился что ни день апеллировать к воле Трибунала Судей, демонстрируя тем самым раболепную преданность Ассоциации. Такой же трюк проделывала и другая могущественная держава, Цесс, и две Империи походили на враждующих братьев, каждый из которых тянул в свою сторону политическое одеяло.

На юго-востоке от континентального Одельтера, за узким Граничным морем, расположились населенные Ядовитыми людьми острова Тари Ашш. Острова эти – впрочем, как государства Собердан, Аванте и Люа – долгое время пребывали у Империи в подчинении и формально считались ее частью. Но в действительности одельтерцев и Ядовитых людей разделяло слишком многое: культура, история, религия, мораль… И мораль – в особенности.

По словам выходцев из Тари Ашш, современный Одельтер походил более на гиену: животное несуразное, стайное и ночное. Имперцы в ответ нарочито избегали сравнений с представителями фауны, но разве могли они быть в наших оранжевых глазах кем-то иным, кроме притворяющихся львами капкар?

Тем не менее, будучи моложе, я много думала: а так ли мы, Ядовитые, отличались от одельтерцев? Мы точно так же, как и они, желали своим родным благополучия; в той же мере испытывали боль и страх; мы неотличимо друг от друга улыбались и смеялись, когда были счастливы. Когда-то мы обманывали их, когда-то они нас.

Однако народы континентального Одельтера и Ядовитые люди были не похожи в той же степени, в коей были подобны. Мы шли главным образом за Сетшем-Отцом, они – за Всеведущими. Мудрецы стали для людей с Первого Континента богами, а Сетш представлялся нам учителем и советчиком. Имперцы заучивали Писания, мы же читали «Изречения» и пытались истолковать их по-своему, ибо однажды Сетш сказал своим последователям: «Подвергайте сомнению каждое слово мое».

Всеведущие твердили одельтерцам, что все на свете предопределено. Сетш учил Ядовитых людей творить будущее: «И жизнь станет тем, что выберет ваша душа: извилистой, темной тропою или устланной шелками дорогой; и каждый получит то, что осмелился возжелать».

Нет сомнений в том, что несколько столетий назад Сетш жил в этом мире и ступал по его бренной земле, неся в своем могуществе свет мудрости и благоденствия. Его прямые потомки стали нашими великими князьями. В то же время не существует доказательств существования доброй половины Всеведущих, и каждое упоминание об этом привносит скорбь и уныние в настроение особо религиозных имперцев.

Даже воевали мы с одельтерцами по-разному. Имперские правители нередко бежали с поля боя и не считали людей, которых отправляли на войну. Но Великий князь Ишшвес Таш'Шассейт, когда во времена Граничной Поножовщины[1] была потеряна половина Ядовитого флота, в знак позора выколол себе глаз.

Одельтерцы были отличны от нас и во всяких мелочах, и не всегда эти различия кренились у них в худшую сторону. Они с легкостью переносили суровые зимы, мы же любили тепло; они обожали рано вставать и рано ложиться, в то время как Ядовитые люди просыпались поздно, но спокойно работали по ночам; имперцы здоровались, пожимая правую руку, а мы – левую.

Существует правдоподобная имперская теория, согласно которой несколько сотен одельтерских смельчаков переплыли когда-то Граничное море и обосновались на свободных островах с мягким климатом; таким образом, имперцы и Ядовитые люди имеют общих предков.

Мы же уверены, что наши прародители прибыли с Южных земель Астериа. В доказательство тому мы вспоминаем о близости наших языков и о пигменте, что красит радужку глаз Ядовитых людей в оранжевый цвет так же, как глаза всех астериа – в фиолетовый[2]. Однако население островов Тари Ашш так поразительно отличается и от первых (одельтерцев), и от вторых, что временами мы пытаемся составить другое, самобытное толкование собственного происхождения.

Но если поверить-таки в истинность и беспристрастность догадок имперцев, мы с ними есть два родственных народа, испокон веков стремящихся если не разодрать друг другу глотки, то доставить как можно больше проблем. Иногда мы особенно преуспевали в своих желаниях – из-за того что не могли приравнять разных к равным.

И как вы думаете, месье Монгрен, сколько еще подобных распрей имело место быть и будет еще продолжаться на протяжении всей многострадальной истории Ард Шенлара?..

Из письма княгини Эссейши Келаайи Таш'Найесх следователю Ангерану Монгрену от 11 мая 924 года эпохи Высокомерия

* * *

Рука в тонкой кожаной перчатке два раза повернула железный ключ, и дверной замок отворился. Массив из фарогнейского дерева, почти неслышно скрипнув петлями, поддался и впустил женщину внутрь кабинета.

Комнатка эта – маленькая, темная, с опущенными портьерами – была тесно заставлена мебелью. В угловых шкафах, этажерках, консолях, геридонах[3] и окантовке кресел угадывались палисандр, черная эбеновая древесина и бакаут, но сама мебель была лишена изысков. Слишком простая для очевидного богатства: здесь напрочь отсутствовали перламутр, слоновая кость или декор бронзой. Простая, как и обои, картины и прочие строго необходимые детали интерьера. В отличие от других одельтерских домов, где все комнаты – особенно портретные и будуары – походили на выставочные залы, кабинет этот даже при тесноте и заставленности был сдержан. Скромный и покинутый, он пропах запустением, и много лет в нем царило лишь молитвенное молчание.

До сегодняшнего дня.

Княгиня быстро пересекла комнату и приблизилась к занавешенным окнам. Там, за ними, неистовствовала поздняя весна и легкие касания ветра отдавали нежным цветением вишни. Ловким движением женщина отодвинула первую тяжелую портьеру, и комната тут же озарилась золотым послеполуденным светом. Вторая, третья, четвертая, – и стены вновь посветлели, окрасившись в переливистый бронзовый, а на заботливо отполированной прислугой мебели заиграли блики. Солнцем налились даже старинные часы, покоившиеся на краешке письменного стола. Бархатное теплое сияние заполнило и мысли женщины; это сияние она всю жизнь любила точно так же, как и наступившее время года, – до безумия.

В особняке Шато дю Силанс все осталось прежним, пусть даже княгиня тридцать лет не возвращалась в одельтерское имение. Причиной тому был страх, и женщина с неохотой признавалась в том, что именно пугало ее в этом месте. Теперь же Эссейша понимала: много лет она тревожилась напрасно. Портреты со стен не смотрели на нее налитыми яростью глазами, потолки не норовили упасть на голову, а деревья не тянули ветвистые лапы в надежде задушить. Дом этот был, в отличие от многих других, совершенно пустым. События, произошедшие внутри его стен, так и не стали его частью.

Княгиня Таш'Найесх выглянула из окна. Как чу дно было бы отринуть все заботы и, поддавшись наслаждению, любоваться вишневым цветом! Но нехитрые замыслы Эссейши сорвало донесшееся с улицы грохотание – и звук этот выдал в себе рев двигателя, разогнавшего до тридцати миль в час приближающийся к имению кабриолет.

Уже через пару минут автомобиль остановился перед парадным входом особняка, доставив в Шато дю Силанс двух человек: одного – пониже, в рубашке охристого цвета, другого – повыше, в темном костюме и котелке. На брусчатку ступил только второй; в левой руке он держал портфель для бумаг. День у второго совершенно не задался: от крупных неприятностей – выговора на службе и до мелких – треснувшей на ботинке кожи.

Высокий что-то недовольно буркнул, и водитель, не высаживаясь из автомобиля, ответил ему утвердительным жестом. После мужчина в темном, приосанившись, направился к лестнице.

Но не успел он поставить ногу на первую ступеньку, как массивные двери растворились. Месье Монгрен – так звали мужчину – встретился взглядом с яркими оранжевыми глазами княгини Таш'Найесх: почтенная аристократка с островов Тари Ашш встречала гостя лично (и старый дворецкий, возымевший наглость умереть за две недели до ее прибытия, был тут ни при чем). Недовольство прибывшего тотчас же сменилось удивлением.

– Ваше Сиятельство, княгиня Эссейша Келаайи Таш'Н ай-есх, – выдохнул следователь, снимая в уважительном поклоне котелок.

– Месье Монгрен! Приветствую вас в Шато дю Силанс, одельтерской резиденции моего покойного супруга Стайеша Эйиах Таш'Найесха, – улыбнулась женщина. – Вы ведь простите меня за отказ от пышных приветствий?

Следователь старался не разглядывать ее оранжевые и ничуть не потускневшие от возраста глаза, старую татуировку на левой половине лица и странное, будто траурное, черное платье – покроя слишком незамысловатого для одельтерских женщин и самого свойственного для Ядовитых. Княгиня в свою очередь оглянулась, жестом подозвала к себе одну из горничных и дала ей пару мелких поручений, словно предоставляя Ангерану время обвыкнуть.

– Продолжим разговор в саду, ведь незачем в такой день нам оставаться в душной гостиной, – вновь обратилась к прибывшему Эссейша Таш'Найесх; она изучала его пытливым прищуром глаз цвета пылающего янтаря.

Как бесправному гостю, следователю оставалось лишь согласиться.

Отделившись от дверного проема, Ее Сиятельство позволила месье Монгрену взять себя под руку – и не отстранилась, даже когда они успешно миновали ступеньки. Вдвоем они пересекли мощеную площадку, проследовали мимо автомобиля, в котором водитель читал свежую газету, и оказались среди цветущих клумб и деревьев. Согласно этикету, месье Монгрен дожидался, что первой разговор начнет княгиня Таш'Найесх, но та безмолвствовала. Они видели друг друга в первый раз, и у следователя не было причин догадаться, что женщина уже знала о его жизни несколько интересных деталей.

По окончании факультета права Иецвеанского университета Ангеран Монгрен двадцати трех лет от роду поступил на службу в Судебное ведомство. Волею разного рода обстоятельств в профессии он не преуспел, но неудачная карьера не препятствовала ему завести семью и чувствовать себя весьма счастливым человеком. Благодаря десаринайской крови следователь и в тридцатипятилетнем возрасте оставался моложав, а строгий костюм делал его еще выше и тоньше. Ангеран обладал правильными чертами лица и необычайно умными, проницательными глазами.

– Только представьте, уважаемый месье Монгрен, – заговорила наконец княгиня Таш'Найесх, – насколько замысловато и непредсказуемо сплетены судьбы людей всех шести континентов Ард Шенлара. Да-да, Àrd sean Làr, Старого мира, как нарекли его наши предки. И были на то веские причины, заставившие разумных существ, едва эволюционировавших до использования речевого аппарата, окрестить место своего пребывания «дряхлым стариком».

Они все знали. Старый мир умен и коварен, и его сознание являет порою непостижимые вещи. Когда в порыве безумной агонии оно сплетается с телом планеты Ард Шенлар, их единственная цель – породить эпохи распада и скорби.

– Вы, месье Монгрен, задумывались, может, сознание Старого мира – это порожденная нашими действиями материя? Представьте: каждый поступок оставляет на мире зарубку, каждое намерение – отпечаток. Из года в год мы терзаем старика, покрываем его душу глубокими ранами. Но когда Старый мир устает и не может более терпеть изуверства, он кровью очищает материю своего сознания… Он призывает мертвых. – Женщина вздохнула, помедлив пару секунд, а затем продолжила. – Наступают тяжелые, гнетущие времена. Последний раз все живое подверглось пробе в эпоху Гнева. Тогда наши предки пережили Войну Шести континентов – но, к несчастью, мы не извлекли из этого урок. После смерти поколения Гнева некому стало рассказывать о грехах и подвигах отцов, и люди стали забывать… Забывать о чуме Великой войны, о лихорадке павших, об исступлении траура. Отказ от старой памяти привел к прежним проблемам: первыми за клинки взялись мансурты, затем – астериа, и начался новый цикл… Окончательные имена тысячелетиям дают по прошествии половины их срока, когда становилось понятно, что диктует эта эпоха. В 569 году, с подачи великого цесситского историка Саверио Варойе, новое тысячелетие начали именовать эпохой Высокомерия. Мы жили в конце этого цикла. Он не стал настолько разрушительным, как период Гнева, но не может называться даже тенью эпохи Благоденствия – колыбели человеческой цивилизации.

– Так говорил… он? – догадался Ангеран.

– Верно, – кивнула княгиня. – Он – та часть мозаики, что давно потеряна для вас. Но напрасно следствие ищет одного человека: многих имен не хватает в документах. Просто он был немного интереснее остальных. Его чаще звали Хитрецом, некоторым он был известен как месье Фойеренгер Алентанс, а настоящего его имени вам не раскрою даже я. Он был… Впрочем, слишком много разговоров об одном человеке, не правда ли? Эта история не совсем о нем. Она – о времени, что принадлежало нам. О героях и подлецах, кто, чувствуя подвох, пытались поменять нечто в тогдашней действительности. Получилось ли? Поначалу не мир был нашей целью, но именно мир растянуло, толкнуло и сжало. Сложилась история, очевидцем которой я была и которую считаю своим долгом поведать вам. История эта началась 1 ноября 889 года от завершения Войны Шести континентов…

Часть первая

Исполины-марионетки

Глава 1

Беспомощность сильных мира сего

Великолепие замка Веарно справедливо считалось олицетворением старого Одельтера: дух Империи угадывался в строгом внешнем облике дворца и в лишенном помпезных изысков внутреннем убранстве чертогов. Архитектор, шестьсот лет назад возводивший это строгое великолепие, исполнил его под стать былому, величественному государству. Сейчас в Империи строят по-другому: грандиозные замки канули в Лету, а эклектичные особнячки, наводнившие провинции Одельтера, малы, приземисты и все как один выкрашены в приторно-светлые тона.

По прошествии нескольких столетий высокие стены Веар-но, не поддавшиеся влиянию природных стихий и не тронутые орудиями врага, сохранили почти первозданную красоту камня. Внутреннюю обстановку замка заменяли не единожды, но первоначальный замысел выдерживался неукоснительно, и потому перемены были незаметны.

Казалось, время в старом императорском дворце остановилось, а Тронный зал его обернулся воротами в другие столетия. Многоярусные витражи из цветного стекла, громадные гобелены с дивными пейзажами мира и пугающими – войны внушали благоговение и трепет. Гигантские красные ковры и геометрические плиточные узоры странным образом сочетались с манящей позолотой карнизов, изяществом подсвечников и барельефов. Три ведущих цвета зала – синий, белый и черный – сплелись мраморными орнаментами на стенах.

Сегодня, 1 ноября 889 года эпохи Высокомерия, Веарно готовили к прибытию делегации с островов Тари Ашш. Гости собирались засвидетельствовать новому Императору свое почтение, а тот, как говорили, – пожаловать вассальному государству новые свободы. Многие одельтерцы полагали, что это ознаменует светлую эпоху отношений между государствами.

Император Ресильен Ристель Беранже Гьертон[4] де Брольи, он же Ресильен Первый, распорядился принять делегацию в самом царственном помещении замка, там, где несколько веков подряд короли Одельтера вступали на престол, праздновали свои победы и решали судьбы поколений. Здесь было решено устроить пышный праздник – прием с участием первых лиц Одельтера, чиновников и светских дам. По окончании торжественной части послов будут развлекать талантливые певцы и музыканты, а ночью, если гости того пожелают, – самые красивые женщины Империи. Лишь после двух дней увеселений сильные мира сего приступят к делам государственным.

Несмотря на то что гости были еще в пути, а приготовления – в разгаре, в Старую столицу Этидо еще с утра начали стекаться высшие чиновники. Столь ранний приезд был вызван непосредственным распоряжением Императора, и поэтому, оказавшись в замке, никто из них не сетовал на снующую повсюду прислугу. Советник по науке виконт Леримельсиг Тюэз даже не изменился в лице, когда мимо него проследовал громоздкий и шумный караван из рабочих, переносивших огромные тканые гербы Одельтера и Ядовитых Островов, дабы украсить Тронный зал в старинном стиле.

Виконт Тюэз спешил на разговор с графом Ройемом Исангаром, Главой ведомства Тайных дел, и нельзя было медлить ни минуты. Узнай Император о секретных беседах между советниками, да еще под собственным носом, опись их имущества и ссылка на каменоломни были бы неизбежны. Это и занимало мысли Леримельсига, двигавшегося в направлении третьей западной башни.

Кивнув скучающему у дверей охраннику, Тюэз вошел в небольшой кабинет: там перед чрезвычайным собранием Совета обосновался на пару часов граф Исангар. Помещеньице было приятно натоплено и составляло контраст с огромными холодными коридорами Веарно. Помещеньице безмолвствовало, и тишина нарушалась разве что потрескиванием камина. Двое присутствовавших в комнате человек не издавали ни звука: Ройем Исангар, неаристократично присев на край письменного стола, читал некую бумагу, а Советник по экономике Итрих Ксавия сидел в кресле и прилаживал сигарету к мундштуку.

– Добрый вечер, господа! – бодро начал Леримельсиг, усаживаясь напротив Ксавии. – По душе ли вам сей пережиток прошлого?

– Весьма и весьма недурен. Да и ушей здесь едва ли больше, чем наших, – вкрадчиво улыбнулся Ройем; между делом он смял столь трепетно изучаемую верже и бросил ее в камин. – Господа, приглашаю вас сыграть партию в шахматы. Они были присланы моей жене из Десарины… и вы только посмотрите, как тонко выполнены серебряные фигуры! Я могу видеть все складки на мантии короля, его корона инкрустирована самоцветами; на коне дорогая попона с морионами, а крохотные копытца – из слоновой кости! Пешки отлиты в виде крестьян, которые на своих серебряных плечах несут мешки с серебряной соломой! Прекрасно, прекрасно! Воистину десаринайцы знают толк в ювелирном деле!

«Еще бы, – подумал Советник по экономике. – Ведь не иначе как во всем известных правилах игры было зашифровано десаринайское послание».

Ксавия затянулся, медленно выдохнул сладковатый табачный дым и с прищуром воззрился на Ройема. Но что бы Итрих ни думал о новом Советнике Тайных дел, он не располагал против Исангара ни одним козырем. Ройем же, напротив, владел полными и достоверными сведениями, позволившими ему начать игру.

Невинную игру за спиной Императора.

Граф Исангар усмехнулся, и по взмаху его изящной руки на журнальный столик легла будто неизвестно откуда взявшаяся шахматная доска. Ройем принялся сам расставлять фигуры, и движения его отличались легкостью и аккуратностью.

– Пока я занят приготовлениями, – распорядился граф, – расскажите нам, любезный Леримельсиг, как продвигаются ваши исследования времени?

– Ничего нового, Ваше Сиятельство, за исключением наблюдения асимметрии протекания самопроизвольных природных процессов. Мы пытаемся привязать частоты разных колебательных процессов к материи, к силе, а после…

– Просто сделайте как можно быстрее то, о чем я просил, – помрачнел Ройем и выставил на игровое поле последнюю ладью. – Ваш ход, Ксавия.

На стороне герцога были черные фигуры. Советник по экономике манерно отвел мундштук ото рта и, сделав первый ход конем, отчеканил:

– Не хотелось бы никого огорчать, господа, но за последний год у вас не последовало сколько-нибудь значимых открытий. Лаборатории, если вы ненароком забыли, оплачиваются из моего кармана, а в обещаниях я более не заинтересован. Тебе бы уже следовало обратиться к чародеям, Исангар.

Леримельсиг, которому предстояло ответить на ход Ксавии с честью, втихомолку переставил белую пешку на клетку вперед. Советник Тайных дел, увидев это, хохотнул, расправил затекшую спину, хрустнув позвоночником, и лишь затем снизошел до Советника по экономике:

– Я и сам тот еще чародей. И да будет вам известно, месье Ксавия, я всегда вижу все ходы Вашего Сиятельства – все до единого.

«Этот не упустит повода поглумиться», – презрительно подумал Советник по экономике и потянулся за новой сигаретой; он не мог остановиться, поскольку пребывал в скверном состоянии духа. Оппоненты передвигали все новые пешки, пока Леримельсиг, наконец, не поставил в третий ряд коня.

– А что вы расскажете о продвижении в иных областях науки? – вновь поинтересовался граф Исангар у главного ученого Империи.

– В прошедший месяц мои профессора предсказали существование новой планеты в системе, выявили условия гибели некоторых вирусов и провели несколько испытаний нового двигателя. Perpetuum mobile[5] еще недостижим для нас, но…

– Великолепно! Обо всем этом и поведаете Ресильену на Совете.

Игроки продолжали разыгрывать выжидательные ходы: каждый действовал осторожно, не спешил бить фигуры врага либо дебютировать гамбитом[6].

На доске воцарился беспорядок: слоны и ладьи встали в один ряд с пешками, а на четвертой и пятой горизонталях столкнулись лоб в лоб черный и белый пионы[7]. Через пару ходов к ним присоединились два коня и рядом с каждой пешкой встала вражеская фигура.

– Полноте! – подначивал Ройем. – Я жажду боевых действий!

Подойдя к шахматной доске со стороны белых фигур и задумчиво приглядевшись к игровому полю, Советник Тайных дел сделал ход вместо виконта Тюэза. Граф переставил с пятой на четвертую горизонталь коня и забрал себе такого же достоинства черную фигуру Ксавии.

Этот прием был излюбленным в богатом арсенале Ройема Исангара.

– Ах, Ксавия, вы потеряли коня! – с чувством воскликнул граф. – И кого же, господа, мы возьмем в партию взамен выбывшей фигуры?

Итрих тут же побил дерзновенную фигуру Исангара слоном.

– Будь аккуратен, Ройем, – как ни в чем не бывало предупредил его Советник по экономике. – Негодная фигура может обречь тебя на «детский мат»[8].

* * *

Двенадцать мужчин чистой одельтерской крови собрались в небольшой Восточной зале Веарно. Собрались, поскольку Палаты Парламента, будучи лишь данью современности, повелевали немногим. Все законопроекты и решения, принятые на обсуждениях Палаты Публики и направленные в Палату Земель, одобрялись или отвергались только с недвусмысленного намека со стороны Императора.

Политический курс и его важнейшие шаги определялись Высшим державным советом из четырнадцати человек: тринадцати советников и монарха. Каждый советник возглавлял собственное ведомство и обязан был представлять государю каждые две недели малый отчет и большой доклад ежемесячно. Император же имел в ведении мощную армию, привязанную к нему нерушимой магической клятвой, и, стало быть, лишь благодаря ей удерживал относительно прочную главенствующую позицию.

Впрочем, многое в Одельтере было относительно, и именно об этом сегодня велись осторожные разговоры в Восточной зале. Чиновники прекрасно знали о текущих трудностях Империи – нищете рабочего класса, выступлениях подпольных партий, недовольстве Ассоциации государств – и о том, что затруднения эти означали лишь одно: Совет не справлялся.

Новый государь, Ресильен Ристель Беранже Гьертон де Брольи, был четвертым сыном императора Ренгуара по прозвищу Победитель, сорок два года назад путем масштабной диверсии захватившего власть в Империи, – и в мире еще спорили о легитимности одельтерской правящей династии. Однако поначалу революция оправдала себя с лихвой: Ренгуар показал себя грамотным правителем.

Победитель скончался после неизвестной и продолжительной болезни, разъевшей его органы изнутри. После кончины императора Ренгуара налаженная им система уже через пару лет стремительно покатилась вниз: экономика падала, деньги обесценивались, рабочие устраивали забастовки, торговля не приносила и половины былой прибыли, и повсеместно возникали бунты против «самочинной» монаршей власти.

Первые два сына Ренгуара, незаконнорожденные, умерли в младенчестве. Третий его наследник, Грегоир Радрин Гьертон де Брольи, правил совсем недолго, с 883 по 889 год.

Ресильен Первый взошел на престол всего месяц назад; новому императору исполнилось тридцать восемь лет. Он принял царствование с мрачным лицом и с каждым днем мрачнел все сильнее: несчастье забралось к нему на плечи, словно еще один его ребенок, и, вырастая и тяжелея, все ниже пригибало его к земле. Поводов для радости у Ресильена находилось немного, а вот для печали – более чем достаточно. Самой страшной оказалась мысль о собственной беспомощности: неподготовленный к государственной власти, он понимал, что окажется на престоле неважным стратегом.

Но государь и не ведал, какими яркими он обладал задатками для того, чтобы стать сокрушительным символом Империи. Таким, на который молились бы, от которого молодые впечатлительные дамы впадали бы в беспамятство, в праведность которого верили бы влиятельные старики. Ведь Ресильен де Брольи был магнетически красив.

Провидение наградило его примечательной, «острой» внешностью: казалось, черты лица его сплошь состояли из прямых углов и ломаных линий. И было что-то совсем не одельтерское в этих чертах лица – резких, даже когда государь пребывал в спокойствии. Его впалые щеки были усеяны точками щетины, даже несмотря на старания придворных брадобреев; небольшие глаза и короткие волосы, уложенные с пробором у левого виска, странно походили друг на друга цветом – тем, что именуется в народе кофейным. При общении Ресильен всем своим существом излучал какую-то странную приятность, и, если бы не постоянные напряжение и усталость, придворный штат мигом пополнился бы свитой из королевских любовниц.

Двенадцать советников ждали сегодня императора, а вместе с ним и Йерне Леклера, ответственного за внутренние дела государства. Волнение, царившее в Восточной зале, становилось настолько осязаемым, что, казалось, затмевало блеск форменных черно-синих мундиров. Каждый желал выпить хотя бы вина, но перед собранием советникам принимать алкоголь запрещалось, и поэтому кто-то мерил шагами залу, кто-то просил сладкого чая, а кто-то вел навязчивый светский разговор – лишь бы отвлечься.

Наконец в комнату вошел Ресильен, и за ним – полотнянобелый Советник. Государь, стало быть, излагал перед этим барону Леклеру слишком нелицеприятные вещи, ибо сейчас с высокого лба Советника катился крупный пот; и, пристыженно волочась позади правителя, Йерне вынужден был обтираться фарогнейским платком.

Ресильен де Брольи ступал без самодовольства: он еще не распробовал абсолютную власть на вкус и держался наравне с Державным советом. Однако приступы его гнева вызывали серьезные опасения, и поэтому чиновники, завидев сюзерена, выпрямились и застыли, вскинув левые руки в приветственном жесте.

Государь щелкнул пальцами, и двери затворились, а двенадцать человеческих статуэток были вновь оживлены.

– Итак, господа Высшие советники, я полагаю, вы готовы озвучить доклады, – произнес Ресильен, скользя недобрым взглядом от одного лица к другому. – Начнем с вас, Исангар.

Советник Тайных дел в мгновение ока вырос у императорского письменного стола и поклонился.

– Княжеский Синклит[9] весьма негативно относится к подписанию торгового договора на разработанных нами условиях, особенно к упрощению регистрации наших судов, – сказал он. – Ядовитая нация, разумеется, будет вновь ходатайствовать о свободе внешней политики и предложит заключить выгодные экономические соглашения с Сен-Деггон. От которых, честно говоря, и они, и Одельтер могли бы получить немалую прибыль.

– Ни за что! Сен-Деггон в торговой блокаде, – злобно уронил Ресильен. – Сейчас, как никогда, нельзя идти против Ассоциации. Однако торговля не так важна. Главное – заполучить их военные разработки.

– Да, Ваше Величество, – продолжил Ройем Исангар. – Согласно Уставу Ассоциации, отобрать их силой мы не имеем права, поэтому заключить договор с Островами следует обязательно.

У Империи, надо заметить, до сих пор не было ни одного документа, регулирующего пользование научными достижениями вассального царства Тари Ашш. Каждый из советников знал, что Ядовитым людям проекты военной техники ни к чему: любая война сотрет их маленький народец с лица земли. Но для Одельтера – главным образом из-за раскрытого союза мансуртов и Цесс – овладение военными технологиями царства Тари Ашш носило первостепенный характер.

– А взамен нам придется отдать место в Державном совете, – тяжело вздохнул император. – Не выставлять же себя варварами.

Советник Тайных дел никак не откликнулся на высказывание монарха – куда более его занимал сейчас собственный отчет.

– Вынужден также сообщить, – невозмутимо продолжал Ройем, – что мои шпионы нашли в Империи Цесс следы Дезире Дуакрона и его жены, некоей Либертины.

Несколько советников, услышавшие новость о наследнике старой монаршей династии (и предполагаемом главе партии «Освобождение»), стиснули зубы. Давний недруг Одельтера, Цесс объединилась не только с мансуртами, но и с преемниками убиенного Императора Вернатье! Что, как не это, послужит великолепным подспорьем оппозиционно настроенным группировкам?

Династия Дуакронов правила Одельтером в течение шестисот лет, и именно ей Империя была обязана присоединением островов Тари Ашш. Но прежние государи слишком долго отрицали новые политические принципы, не давая народу даже видимости участия в управлении своими землями. За что вскоре и поплатились революцией.

Примечательно, что Одельтер, свергнувший одного монарха, тут же оказался под властью нового: Империя не привыкла обходиться без жесткой руки. Ренгуар де Брольи, тонко прочувствовав настроение народа, образовал Державный совет и местные органы самоуправления – с великолепно обрисованными правами, разумеется. В то время Империи прочили спокойствие на сотню лет вперед.

Когда казнили Вернатье Дуакрона, отпрыск его изловчился убежать в Цесс и через несколько лет приплодил там сына, который сейчас одной только вестью о своем здравии мог пошатнуть настроения в Одельтере в неугодную Совету сторону. Дезире и Либертина повели себя неаккуратно, выдав через столько лет свои имена, но в Одельтере по-прежнему не знали их лиц. Освобожденцы печатали на своих листовках портреты «народного монарха», с подачи неизвестного художника наделенного лишь общими чертами Дуакронов. «Будь между партийцами и Дезире настоящая связь, отец давно бы раскрыл их, – подумал граф Исангар. – Но простой народ верит в чудесное преображение старой династии. Народ всегда недоволен властью».

– Благодарю вас, Ройем, – задумчиво проговорил Император. – Направьте людей в Цесс и тихо избавьтесь от Дуакронов. У вас будут абсолютные полномочия.

На том Исангар откланялся. За ним давали отчет советники по здравоохранению, промышленности и судопроизводству. Выступивший через некоторое время Леримельсиг Тюэз рассказывал о научных исследованиях и украдкой поглядывал на Ройема; граф не выражал никаких эмоций, что и было по сути своей негласным одобрением.

Наконец с нерадостными новостями вышел Советник по экономике. Его слова о нестабильном денежном курсе и непрекращающихся убытках произвели, пожалуй, самое сильное впечатление на присутствующих: их лица вытягивались и бледнели в немом ужасе. Император же беспрестанно хмурился и свирепел, угадывая в глазах чиновников не столько страх за Империю, сколько боязнь потерять собственные капиталы и место.

– То есть казна продолжает пустеть, – бесцветно подвел итог герцог Ксавия.

– Куда же, черт возьми, деваются деньги?! – взвыл император и ударил кулаком по столу. – Я отстраню вас от дел, Итрих!

– Не торопитесь с выводами, Ваше Величество, – слова императора не произвели на Советника должного впечатления. – Посмотрите статьи расходов: новые дороги, траты на контроль деятельности партий, оплата устранения отрядов Уязвлен ных… да и предстоящий прием обойдется недешево. Напоминаю также, что в связи с резко участившимися выступлениями оппозиции налоги были сокращены на три процента, а также дала о себе знать изоляция Сен-Деггон.

Император вырвал документы у Ксавии из рук; пока Ресильен занимался их изучением, остальные молчали. Советник по внешним связям Гийом Дюпюи сверлил взглядом ненавистного ему Канцлера Эдалура Планель, Штатгальтер Кемиантан де Паре пытался заглянуть через плечо императора. Наконец де Брольи потребовал перьевую ручку и принялся делать пометки в документе. Все ожидали, что скоро Его Величество выскажет свои замечания Советнику по экономике, вернет ему отчет и, недовольный, покинет зал.

Однако один из присутствующих осмелился нарушить привычный ход заседания.

Ревери Фабре, Советник по судопроизводству, вышел из тени, где оставался добрую половину встречи, и отважно попросил слова. Мужественность в его фразах, однако, обратилась скоро в великое беспокойство; и от того, что он дрожал, пуговицы пиджака, обхватившего полное тело, норовили навсегда расстаться с крепившими их нитками.

Но Советник попросил слова, и Ресильен разрешил, – хотя и не оторвался от доклада по экономике.

– Шесть обгоревших трупов в моей родной провинции, Ваше Величество, – доложил барон Фабре сбивчивым голосом. – В провинции Эон. За последний месяц… при невыясненных обстоятельствах… Смею высказать предположение, что местная полиция не в состоянии справиться с происходящим. Среди погибших есть и аристократы, и я, образно говоря… опасаюсь за свою семью.

Император поднял голову и подумал о том, что заботы об Империи вытягивали из него всю жизненную силу, но не окупались и на четверть.

– Снова флагеллянты?[10] – устало спросил он.

Советники обеспокоенно переглянулись: им вспомнилось выступление сторонников Последнего Мессии, разразившееся в столице Одельтера полтора года назад. В небольшой Восточной зале воцарилось граничащее с отрешенностью смятение.

– Что думаете об этом, Ройем? – самым отрешенным из всех оставался император.

Советник Тайных дел, тактично упустивший в своем докладе события в Эоне, покраснел так, будто на него вылили кипятка:

– Не иначе как очередная попытка цесситов, Ваше Величество. Тайное ведомство осведомлено и предпринимает попытки по поиску виновников. Как помнят Ваше Величество и Ваши Превосходительства, Одельтер весьма преуспевает в борьбе с подобными явлениями.

Исангар не лгал: хотя сторонники Последнего Мессии с группой умелых ораторов и сыскали массу сочувствующих из разных слоев общества, существование их закончилась плачевно. Одельтерские приверженцы Мессии, устроив ритуальные самосожжения, ликвидировали себя сами, а зачинщики с вырванными языками были сосланы на рудники. Остались лишь страшные воспоминания об учиненных ими беспорядках.

– Пускай Тайное ведомство присмотрит за провинцией, – распорядился после недолгого молчания Ресильен.

Ройем послушно кивнул, вновь поклонился и сделал несколько шагов назад, чтобы оказаться вне поля зрения Императора и тем самым подальше от беды. Остальные советники отмерили его передвижение холодными взглядами. Исангар был моложе всех присутствующих, и те испытывали по отношению к нему плохо скрываемую неприязнь. Умирая, граф Аллестин Исангар передал старшему сыну управление разведывательной сетью по всему Одельтеру и за пределами оного, но Ройем первым делом принялся вскрывать козыри высокопоставленных чиновников. Об этом догадывались, но лишь Леримельсиг Тю-эз знал наверняка, и ему, как человеку исключительного образования, хватило ума не распространяться.

Ройем Исангар был светловолос, высок и тонок настолько, чтобы одельтерские аристократки, привыкшие к крепким приземистым мужчинам, считали его малопривлекательным. Впрочем, Советника обстоятельство это едва ли беспокоило: не женское внимание доставляло ему настоящее удовольствие, а разного рода секреты и интриги. Об иных пассажах[11] не надлежало знать и Государю: они создавали серьезную угрозу его шаткому спокойствию.

События в Эоне относились к подобным явлениям непосредственно. Исангар рассчитывал бесшумно послать в провинцию своих людей и задушить тем самым волнения на корню. Однако планы его были сорваны, а беспокойство перекинулось на всех чиновников. Для Императора же сообщение барона Фабре стало последней, решающей песчинкой, упавшей на чашу его недоверия Державному совету.

– Можете расходиться, господа, – бросил Ресильен Первый, самостоятельно открыл дверь и нервными шагами вышел из залы.

Провожавшие монарха взгляды не выражали ни откровенности, ни участия. «Рыбоглазые люди с пустыми душами, – вспомнил государь слова почившего отца. – Они только и ждут, чтобы ухватить себе кусок. Остерегайся их, подави их – или возглавь их».

Глава 2

Экстраваганза

По огромному, залитому светом множества люстр Тронному залу шла делегация островов Тари Ашш. Прибывшие двигались уверенно, бесшумно и быстро, отчего их короткие темно-зеленые плащи, накинутые поверх черных пиджаков, расходились крупными волнами. Шествие князей Синклита не было жалким представлением сломленных имперской экспансией вассалов – то ступали исполненные величием Ядовитые люди.

– Каковы гордецы! А ведь нет ничего за душой, – чуть слышно прошептала герцогиня Ксавия своей сестре, и та ответила ей утвердительным взмахом веера.

Во главе делегации гордо ступал Первый князь Синклита Тейенсс Таш'Усс[12]. Почтенный возраст вдоволь поглумился над суставом его правой ноги, и князь вынужден был опираться на трость – с непременным навершием в виде головы змеи.

Поравнявшись с троном Императора, делегация остановилась. По старому обычаю, герольд неторопливо объявлял имена и титулы прибывших, предоставляя тем самым одельтерскому обществу шанс детально рассмотреть дипломатов. У тех были коротко стриженые, бритые наполовину или налысо головы, а кожу от виска и до затылка покрывали татуировки, – и, за исключением двух или трех человек, рисунки растягивались на половину лица. В отличие от разноцветных глаз одельтерцев, радужные оболочки всех Ядовитых были до неприличия яркооранжевыми.

Великий князь Сейих-Ашш Саайет Инир Таш'Шассейт, посчитав недостойным участвовать в подписании унизительного договора, так и не явился в Этидо. «Вряд ли в последний момент он изменил бы решение, – усмехнулся про себя государь. – Но здесь справятся и без него».

Чувствуя себя на вершине мира, Ресильен де Брольи поднялся с трона и сделал пару шагов к публике.

– Добро пожаловать в Одельтер, господа! – начал он. – Его Величество и светское общество Империи рады приветствовать вас в Этидо, Старой столице нашей Империи. Мы надеемся заслужить ваше расположение и сохранить на долгие столетия сложившиеся между нами отношения.

Четыре десятка оранжевых, горящих, обращенных на Императора глаз вспыхнули еще ярче.

– Почитаем за честь быть приглашенными к тебе, Первый в своих землях, – на языке островов Тари Ашш обратился к Ресильену князь Тейенсс Таш'Усс. – Мы свидетельствуем новому императору свое почтение и признаем его власть. Царство Тари Ашш готово вести переговоры и наслаждаться всеми преимуществами пребывания в Старой Столице.

Как только Таш'Усс закончил приветственную речь, другой человек, коего даже не разглядела публика, произнес его слова на одельтерском. Участь дипломатического переводчика незавидна: он обречен всю жизнь тесниться за спинами господ и говорить их словами. Изредка, правда, он может во избежание скандала смягчать их фразы, – но не сегодня.

Принцесса-консорт Женевьев, стоявшая по левую руку от царственного супруга, продолжала присматриваться к Ядовитым людям. В какой-то момент она встретилась взглядом с Советником посольства Уной Таш'Хассей, – и ни одна из женщин не опустила глаз.

– Добро. Пускай же каждый ваш день в Одельтере будет подобен этому! – воскликнул император. – Всем шампанского, господа! Выпьем же за гостей, счастливое будущее Одельтера и островов Тари Ашш, счастливо пребывающих в нем!

Тейенсс Таш'Усс подумал о том, какой смех поднялся бы в Синклите, если бы с подобным заявлением выступил сам Великий князь Таш'Шассейт.

– За гостей и счастливое будущее! – пронеслось эхом по Тронному залу, и громким возгласам вторил звон ударяющихся друг о друга бокалов.

На этом официальная часть приема была закончена. Скрепя сердце церемониймейстер Арсиан Перрин сократил ее донельзя, ибо в землях Ядовитых людей не признавали пышных церемоний.

Спустившись с помоста, Ресильен Первый поравнялся с делегацией Тари Ашш и завязал разговор с парой князей Синклита, справляясь о здоровье и настроениях Великого князя. Ядовитые собеседники держались прохладно, но отвечали уже на одельтерском; остальные же дипломаты рассыпались по залу, разбавив вопиющую бледность платьев и черноту мужских мундиров мрачной зеленью строгих плащей.

Наступило время развлечений, и месье Перрин, отделившись от толпы, замахал руками в сторону помоста с музыкантами. То был небольшой, но приятный на вид оркестрик, разряженный в синее, черное и белое; в центре его скучал скрипач, скрывавший свое лицо за выдержанной все в тех же цветах полумаской.

В ответ на воззвание церемониймейстера музыканты поклонились и начали игру. Нехорошую: в ней будто не было единого мотива. Сначала мелодия поднималась за ведущей скрипкой, а затем резко падала, позволяя аккомпанировать пианисту. Партии сплетались воедино, заново наращивая высоту, и вновь обрушивались, с каждым разом все ниже и ниже. Так звучало новое веяние музыки, удостоенное слуха императора, – что показалось некоторым гостям весьма странным, ведь Ресильен Первый уже успел прославиться своим консерватизмом.

Но несмотря на то что в Тронном зале звучала не слишком приятная музыка, пары танцующих все равно заискрились в быстром минорном вальсе. «Стая подхалимов», – подумал Посланник царства Тари Ашш Стайеш Эйиах Таш'Найесх, оценив притворство всей сверкающей вакханалии.

И это было сущей правдой: сегодня лейтмотивом поведения имперцев оказалась угодливость, а темой их наружности – блеск. Блестели шелковые мундиры и начищенные ботинки господ, сверкали подсвечники и золотые нити на развешанных по зале гербах двух стран. Драгоценности всех мыслимых цветов переливались на оголенных шеях и тугих корсетах аристократок.

Я же в тот вечер была одета в черно-зеленое платье свободного, присущего островам Тари Ашш покроя. Тонкий кожаный плащ скрывал наготу плеч, а с запястья правой руки глядел гранатовыми глазами одинокий браслет-змейка. Слишком простой фасон, отсутствие пышных рукавов, многочисленных юбок и шляпки признавались женами и спутницами всех членов Высшего Державного Совета неприличной диковинкой. Ядовитые женщины всегда были особенными, они прекрасно смотрелись на фоне мужских темных фраков и вицмундиров, оттеняя и дополняя их, в то время как одельтерские дамы сбивались в большое кремовое облако, дабы «не отвлекать мужчин от работы». Надо сказать, имперские женщины вообще предпочитали не мешать.

Вынужденные хоть немного соблюдать обычаи их страны, я и Второй секретарь дипломатической миссии, княгиня Истенисса Таш'Дассийнеши, примкнули к дамам. Мы выслушивали разговоры о моде и завистливо посматривали в сторону мужчин, завязавших беседы о науке и политике. Высказавшись о каких-нибудь накидках «иллюзион», дамы переходили к другой своей обязанности, коею было обсудить все последние светские сплетни. Леони Планель, к примеру, рассказывала о том, как ее супруг, он же Советник по делопроизводству, поспорил с государем на пятьдесят тысяч экю. Эдалур благополучно проиграл спор, а когда об этом узнала родня, у половины из них случились обмороки.

Каждая подобная история сопровождалась дружным поставленным смехом.

Но иногда с подачи Ядовитых аристократок в светские беседы закрадывался разговор о чем-нибудь действительно важном, как, например, о гражданских правах женщин.

– Сетш упрекает нас за насилие над волей ближних, – с вызовом произнесла Истенисса, едва только Ядовитой стороне представилась возможность наполнить упражнения в риторике смыслом. – Поэтому в землях Тари Ашш каждый, независимо от пола, волен определять будущее для себя и государства.

– Ах, какой вздор! И в том, и в другом разберутся наши мужчины, – парировала виконтесса Тюэз. – Мы же занимаемся куда более душевными делами! Меценатство, благодетельство, филантропия – вот наша стезя.

«Да, раскидывать для приличия немного денежек ваших ненаглядных муженьков, которым только бы вертеть в руках и вас, и целую свиту любовниц, как тряпичных кукол, – с отвращением подумала я. – Потрясающее унижение».

Но высказаться вслух мне не дал один взгляд – застывший, хладнокровный взгляд оранжевых глаз князя Таш'Найесха, по одельтерскому обычаю моего законного супруга. Ему достаточно было на краткий миг обратить на меня взор, чтобы я почувствовала беду.

Князь выглядел спокойным и бестревожно взирал по сторонам, но кларет из округлого бокала не переставал литься в его желудок; и очевиднее сигнала тому, что мне тут же следовало оказаться рядом с ним, было не придумать. Сделать это удалось не без проблем, ибо дамы потребовали от меня заверений в скорейшем возвращении и не соглашались никуда отпускать, пока заверения не были произнесены.

Лавируя между проплывающих мимо платьев, я приблизилась к Стайешу и совершила то, что не могла сделать ни одна одельтерская женщина высшего общества: положила свою руку на его татуированный висок и легко провела по коже.

– Всего один вечер, – почти беззвучно прошептала я на языке островов Тари Ашш. – Стайеш, теплый мой, прошу тебя, отставь бокал.

– Шшшшессс, – так же неслышно прошипел он в ответ и одним глотком осушил половину налитого, так и не дав выудить из собственных рук ненавистный кларет.

Я глядела на него, спокойного и сдержанного, и догадывалась, какое марево ненависти поднималось за деланой невозмутимостью. Он был непримиримым гордецом в шкуре дипломата; человеком, оказавшимся не на своем месте.

Сегодня ночью после окончания приема он снова будет пить до беспамятства и страдать от собственного бессилия. Единственный человек, чувства которого – по какой-то нелепой случайности – я могу переживать наравне с собственными, приносит мне столько страданий. Своих страданий. А теперь он и вовсе позволяет себе неприемлемое поведение и с безразличием относится к тому, что один неверный порыв может стоить ему места в Посольстве.

Мое волнение нарастало пропорционально количеству выпитого супругом кларета. Вкупе с навязчивыми мыслями об испорченном будущем оно заставило меня сказать то, что я не хотела говорить никогда:

– Во мне тоже есть одельтерская кровь. Теперь ты тоже меня презираешь, верно?

Это был отчаянный шаг, но как еще я могла показать, что происхождение людей не обрекает их на вечное пренебрежение?

– Да, все совсем не так, как мне виделось, – обронил Посланник, и во взгляде его, обращенном ко мне, проявилась укоризна. – Одельтерская кровь…

С моей стороны было крайне жестоко добавлять ему еще повод для беспокойства, но теперь я, а не одельтерцы, была точкой приложения гнева.

Вы, уважаемый месье Монгрен, когда-нибудь переживали чувства победы и стыда одновременно? Такое, наверное, бывает после нечестной игры: вот он, желанный приз, и можно уже взять его в руки – но почему он вдруг так обжигает ладони? То же творилось тогда и со мной: я преуспела, но одновременно покачнула наш с князем Таш'Найесхом шаткий мир.

– И правда. Одельтерцы будут куда честнее иных Ядовитых, – настолько степенным тоном сказал Стайеш, что только очень хорошо знавшие его люди могли найти в нем издевку.

Он откланялся мне, как того требовал этикет, выискал глазами сине-черную компанию и направился к ней. Новый бокал он с собою не взял.

С начала торжества минуло уже несколько часов: вечер катился к одиннадцати. Но почти никто, кроме Первого посланника, для которого время на приеме тянулось невыносимо долго, этого не заметил. Высокопоставленные одельтерцы рассуждали о политике далеких стран, их жены домысливали последние великосветские новости, а Ядовитые люди сновали тут и там, дабы выведать как можно больше из неаккуратно оброненных слов.

* * *

Императорский церемониймейстер вновь подал музыкантам знак, и те остановились. Немногие танцующие пары впорхнули в толпу, и устроитель зрелищ, догадавшись для овладения вниманием господ подняться на помост с оркестром, объявил:

– Его Величество, светлейшие дипломаты и гости празднества! Чародеи Империи Одельтер желают даровать публике прекрасное развлечение. Для этого им понадобится немного места. Пожалуйста, господа!

Светская публика послушно расступилась, освобождая центр зала. В ту же секунду воцарилось молчание: вся аристократия затаенно ждала обещанное магическое представление. Ядовитые чародеи, прибывшие вместе с делегацией, опустили руки в карманы пиджаков, схватили маленькие, спрятанные артефакты и насторожились.

В центре зала вдруг соткались из воздуха люди в богатых сине-белых мундирах, украшенных аксельбантами, ремешками и знаками отличия. Через плечо каждого из них была переброшена белая лента, покрытая магическими литерами на древнем языке, изучавшемся только в университете Фье-де-ля-Майери.

То, конечно, была иллюзия: невидимые прежде, теперь чародеи лишь сняли с себя колдовство.

Поклонившись Императору, маги разделились на две колонны, по три человека в каждой. Выдержав момент, они одновременно хлопнули в ладони, и руки их высекли маленькие искры. Уже через мгновение огоньки разгорелись огромными и жаркими языками пламени, – но вдруг неподвижно зависли в воздухе.

Тогда одельтерские чародеи ударили в ладони второй раз. Языки пламени над их головами оживились и со стремительной скоростью понеслись друг к другу, чтобы соединиться. Громкий щелчок – и большая огненная бабочка, взмахнув крыльями под сводом залы, ринулась к правому сектору толпы, обдав отшатнувшихся зрителей теплом.

Один из чародеев театрально вскинул руку, и огонь пополз по воздуху желтой саламандрой. Через пару кругов та обернулась хищной птицей; публика восторженно ахнула.

«Столь щедрый подарок для гостей, как же», – скептически подумала я, разглядывая веселящихся дам и господ.

– Да, это очень сильная магия, – вдруг заявил на одельтерском незнакомый скрипучий голос (я услышала его из-за спины), – сотворение элементаля, что призван не столько забавлять публику, сколько следить за сохранностью императора.

Очевидно, это значило, что стоит кому-нибудь покуситься на жизнь и здоровье Государя, как огонь мигом перекинется на виновного, испепелив его дотла.

Я обернулась и узнала светловолосого скрипача, что вместе с оркестром играл для нас нехорошую музыку.

– Фойеренгер Алентанс, для вас просто Фойерен, – тут же представился музыкант, поклонившись. Через разрезы синебелой маски на меня в хитром прищуре смотрели его холодные голубые глаза.

– Келаайи ТашʼНайесх, – кивнула я. – Не думала, что в Одельтере принято представляться лично.

– Представляться? Я и так прекрасно знаю, кто вы, – широко улыбнулся скрипач.

– Подумать только! – вознамерилась оскорбиться я.

– Не спешите расстраиваться, княгиня, у нас и без того тревожно. Присмотритесь, Ваше Сиятельство, разве вы не видите, что здесь ошивается еще десяток наших чародеев?

К моему великому удивлению, никто из окружающих не спешил арестовать скрипача за прилюдное оглашение государственной тайны. Музыкант преспокойно, не понижая голоса, рассуждал о мерах безопасности Императора, а окружающим – и одельтерцам, и Ядовитым людям – не было до того дела.

– Не смотрите на меня так, – обиженно продолжил скрипач, – они забыли мои слова, едва успев их услышать.

Я поморщилась, даже не пытаясь скрыть недоверие.

– Все очень просто: спросите завтра любого гостя, помнит ли он, что играли музыканты. Ручаюсь, вы услышите фразы наподобие: «Ах, музыка была настолько скучна, что сразу же вылетела из головы», – ответил музыкант и, будто невзначай поправляя правой рукой маску, обнажил на запястье черный магический знак.

– Так вот чем объясняется музыкальный выбор Его Величества!

– Слышат и забывают меня и мою скрипку. Но видят, – кивнул собеседник и принялся деловито заправлять перчатку в рукав фрака. – А теперь перейдем к делу, княгиня.

Пока я гадала, какие дела могут быть у меня с этим человеком, музыкант придирчиво огляделся по сторонам.

– Вернулся, наконец, – заключил он, найдя в толпе свою цель. – Вы видите высокого кареглазого месье в гражданском, преспокойно беседующего с одельтерской дамой? Темные волосы, широкие плечи, бокал шампанского в руке. Милости прошу: это месье Чьерцем Васбегард, маг Государственного Архива, мастер иллюзии. Завтра в десять часов вечера он желает мирно побеседовать с господином Таффуром Вахэйлем в заведении «Азукар»[13]. Я рассчитываю на ваше содействие.

– А как вы убедите меня в том, что Вахэйлю это действительно необходимо?

– Просто посмотрите, как он изменится в лице, когда вы скажете, что в случае отказа тотчас же раскроется некий скандал. Этого будет достаточно.

– Добро, – скептически согласилась я. – Но почему же я запомню наш разговор, раз другие…

Собеседник взглянул на меня с непередаваемым укором, но, прежде чем он успел возразить, мы подверглись набегу небольшой стайки женщин – пяти или шести аристократок, принесших с собой пару бокалов шампанского, свежие сплетни и приятный смех.

– Я вижу, Ваше Сиятельство уже знакомы с месье Алентансом? – заявила виконтесса Тюэз. – Сегодня он исполнил что-то необыкновенное! Вы больше не сыграете для нас?

«Непременно он, – с ухмылкой подумала я. – Ручаюсь, без его минорной скрипки, которую вы уже забыли, остальные партии звучат совсем по-другому. А значит, дорогая Софи Тюэз, вы опять льстите – как и любая одельтерка в этом зале».

– Мое время дорого стоит, Ваша Светлость, – с искоркой в голосе ответил ей месье Алентанс, сопроводив тем не менее свою фразу жестом уважения.

– Бесстыдник! – незнакомая дама обиженно ткнула музыканта в грудь сложенным веером.

– Вы даже не представляете, насколько! – оскалился скрипач, и женщины рассмеялись. – Я даже могу спросить у княгини: не расскажете ли, Ваше Сиятельство, что вам снилось сегодня?

Я, как вы, понимаете, оторопела. Даже больше чем оторопела, месье Монгрен.

– Что, простите? – переспросила я в надежде, что предыдущий вопрос музыканта был лишь обманом слуха.

– Не соизволите ли вы, княгиня, поделиться с нами своим сегодняшним сном? – пытливо повторил Фойерен.

– Расскажите! – поддержала его неизвестная дама, схватив бокал шампанского с подноса проходившего мимо слуги. Бокал, который был для нее однозначно лишним.

– Извините, – вкрадчиво прошептала я. – Но не лучше ли нам всем поговорить об искусстве…

– Кто докажет, что сны – не искусство нашего сознания? – полуязвительно-полуиронично спросил скрипач.

– Не более чем странные связи между нашими воспоминаниями, – отмахнулась я.

– Не хочу и не буду жить в мире, где сны – кривое отражение наших впечатлений и переживаний! – под неотрывным вниманием одельтерских дам запротестовал скрипач.

– Именно, именно! – воскликнула виконтесса Тюэз.

Остальные женщины, смеясь и прикладываясь к шампанскому, начали изливать друг другу свои недавние сновидения. Будь у меня хоть толика их веселья, я бы, наверное, была из Ядовитых людей самой счастливой.

«Расскажите, княгиня: этого никто не узнает», – улыбнулся между тем месье Алентанс.

И хотя я отчетливо услышала его фразу, губ скрипач не разомкнул.

Но прежде, чем удивиться без меры, я поняла, что голос музыканта звучит в моей собственной голове, куда он ворвался с приятной вибрацией и тонким, похожим на бренчание десятка колокольчиков, звуком. Прежде я не испытывала подобного, но из прочитанных книг доподлинно знала, что подобный отклик может вызывать лишь телепатическая речь.

А теперь впервые в жизни я ощутила это на себе.

Сбитая с толку впечатлениями, я тем не менее смогла быстро прийти в себя и, воззрившись на месье Алентанса прямым взглядом, мысленно парировала:

«Вы и вправду телепат? Замечательно, тогда мне намного легче будет удовлетворить ваше нездоровое любопытство».

«Допустим, – снова приятно зазвенел в моей голове некрасивый прежде голос музыканта. – Но вы, княгиня, так и не сделали того, о чем вас столь трогательно просили достопочтенные дамы и я».

Вызывающая игра увлекла меня настолько, что я решила ответить честно, фамильярно смотря прямо в светло-голубые глаза телепатического собеседника и не издав ни единого звука. И, как выяснилось через пару недель, именно этим попала в расставленные силки.

«Мне снился океан. Я стояла на пристани, а он был такой бескрайний и манящий, чистая вода искрилась и была – я знаю – очень теплой. Небольшие волны катились к берегу, и мне хотелось прыгнуть и плыть. Но я не могла. Я пыталась сделать шаг, но мои ноги не слушались. Когда я посмотрела вниз, я поняла, что вросла по колени в пристань».

«Это был кошмар?»

«Нет. Кошмары – они намного хуже, уж поверьте».

Собеседник, пристально, но безэмоционально смотревший на меня во время откровения, вдруг сделался весьма серьезным. Поправляя бело-синюю маску, он чопорно изрек:

– Когда-нибудь вы обязательно поплывете, я вам обещаю.

Женщины, услышав это, отвлеклись от своей болтовни и рассмеялись.

– Вот спасибо. Вы весьма любезны, Фойеренгер Алентанс.

* * *

Когда яркое, пышущее жаром представление огненных элементалей подошло к концу, одельтерские чародеи будто бы невзначай забыли растворить этих существ в воздухе. Огромные огненные насекомые лениво ползали по семисотлетним дубовым перекладинам, по свешивающимся с них гобеленовым гербам – но не опаляли их. Они выглядели так, будто вот-вот впадут в спячку, слегка шевелили тонкими горящими крыльями, однако были готовы в любой момент обернуться беспощадными огненными кометами.

Светская публика уже напрочь забыла о присутствии этих магических созданий. Но уважаемым господам нечего было и бояться: большая часть их них желала в тот вечер только танцевально-музыкального забытья.

И лишь Тейенсс Таш'Усс, Первый князь Синклита, которому быстро наскучил светский гул, не открывал взгляд от сводов Тронного зала. Сощурившись, он наблюдал за медленными движениями элементалей.

– Замечательное представление, – наконец заметил он со вздохом.

Тейенсс высказался на языке островов Тари Ашш, и, по случайности (трудно сказать, счастливой или несчастной), сказанное было уловлено тонким слухом императора, оказавшегося в тот момент чуть поодаль князя. Когда-то Ресильен де Брольи изучал Ядовитое наречие и втайне ненавидел целый мир, способный породить столь несозвучный диалект. Успех в языкознании был для Ресильена неосуществимой мечтой, но полученных в отрочестве навыков оказалось достаточно, чтобы в общих чертах понять слова Таш'Усса. И Правитель Одельтера был полностью согласен с заключением островного князя.

Они оба ненавидели празднества, шум и суету, и обоих безмерно тяготила власть. Тейенсс и Ресильен были заклятыми врагами, встретившимися в первый раз и навечно помазанными враждебностью лишь потому, что однажды родились по разные стороны Граничного моря.

– Сегодня обществу хотелось представлений, и я дал им столь желанное зрелище, – признался де Брольи врагу. – Не мог же я обманывать их ожидания, верно?

– Общество не всегда избирает верное направление для ожиданий, – на прекрасном одельтерском ответил ему князь Таш'Усс.

Будь эти двое бойцами на ринге, сейчас они выхаживали бы друг напротив друга, оценивая арену и сложение противника. Момент для драки еще не наступил, но каждый желал узнать, с кем будет иметь дело.

– Было бы куда хуже, если для их развлечения мною был выбран иной метод, – без вызова в голосе ответил Ресильен; фраза его, однако, была подозрительно двусмысленной.

– А ты веришь в людей, Первый в своих землях? Важны ли для тебя их желания настолько, чтобы забыть о собственных?

– Обществу всегда лучше знать, как и кому приличествует себя вести, ибо оно есть коллективный разум.

– Я спрашиваю не об обществе. О людях.

Чем дольше жил император, тем больше он убеждался в том, что приличное количество людей глупы, подвержены внушению и потому удивительно безоружны перед общественным мнением. У общества же всегда одна, ничуть не усредненная, позиция: общество или подчиняется, или нет.

Одельтерское общество подчинялось. Император мог заявить, что с этого дня Державным Советом вводится всеобщий налог на мощеные мостовые – и замешательство во всех провинциях было бы всеобъемлющим. Но в здешнем обществе стали появляться люди, и с каждым днем они становились сильнее.

– Люди? Какая разница, что думают люди. Они всегда будут недовольны, – со стороны императора игра в откровенность была великолепна. – Вы же знаете правителя Собердана? Милейший месье, мой подопечный. Так вот, он, как человек с обостренным чувством ответственности, весьма стремится помогать всяким страждущим и покалеченным. А покалеченные считают, что весь мир им должен. И получается, что согласны с правителем только такие же романтики и дураки.

– Дураки, романтики, альтруисты и прочие рыцари в белых латах, но не циники. Которые, кстати сказать, вполне стоят того, чтобы растрачивать себя на них.

– Это зыбкая почва, – парировал император. – Нет на свете таких людей, на которых можно всецело положиться, даже на себя. Но можно заручиться поддержкой общества. Общество привязано к нам, но людей держат при властителе страх и деньги.

– Ты забыл про честь и верность, – добавил Первый князь Синклита.

– Люди частенько грешат тем, что называют вещи не своими именами! Есть выгода и желание выгоды, и иногда это желание особенно сильно. Но как ни назови феномен, сущность его останется неизменной. И если все понимают, о чем идет речь, стоит ли обращаться к такому примитивному средству, как терминология?

Будь те двое фехтовальщиками, слова их были бы изящными быстрыми рапирами, – но ни одна из них не могла бы достигнуть своей цели. Броня соперника оставалась непронзенной. Правда, Ресильен говорил с доброжелательной полуулыбкой, а Тейенсс Таш'Усс лишь придавал себе благостный вид.

– Люди ошибаются, причем нередко. Не берусь отвечать за всех, Ваше Императорское Величество. Но есть среди них те, за которых я готов ручаться. За своих людей. И я верю, что их на деле больше, чем я думаю.

– Помните, что жизнь невероятно богата на сюрпризы, – изрек Ресильен де Брольи, пригубив шампанское. – И иногда возникают странные союзы.

– Союзы или дань некоей непреодолимой силе?

– А вы как считаете, князь?

– Есть и такие союзы, что неотличимы от соперничества, – победно заключил Таш'Усс.

Ресильен и Тейенсс стали теми, кем распорядилась им быть судьба, и ничего не могли с этим поделать. Сейчас Император Одельтера и Первый князь Синклита были одинаково ловкими, цепкими и осторожными и ни в чем не уступали друг другу.

* * *

Когда ранним утром в спальню вошел, покачиваясь, мой супруг, я, переодетая в матине[14], сидела у зеркала. Занималась я тем, что втирала в кожу состав из масел и жира, защищавший ее от пагубного влияния одельтерского, приходившего уже осенью мороза. Стоило пропустить хотя бы день, и от леденящего континентального ветра мои лицо и руки покрылись бы растрескавшейся коркой. Но в самые сильные холода не помогали любые ухищрения, и в такие дни я и вовсе не покидала Шато дю Силанс.

За несколько лет ни я, ни Стайеш так и не привыкли к имперскому холоду.

После приема 1 ноября 889 года Посланник предпочел согреться крепким алкоголем, даже несмотря на то что на самом торжестве не отказывал себе в возлияниях. Он вошел в комнату в теплом распоясанном архалуке[15], в руках у него были бутылка с коньяком и полупустой бокал.

– Сегодня я задумался, могу ли я всецело доверять тем, кто всегда подле меня? Кто знает все обо мне и не хочет быть таким же открытым в ответ, – вздохнул Стайеш; он долил в бокал коньяк и опустил бутылку на журнальный столик. – Только вот не могу понять, боятся меня или считают за дурака?

В ту же секунду к моим вискам подступил обжигающий стыд – в целом я ощутила его так, будто меня ударили обухом по голове. Стыд заставил меня услышать свой пульс, и, готовясь к худшему, я начала упавшим голосом:

– Мой прадед по отцовской линии женился на женщине из Одельтера. Однако для моей семьи это было простительно: мы не происходили из двадцати семи Таш. Формально прадед добился признания своей жены, которая прожила остаток жизни на Островах, выучила наш язык и следовала традициям. Тебе никто не сказал об этом раньше… На самом деле его семье было без разницы, а я… боялась заводить подобный разговор. Если после этого ты захочешь меня покинуть, я приму твое решение с честью.

– Покинуть? Вот ведь придумала, – отрешенно ухмыльнулся Стайеш. – Что до твоей имперской крови… Ты не похожа на них, у тебя Ядовитые глаза и наш образ мыслей. Я просто постараюсь забыть об этом. Важно не это. Важно наличие обмана. Откуда мне теперь знать, может, боясь сказать мне о мелочах, ты скрываешь что-то более серьезное?

– У меня больше нет секретов.

– Добро, – отозвался Посланник и, стянув со столика бутылку, продолжил выпивать.

Теперь он стал спокойнее; пускай даже внешне, но это была крошечная победа. Однако в душе Стайеш по-прежнему страдал, и я прекрасно чувствовала это. Посланнику был нужен отдых – хотя бы крошечный перерыв, хотя бы мысль об успокоении, – и срочно. Поэтому я спросила у него – непременно тихим, баюкающим голосом:

– Ты помнишь, как мы приехали в Найтерину?

– Весьма смутно.

– Я помню свою усталость и небрежно разбросанные по столу бумаги. Пасмурный, не ко времени темный вечер, открытые окна. Только закончился дождь, и с улицы веял прохладный сырой ветер. Мне, быть может, и нравилась такая погода на Островах, но здесь…

Князь Таш'Найесх молчал.

– Стайеш, здесь нет просторных улиц нашей столицы, наших праздников, лишенных церемониальной шелухи. Мне не хватает честности и прямолинейности Тари Ашш. Иногда мне кажется, у здешних людей нет даже души. Давай, как все закончится с переговорами, вернемся на пару недель в Ашш-Сетесс…

Не выпуская бокала из рук, Посланник обошел ложе и присел на мой край кровати. Супруг мой, как и любой Ядовитый человек, мог похвастаться высоким ростом, но не красотою; да и в плечах ему недоставало ширины. Контур его лица был строго очерчен, на нем выделялись крутые скулы и квадратная челюсть. Высокий лоб пересекали еле заметные горизонтальные морщины. Нос же был длинен и узок настолько, чтобы казаться аккуратным. Аккуратными были и большие глаза с округлыми нижними веками, и выступавшая поверх правого виска вена.

Здесь, в закрытой и теплой супружеской спальне, после изматывающего торжества, где надо было следить за каждым шагом всякого принимавшего в нем участие, Посланнику не перед кем было показывать напускное спокойствие. Когда супруг снова заговорил, в его голосе зазвучал неожиданный, едва различимый оттенок смятения:

– Видит Сетш, как я желаю вернуться! Но возвращаться нам скоро будет некуда. Посмотри, Келаайи: многие Ядовитые люди носят ту же одежду, что и одельтерцы, они строят дома по образу и подобию имперских и дают своим детям континентальные имена. Мы забываем традиции и скоро будем думать, как они… пока не станем ими.

«Сначала меня нарекли Эссейшей, “несущей истину”, – с нахлынувшей горечью вспомнила я. – Но не прошло и двух недель, как моя наполовину одельтерская бабушка уговорила роди телей одуматься». С тех пор меня зовут переиначенным на островной лад одельтерским именем, а многие используют его сокращенный (и вместе с тем первоначальный) вариант Келаи.

Стоит ли говорить, такое имя не нравилось Стайешу? Как, впрочем, и его собственное. Замечу, что в семье супруга, входящей в число двадцати семи Таш, детей следовало называть, как полагалось Ядовитым людям. Но кто будет доволен, если всю жизнь его величают «гордостью»? Иногда Стайеш ворчал, что к четвертому сыну родители его устали выдумывать подобающие имена.

– Наш мир рушится, – продолжал супруг. – Все становится ненастоящим, эфемерной пустышкой. Даже наколки – самое естественное и древнее, что имели Ядовитые люди…

– Неправда. В мире еще осталось что-то истинное и свято почитаемое.

Мне потребовалась неощутимая человеческому восприятию пара мгновений, чтобы оказаться у его спины. Приблизившись, я запустила одну руку в его колькотаровые с проседью волосы, а другой начала легко водить кончиками пальцев по татуировкам – ненастоящим, конечно: я сама много раз аккуратно их подкрашивала. Стайеш не осмелился делать настоящие татуировки, ибо, в отличие от меня, был замешан в политику, и, если бы ему пришлось бежать, рисунки послужили бы великолепным опознавательным знаком. И он не стал жертвовать безопасностью ради традиций.

Основная проблема, по его мнению, заключалась в том, что в Ард Шенларе вообще наступили такие времена, когда наколки для Ядовитых людей стали опасны.

Мои же татуировки, одни из немногих на Тари Ашш, были подлинными. Ибо я твердо верила, что нательные рисунки приближают нас к Сетшу. Ведь левая половина тела – та, где расположено сердце, – принадлежит божественному началу, а значит, надо закрасить ее от людских глаз. И если не с ног до головы, то хотя бы левую половину лица.

Продолжая водить руками от головы Стайеша к его шее и обратно, я неожиданно вспомнила одну занятную вещь, которая могла бы его отвлечь, потянуть в сторону от пропасти.

– Ты помнишь, что видел сегодня во сне? – самым мягким голосом, на который была способна в тот день, обратилась к супругу я.

Удивленный, Посланник невольно приостановил ход разрушительных мыслей – теперь его измученное, наивное сознание принялось обдумывать неожиданный вопрос. Через пару мгновений Стайеш нехотя ответил:

– Я уже давно не вижу снов.

– Нехорошо… Пусть они непременно приснятся, легкие и приятные, – произнесла я полушепотом. – Но давай я пока расскажу тебе о своих?

– Попробуй, – смягчился Стайеш, и я почувствовала, что он начал успокаиваться.

– Я видела много искристой воды… Не озеро и не реку – целое море перед портовым городом. Уже вечерело, но волны все равно отливали яркими цветами. Я видела их, стоя на пристани. Из-за горизонта показались корабли, они были такие огромные. Целые плавучие замки! Они неспешно приближались ко мне, а за спиной в портовом городе был праздник: всюду ленты и громкая музыка, под которую танцевали наряженные и счастливые люди. Простые горожане.

– И каков же был повод? – спросил, еле заметно улыбнувшись, Стайеш.

– Падение Астериа после долгой войны со свободными островами Тари Ашш. Об этом никто не говорил вслух, но я точно знаю.

– Глупости, нам с ними нечего делить, – ухмыльнулся Стайеш и опустил бокал с коньяком на прикроватный столик.

– Я оглянулась и увидела тебя, одетого просто и нелепо, как какой-нибудь рыбак. Ты поднял меня и поставил на какую-то бочку. Неожиданно вокруг появились люди, музыканты, и я начала танцевать, размахивая красными юбками, будто кабацкая девка. Кажется, я была пьяна.

Посланник рассмеялся. Безумство и смятение отошли на второй план, и я мысленно поблагодарила за идею музыканта с одельтерского приема.

– А затем…

– А что случилось после этого, – сказал Стайеш, быстро развернувшись и наваливаясь на меня всем телом. – Я, кажется, знаю.

Глава 3

Огонь над водой

Для Ройема Исангара раннее утро началось в гостинице «Баретти», по давней одельтерской традиции названной в честь открывшей ее когда-то семьи. История «Баретти» насчитывала уже пару веков, и давно разбогатевшие хозяева успели превратить свое детище в оплот роскоши и спокойствия. Теперь гостиница слыла в Этидо самой знаменитой, и, как то часто бывает, ввиду успеха и обильных налогов в пользу Старой столицы все вдруг забыли, что название это с неприкрытой откровенностью намекало о цесситских корнях ее владельцев.

Тусклое ноябрьское солнце еще и не думало по-осеннему валь яжно выплывать из-за горизонта, когда проснулся Советник тайных дел. Обычно Ройем Исангар вставал с постели в пять часов утра и при этом никогда не изменял своему расписанию, будь даже вчера поздний прием или непредвиденная ночная встреча.

Приближенные Ройема прекрасно знали об особенностях распорядка его дня. Поэтому ранним утром 2 ноября, уже в пять тридцать семь, охрана пропустила к нему в апартаменты помощницу.

Надо сказать, что мадмуазель Гертин, располагая статусом приближенной к Советнику дамы, почти единственная могла входить в покои графа в любое время дня и ночи.

Девушка эта не обладала утонченной красотой, как подобало в то время женщинам из приличного общества. Стан ее не подернула аристократическая тонкость, руки можно было спутать с руками крестьянки, а провинциальная прическа из карминных волос открывала слишком высокий лоб. Даже большие глаза, тонкие губы и вздернутый длинный нос вряд ли добавляли Флави шарма.

В целом облик мадемуазель Гертин, ее жесты и манеры выдавали в ней бывшую институтку, дочку новоиспеченных горожан. Девушку, которая вытянула лотерейный билетик на участие в играх высшего света.

Граф Исангар поприветствовал гостью и нехотя закрыл книгу. Визит Флави стоил ему чтения «Рассуждений о небесных телах», последнего труда ученых островов Тари Ашш. Бурно развивающаяся в то время астрономия не имела для его работы прикладного значения, однако надолго завладела вниманием Советника.

– Чем обязан вашему визиту, мадемуазель Гертин?

– Начальник городской полиции Этидо просит срочной аудиенции, Ваше Сиятельство, – начала Флави голосом на два тона ниже собственного.

В этом голосе угадывались тяжелые нотки негодования.

– Слишком, слишком рано! – в интонации Советника все сильнее закрадывался сарказм. – Не иначе как ночью зарезали проституток и джентльмены теперь исходят волнением?

Мадмуазель Гертин виновато улыбнулась. Она отметила про себя, что сегодня Ройем лишен всякого чувства юмора. Ведь некоторые проститутки, подумала Флави, ведут себя благороднее некоторых джентльменов.

Но неловкое зубоскальство Исангара было лишь средством, которое помогло бы ему отсрочить принятие решений. Ибо Ройем прекрасно знал, что дело, раз оно требовало срочного вмешательства его ведомства, было чрезвычайное. Скорее всего, ночью выступила одна из террористических группировок.

– И каков же предмет разговора? – вмиг посерьезнел Советник.

– Мне об этом неизвестно. Месье Буке наотрез отказался говорить со мной… Даже несмотря на то что я уполномочена, – холодно заговорила помощница, изобличив тем самым причину своей уязвленности.

– Достаточно, – сейчас Ройему меньше всего хотелось выслушивать чужие жалобы. – Так уж и быть, я приму этого месье; не выставлять же беднягу на улицу. Как, еще раз, его зовут?

– Годварс Буке, – ответила Флави с крайним пренебрежением к произносимому имени.

– Благодарю, – отозвался Советник. – Пусть ждет меня внизу. Надеюсь, там найдется безлюдное местечко для разговора?

Ровно две минуты спустя, облаченный в костюм для официальных встреч, граф Исангар покинул свой номер. Он проследовал вдоль небольшого коридорчика, куда выходили другие апартаменты третьего этажа, и спустился по лестнице на первый.

Здесь Советник вновь встретился с Флави Гертин, вместе с ней пересек фойе и направился в дальний его угол, где и заприметил будущего собеседника.

Генерал-майор Годварс Буке, Начальник городской полиции Этидо, относился к категории рано стареющих людей. Ему исполнилось пятьдесят два года, но, утонувший в седых бакенбардах и покрытый глубокими морщинами, выглядел он на десять лет старше. Маленькие глаза давно уже покрылись желтизной, а руки были нещадно изуродованы временем, но выправку и представительность его не брала даже старость.

С высоты прожитых лет и опыта безупречной службы месье Буке снисходительно поглядывал на всех, кто был моложе и ниже его чином. Похоже, Начальник городской полиции причислял себя к прослойке тех почтенных старцев, кто даже перед страхом расправы не признает авторитет юности. Впрочем, генерал-майор не выразил к Советнику Тайных дел (в отличие от его помощницы) и толики неуважения.

Но графу Исангару не пришлось долго вглядываться, чтобы разгадать образ мыслей собеседника.

– Прошу за беспокойство, Ваше Сиятельство, – начал спокойным голосом месье Буке. – Однако разрешите доложить. Два часа назад в доме на набережной были найдены два женских трупа. Две подданные островов Тари Ашш были найдены сожженными в собственном доме при невыясненных обстоятельствах.

Начальник городской полиции говорил таким тоном, будто он по крайней мере по разу в день находил обгоревшие трупы Ядовитых женщин.

«Ядовитые женщины… – эхом пронеслось в мыслях Ройема Исангара. – Прямо во время приема. Прямо в собственном доме».

– Бесы вас всех раздери! – выругался сквозь зубы он.

Тут граф Исангар представил, как накидывается на несчастного полицейского – с недвусмысленным намерением придушить. Мысли Тайного советника вмиг нарисовали живописные и красочные картины о том, как руки его смыкаются на шее Годварса, как щеки генерал-майора меняют свой цвет, как губы его шевелятся в безмолвном крике, сначала быстро… затем медленнее… и наконец застывают. Ройем видел, как в завершение прочего ломает полицейскому кадык и ладонью отправляет нос Буке прямо внутрь его черепа.

Но даже сейчас Исангар сумел избавиться от навязчивых иллюзий. Произошедшего уже не вернуть, решил он, а на тоску и причитания уйдет много времени. «Теперь, – подумал Советник, – остается лишь искать виновных».

Здесь Ройем заговорил, и, хотя он силился начать с другого, несколько ругательств все равно сорвались с его языка. Содержание оных каждый может подробно и четко нарисовать себе в воображении, потому опустим сии детали и перейдем к разговору по существу.

– Мне нужно осмотреть место преступления, – приказным и деятельным тоном заявил Исангар. – Медицинский персонал, следствие и полиция уже на месте?

– Все уже там и ждут вас, ибо сами мы пребываем в замешательстве.

– Хорошо. Тогда отправляемся незамедлительно. Детали расскажете по пути.

* * *

Дорога от гостиницы, в которой остановился Ройем Исангар, до места происшествия заняла всего десять минут – Этидо был городом развитым, но по меркам Империи сравнительно небольшим.

Особнячок, что снял князь Ийг Шайесс на время конференции в Веарно, расположился прямо на набережной реки Сорель; и летом ее искристая вода отражалась в начищенных оконных стеклах. Мирный и уютный, особнячок был выкрашен в светло-коричневую краску и обнесен белой лепниной.

Мирный и уютный, дом этот видел сегодня ночью гибель двух человек.

Высадившись у порога, Советник Тайных дел и Начальник городской полиции остались без официального приветствия; вся прислуга княжеской четы Шайесс была взята под стражу, и никто не вышел встречать их у парадного входа. Сопровождаемые лишь несколькими полицейскими, Исангар и Буке тихо прошли внутрь.

На первом этаже царили тишина и пустота, и ничто не выдавало произошедший в стенах этого дома кошмар. Лишь поднимаясь по лестнице, мужчины почувствовали тошнотворный запах горелой плоти и услышали громкую и отчаянную мольбу:

– Найдите ее! Что же вы стоите… Начинайте поиски! Не стойте же столбами!

Миновав лестницу, Исангар и Буке свернули налево и проследовали по широкому коридору прямо к хозяйской опочивальне.

Она, как выяснилось, состояла из двух помещений – небольшой залы и спальни. Вчера тут отдыхала пребывавшая в тягости жена князя, а сегодня уже сновали чужие семье Шайесс люди. Поздоровавшись кивком с полицейскими, Исангар и Буке спешно протиснулись вглубь комнаты.

Там на дорогом паркете, прикрытом мягким фарогнейским ковром, чуть поодаль друг от друга лежали два обгоревших трупа. Один был словно покинут всеми, а у другого стоял на коленях оранжевоглазый мужчина. Как и у большинства Ядовитых людей, на левой половине лица у него красовалась большая черная татуировка, а левая сторона головы была гладко выбрита. На вид мужчине исполнилось чуть больше сорока.

Обычно этот высокий, суровый человек внушал своим видом трепет – и одельтерцам, и даже Ядовитым людям. Но сейчас он выглядел до безумия жалким.

Ибо во всем его существе клокотало бессилие.

– Это не может быть она! – все повторял он, скользя от одного имперца к другому беспорядочным, полным отчаяния взглядом. – Не стойте же столбами! Начинайте поиски!

Несмотря на то что большинство присутствующих были зрелыми мужчинами, видевшими в своей жизни куда более страшные вещи, заговорить с князем Шайесс никто из них не решался. Ведь каждый знал, насколько мучительным окажется для Ийга любое их слово.

Лишь через пару минут одельтерский следователь Кавиз Брийер – первый из тех, кого вспомнил оказавшийся в комнате Ройем Исангар, – смог ответить Ядовитому князю растерянным жестом.

«Черт подери, и ведь как назло – в первый же день!» – не переставал сокрушаться Советник Тайных дел. Ему захотелось опуститься на колени рядом с безутешным вдовцом и реветь о своем несчастье медвежьим рыком.

Через четверть часа к Ийгу почти полностью возвратился рассудок. И тогда Ядовитый князь заставил себя вглядеться в то, что еще недавно было его супругой.

Сомневаться не приходилось: перед ним лежал ее труп.

Шайесс определил это по безумной боли, что разлилась в его груди, стоило ему лишь ненадолго задержать взор на этих останках. Вместо красивой, полной жизни княгини Джейлесши на ковре – в чужом доме, чужом городе и чужой стране – покоилось обугленное тело. Черное, с тонкими коричневыми и красными прожилками тело, измученное агонией и убитое пожиравшим его пламенем.

Вместо живота у женщины зияла наполненная пеплом дыра: в том месте сгорел даже позвоночник. Ноги были сожжены до икр. Безволосая голова неестественно выгнулась. Обгоревшая левая кисть была воздета к небу, будто умирающая старалась схватить его и утащить с собою вечный сон. Огонь почти наполовину уничтожил правую руку, но по уцелевшему предплечью можно было предположить, что в последние минуты княгиня держалась за живот – там начинал свою жизнь третий ее ребенок. Должен был наконец родиться сын, – Джейлесша не раз говорила об этом мужу.

Но для Ийга Шайесс теперь ничего не осталось – ни жены, ни ребенка, ни надежды. Любовь всей его жизни, его неи хеесш, была поглощена беспощадным пламенем, и никакие силы уже не смогут вернуть ее обратно.

Улучив момент, месье Кавиз Брийер подошел к Исангару и Буке и отдал им честь.

– А кто вторая? – тут же осведомился Советник Тайных дел, указывая в сторону обделенного вниманием трупа.

– Прислуга Ее Сиятельства, – ответил Кавиз и тут же добавил, предвосхитив пару вопросов: – Честа Лайниэ. По всем признакам смерть наступила при тех же обстоятельствах, что и у княгини Шайесс.

– Уроженка островов Тари Ашш? – спросил на всякий случай граф Исангар.

– Разумеется, Ваше Сиятельство. Ядовитые никогда не берут в слуги одельтерцев.

«Слишком заносчивы для подобного», – продолжил про себя детектив. «Вероломно горды», – решил Тайный Советник. Он откашлялся, а затем обратился к Брийеру вслух:

– Причина смерти?

– Возгорание, как видите, – парировал одельтерский детектив. – Нетипичное. Только посмотрите, что осталось от тел! При пожаре обычно сгорают все конечности и голова, но здесь мы видим дыру в области желудка и уцелевшие, пускай и частично, руки. Можно предположить, что возгорание началось как раз с желудка.

– Полагаете, им разрезали животы, а затем облили горючей жидкостью?

«Два трупа. Нестандартный способ убийства. Как раз перед конференцией Одельтера и островов Тари Ашш. Ручаюсь, эта смерть была кому-то нужна… И уж наверняка для того, чтобы последующим скандалом внести в переговоры разлад», – мысленно дополнил Советник Тайных дел. Но верить в такое предположение он был решительно не готов.

– Следов крови нет, режущих предметов тоже. Более того, Ваше Сиятельство, присмотритесь: матка княгини Шайесс вытолкнута наружу. Такое возможно, насколько мне известно, только при…

– Посмертных родах, – закончил за него Исангар, который ранее увлекался анатомией с той же страстью, с какой теперь изучал астрономию. – Такое бывает. Но лишь в тех случаях, когда внутри полости тела собираются трупные газы. Они, как правило, и выталкивают орган наружу.

– Не могу спорить. Но все это возможно только при разложении трупа и с течением долгого времени. Здесь же такого периода просто не могло быть! Допустим, возгорание началось внутри живота и продукты горения вытолкнули орган… – предположил Кавиз. – Но с точки зрения природы это… абсурд.

– Против природы, говорите? – задумался Советник Тайных дел. – Вы ведь уже послали за магами, верно?

– Ждем их с минуты на минуту, Ваше Сиятельство. Кого пришлют Ядовитые люди, мне неизвестно, но с нашей стороны магическую экспертизу проведет месье Чьерцем Васбегард, маг Государственного Архива.

– Хорошо, – кивнул Ройем. – А в какое время нашли трупы?

– В семь минут пятого. Мы прибыли по вызову князя Шайесса, к тому моменту его слуги уже выломали дверь. Она, кстати сказать, была заперта изнутри, а все ключи, даже запасные, оказались в комнате. Полиция тут же проверила оконные шпингалеты: ночью их никто не трогал, а это значит, что преступник не выбирался через окно. А слуги утверждают, что незнакомцы в этом доме не появлялись. Подумать только… Невероятно «чистое» преступление!

В эту же секунду тонкий слух графа Исангара уловил приближающиеся к покоям шаги – то прибыли чародеи.

Однако через полчаса всем присутствовавшим суждено было покинуть дом Шайесс и переместиться в одно из складских помещений Этидо. Ибо там обнаружился третий обожженный труп.

* * *

Императору Ресильену Ристель Беранже Гьертон де Брольи, Первому в своих землях

Вашему Достопочтенному Величеству должно быть известно, что сегодня, 2 ноября 889 года эпохи Высокомерия, наутро после торжественного приема, князем Ийгом Шайессом были найдены сгоревшие тела двух женщин островов Тари Ашш, причем одна из них принадлежала к привилегированному сословию.

Нам известно, что сегодня полиция Этидо обнаружила также тело одельтерской женщины со схожими признаками гибели. Чародеями обеих сторон было подтверждено вмешательство магических сил Разрушения.

Принимая во внимание совокупность событий, делегация Тари Ашш оставляет за собой право приостановить действие мероприятий, запланированных на ближайшие дни ее пребывания в Этидо. Делегация озабочена безопасностью в Старой столице и намерена требовать с одельтерской стороны проведение следствия и объяснений по поводу произошедшего.

Тейенсс Таш'Усс, Первый князь Синклита, Первый делегат царства Тари Ашш в землях Империи Одельтер

2 ноября 889 года эпохи Высокомерия

Документ, подписанный рукой Первого князя Синклита, принесли Императору Одельтера в половине одиннадцатого утра. Записка была составлена на одельтерском языке: отправитель явно торопился и желал, чтобы труд его прочитали незамедлительно.

Такое письмо считалось для Ядовитых людей воплощением самой вежливости, но, несмотря на это, документ был самым неуважительным образом отправлен в папку для бумаг.

А все потому, что получившему его человеку недостало выдержки оставить корреспонденцию перед глазами. Как же посмел тот, кто давно и послушно плыл в фарватере[16] одельтерской политики, открыто выказывать протест – да еще такого порядка? Какая из сил придала ему подобное мужество?

Мысли Ресильена де Брольи были тягостны, как никогда прежде. Даже смерть отца и брата он перенес спокойнее, ведь то были пусть и дорогие ему, но единичные человеческие жизни. Теперь же под угрозой находилась репутация целого Одельтера.

Задуманная Государем конференция уже сорвана.

На переговоры обычно уходит безбожное количество времени, думал император, а результат их едва ли умещается в абзац. Переговоры – это работа, которая не видна, не ощутима, не оценена. Переговоры – это период, необходимый для вызревания у контрадикторной стороны решения.

Но что можно порешить, если диалог так и не состоится?

Одна неудача тянула за собой ворох трудностей. Выдать смерти за несчастный случай уже не получится, и потому придется составить рапорт – для наблюдателей от Ассоциации, разумеется. Но с газетами надо поступить строже: просто запретить им упоминать о случившемся.

Если не найдут виновных, необходимо будет обвинить какую-нибудь террористическую организацию – впрочем, не обязательно, можно и без них. Главное, чтобы арестованный располагал магическими силами.

Можно попробовать связать произошедшее с ритуальными самосожжениями в Эоне, а затем обвинить некую религиозную секту. Однако здесь будет сложнее с подделкой улик… и привязкой магии к делу.

В любом случае одельтерской стороне необходимо осуществить быстрый закрытый суд и незамедлительную расправу над виновными.

«Срочно послать за Исангаром, – беспорядочно затанцевало в голове Ресильена. – Послать, высказать мнение, заставить найти выход».

Искры в камине танцевали в унисон с мыслями одельтерского монарха.

Глава 4

«Азукар»

Едва Таффур Вахэйль переступил порог «Азукара», в нос ему ударил запах корицы – сладкий аромат, от которого ни он, ни всякий другой посетитель не могли отделаться, как бы ни старались. Впрочем, столь яркий аромат не мог испортить очарование сего места.

Первый этаж заведения был приятным маленьким ресторанчиком, выдержанным в бежево-бордовых тонах, обустроенным дорого и со вкусом. «Азукар» славился своей выпечкой, в которую добавляли корицу – впрочем, как и в другие блюда, будь то соусы, десерты или гарниры. Газеты утверждали также, что здесь подают самый вкусный глинтвейн; но о другом они умалчивали.

Так, ни одно издание не упомянуло о том, что отнюдь не ресторан был главной статьей доходов хозяйки.

Ведь на цокольном этаже «Азукара» располагался публичный дом. Бордель мадам Элиан, пусть и не самый крупный и не самый известный в Этидо, занял прочную нишу среди подобных заведений для среднего класса.

Однако, на манер лучших домов развлечений, здешняя хозяйка приветствовала гостей сама. Тонкая и хрупкая, даже чрезмерно, она никогда не была красавицей, – хотя какое-то время и пользовалась успехом в публичном деле. Но сейчас, когда сорокалетие осталось далеко позади, ее морщины уже невозможно было скрыть. Тонкие губы стали невидимыми, а светлые и некогда сияющие глаза поблекли. Неизменными остались лишь маленький нос, подвеска-ракушка и скверный характер.

Мадам Элиан в мгновение ока возникла рядом с Таффуром Вахэйлем, а тот вдруг проникся к ней жалостью. У женщины были редкие светлые волосы, которые та убирала в чопорную прическу и которые совершенно ее не красили. Не красило ее и старомодное землисто-серое платье, пусть даже дорогое и строгое. Более того, платье не справлялось с главным своим назначением – выдавать хозяйку за даму из высшего общества.

– Вы, должно быть, к месье Ч., – произнесла мадам в таком тоне, что, услышав это, любой посетитель согласился бы, что пожаловал именно к этому человеку. – Идите за мной.

– Благодарю вас, – только и успел ответить Таффур Вахэйль.

Он проследовал за Элиан и между делом рассматривал интерьер ресторана. Здесь ничто не выдавало связь с публичным домом: красота и изящество, отсутствие подозрительных звуков и аккуратные официанты во фраках и белых перчатках.

Женщина открыла неприметную дверь; за ней, как увидел Вахэйль, располагалась ведущая вниз лестница. Спустившись, Элиан и Ядовитый чародей прошли вдоль небольшого коридора. Тот, кстати сказать, был увешан картинами недвусмысленного содержания.

Коридор заканчивался дверным проемом, оплетенным красной цветочной гирляндой. Все цветы оказались свежими; несколько из них были пропущены сквозь тонкие резные дверцы, отгораживающие публичный дом от внешнего мира.

– Проходя под аркой, загадайте желание, – посоветовала мадам, толкая дверцы двумя руками, – и оно обязательно исполнится. Это наша традиция.

Цокольный этаж «Азукара» встретил их сигаретным дымом, бордовым бархатом и красными свечами. Звуки стали приглушеннее, очертания утеряли былую четкость, словно глаза застлала полупрозрачная пелена. Тут и там, словно в грешном полусне, слышались отдаленные смешки.

Главная зала борделя казалась живой: она дышала сладким дымом, танцевала под коричной вуалью, завлекала вседозволенностью. Таффур увидел нескольких мужчин, ведущих полусветскую беседу со здешними девушками, и пару разливающих алкоголь официанток.

– Вам туда, – указала в дальний угол Элиан. – Если понадобится меню из ресторана, просто скажите кельнершам. «Азкуар» к вашим услугам, месье.

Вахэйль поблагодарил мадам и двинулся в указанном направлении. Куртизанки приветствовали его, а Таффур отвечал им, то неловко кивая, то бормоча себе под нос смущенное «здравствуйте». У него с молодости не ладилось с продажными женщинами.

Вскоре Ядовитый маг набрел на своего будущего собеседника: тот примостился в углу залы, за самым дальним столом. Это был подозрительно бледный, некрасивый человек с собранными в хвост светлыми волосами; но зеленые глаза его сверкали слишком ярко.

Вахэйль попытался вспомнить, присутствовал ли похожий гость на приеме, но не преуспел.

– Замечательная женщина, правда? Немного знает десаринайский и пытается говорить с акцентом, желая прибавить себе загадочности. Ужасно, между прочим, фальшивит, – изрек незнакомец, как только Таффур Вахэйль поравнялся с ним.

– Месье Васбегард?.. – недоверчиво спросил Ядовитый маг, силясь скрыть свое замешательство.

– …К вашим услугам! – иронично воскликнул собеседник.

Затем неизвестный стянул с руки перчатку и провел ею у себя перед ладонью. Не прошло и пяти секунд, как к мастеру иллюзии вернулся прежний облик.

Теперь маг Государственного Архива выглядел совсем по-другому. Тонкие пшеничные волосы укоротились, – их заменило буйство темных прядей. Аристократический тонкий нос расплылся в неприглядную картофелину. Прекрасные миндалевидные зеленые очи, ранее широко расставленные, съехались и обернулись маленькими карими пытливыми глазками.

Имперский маг тряхнул шевелюрой – не слишком длинной, но закрывавшей его угловатые уши, – и самозабвенно потер левое веко.

– Знаете, кожа так чешется после отмены трансфигурации, – капризно изрек Чьерцем, закончив и магические, и тактильные манипуляции. – Ах, о чем это я? Конечно, знаете. Вы бы и сами проделали то же самое…

Таффур Вахэйль не дрогнул и продолжал смотреть на месье Васбегарда в упор.

– …если бы вы не испытывали мучительную магическую абстиненцию[17], – низким голосом закончил одельтерский маг, наполовину пытливо и в той же мере повелительно глядя на собеседника.

Чародей, не сводя с имперца пристального взгляда, промолчал снова. Он уже был наслышан о манере Васбегарда изъясняться прямо и дерзко. Впрочем, вздумай Чьерцем действительно насмехаться над Ядовитым магом и происходи это на Островах, он получил бы витиеватый ответ в самых нелицеприятных выражениях. Но встреча имела место быть в Одельтере, а установленные на чужбине обычаи Вахэйль соблюдал. Поэтому в тот день обошлось без грозы.

– Что у вас в кармане? Артефактный катализатор? – цинично спросил Чьерцем. – Не дурите. Я с первых минут вашего прибытия почувствовал неладное. А потом мои опасения подтвердились. Вы весьма неубедительно играли, будто чувствуете что-то на месте преступления!

Васбегард знал, как преподать себя в разговоре со скептически настроенными собеседниками. Он давно смекнул, что половину работы сделает за него безоговорочная уверенность. Четверть возьмут на себя черное с бордовым отливом пальто-редингот, начищенные высокие сапоги и безукоризненно уложенные волосы. Лишь оставшаяся часть достанется на отыгрыш ему самому.

Сегодня Чьерцем перестарался с уверенностью, и во взоре Таффура Вахэйля начала проблескивать злость.

– Когда чародей теряет свои способности, он обращается к побрякушкам, ритуалам, зельям и прочей ерунде, – преспокойно продолжил одельтерский маг. – Что сделает великий князь Таш'Шассейт, когда узнает, что отправил свою делегацию в Одельтер без магической охраны? И что магия не защитила тех женщин? Вас всех расстреляют за государственную измену. Серебряными разрывными пулями, в знак особого презрения.

К столу чародеев подошла официантка и спросила, желают ли господа чего-нибудь выпить. Чьерцем, приветливо улыбнувшись, ответил, что господа еще не определились, а Ядовитый маг нахмурился еще сильнее. Но теперь Вахэйль решил говорить и, дождавшись, пока они с Чьерцемом вновь останутся наедине, признался:

– Да, верно, сейчас мы ничего не можем. Но сообщать об этом перед отъездом было бы самоубийством. Не направь Острова делегацию в Этидо, разразился бы скандал. Поэтому Ядовитые маги попытались скрыть беспомощность, прикрепив к одежде излучатели, которые заглушают абстиненцию, – продолжал сквозь зубы Таффур. – Что теперь? Поставите в известность императора?

– Ни за что! – отрезал Чьерцем Васбегард. – Не так давно мы потеряли одного государя, а теперь не хотим потерять и другого. Если Ресильену станет известно об отсутствии магической защиты на Островах, он не удержится от парочки заказных убийств… Но Одельтеру нынче не нужны никакие потрясения и войны.

– Надо же! Наш сюзерен против экспансивных настроений, – саркастично заметил Таффур.

– На то есть свои причины, – невозмутимо отозвался Чьерцем. – Положение в Стране Господ[18] сейчас не из легких. Поэтому к вам, к магам Тари Ашш, у меня будет важная просьба.

Воззвание Чьерцема к староодельтерскому было неприятно Таффуру в той мере, в какой бы это было оскорбительно для любого другого Ядовитого человека. Но Вахэйль оставался беспомощен. Поэтому он лишь чинно кивнул Васбегарду, выразив тем самым заинтересованность.

– Чудесно! – уронил в ответ Чьерцем. – Итак, вы, как приближенный чародей, знаете истинную причину визита Ядовитых господ в Старую Столицу. И уж непременно догадываетесь, что Одельтер хочет получить военное превосходство… чего уж точно нельзя допустить. В связи с этим я прошу вас об одолжении: сообщите князьям Синклита о том, что следует ограничить передачу военных технологий до одной трети от запрашиваемого Одельтером объема.

Таффур Вахэйль тут же согласился – и не отказал себе в удовольствии усмехнуться, вспомнив, что Княжеский Синклит с самого начала не был согласен передавать и одной пятой технологий.

– Замечательно, – без особой радости сказал одельтерец. – Но это еще не все. Мы, чародеи, на редкость миролюбивы…

«Еще бы», – насмешливо подумал Вахэйль.

– …поэтому, – продолжал месье Васбегард, – во имя поддержания всеобщего порядка одельтерский Архимаг предлагает гостям с Тари Ашш помощь в восстановлении их магической силы.

В сказанное было сложно поверить, но Чьерцем Васбегард не врал. Даже не обладая прежними способностями, Таффур Вахэйль уловил естественный флаттер[19], исходящий от одельтерца, – на удивление медленный и ровный, а не ломаный и сбивающийся, наподобие того, что испускают лжецы.

– Можете позвать сюда тех шестерых магов, что вы привели с собой – должно быть, они уже совсем замерзли на улице, – добавил Чьерцем, откинувшись на обитую бархатом спинку дивана. – Я также приглашу своих людей. Здесь и поговорим.

* * *

Прибывшие в Этидо чародеи должны были все время сопровождать Ядовитых дипломатов: на всех светских приемах, собраниях и встречах. Исключение составляли мероприятия, проводимые в стенах старого Посольства Тари Ашш. Это здание и каждого оказавшегося в нем человека по-прежнему защищало артефактное колдовство, – но во внешнем мире делегаты оставались уязвимы.

Служба в Старой Столице не отличалась занимательностью, – если не сказать, что была попросту скучна. Маги вместе с конвоем держались неподалеку от господ, однако участвовать в обсуждениях им не дозволялось. Поэтому за день чародей мог не обмолвиться с дипломатом и парой фраз. Это служило главной причиной тому, что дружеских связей между чародеями и Ядовитыми чиновниками не возникало.

Стоит заметить, что охраной занимались лишь молодые маги: чародеи старше ста лет находили своему таланту более достойное применение. В ноябрьской делегации 889 года лишь Таффур Вахэйль перешагнул вековой рубеж; остальные же были немногим старше, чем выглядели.

Сегодня Ядовитые чародеи освободились рано, а потому ничто не мешало им составить компанию Таффуру Вахэйлю на случай, если разговор с Чьерцемом Васбегардом окажется ловушкой.

Но одельтерский маг пожелал говорить и с ними. Как только Ядовитые чародеи спустились вниз, а имперские маги перестали играть роль посетителей «бархатного этажа», мадам Элиан отпустила куртизанок и закрыла ключом дверь на цокольный этаж.

– Догадавшись о вашем недуге, я вынужден был немедленно оповестить Архимага, – объявил собравшимся Чьерцем Васбегард. – Наша озабоченность происходящим вылилась в опасение, что подобные случаи произойдут и здесь. Поэтому Архимаг вызывает вас к себе на аудиенцию. Мы намерены изучить ваш случай и оказать посильную помощь.

Чародеи островов Тари Ашш всем своим видом излучали недоверие.

– По действующему закону Ядовитая нация – такие же одельтерцы, как и мы, – вступился Лекильм, одельтерский теоретик магии. – Соответственно, и вы, и Первый чародей островов Тари Ашш подчиняетесь имперскому Архимагу. И если он вас приглашает, вы не можете отказаться.

– Справедливо, – вдруг согласился кто-то из Ядовитых.

– Вам будет предоставлен доступ к Государственному Магическому Архиву, – продолжал Лекильм. – Мы, одельтерцы, сотни лет изучали магическое искусство точно так же, как острова Тари Ашш постигали науку. И Архимаг считает, что вы как часть Империи имеете право на доступ к этим трудам.

– Правда, проделать все придется без огласки, – заметил месье Васбегард. – Незаметно для ваших дипломатов.

– И как вы представляете сию операцию? – аккуратно поинтересовался Таффур.

– Четыре Ядовитых чародея инкогнито отправятся с нашим эскортом в город Лоэннлиас-Гийяр, что в провинции Акруа. Мы только изменим вам цвет глаз и придадим более… одельтерский вид, с вашего позволения. Лишнее внимание нам ни к чему, – снова вставил Лекильм. – Нам удастся скрыть ваше отсутствие – правда, рискованным образом. Четыре наших мага наденут маски иллюзии и под надзором оставшихся Ядовитых чародеев будут исполнять ваши роли.

– Шшшесссс! – вырвалось сразу у двоих подданных Тари Ашш.

Но в мыслях каждый из них воспроизвел куда более суровое ругательство. Неслыханная дерзость: использовать запрещенное Ассоциацией заклинание! Примерка постоянных магических масок и рядом не стоит с иллюзорным изменением внешности на полтора часа.

– Безумие! – воскликнула высокая и красивая княжна Кайхесши Таш'Таэтт. – Дважды нарушить закон, да еще и оставить вместо себя незнакомцев?! Нас всех перестреляют!

– Подумайте сами, – Чьерцем Васбегард переводил спокойный взгляд с одного Ядовитого мага на другого. – Ваши дипломаты ни в жизнь не отпустят вас к Архимагу Одельтера. А поскольку искусство наше еще не достигло такого момента, когда иллюзия присутствия людей производились бы без вовлечения в нее человека из живой плоти, нам нужны люди. Которых у вас нет.

– Слишком велик риск, слишком малы гарантии. Как и вероятность успеха. – Молоденькая Унемша Гатадрис говорила мыслями каждого Ядовитого чародея.

– Это единственный выход, – парировал безоговорочным тоном Лекильм. – Уверяю, статус инкогнито вам обеспечен, а ваша безопасность – предмет строгой отчетности Архимагу.

– Но хватит ли времени? – задумчиво протянул Хелинш Хасте, поигрывая по старой привычке вытатуированной на кулаке змеей; голова ее занятно двигалась вместе с перекатывающейся на широкой кисти кожей.

– У нас в запасе чуть больше недели, – отмахнулся Чьерцем, – да и переговоры окажутся нелегкими. Замечу также, что Этидо находится не так далеко от Лоэннлиас-Гийяра: восемнадцать часов на поезде, одна пересадка.

– Допустим, – сдался господин Вахэйль. – Но если переговоры закончатся раньше, как мы сможем вернуться? Одельтерские маги в запрещенных масках отправятся на Острова? Это недопустимо.

– Мы успеем, – спокойствию Чьерцема Васбегарда уже вряд ли можно было позавидовать. – А если и так, подобные чары легко определяются таможенными работниками. И тогда сам Архимаг понесет наказание. Одельтерская сторона рискует не меньше вас.

Здесь чародеи островов Тари Ашш запросили десятиминутный перерыв. Посовещавшись, они поняли, что остальные маги Синклита – те, что остались на родине, – не нашли бы оснований для отказа. Отвергнутая помощь магических сил Одельтера, действующих вне осведомленности правительства, приравнялась бы к лишению неплохого козыря против Империи.

И потому Ядовитые чародеи согласились.

– Но мы требуем скрепить договор клятвой на крови, – холодно добавил Хелинш после того, как Таффур Вахэйль, Главный маг делегации Тари Ашш, возвестил о принятом решении.

На самом деле Ядовитых магов не заботило, подпишут ли одельтерцы бумаги, дадут зарок на костях своих предков или принесут нерушимую магическую клятву, – им было нужно любое подтверждение их слов, ведь каждый на Островах знал, что обещания других людей не стоят и ломаного гроша. А имперцы, пускающие себе кровь, представляли необыкновенно сладостное зрелище.

– Значит, мы принесем обет, – высокопарно заверил Лекильм.

– Каждый из нас, – месье Васбегард церемонно указал рукой на своих подчиненных. – Будьте добры, позовите Элиан. Пусть принесет что-нибудь острое.

– Хочу зеркало из прихожей, – огорошил всех Хелинш.

Чьерцем Васбегард, однако, нисколько не удивился. Он равнодушно кивнул, и уже через минуту весь «Азукар» пронзил громкий звук разбиваемого зеркала.

Произнесенная одельтерцами клятва была скреплена кровью и виски. Так Империя Одельтер и острова Тари Ашш выдали оружие друг другу в руки: предательский шаг одной стороны мог с легкостью потопить другую.

Глава 5

Близ пропасти

Кадван Берм проснулся в два часа пополудни в крохотной темной комнате постоялого двора. «Живой, – с облегчением подумал он; но головная боль дала о себе знать скорее, чем парень успел открыть глаза. – Хорошо, почти живой».

Кадван согласен был потерять еще пару-тройку часов, погрузившись снова в сон, однако рассудок его посчитал иначе. «Деньги!» – беспокойно пронеслось в мозгу, и та из рук, что более другой претендовала сейчас на целостность, потянулась к потайному карману пиджака. Купюры были на месте, и Берм искренне поблагодарил Всеведущих.

Превозмогая трудности похмельного пробуждения, парень неохотно поднялся. Ни одна его конечность не была сломана, и это оказалось третьей хорошей новостью. Кадван потер глаза, поднялся и раскрыл потрепанный бумажник. Даже с учетом вчерашнего кутежа здесь оставалось сто шестьдесят семь экю и двадцать сорэ на личные расходы – с лихвою хватит на семь месяцев. Затем парень глянул на спрятанные в одежде банкноты, – по-прежнему почти тысяча экю, за вычетом долгов.

Прощай, старая жизнь! Прощайте, карты и алкогольное забытье!

Рядом с кроватью на тумбочке лежала кобура с пистолетом – вчера Берму хватило сил отстегнуть ремни, прежде чем свалиться без чувств. Лишь одного взгляда на оружие было достаточно, чтобы воспаленный рассудок разгорелся былой ненавистью и утонул в воспоминаниях.

Там, лежа в окопах и сжимая в руках штуцер, Кадван со всей аккуратностью целился – и стрелял. В руку или ногу и никогда – в сердце или в голову. Нужда в деньгах решила все за него, но парень никогда не гордился тем, что стал солдатом.

Пошатываясь, Берм подошел к зеркалу. Кто поверит, что он лишь недавно пересек двадцатилетний рубеж? Он уже успел попасть в ад, выйти из него и попасть туда снова. Поэтому на его лицо легло то выражение, что появляется у измученных жизнью людей после сорока.

Даже когда он смеялся, карие глаза оставались такими же суровыми и скорбными, а квадратное лицо не теряло своей жесткости. Морщины на низком лбу появились в тот момент, когда о его негласном отказе стрелять на поражение стало известно товарищам по роте и кто-то из них, выслуживаясь, доложил об этом командованию. В результате Кадван был прилюдно избит, а затем все-таки вынужден был стрелять на поражение.

Сейчас только подстриженные темные, почти черные, волосы – к собственному его удивлению, без единой проседи – выдавали в нем молодого человека. Но здесь никто не знал, что этот молодой человек прошел войну, в которой его родное государство Книвет было повержено.

Тем не менее ликующий противник, маленькое государство Сотери, забрал себе книветские пограничные территории. Те славились полезными ископаемыми, углем и сланцем, а значит, были весьма ценным приобретением.

Понимая, что возвращаться ему больше некуда и незачем, Кадван бежал в Одельтер, чтобы начать новую жизнь. Знал бы он, что ему уготовано стать шулером! Знал бы он об этом – попросил бы первого попавшегося чародея стереть из его памяти правила игры в покер, ломбер и «тысячу».

В Одельтере началась совсем другая жизнь. Выживание. Постоянный страх быть застигнутым полицией и людьми тех, чьи кошельки были обчищены посредством ловкости рук. Игры на деньги, крап на картах, подозрительные приятели по шулерским командам, ненависть к себе и скотской жизни, необходимость следовать законам низов.

Сейчас Кадван очнулся где-то на северо-востоке провинции Эон, с огромным долгом за душой и неизменным отсутствием документов. Но теперь у него была наличность – не зря же столько вечеров он убеждал себя, что надо снова идти играть, ведь еще немного, и он заработает себе мечту. Со старыми привычками можно было попрощаться – и вчера в обществе девиц и пьянчуг он сжег свою счастливую колоду карт.

Колоду, которой он не пользовался уже десять месяцев. Трудно было в это поверить, но почти год это парень мало ел, жил сплошь в клоповниках, ужимался как мог, но уверенно пропивал то, что выиграл перед этим. Он не стремился отдавать долг, он не хотел налаживать свою жизнь, он не желал никого и ничего – кроме повторяющегося четыре раза в неделю хмельного разнузданного забвения. И похоже, у Кадвана оказался на удивление крепкий организм, раз за такой период он не позволил пагубному увлечению превратиться в зависимость.

Все это время Берм держал перед собой колоду, которой уже не мог воспользоваться. Лишь вчера он решился избавиться от нее – рука будто сама выкинула карты в пламя. А сегодня Кадван Берм понял, что вместе с колодой сгорело его безразличие к собственному существованию.

Пора было собираться в путь: ведь он просрочил свой долг на год.

* * *

В харчевне на первом этаже постоялого двора было душно и запах прогорклого сала смешался с едким табачным дымом. Настолько, что, к сожалению, ни о каких других ароматах нельзя было и мечтать. Или к счастью, как подумал Кадван, когда ему принесли похлебку за шесть сорэ.

Рыбья голова, соседствующая с четырьмя картофельными дольками и горсткой разваренной крупы, смотрела на него пустым глазом. Берм неохотно потыкал в нее ложкой.

За спиной парня сидели и разговаривали о насущном два подозрительных типа. Между делом они поглощали такую же похлебку и так довольно причмокивали, будто угощались нежнейшим супом-пюре в самом императорском дворце Найтерины.

Кадван еще раз печально взглянул на рыбью голову, вздохнул, оглянулся и подозвал дремавшего неподалеку упитанного кота. Тот проснулся, отозвался и выгнул спину, явив миру белые бока с большими и неказистыми пятнами. Двое горожан, не обращая ни на что внимание, продолжали трапезу и разговор, но теперь Кадван прислушивался.

– …подождал, пока конюшня разгорится, а потом зашел, – равнодушно сказал один. – Так и сгорел.

– Прямо с лошадьми? Денег-то сколько пропало! – удивленно воскликнул второй.

– Да не все сгорело – одна конюшня, а там их три. Тебе, Жес, лишь бы деньги считать!

«И никто не стал тушить? Нечисто дело», – решил Кадван.

Привстав на задние лапы, харчевенный кот положил две передние ему на ногу – и замяукал, жалобно выпрашивая подачки. Но не успел Кадван выудить рыбную голову из похлебки, как зверек заурчал, вороватым движением выхватил ее из руки Берма – и был таков.

«Вот черт», – по-доброму усмехнулся парень.

– А что самое главное в жизни? Деньги! У тебя их никогда и не бывает, ибо ни считать их, ни думать ты не умеешь. А я сразу понял: богат будет тот, кто вдову смотрителя возьмет замуж. Я бы и сам на ней женился, – самодовольно изрек второй незнакомец.

Кадван по-прежнему прислушивался к чужому разговору – все же лучше, чем быстро расправиться с похлебкой и выйти на холодную улицу.

– Как бы не так! – отрезал первый. – Жена-то за ним в огонь бросилась.

– Неужто спасать? – второй, по-видимому, выпучил глаза.

– А кто знает. Закричала, в огонь кинулась и выйти уж не соизволила. Но у них дочка осталась, на ней и можешь жениться, – ехидно заявил первый. – Только назавтра у нее дом заберут в уплату за сгоревших лошадей. В бордель пойдет служить, не иначе.

– Надеюсь, девка красивая, а то ведь помрет с голоду.

– Тоже в огонь бросится. Как те, с деревень.

На этом трудности соседнего села стали заботить едоков гораздо сильнее, чем судьба девушки. Разговор перетек в другое русло.

Кадвану было без разницы, что случилось с крестьянами и почему толпа зевак, собравшаяся у горящей постройки, не смогла удержать женщину от самоубийства. Но Берм тут же представил, сколько сможет сэкономить, уведя в суматохе почтовую лошадь, которую потом спишут на пожар. Ведь это куда разумнее, чем тратить тяжелым трудом выигранные деньги.

Только бы успеть!

Довольный и полный решимости, парень вскочил с места, учтиво поклонился увядающей трактирщице и вылетел в холодные объятия улицы. Тонкая тужурка едва ли спасала от пронизывающих ветров, еще с октября гулявших по северо-востоку провинции. Будучи ранее почти все время в подпитии, Кадван не замечал этого. Теперь же он чувствовал холод, вздрагивал от сильных порывов ветра.

Незаметно для себя парень оказался в благополучном районе города и, как это часто бывает, затерялся среди прилично одетых прохожих. Его не замечали, как не замечают бедного сироту, случайно промелькнувшего в толпе разряженных франтов, – людям просто нет до этого дела.

Вместо людей на Берма со всех сторон глядели серые лица фасадов двух- и трехэтажных зданий. Под ногами стелился мощеный тротуар «если не кричащей, то весьма уверенно шепчущей чистоты», как описывал его в фельетонах местный сатирик. Проезжающих по дороге кэбов стало больше. Пару раз из них выглядывали миловидные женщины в модных шляпках; дамочки морщились от сильного ветра и, вероятно, жаловались на погоду своим спутникам.

– Читайте новость о ночном пожаре! После обеда выпуск дешевле! – переминаясь от холода, надрывался продающий газеты мальчишка.

Берм остановился и, секунду помедлив, протянул мальчугану монетку в пять сорэ. Тот взял ее и, ловко удерживая другой рукой норовившие разлететься газеты, спросил звонким предприимчивым голосом:

– Вам две, месье? Сейчас продаем по два сорэ за штуку.

– Одну, – пожал плечами Берм, стараясь придать себе как можно больше безразличия.

Газетчик кивнул и, не выпуская монетку из руки, выдал ему экземпляр утреннего выпуска. После чего принялся шарить по карманам в поисках самых мелких разменных монет – заученным, разумеется, движением.

– Сдачу оставь себе, – махнул рукой Кадван.

– Благодарю вас, месье, – кивнул мальчик и, отвернувшись, разразился рекламными фразочками: – Свежий номер! После обеда дешевле! Мадам… Мадам, не хотите купить газетку?

Кадван зажал черно-белые бумажные листы под мышкой: он не мог найти им другое применение, ибо не умел читать. Впрочем, обстоятельством этим парень никак не тяготился; а потому продолжил бодро шагать вниз по улице в направлении почтовой станции – кажется, та была несколько южнее.

* * *

Сетш говорит нам, что смерть не должна являться поводом для страха, ибо глупо бояться того, что рано или поздно происходит с каждым. Страшиться следует, только если мертвые взывают со своей стороны. На островах Тари Ашш сам факт смерти не является грязным и о нем даже можно разговаривать в обществе. Безразличие, с которым мы обсуждаем, кто и как нас покинул, всегда повергало одельтерцев в ужас.

Но в тот день все мы, вне зависимости от норм этикета и вероисповедания, были напуганы гибелью княгини Шайесс, ее служанки и неизвестной имперской женщины. Способ их убийства был, пожалуй, самым жутким из всех, что мы знали.

Стайеш, получив весть о погибших рано утром, спешно отправился в представительство Тари Ашш. Когда-то город Этидо был столицей, и, как я уже упоминала, перед конференцией Ядовитые люди получили разрешение использовать старое здание Посольства. Я же согласилась, что Посланнику сегодня переводчик вряд ли будет нужен, а потому провела день дома, составляя от имени Посланника письма, которые будут отправлены дипломатической почтой в Ашш-Сетесс.

Третьего ноября 889 года князь Таш'Найесх вернулся в наш съемный дом в Этидо в половине второго ночи. Он пулей взлетел по лестнице, ворвался в покои и стал трясти меня, даже не сняв пальто. Разбуженная, я тут же загорелась идеей осмотреть благоверного на предмет ранений и тяжелого подпития.

– Пока здесь творится невесть что и женщины умирают при загадочных обстоятельствах, тебе надо держаться подальше отсюда, – беспрекословным тоном заявил он.

– Сетш-Отец! Ты хочешь выгнать меня из дома в такой лютый мороз?

– Не время для шуток! – воскликнул Посланник со злостью.

– Что еще произошло? – каждое мое слово звучало теперь взволнованнее предыдущего. – Неужели новые жертвы?

– Кое-что серьезнее, – ответил Стайеш, расстегивая пальто одним махом – так остервенело, что одна пуговица отлетела. – Наши чародеи потеряли свои способности, Келаайи! Первые признаки этого появились уже неделю назад, но о том не было доложено Первому магу. Таффур сообщил мне об этом поздно вечером.

Я поняла, что Стайеш сейчас сорвется, а потому запретила себе долгие расспросы о том, как это случилось. Хотя и у меня самой похолодело сердце: наши маги теперь – пустые болванчики, а благородные Ядовитые дамы становятся жертвами неизвестных преступников – и это при очевидных экспансивных настроениях Одельтера! Страшнее может быть только война.

– Имперские чародеи предложили нам помощь – разобраться во всем вместе с Архимагом во Фье-де-ля-Майери, – продолжал князь. – Мне совсем не верится в этот план, но я ответил, что не стану чинить им препятствия. При условии, что они берут тебя с собой. Повезло же мне изловчиться и найти место, где ты будешь в полной безопасности, правда? Ты поедешь вместе с ними как наблюдатель, переводчик, если в том будет необходимость, и… – Стайеш подбирал более мягкие выражения, – заодно посмотришь, как все у них устроено. Это даже существеннее, чем другие цели поездки.

– Ты возьмешься покрывать обе стороны? – недоверчиво спросила я. – Тебя предадут анафеме, если план провалится.

– Что мне остается делать? Представь, в какой экстаз придет правительство Одельтера, узнав, что на Ядовитых островах больше нет магической защиты.

Стайеш был бесконечно прав.

– А потому мои решения не подлежат обсуждению. Утром к нам придет женщина, которая сделает тебе маску-иллюзию, подобно тем, что наденут другие Ядовитые, а вечером за тобой прибудет Чьерцем Васбегард, маг Государственного Архива.

– Одельтерец?! Ты доверишься имперцу? – решение супруга оказалось слишком абсурдным для того, чтобы мой рассудок спокойно его принял. – Может, ты слишком торопишься? Такие дела не застаиваются годами. Виновника найдут быстрее, чем я соберусь в дорогу.

– Две Ядовитые женщины, имеющие отношение к дипломатическому корпусу Тари Ашш, были сожжены с помощью магии как раз во время начала конференции. Кому-то нужно либо разрушить наши с Одельтером отношения, либо заиметь жертвы из числа Ядовитых людей. Этот «кто-то» силен и настроен на решительные действия. Как ты думаешь, хочу ли я, чтобы ты стала следующей жертвой? – сквозь зубы объяснил князь Таш'Найесх, в спешке переодеваясь и даже не замечая, как уличная одежда небрежно разлетается по полу. – От магии убережет только магия, а наши чародеи теперь едва ли тебя защитят – ни здесь, ни на Островах… А теперь давай спать, Келаайи, от усталости я валюсь с ног.

Стайеш уснул быстро, едва только успев закрыть глаза, – большей частью потому, что сам приказал себе это сделать.

Однако эта ночь стала первой из тех, в которые множество людей потеряли сон и покой. И подобное состояние передавалось от человека к человеку, как простудная зараза.

Глава 6

Седина в волосах

Осень в Одельтере была особенным, знаковым временем года. Период увядания имперцы принимали как посылку к зимнему отдыху, и треть населения была невероятно увлечена идеей его ожидания. Осенью подписали договоры о присоединении зависимых земель к Одельтеру, и осенью же праздновали День национального единства Империи.

Помимо Старого государства Одельтер во владение Империи входили парочка колоний в Новых землях, крохотные Аванте и Люа, острова Тари Ашш и Мрачная Сторона.

Последняя, официально именуемая государством Собердан, представляла собой небольшой промозглый кусочек земли на северо-западной окраине Империи. Свою независимость Мрачная Сторона потеряла в далеком 663 году эпохи Высокомерия – незадолго до того, как то же самое случилось с островами Тари Ашш. В мире эти земли славились тем, что стали второй иноземной территорией, попавшей под покровительство Одельтера.

Собердан часто называли Печальным Краем, Пасмурной Стороной, государством Мрачного Рассвета, а иногда – Обителью Туманов и Кованых Железных Оград. Подданные других владений прибегали к изысканным ухищрениям, дабы как можно язвительнее перевести на родной язык название неплодородного куска земли, населенного к тому же невзрачно одетыми людьми. Некоторые, впрочем, находили весьма привлекательными их одежды из тяжелых черно-серых тканей и до удивления аскетичный образ жизни, предполагавший посещение местной церкви дважды в неделю.

Остальное же время соберданцев занимали прогулки по паркам, совмещаемые обычно с любованием мраморными статуями. Надо сказать, скульптура в стране Мрачного Рассвета была возведена в культ. Фигур из камня высекалось здесь так много, что, похоже, в самом Собердане для них уже не было места; отсюда они и разъезжались во все стороны света.

Каждая здешняя скульптура была настоящим произведением искусства: тонкая обработка мрамора позволяла воспроизвести детали вплоть до мельчайших складок кожи и одежды. Чаще всего в Собердане ваяли королей, божеств и духовных лиц.

Но, несмотря на культурную известность, для других наций Собердан был предметом неутомимых слухов и шепотков. Говорили о творимых Мрачными людьми вещах – ненормальных и жутких, порою даже нелепых. Ужасались собственным домыслам, ненавидели. Не секрет, что отвратительные вещи говорят за спинами каждого, но о ком-то, по несчастливой случайности, судачить любят намного больше.

Разговоры не обходили даже климат Печального Края. Самые яростные сплетники, образованные, как правило, лишь условно, любили смаковать слух о том, насколько отравлены соберданские туманы. Мол, именно поэтому у людей Мрачного Рассвета такое слабое здоровье. Простолюдины же, уверенные в своей правоте, кричали, как и четыреста лет назад, на разные лады, что если соберданский воздух и не обращает людей в камень, то непременно приносит с собой кошмары.

* * *

Холодным ранним утром 23 мая 868 года недалеко от старого тракта, ведущего в соберданскую столицу Вуддхенрун, двух разбойников из Коэлик-Эша настигла смерть. Она обрушилась на них тремя мощными ударами топора, два из которых пришлись на шею молодого налетчика, а последний раскроил череп тому, что постарше.

Все произошло очень быстро – быстрее, чем доктор Арденкранц Манеора успел что-либо понять.

В голове его роились беспорядочные мысли. Где-то в отголосках памяти остались крики извозчика, громкое улюлюканье незнакомых голосов и звуки выстрелов. После пятого или шестого выстрела экипаж остановился; и тогда Арденкранц понял, что возница мертв. Тогда же сидевший напротив охранник вытащил пистолет и высунулся из окна. Два выстрела. Звук битого стекла. Еще выстрел, и парень-охранник распахивает дверцу и выпрыгивает из экипажа. Через пару секунд вместо него появляется страшная гримаса: некто пытается залезть внутрь.

Руки поднимают один из стеклянных осколков. Размах – и тот вонзается в щеку неизвестного, разрезает ее… но вместе с тем и ладонь Манеоры. Боль подбадривает молодого доктора. Резкий толчок – и неизвестный падает на спину. Руки спутницы с сиденья напротив тут же обвивают шею налетчика, будто по-матерински. Но первое впечатление обманчиво: сжимаясь, эти руки выдавливают из тела налетчика остатки жизни.

Мысли сбиваются, их обрывают звуки наружной борьбы.

Надо прекратить. Нужно взять что-то в руки. Голые руки – смерть. Но для смерти еще слишком рано.

Взгляд на женщину. Та отталкивает труп бандита, накидывает на лицо вуаль и, подняв воротник платья, прикрывает им тонкое золотое ожерелье.

Руки толкают дверцу, ноги мягко ступают на тропу. Яркий свет бьет в глаза, будто пытается их выжечь. Как же темно было внутри… а снаружи такое солнечное утро!

Взгляд вниз. У высокого колеса экипажа – труп, и в руках его топор. Он-то мне и нужен.

Схватить колун. Правильным хватом, так, чтобы при ударе сила распределялась верно.

Дышать… тише. Стук сердца в висках – он почти перекрывает остальные звуки. Или это стучит мой страх? Тише, тише… Успокоиться. Пригнуться. Выглянуть из-за угла. Они повалили охранника, блеснуло лезвие ножа. Он уже не поднимется. Никогда.

Сколько их осталось? Трое?

Выскочить из-за угла. Схватить первого попавшегося. Надо бить – сильно. Единственное, что важно, – рубить! Размах, удар. Еще удар. Боль. Рубить! Промах: топор прошел по его руке. Но это ничего. Ему все равно больно. Мне тоже больно. А ей? Если ей больно, я распорю твой живот и придушу тебя твоими же кишками. Удар!

Я – палач. Я рублю головы. Я уворачиваюсь от ударов.

Отпустить топорище… пусть падает вместе с ним. Шаг назад. Это не моя работа. Это сделал палач. Палачи рубят головы, они казнят и несут правосудие. Они и есть правосудие. Они никогда не делают того, что не угодно закону.

Молодой доктор посмотрел на свои руки. Они сплошь были покрыты красным, – в основном из-за того, что на правой ладони разверзлась глубокая рана. Но руки были испачканы не только его собственной кровью, и доктор отчетливо понимал это.

В глазах Арденкранца потемнело. Прежде он видел трупы бескровные, вымытые, обработанные; он смотрел на покоившиеся в банках органы, но перед его глазами никогда не падали тела со свежими ранами – некрасивыми, рваными. Он был врачом и на своем веку видел множество уродств и гнойных увечий. Но истинное отторжение вызвала смерть, сотворенная его руками.

Сотворенный грех. Арденкранц не был фанатиком, но, будь на то его воля, он отнял бы свой грех вместе с кожей.

– Успокойтесь, – послышался откуда-то из-за спины женский голос, и удивительно вовремя, будто его обладательница услышала мысли врача. – Ваша жизнь намного ценнее их существования.

Женщина откинула с лица темную вуаль, и в утренних солнечных лучах лицо ее засияло белизной. Она была красива – нет, упоительно, великолепно, божественно красива, красива каждый день, вне зависимости от того, насколько ярко светило солнце, – и была ослепительнее самого света. И при этом она так не походила на фарфоровую куклу с глупым выражением лица и непослушными кудряшками! В ней мешались манящая хитрость, плотоядное желание и бесовская марь. Она была чужой, она была близкой, притягательной и мерцающей, словно крошечная росинка на нежнейшем лепестке.

Неправильный овал ее лица (который, честно сказать, был квадратом, но называть его подобным образом для Манеоры было оскорбительным) обрамляли аккуратные темные прядки. Арденкранц был самым счастливым человеком, ведь он уже видел, как волосы ее спускались на обнаженные плечи тонкими бархатистыми волнами. При электрическом свете темный оттенок их отливал принесенной с мороза черешней. С таких волос надо писать картины, в них надо запускать руки, ими следует беспрестанно любоваться. Такие волосы не могут принадлежать обыкновенной девушке.

Незаметно для Манеоры в руках его спутницы появился платочек – беленький, с расшитыми уголочками. Один из тех, что женщины носят в потаенных карманах непонятно для каких целей, ведь он всегда безукоризненно чист и выглажен. Спутница взмахнула рукой, и легкая ткань разошлась в воздухе белыми волнами. Затем матерчатая рябь опустилась на ладонь Манеоры… и смешалась с бокатовой чернотой перчаток, в которые были спрятаны женские пальцы, нетерпеливо и искусно кружившие над его ладонью.

– Вы живы, – слабо прохрипел он, обхватив непострадавшей левой рукой ее маленькую ручку. – И я рад этому столь же искренне и беззаботно, как может радоваться лишь ребенок.

Спутница его засмеялась и тут же высвободила руку, наградив доктора прямым, бесстрашным взглядом. Вся ее натура, насколько успел ее узнать Арденкранц, уместилась в этих больших карих глазах, и даже левый – тот, что немного косил, – был для него безбожно умилителен. Только в этих глазах Манеора мог видеть все мыслимые загадки мироздания – потому что женщина эта сама была вселенной.

Кончики импровизированного бинта уже завязывались в узел. Спутница чуть заметно покачивала головой, словно она беззвучно напевала смешливую песенку. Арденкранц не видел, как она вышла из экипажа, но острый слух его уловил звук удара о землю вытолкнутого из экипажа трупа. Преступник, что убил их охрану, проиграл свою жизнь в схватке с маленькой женщиной. Мертвый, он лежал теперь лицом вниз, а к воротничку черного платья женщины была наспех пришпилена окровавленная гранатовая брошка на большой, длиной в палец, игле.

– Их было четверо, верно? – тут же подсчитала женщина. – Боже, зачем они закололи бедного возницу! Из всех нас он был последним, кто мог быть виновен в богатстве.

Оставив Манеору, женщина ловко подскочила к трупам, опустилась на колени и с удивительной, кричащей непосредственностью стала шарить по одежде убитых. Она вытаскивала из карманов маленькие вещички: потрепанные бумажники, видавшие виды листочки и даже пару визиток – но все это небрежно отбрасывалось. Наконец спутница Манеоры отцепила с пояса неизвестного налетчика предмет, который весьма ее заинтересовал.

– Так вот оно что, – сказала женщина, подхватив находку и подбросив; при этом она хохотнула (она так любила смеяться!). Она взяла вещицу в обе руки и на манер людей из Ханнань протянула Манеоре.

При этом она широко улыбалась, а доктор в замешательстве стоял перед ней и почему-то не мог вспомнить ни одного слова.

– Держите! Я настаиваю, – шагнув вплотную к Арденкранцу, заявила спутница.

Тогда Манеора принял подарок. Литая рукоять была богато инкрустирована неизвестными полупрозрачными камнями, напоминающими цветные алмазы. Она смотрела гранатовыми глазами невиданного ящера, хвост которого являл собой тонкий клинок острейшей заточки. Узоры рукояти повторялись, все более усложняясь, на поясе с ножнами.

Нетрудно было догадаться о невероятной ценности этого предмета и о том, что предыдущий его состоятельный владелец попрощался с жизнью, чтобы клинок достался убитому ныне налетчику.

– Но как мне дальше жить с этим? – сказал Арденкранц, кивая в сторону трупов. Он произнес это с самой дурацкой улыбкой на свете. Глядя на женщину, доктор Манеора просто не мог не улыбаться.

– Как всегда жили, – паточным голосом сказала она и поправила на воротнике гранатовую брошку. – Вот увидите, к обеду мы и не вспомним об этом неловком случае. Мы же не знаем их имен, и в этом весь фокус. Так нам будет легче забыть обо всем, что случилось сегодняшним утром. Но не вздумайте сообщать полиции! На станции я назвала фальшивые имена и позаботилась о том, чтобы наши документы не проверяли. И вы поклянетесь, что не будете чернить свое имя участием в делах правопорядка!

Доктор заткнул за пояс подарок и принялся высвобождать чемоданы из багажного отделения. Их было всего два, и они не показались Манеоре тяжелыми. Ведь Арденкранц и его спутница были еще очень молоды и не имели привычки отягощать себя лишними вещами.

Впереди у них было часа четыре ходьбы, но и это уже не имело значения: заходился день, с ветром по воздуху начинало растекаться тепло. После того как стаял снег, прошло уже с десяток дождей, и, судя по тому, каким спертым вдруг стал воздух и как неожиданно потемнело, скоро был должен был начаться новый. Наконец небо разразилось крошечными брызгами, и они беспрестанно усиливались, пока не стали настоящими водяными потоками.

– Вы запомните, – спутница Манеоры подставила под капли тонкие пальцы. – Вы все это запомните. И не забудьте спрятать кортик!..

И женщина тут же испарилась, забирая с собой и этот лес, и трупы, и кровь – она увлекала в небытие все, кроме самого доктора.

В этот момент Арденкранц всегда просыпался и, причитая что-то несвязное, судорожно вытирал ладонью вспотевший лоб. Отняв ладонь от головы, он рассматривал на ней два мелких шрама: те были свидетельством того, что женщина из сна действительно была в жизни доктора.

И эта женщина оказалась права. Тот день месье Манеора запомнил на всю жизнь.

* * *

Сон, взявший начало из подлинного случая, стал первым и самым тяжелым из жутких кошмаров Арденкранца Манеоры. Вторым было письмо, оповестившее его несколько месяцев спустя о смерти его обожаемой спутницы. Третьим – визит на ее могилу. Жена ушла так же быстро и незаметно, как появилась, за ней последовали другие дорогие ему люди, и, может, именно из-за этих ужасов седина так быстро победила темное буйство в красивых когда-то волосах доктора.

Шли годы. Арденкранц силился забыть свои кошмары и с головой ушел во врачебную практику. Так, в лекарских кругах месье Манеора прослыл необычайно ответственным человеком – из тех, кто взваливает на себя непомерно много работы, а затем у всех на глазах торжественно, с почетным эскортом отъезжает в лечебницу. Будучи психиатром, Манеора с регулярной успешностью облегчал страдания безумцев и желал найти способ излечения шизофрении и деменции.

Он даже обзавелся любовницей, и та, по несчастью, понесла ребенка. Держа на руках новорожденную дочь, Арденкранц хотел назвать ее именем своей первой жены. Но любовница сама выбрала для нее имя, и на этом ее материнские заслуги закончились: несколько месяцев спустя она уехала с каким-то офицером в неизвестном направлении.

И вновь потекло безликое время, за которое месье Манеора набрал несколько фунтов и отрастил пышные седые усы. Он смог полюбить свою незаконнорожденную наследницу и теперь не представлял без нее своей жизни. Часто он смотрел на свое дитя и думал: какой бы она была, если бы родилась от самой любимой женщины? Похожей больше на него или на нее? Но в Итэльмине едва различимые черты Арденкранца сливались с кровью самой неблагородной из горожанок.

О телах убиенных некогда налетчиков до Манеоры не дошло ни весточки. Однако за много лет он так и не смог вырвать из себя страх нежданных звонков и громких звуков. Каждое утро, набросив на себя старый полосатый шлафрок, доктор в беспокойстве шагал из угла в угол по своей холодной спальне.

«Главное, чтобы не становилось реальнее жизни… Помнить, что оно рядом, – повторял он себе всякий раз. – Ибо потом сны могут начать перетягивать, а образы – не отпускать. Но за свой рассудок стоит бороться, как бы того ни хотелось».

И все же доктору Манеоре хватало ума не кликать смерть. Ведь он прекрасно знал, насколько та проста: лишь позовешь – тут же придет.

* * *

Светло-коричневая лошадь неспешно двигалась поперек пшеничного поля, увлекая седока все дальше от северо-востока Эона. Окрас ее и природная бледность наездника, столь явственно различимые на понуром убранном пространстве, быстро привлекли внимание лиходеев, что промышляли у кромки близлежащего леса.

Судьбу скитальца решил один лишь взмах руки их главаря, которого скудные пожитки Кадвана никак не прельстили. Да и для остальных бандитов день выдался слишком холодным и ленивым, чтобы снаряжать погоню через половину безбрежной нивы.

Но Кадван был готов. Если бы трое-четверо головорезов осмелились напасть, он подпустил бы их к себе и развлекался, одних знакомя с еще оставшимися у него пистолетными патронами, другим разрубая черепа найденным на почтовой станции колуном. «Топор, – решил Берм, – куда как полезен. Патроны стоят денег, а головы разбойников не стоят патронов».

Но парня с легкостью могли бы убить – и кому до него было дело? Кадван Берм уже два года не посылал писем родным и не получал от них вестей; и неведение это казалось страшнее смерти. Семья, должно быть, считает его погибшим на войне. Или, узнав правду, они давно уже отреклись от своего единственного дожившего до двадцати лет сына. Год назад по новой границе Книвет и вовсе прошла зараза, подкосившая всех несогласных, – и, быть может, Кадван и сам сейчас сирота?

Вокруг было слишком пустынно. Слева вдалеке вырисовывались контуры величественных, упирающихся в тяжелое и темное небо гор. Если бы парень ехал вдоль их подножий, он непременно увидел бы в скалах изящные фасады храмов, тысячи лет назад высеченные горным народом. Огромный лес Гранфоре, отделявший его от цепи, уже давно разделся и блестел заиндевевшими ветками.

Через пару часов, когда Кадван выехал на дорогу, поле уже сменилось невспаханной долиной. Впереди сотворились контуры здания: то была Обитель Всеведущих. Выглядевшая гораздо скромнее храмов в Найтерине, церковь эта все же сохраняла старый стиль в своих правильных архитектурных элементах.

Справа от церкви выросли несколько хозяйственных построек и два добротных дома, совсем не походивших на хибары землепашцев. Один из них пустовал, а во втором жила семья отшельников – настоятель святилища с женою и детьми. Внутри этого дома, как нетрудно было догадаться, царствовало тепло, и из трубы поднимался дым – то пекли хлеб к ужину.

Здесь Кадван и остановил лошадь.

Среди огромного пространства долины святилище с его постройками казалось землей обетованной. Располагаясь на старом паломническом пути, церковь эта несла для верующих сакральный смысл. Обитель Первых Пилигримов или Святилище Светлого Пути – Кадван не мог вспомнить название в точности. Однако парень был уверен: если спросить об этом, употребив в одном предложении слова «путь» и «паломничество», собеседник мигом укажет направление.

Кадван спешился, взял под уздцы лошадь и направился не к Обители, а прямиком к жилищу анахорета[20] и его семьи. Так парень выбрал свой путь, пусть и низменный, но гарантировавший ему обед и спасение от страшного, свистевшего будто слуга Падших, ветра.

* * *

Приятное тепло забиралось под одежду и оседало на продрогшей коже, успокаивая и лаская ее своим мягким прикосновением. Вот бы сейчас задремать у камина, а вечером проснуться отдохнувшим под негромкое потрескивание дров! В комнате пахло свежеиспеченным хлебом и горячей едой, и ароматы эти были настолько приятны, что навевали воспоминания об отчем доме. Такие простые мирские радости и такая потрясающая перемена после холодной, проведенной в пути ночи!

Но какой бы уютной ни казалась пастораль[21], ее разрушали три громких голоса. Один принадлежал человеку пятидесяти с лишним лет, невысокому и полному, другой – его жене, моложе на пятнадцать лет и на удивление миловидной, а последний – уже знакомому нам Кадвану. Триумвират[22] садился за стол и разливал в большие кружки пиво.

– Ба! Какие люди!.. Ну, за встречу, за встречу! – гремел настоятель святилища добрым хриплым голосом. – А я уже и не надеялся тебя увидеть, Берм!

Настоятеля звали преподобный отец Ивье. В миру он когда-то носил фамилию Гесе, а в более узких кругах был известен под прозвищем Костолом.

– Ну… Мне пришлось потрудиться. Собирать деньги не так просто, – поведал Берм, сделав большой глоток пенного. – А наличность сейчас такая заноза в…

– Особенно если задерживаешь долг старому знакомому, – перебила его настоятельница.

Кадван скривил губы, а преподобный рассмеялся, стукнув кружкой по столу, отчего немного пива вылилось на лежащие здесь бумаги.

– Аргх! – озлобленно рыкнул отец Ивье, вновь обернувшись незадачливым выпивохой.

Настоятель схватил бумаги и начал стряхивать с них пену. Неизвестно, что он жалел больше, документы или пролившийся напиток.

– А ты совсем не изменился с прошлой встречи, – заметил Кадван.

Между делом он достал из кармана пачку банкнот, которая затем была так беспечно брошена на стол, будто парень двадцать минут назад случайно нашел ее на дороге. Жест этот выглядел странным, однако так легче всего было скрыть свое сожаление.

– Зато ты, надеюсь, переродился, – парировала Арлетт.

Быстрым движением руки настоятельница схватила деньги, и секундой позже они отправились в складки предназначенного для проведения церковных служб платья. Преподобный критически осмотрел пострадавшие документы и отложил их на крайний угол стола.

– Больше не проигрываю, честное слово, – с гордостью проговорил Берм и принялся за новую порцию пива.

– Решил наконец-таки свои проблемы? – полюбопытствовал отец Ивье.

Он пытливо воззрился на гостя, и у Кадвана сразу пропала тяга к алкоголю. Отставив кружку, парень неуверенно протянул:

– Не совсем…

Арлетт вздохнула.

– Так уж и быть, выкладывай, – повелительным тоном сказала она. – Вдруг мы сможем тебе помочь.

Берм помедлил немного, соотнося доверие отшельникам с масштабом личной катастрофы. Он знал чету Гесе весьма шапочно, но то были божьи люди, и поэтому Кадван решил попытать счастья.

– Да паспорта у меня нет. Даже с пачкой денег мои руки связаны, пока я не стану… как его… гражданином.

– Откуда же ты родом? – с досадой спросила женщина.

– Книвет, бывшая граница, – пробормотал Кадван; и краткой фразы его хватило, чтобы один из секретов парня совершенно открылся отшельникам. – Я должен был умереть там, – виновато закончил Берм.

* * *

Как вы уже догадались, месье Монгрен, Кадван был самым жалким из всех презираемых в обществе людей – дезертиром.

Последнее, что сделал парень на фронте, – успел оттащить своего боевого товарища в лазарет. Несчастному было всего четырнадцать, и мальчишку этого на глазах у Берма густо изрешетило пулями. Каждую секунду раненый терял пару ладоней крови, но упрямая жизнь каким-то чудом теплилась в его слабом теле.

А он при этом кричал. Громко. Очень громко. Нечеловечески.

Кадван, и сам поймавший плечом свинец, понял, что не может позволить этому ребенку умереть. Он подхватил мальчишку, взвалил к себе на спину и, ругаясь, превозмогая острую боль, поволок его подальше от боевых действий.

Под дождем из свинца и алюминия, по весенней размокшей грязи, так скоро, как мог, Кадван полз назад – туда, где юнец мог рассчитывать на спасение.

И все же это было медленно. Мучительно медленно: приходилось отвоевывать каждый фут земли. Крохотная болезненная победа, передышка – и снова в путь. Мимо мертвых солдат и мертвых медсестер. Просто потому, что тот, кто безвольно висел у него на спине, не должен был стать напрасной жертвой войны.

Кадван Берм отступил с поля боя в решающей битве, когда отдали приказ стоять насмерть. И раз парень мог двигать хотя бы одной рукой, он должен был подчиниться: стрелять и рубить. Но вместо этого Берм опустил у лазарета раненого и сам повалился рядом. Сил ему хватило лишь на то, чтобы издать невнятную просьбу о помощи.

И его услышали.

Кадвану помогла одна из сестер милосердия – тех, что молчаливо и серьезно подняли и занесли в шатер мальчишку. Берм не запомнил ее лица, он знал только, что та была в черном платье из грубой ткани с надетым поверх белым фартуком, перепачканным кровью и еще бог знает какими жидкостями человеческих тел.

Но она спасла Берма. Возвратилась к нему, ибо видела, что от слабости и кровопотери у парня кружилась голова и обездвиженная рука его неуклюже покоилась на животе.

А Кадван видел, что погибнет. Ослабленный, он не выживет под обстрелом; при поражении его заколет вражеский солдат, а при победе – казнят за отступление свои. Ведь боевые товарищи замечали, как Берм полз назад, и окрикивали его.

Опустившись рядом с Кадваном на колени, медсестра вынула засевшую в его мышце пулю и перевязала рану – каждое движение было быстрым и отлаженным. А затем случилось невероятное. Девушка перекинула через плечо Кадвана ремешок от сумки, которую пронесла незаметно под жестянкой от медицинских инструментов.

«Здесь вещи моего брата. Они пригодятся, когда ты захочешь избавиться от формы. Беги в лес, на северо-восток. А когда выберешься, помолись за него, убиенного. Видят боги, у Луи были такие же глаза… – быстро проговорила девушка и смахнула навернувшуюся вмиг слезу. – Ну же, вставай и беги!» – громко воскликнула она под разразившуюся за ее спиной очередь.

Повинуясь властному голосу, ноги сами подняли Берма и понесли.

Вечером того же дня крошечное соседствующее с Одельтером государство Книвет потерпело разрушительное поражение от столь же маленькой страны Сотери. Ассоциация списала войну на давние территориальные споры и закрыла на нее глаза. Лишь немногие знали о том, что в истории этой была замешана Империя Цесс. Именно с ее помощью «обиженной» Сотери удалось победить Книвет и почти сразу же откусить от него пограничные территории.

В тот год – да и в последней битве – умерли многие его товарищи. Умерли честной смертью, в бою, с оружием в руках. А Кадван, предатель и отступник, остался жить; более того, он сбежал в соседний Одельтер. Иногда Берм встречал таких же, как он, вернувшихся с войны солдат[23] – их нельзя было спутать ни с кем другим. Ибо все они были совершенно безумны. Убегая из Книвета, парень видел безутешных матерей и навеки одиноких невест… и много лет спустя он помнил лики страдальцев.

* * *

Арлетт понимающе опустила взгляд. Отец Ивье поморщился, отчего лицо его, покрывшись мелкими и крупными морщинами, постарело еще на десять лет. Вот-вот наступила бы неловкая пауза, но мадам Гесе (которая, кстати сказать, стала женой Костолома задолго до возведения его в церковный сан) вдруг просветлела и с вдохновением посмотрела на мужа:

– Ивье, мы можем попросить?..

Супруг ее, по всей видимости, подумал о том же и поэтому ответил утвердительным жестом.

– Строго говоря, я знаю, как тебе обзавестись паспортом, – обратившись к Берму, начал отец Ивье. – Останавливался у меня недавно… хм… старый друг, который может тебе с этим помочь – и, уж поверь, я знаю наверняка. Он работает на Империю и делает свою работу очень аккуратно. Здесь нет риска, но, если он возьмется, ты почти разоришься.

– Еще заработаю, – без особой уверенности ответил Кадван. – Как мне его найти?

Арлетт неожиданно усмехнулась, а отец Ивье сощурил свои маленькие глазки.

– Ты можешь попробовать, – сказал преподобный. – Старый друг говорил мне о своем намерении поехать в Этидо, пробыть там пару недель и вспомнить свои уроки… хм… музицирования. Поверь мне на слово, играет он прекрасно, так что можешь пойти в филармонию… или… хех… – Настоятель принял такой заговорщический вид, будто собрался поведать своему должнику государственную тайну, – в гостиницу «Лю Солидитэ». Спросишь месье Алентанса. Когда встретишь его, скажи, что ты от человека, которому он обязан жизнью.

– А после этих слов ваш знакомый не отправит меня куда подальше? – вдруг нашелся Берм.

– Можешь быть спокоен, – улыбнулась Арлетт. – Он же редкостный хитрец. – Мадам Гесе улыбнулась еще раз. – Хитрец…

– И не вздумай там играть! Ты ведь прекрасно знаешь, чем это может закончиться, – хохотнул отец Ивье и залпом осушил свою кружку.

– А я как раз думал, не предложить ли партию! – обиделся в шутку Берм.

Кто знает, может, вечер и продолжила бы карточная игра, и, возможно, по счастливой случайности Кадван смог бы отыграть у отшельников свой долг. Но хмель, подернувший рассудки мадам Гесе, преподобного отца Ивье и отставного шулера, вызвал у них чрезвычайную леность – и не собирался отпускать их так же легко и непритязательно, как прощается не вовремя зашедший старый знакомый.

Глава 7

Три тысячи экю

Когда едва покинувший университетские стены, никому не известный следователь Кавиз Брийер получал задание расследовать простенькие преступления, он научился не доверять своей памяти и толстым кипам официальных бумаг. Вместо этого он приноровился укладывать криминальные детали и отношения подозреваемых в изящную, только ему понятную схему и для каждого нового дела заводил новую записную книжку.

Шли годы, схемы становились пестрее, расследуемые преступления – сложнее, и наконец детектив Брийер разыскал одного занимательного месье. Тот два или три года назад задолжал одельтерскому банку крупную сумму, а затем пропал без вести. После его поимки все столичные газеты трубили о том, как умен и ловок был преступник, как грамотно он путал следы и ухитрялся даже расставлять для полиции ловушки (впрочем, пресса любит приукрашать действительность) – и как умело обходил их молодой детектив. И пускай поимка эта и не была взятием группы убийц, колесивших по свету и учинивших десять процентов мирового криминала, случай с «найтеринским должником» принес Кавизу известность и вдобавок повышение на службе.

В новой, заведенной утром 2 ноября 889 года записной книжке Брийера схемами были изрисованы уже четыре листа. К схемам прилагались мелкие надписи, пестревшие словами «убийство», «возгорание» и «самовозгорание», и за каждым из них непременно следовал вопросительный знак. Ненавистные эти маленькие ехидные символы, точно издеваясь, выглядывали тут и там.

Месье Брийер отчетливо понимал, какие сомнения вызывает розыскная ценность обнаруженного. Чистота преступления (а детектив условился считать произошедшее убийством) удручала, и вряд ли найденное можно было считать полноценными уликами. Положение дел осложнялось присутствием в доме Шайессов магии, и память Кавиза – та самая, которой он не доверял, – на удивление четко хранила в себе слова одельтерского мага Чьерцема Васбегарда, сказанные детективу с глазу на глаз перед тем, как чародей собирался уйти из особняка.

«Это совсем не наша магия, – морщась, произнес Васбегард. – Я чувствую это. Она похожа… – мастер иллюзии брезгливо перебирал пальцами, – на гнилье».

Искривив лицо еще больше и показывая всем видом, как тяжело ему далось молчание, Васбегард продолжил: «В Одельтере не используют такое колдовство. Это пришло извне. Я не мог заявить об этом публично, но я доверяю это вам».

Должно быть, в прошлой жизни этот маг продал душу Падшим за такую сметливость, думал теперь Брийер. И возможно, чародей уже занимался подобными делами, – а потому знает, какие фразы могут и какие не могут быть сказаны публично.

Кавиз Брийер, как и многие его коллеги, честно признавался себе, что колдовские злодеяния были его слабым местом – главным образом из-за недостатка реальной практики. В Одельтере не существовало службы, которая специализировалась бы на магических преступлениях. Такие дела обычно шли в Жандармерию. Там их расследовали наравне с обычными правонарушениями, не особо вдаваясь в труднообъяснимые подробности; и следствие частенько выручал тот факт, что преступники-маги оставались людьми со свойственной им логикой.

«Странно, – задумался Брийер. – Раз мастер магии Васбегард не сдержал пренебрежения… то почему отмолчались Ядовитые чародеи? С чего вдруг взялась такая степенность?»

Но как только детектив покончил с этой мыслью, он почувствовал необоримую усталость. С самого утра Кавиз Брийер был на ногах и не отлучался даже не обед; утро, подкинувшее ему столь бесполезные поиски, скоропостижно перетекло в день, который закончился так неожиданно, будто солнце всходило над горизонтом всего на пару часов.

Все слуги и соседи четы Шайесс были тщательным образом допрошены – уже повторно. Детектив лично следил за каждой деталью, пытаясь уловить в показаниях мельчайшую нестыковку. Показания давали скупо и испуганно, женщины даже плакали, но ни один не противоречил другому: все свидетели видели одно и то же. Повторный обыск комнат особняка тоже не увенчался успехом. Из личных вещей, что могли быть отнесены к делу, нашлось лишь недописанное письмо княгини Джейлесши Шайесс. Но женщина только писала матери о том, как спокойно и счастливо проходит ее тягость.

Затем одельтерская полиция прочесала территорию особняка. Здесь, правда, она не нашла ничего, кроме подмерзших следов слуг, колеи от повозки с мусором и втоптанной в грязь брошюрки «Освобождения» с портретом «Императора Дуакрона» с размокшим и поплывшим лицом. Должно быть, принесенная ветром листовка пролежала в грязи уже несколько дней.

Главным обстоятельством, осложнявшим расследование, оставались закрытые в хозяйской спальне окна и двери. Причем закрытые изнутри – и одно это превращало версию с самовозгоранием во вполне жизнеспособный сценарий.

Кавиз Брийер вспомнил, как перед уходом из особняка он успел перекинуться с Ройемом Исангаром и Годварсом Буке еще парой фраз.

– Итак, все случилось во время приема, как раз после выступления Императора и как раз перед началом несостоявшейся конференции. По-моему, политические мотивы очевидны, – заключил Годварс Буке.

Советник Тайных дел огорошил его злобным взглядом.

– Что ж, будем рассматривать их как главную причину убийства, – пожал плечами Кавиз.

– Что еще нам известно? – наконец подал голос Ройем.

– У дома вроде бы видели незнакомую женщину. Видели экипаж, отъезжающий от главного входа в неурочное время. Темный, с темными дрожками, один из сотен таких же, а лошадьми якобы управлял немолодой седой человек – точно такой же, как и другие возницы.

– Ничего вразумительного. Но мы надеемся на вас, – нервно выговорил Исангар, отвернувшись от Буке и обращаясь к Брийеру.

Тайный советник умолчал о том, что отдельное расследование будет вести его собственное ведомство – и даже не по прихоти Императора, а по желанию самого Советника.

Но что бы ни говорил граф Исангар, вера в себя у месье Брийера пошатнулась. Он не понимал, как все это могло случиться, и поэтому выход для него был один: потолковать с лучшим специалистом по магическим преступлениям.

* * *

Лангерье Надаш, мирно сидевший у камина за учебником по экономической науке, был уже невероятно стар, – но разум его, однако, сохранил прежнюю живость. Поэтому месье Надаш с упоением проводил часы за расчетами и делал заметки на полях учебников. Иногда он даже адресовал их авторам письма – благодарственные или гневные, в зависимости от того, насколько полезными он нашел их труды. Иногда он получал ответы – благодарственные или гневные, в зависимости от того, насколько полезными экономисты находили его отзывы.

Когда-то он занимался расследованием преступлений, где в состав дела была примешана магия, и на этом поприще стал легендой. Но нечто – то ли старость, то ли неосторожность – заставило его бросить любимое занятие. Теперь же он проводил свое время дома и довольствовался наблюдением за тем, как жена его выращивает гортензии.

Говорили, Лангерье Надаш просто выгорел, и как детектив, и как человек, и что рассудок его давно уже был нетверд – ведь он целыми днями скрупулезно высчитывал экономические коэффициенты.

Так или иначе, на начало ноября 889 года эпохи Высокомерия Лангерье был маленьким и сухоньким старичком семидесяти двух лет. Время изменило его самым кощунственным образом: невысокий в молодости, за последние годы он потерял в росте добрых четыре дюйма, весь уменьшился и съежился. Ничего не осталось от развитых прежде мышц, а тонкие маленькие ручки и ножки делали его похожим на некрасивую деревянную игрушку.

Вечера стали его любимым временем суток: только тогда расстилалось совершенное и столь желанное спокойствие. И более всего Лангерье ценил возможность наполнить их одиночеством и важными, только его волнующими делами. Меньше всего Надаш любил, когда его от этих дел отвлекали.

Сегодня был один из тех несчастливых вечеров, когда это случилось. В кабинет к Надашу наведался дворецкий в своем омерзительном костюме-тройке, и выглядел он так, будто собирался совершенно испортить ему настроение.

– Гость ожидает вас в гостиной, – степенно доложил ему дворецкий, на вид чуть ли не вдвое старше самого Лангерье. – Представился Кавизом Брийером, детективом.

Отставной следователь, вопросительно-недовольно высунувший нос из своих бумаг, тут же изменился в лице: глаза его наполнились необычайной резкостью, а морщинистый рот превратился в презрительно изогнутую черту.

– Месье Надаш? – все так же надменно осведомился дворецкий.

– Пришел-таки, – проворчал наконец Лангерье, заерзав в своем кресле. – Ну что же! Не зря ведь он тратил время на дорогу! Передай-ка, чтобы подождал минутку, – его ждет радушный прием.

«А затем уволю дворецкого к черту», – мысленно добавил он.

Человек в омерзительном костюме, оставаясь до смерти невозмутимым, вальяжно поклонился и вышел.

Оставшись один, Лангерье тут же сорвался с кресла-качалки – бодро, будто его подхлестнули вожжами. Как оказалось, старичок еще сохранил в своих мышцах остатки былой подвижности. Не сбавляя прыти, он быстрыми, пружинистыми шагами подошел к стене, на которой висело охотничье ружье, и снял с полки коробку с патронами.

– О-ох! – послышался немолодой женский голос.

То супруга месье Надаша, вошедшая в комнату с новым подносом еды, дабы заменить еду старую, совсем остывшую и нетронутую, вскрикнула и чуть было не выронила поднос из рук.

– Кавиз Брийер пожаловал, – кратко, будто обращаясь к слуге, объяснил Лангерье, а затем отправил две увесистые блестящие гильзы в патронники двустволки. – Подумать только… подумать только!

Щелчок – и ствол заряженного ружья был закрыт. Восстановив прежнюю форму, оружие вновь засверкало любовно начищенными деталями. Это было простое, ничем не украшенное ружье неизвестного производства, но когда-то оно принадлежало отцу Лангерье, а за этим месье числилось около полусотни оленей и двух десятков волков. Уже много лет это оружие хранилось в собранном состоянии, и будь Лангерье на самом деле выжившим из ума старичком, он бы давно применил ружье для охоты.

Но отнюдь не на дичь.

– Не надо! – взмолилась его несчастная супруга. – Не искушайте судьбу! Успокойтесь!

Видя разгорающееся бешенство Лангерье, женщина забыла о главном: мольбы и причитания ее в этом доме уже много лет – с тех пор, когда она встала на защиту Брийера, – не имели никакого веса. Охая, Эдит Надаш дрожащими руками опустила поднос на стол; приборы предательски зазвенели, а из молочника пролилась пара капель молока.

Отставной следователь неспешно спустился со второго этажа в гостиную и, едва только заприметил молодого детектива, навел на него дуло.

Кавиз Брийер ожидал любого ухищрения, кроме этого, и потому остолбенел. Но уже через секунду руки его взмыли вверх, а взгляд наполнился сожалением.

Старания молодого детектива, однако, не произвели на Лангерье должного впечатления, а если сказать выразительнее, вообще не произвели никакого впечатления. Презрительно хмыкнув, он лишь точнее взял Брийера на прицел.

Но гость не спешил уходить, поэтому Лангерье пришлось мягко намекнуть:

– Прочь отсюда.

Кавиз молчал, продолжая стоять в смиренной позе. Он опустил глаза и на всякий случай медленно выложил одной рукой револьвер из своей кобуры на журнальный столик.

– О-ох! – снова воскликнула Эдит Надаш из-за спины супруга. Она бесполезно хлопала руками по платью и в этот момент напоминала бестолковую гусыню.

Лангерье Надаш угрожающе взирал на незваного гостя. Одно то, что этот шелудивый щенок до сих пор дышал, доставляло ему ужасные моральные неудобства.

– Кто-то из нас клялся-божился, что в жизни не переступит порог этого дома, – заговорил старик, цедя каждое слово, – и мне кажется, это был не я. Но скажи вот еще что: почему я вообще утруждаю себя разговором с тобой?

– Потому что мне не обойтись без вашего совета.

– Ах, совета! Знаешь, что я тебе посоветую?

Месье Надаш прицелился и выстрелил в вазу, стоявшую на столике близ Кавиза. Злополучная посудина эта, слишком вычурная и слишком старая, никогда ему не нравилась, и старик с удовлетворением смотрел, как осколки ее беспорядочно разлетелись по фарогнейскому ковру.

В домах напротив залаяли собаки, взволнованные соседи стали выглядывать из окон. Молодой детектив подскочил и попятился.

– Проваливай, – добавил старик, перезаряжая двустволку.

– Успокойтесь, Лангерье! Успокойтесь! – причитала супруга Надаш, совершенно забывшись.

– Послушайте! – взмолился Кавиз Брийер, опасаясь пошевелиться слишком резко. – Прошу вас! Мне некого больше просить о помощи!

Лангерье издал звук, отдаленно похожий на надменное «кхе».

– Я не знаю, как могу заслужить прощение, – продолжил Брийер, и с каждой новой фразой речь его сбивалась все сильнее и все сильнее ему не хватало дыхания. – Я испробовал много способов и добился лишь вашего презрения – и мне об этом хорошо известно. Да, я виноват, без позволения взяв в жены вашу дочь. Она умерла, потому что я не уберег ее от болезни. Все это ясно для меня как день. Но я попытаюсь объяснить вам, почему вы должны мне помочь…

Бестолковая гусыня суетилась за спиной мужа и теперь раздражала Надаша едва ли не больше, чем сам Брийер. Старик раздраженно шикнул на нее, и та, охая и причитая, скрылась в недрах второго этажа.

– На мою долю выпало решить задачу, которая мне не под силу, – вновь раздался молодой громкий тенор. – Я – неплохой следователь, но стоит в деле появиться магу, и я становлюсь беззащитен, как ребенок! А на кону нынче честь государства…

Настроение Кавиза Брийера не располагало к витиеватым оборотам и расшаркиванию. Даже сейчас, в критический момент, фразы его были просты: он не подбирал слова и не чеканил заготовленную речь. Однако он вынужден был говорить – и говорил много.

И Лангерье Надаш слушал его доводы – правда, большей частью для того, чтобы подольше подержать оружие в руках. Это и послужило погибелью его принципов. Выстрели старик второй раз, Брийер откланялся бы и скрылся в темноте и история эта никогда не получила бы развития. Но Лангерье крепко держал ружье в руках и слушал доводы бывшего зятя.

– Мне лишь нужен ваш совет, – подытожил Кавиз, аккуратно смахнув капельку пота со лба. – Ведь я ничего не знаю о чужеземной магии.

Рука месье Надаша дрогнула.

Хотя старик и продолжал выглядеть так, будто размышлял, какой предмет интерьера ему уничтожить следующим, на душе у него было неспокойно: теперь он сам додумывал причины, почему должен уступить Брийеру. Как бы сильно ни распесочило их прошлое, настоящие магические преступления совершаются крайне редко, а уж с чужеземной магией – и подавно…

В пространстве между гостиной залой и лестницей на второй этаж установилась вяжущая тишина. Даже тяжелые шаги Эдит, вернувшейся с лекарствами и пузырьком нюхательной соли, были неслышны. Но именно женщина оказалась той, кто нарушил безмолвие.

– Примите его, Лангерье, – глухо обронила она.

И впервые за много лет старик прислушался к словам жены. Он опустил ружье, и окружающие облегченно выдохнули: Кавиз Брийер, пожилая дама и осторожно выглядывавший со второго этажа дворецкий. Выдохнул будто бы даже фарогнейский ковер.

– Я поговорю с тобой, – согласился наконец отставной следователь, – но потом ты уберешься и составишь мне удовольствие не видеть тебя до конца моей жизни.

Молодой человек кивнул. Старик Надаш уже догадывался, что требование его не будет исполнено и наполовину, однако был готов простить надувательство в обмен на возможность вновь прикоснуться к неизведанным чарам.

* * *

Если бы Кадван Берм аккуратно вырезал календарь из газеты, которую купил в провинции Эон, положил его к себе в бумажник и по приезде в Этидо стал отмечать проведенные там дни, то 3 ноября 889 года ему впору было бы зачеркнуть шестую цифру. Но газета была выкинута еще до отправления, и Кадван даже не помнил, где именно.

Берм, как посоветовала ему Арлетт Гесе, добрался в Старую столицу на перекладных. Украденную почтовую лошадь, которая, как и все движимое имущество государства, была определенным образом заклеймена, он оставил в Обители. Кадван припрятал и свой пистолет: если бы он и не попался с ним городской полиции, местные дельцы могли запросто отобрать у него столь ценную вещь.

Почтенный город устроил Берму весьма нерадушное приветствие: в Старой столице Кадван оказался одинок, беззащитен, болен и лишен почти всего нажитого имущества. Каждый проведенный в Этидо день стоил денег, а Старая столица была дорогим местом. Из-за морозов и холодной комнаты Берму пришлось купить теплое пальто, но и здесь он опоздал: простуда уже схватила его за горло.

Тело горело, пальцы леденели, нос был катастрофически заложен, и от всего этого вероломно болела голова. Кадван почти бездвижно пролежал четыре дня, но, когда хозяин постоялого двора зашел к нему, чтобы взять плату за будущую перевозку его тела, парень своевольно поднялся на ноги. Платить за ритуальные услуги парень отказался.

Вместо этого он вышел на улицу и отправился в городскую филармонию – и пересиливал недомогание каждый дюйм своего пути. Который, кстати сказать, был бесполезен: здесь и знать не знали о месье Алентансе или его труппе. Берм тяжело вздохнул; теперь следовало держать курс на гостиницу.

Он немного побродил по городу, успев даже с размахом отобедать в кабачке, и несколько раз спрашивал у случайных прохожих, где в Этидо порядочному гражданину лучше всего остановиться на пару дней, – и таким образом через несколько часов он уже стоял у парадного входа «Лю Солидитэ». Гостиница оказалась добротным середнячковым заведением с уютными зелеными обоями, бесчисленными цветами в горшках и заискивающим уважением со стороны персонала.

Человек за стойкой, выслушав вопрос Берма, ответил, что никакой месье Алентанс не имел чести остановиться в «Лю Солидитэ». «Но вы могли бы снять комнату и дождаться приезда своего знакомого здесь», – поправив слезающие с носа очки, предприимчиво добавил он.

Берм был бы и рад принять предложение, но только остановиться в этой, как и в любой хорошей, гостинице он не мог: для этого ему нужен был паспорт гражданина Империи Одельтер. Поэтому, с невыносимой скорбью думая о том, что скоро ему надо будет вернуться в постоялый двор, он покинул теплый и уютный холл.

Следующие два дня Кадван не мог напасть даже на след Хитреца – так он стал называть его, не догадываясь, что просто повторяет за Арлетт. Берм понимал, что, не расспрашивая о месье Алентансе направо и налево, теряет много времени, – но это могло бы поставить самого Хитреца в затруднительное положение; а как отвечают на обиды представители криминальных кругов (а тут был замешан криминал, не иначе), молодой человек догадывался. Отец Ивье не назвал людей, которые способны были помочь в поисках торговца документами. В то же время их могло попросту не быть.

Но что самое главное – Берм оставался наивен.

Когда он вышел на улицу 3 ноября 889 года, пронизывающий ветер тут же заставил его втянуть голову в плечи и ускорить шаг. Кадван пребывал в Старой столице уже несколько дней, но в самый неблагополучный район ее еще не заглядывал – и всеми силами оттягивал это событие. Но, быть может, теперь этот момент настал? «Такие люди, как Хитрец, мелькают или в дорогих кабинетах, или в странных заведениях. Там и буду искать», – думал Кадван, пересекая одну за другой почти одинаковые улицы Этидо.

Парень знал, что бедняцкие кварталы часто соседствуют с богадельнями и домами для умалишенных. Последние, как он уже успел заметить, часто строились в одельтерских городах на самом отшибе, в юго-западном направлении. Та сторона считалась если не проклятой, то приносящей несчастья, потому что именно туда много сотен лет назад пролегала последняя дорога одного из Всеведущих – последнего из живших, кажется, и на этой дороге этот мудрец и был убит. Вдобавок это направление смотрело на столицу недружественной Империи Цесс.

Но Кадван не мог догадаться, что город Этидо совершенно особым образом делился рекой Сорель на две неравные части. Воды ее, по несчастью, протекали с юго-запада на северо-восток. Из-за природного замысла трущобы нищего квартала сместились далеко на юго-восток и силой городских властей занимали всего три-четыре улицы.

Парень быстро двигался вперед, обгоняя чинно следующих горожан, одетых настолько тепло, что он, замерзший, исходил по отношению к ним неподдельной ненавистью. Он шел по одинаковым улочкам, пока не стемнело. Уютный свет, пробивающийся из-за прикрытых тяжелыми шторами окон, дополняло бледно-фиолетовое освещение магических фонарей. Все это слишком не походило на нищий квартал, и Кадван, оторвавшийся от своих мыслей, понял, что двигается в неверном направлении.

«И чего я добиваюсь, глупец! Ищу человека по одним только догадкам», – угрюмо хлюпал носом Берм. Перед ним мелькали разные люди: счастливые и несчастные, богатые и не очень; они размеренно шли по своим делам или же торопились, опаздывая на важные вечерние мероприятия. Вместо объявлений о выступлении оркестра или группы музыкантов то тут, то там пестрели плакаты, предупреждающие, что «с приближением холодов гражданам Этидо следует соблюдать осторожность на скользких тротуарах». Кадван слышал, как некие дамочки читали напечатанное вслух.

«Даже объявления у них для граждан, – мрачно усмехнулся парень, – а другие пускай попадают под экипажи и ломают себе шеи».

Но Берм, пройдя войну, научился ценить жизнь, как никто другой, а на неудачи привык отвечать злостью. «Черт возьми, – бранился он про себя, – мне нужен этот клятый торговец документами! Мне непременно нужен Фойеренгер Алентанс, черт его дери!» От этого месье, пусть даже он сам о том и не ведал, зависела теперь жизнь Кадвана в Одельтере – какая ирония!

Вновь забывшись и свернув не в ту сторону, парень вдруг оказался на набережной. Здесь он заметил полицейских, и внутри у него все перевернулось, как то происходило каждый раз, стоило ему увидеть их. Но Берм совладал с собою: с невозмутимым лицом он свернул в первый попавшийся переулок и несколько минут двигался перпендикулярно набережной – пока не обнаружил, что приближается к темному тупику.

Однако развернуться и сменить направление ему не удалось.

Потому что в этот момент ему ударили по голове чем-то тяжелым – не так сильно, чтобы он потерял сознание, но достаточно для того, чтобы на несколько секунд стать совсем беспомощным, – а затем с силой толкнули к стене. Парень ударился лицом о кирпичную кладку. Вторая встряска будто оживила его: Кадван пришел в себя и попытался, отделившись от стенки, всем телом навалиться на грабителя. Но тот лишь сильнее скрутил ему руки, приставил к шее нож и прочертил острием по коже. Хорошо заточенный металл оставил на ней тонкую красную линию. Парень, которому все это решительно не понравилось, попытался ударить налетчика локтем, но тот ловко увернулся.

– Бумажник в правом нагрудном кармане, – сказал наконец Кадван и, страшно скривив рот, выплюнул на землю затекшую из носа кровь, теплую и мерзкую.

– Сдались мне твои деньги, – ответил скрипучим голосом человек с ножом. – Скажи-ка мне, друг, какая птичка напела тебе про торговца документами?

Кадвану необходимо было откашляться, но он предпочел не делать лишних движений и не издавать лишних звуков. При этом он пытался вспомнить, где и когда в Этидо мог произнести неосторожную фразу о Хитреце.

– Долго ждать не буду, – налетчик еще сильнее надавил ножом на шею, и в ту же секунду Кадван почувствовал, что ему вот-вот сломают руку.

Не желая заработать перелом в этом месяце, он собрался с силами и снова попытался толкнуть налетчика. Правда, у парня, слегка оглушенного ударом в затылок, движения получались не такими быстрыми, как он задумывал, и попытка провалилась.

– А ты не слишком умен, – изрек налетчик. – Хочешь, чтобы я еще раз ударил тебя по голове? Тогда у тебя совсем не останется мозгов. А без них жить ой как плохо. Повторяю: кто сказал тебе, что Фойеренгер Алентанс продает паспорта?

Берм, которого теперь не отпускала острая головная боль, решил-таки покориться судьбе и простонал:

– Преподобный отец Ивье и его жена.

– А ты у нас, часом, не писателем-сказочником подрабатываешь? – спросил незнакомец угрожающим тоном.

– Отец Ивье, настоятель святилища близ леса Гранфоре, и его жена, Арлетт, – повторил Кадван. – Я отдавал им карточный долг и проговорился, что мне нужен одельтерский паспорт. Преподобный велел найти этого музыканта и сказать, что я от человека, которому он обязан жизнью.

– Надо же, – вновь проскрипело над ухом Берма.

– Я еще спросил, – нервно сглотнув, продолжил Кадван, – не обман ли это, а мадам Гесе ответила, что никогда не сможет одурачить его, ведь Фойерен Алентанс – хитрец.

– Ну вот теперь я узнаю жену Костолома! – рассмеялся налет чик, и Кадван почувствовал, как холодное лезвие наконец отстало от его шеи. Отпустив Берма, неизвестный отстранился на пару шагов. – Ты не очень умен, но на редкость везуч. Хитрец сам нашел тебя. Пойдем выпьем: думаю, нам есть о чем потолковать.

Придерживая ноющий затылок рукой, Кадван осторожно развернулся к незнакомцу. Первое, что он увидел, были сверкающие, будто в них расплавили ртуть, глаза. Второе – правая рука, которая схлопнула складной нож и отправила его под полу потрепанного пальто. На руке этой, поверх черной кожаной перчатки, блеснуло платиновое кольцо с большим темным камнем.

* * *

Император Одельтера Ресильен де Брольи потянул позолоченную ручку и, открыв верхний ящик письменного стола, обнаружил в нем весьма скромное содержание. То были две новые, прежде ни разу не открытые коробки: в той, что побольше, лежали сигары «Шаруту», в другой – спички. Сноровисто подхваченные монаршими пальцами, обе оказались на столешнице; металл звонко ударился о деревянную поверхность – первый раз – когда целая коробка соприкоснулась со столом, и второй раз – когда откинулась крышка.

– При всем моем почтении, Ваше Величество, – полным сочувствия голосом произнес наблюдавший за императором Советник Тайных дел, – с Вашим здоровьем не стоит увлекаться курением.

Ройем хотел добавить «дешевого табака», но понял, что Ресильен внимательно его слушает – даже слишком внимательно. Поэтому граф Исангар передумал. Запнувшись на секунду, он продолжил фразу хоть и не зело уместно, но, по крайней мере, не оскорбительно для Его Величества:

– Только враги сейчас бросились бы наперебой предлагать вам огоньку.

– Огоньку, говоришь? – взвился, вмиг забыв о сигарах, Ресильен. – Мне уже не то что предложили огоньку, мне его всучили самым беспардонным образом!

Советник Тайных дел предпочел потупить глаза.

– Можешь не разыгрывать святошу, мы здесь не за этим, – сказал Государь, разочарованно захлопывая коробку с сигарами и отправляя ее обратно в ящик. – Так чья же работа – все эти сгоревшие жертвы? Кто хочет опозорить нас перед Ассоциацией и сорвать переговоры?

Прежде чем озвучить догадки, Исангар откашлялся.

– Главными подозреваемыми остаются террористические организации: либо оплаченные Империей Цесс, либо независимые. Все они нацелены на подрыв власти государя и установление власти Парламента, – как это сделали в Астериа. Возможно, мы столкнулись с диверсией со стороны Тари Ашш, но рассматривать ли этот вариант всерьез? Ядовитые слабы и малочисленны, они слишком почитают честь, чтобы убивать своих же людей для устрашения противника. Случившееся могло бы оказаться выступлением магов-отступников за их право на убийство… но уж слишком оно не ко времени. И, по моим сведениям, отступники не набрали такую силу, чтобы действовать открыто. Однако в игру против нас – я не могу сказать точно, против Империи, императора или против островов Тари Ашш – могла вступить некая другая чертовщина с магией неизвестного нам толка.

– Да, присутствие сильного колдовства меняет все, – согласился император. – Но что до подпольщиков? У нас есть люди в их партиях? Они могут доложить, набирают ли в ряды террористов магов?

– Лишь около трех человек, Ваше Величество, – помедлив, ответил Ройем. – Партийные стали умнее и изворотливее, и нам очень трудно ввести кого-то в их ряды.

– Тогда поймайте мне главарей!

– Вы уверены, Ваше Величество? Сейчас повстанческие настроения очень сильны. Поймаем одних – придут другие, более непримиримые. Те, о которых мы не будем знать.

Следующие пару секунд безмолвие было единственным, что слышалось в императорском кабинете.

– Мои распоряжения таковы, – отрезал наконец император. – Отныне мы ведем два дела: официальное и тайное. Делайте что хотите, но завершите официальное следствие через неделю. Найдите виновных, решите проблемы с уликами, устройте казнь. Будем молиться, чтобы рецидивы не повторились.

– Они и не повторятся, Ваше Величество. По меньшей мере, в ближайшее время, – задумчиво произнес Исангар. – Кто бы он ни был, он хотел запугать нас и заставить двигаться. Сейчас он, вероятнее всего, залег на дно. Чтобы, пока мы будем разбираться с убийствами, собрать силы для более крупного выступления. Ему уж точно не нужен кровавый след, который с вероятностью в единицу выдаст его с потрохами.

На этот раз государю понравились выводы Тайного советника. Благодарно кивнув Исангару в ответ, Ресильен продолжил:

– Тайное расследование поручаю вести твоему ведомству. Во времени вас не ограничиваю, но найдите и устраните истинную причину всех этих возгораний, самосожжений, самовозгораний и прочего наваждения!

– Слушаюсь, Ваше Величество! Вы составили план, достойный мудрого императора, и я уверен, что впереди у Вас достойное правление.

* * *

В тот вечер в одной из полутемных питейных, затерявшись среди других посетителей, беседовали два непримечательных человека. Правда, беседовали они совершенно особым образом: при помощи телепатии. Обладал ею в тот день только Хитрец, но он мог и читать посторонние мысли, и безмолвно обратиться к собеседнику, – поэтому его умений оказалось достаточно.

«Три тысячи экю, – без зазрения совести изрек Фойеренгер Алентанс, едва только он выслушал рассказ Берма. – Но паспорт будет, как настоящий. При появлении нового образца документ преспокойно заменят в муниципалитете».

«Это же целое состояние! – запротестовал Кадван, припомнив слова отца Ивье. – У меня сейчас нет таких денег. Даже если я буду снова картежничать, я не выиграю тысячу без подозрений!»

По дороге в трактир Кадван успел спросить, не прочитал ли Фойерен его мысли на набережной, и месье Алентанс в ответ утвердительно кивнул. По правде говоря, виной всему были не врожденные умения Хитреца, а чары, на короткий срок наделявшие его телепатическими способностями. Колдовство, надо заметить, осталось на нем с позавчерашнего дня. А гневные суждения Берма звучали среди других людских мыслей столь громко и отчаянно, что Фойерен услышал его через две улицы.

Перед тем как войти в трактир, Хитрец приказал Берму не говорить ни слова. Это было удивительно и ново, и потому Кадвану не сразу удалось построить свои мысли в рассказ. Думать словами всегда сложнее, чем говорить, ведь в любой момент мысль норовит перескочить на что-либо другое. Так, Хитрец рассмеялся в голос, когда парень неожиданно для себя отвлекся на воспоминание о руках своей бывшей невесты. Фойерен мог бы отпустить на счет этого замечание, но сдержался: он и сам мучился головной болью, вызванной отступлением кратковременных чар, а потому был вполовину менее язвительным, чем обычно.

Итак, слушая доводы Берма, Хитрец иногда заходился добродушным смехом; однако со стороны собеседники напоминали более задумчивых выпивох. Ведь торг, который они вели между собой, был бесконечно серьезен.

«Три тысячи, и никак не меньше, – вновь отчеканил Фойерен. – Иначе сделка не состоится».

«Не пойдет. Может, есть другой выход? Залог? – взмолился Кадван. – Но что же мне заложить, кроме своей головы?»

Парень совсем не хотел облекать последнее в словесную форму, но он опять не успел за ходом своих мыслей. Неблагодарное это дело – скрывать что-либо от телепата, вздохнул он.

«Тогда придумаем твоей голове более достойное применение, – усмехнулся Хитрец. Светло-голубые глаза его по-прежнему спокойно и повелительно взирали на Кадвана. – Что же там было?.. Стрелковый полк и выстрелы по рукам и ногам? Это может оказаться чертовски полезным».

У Берма пропал дар речи – и мысленной в том числе.

«Но тот ли ты человек, который заслуживает доверия? – равнодушно, будто он и не выдал только что ничего странного, продолжил месье Алентанс. – Впрочем, мы скоро это узнаем. Сегодня твой счастливый день, юнец: ты попал в Этидо, когда мне понадобилась помощь в одном пустяковом деле. Полагаю, ты сгодишься для того, чтобы поучаствовать в нем, – заодно и покажешь, чего стоишь».

«Долго же придется на вас работать, чтобы отдать эти деньги, – вздохнул книветский дезертир, и в тот же миг его сбивчивые мысли породили новую, пришедшуюся как нельзя кстати догадку: – И я ведь уже не могу отказаться, так?»

«К сожалению. Ты не гражданин Одельтера и находишься на его территории нелегально уже два – я не ошибаюсь? – года. И ничто не мешает мне позвать ближайший патруль, чтобы за скромное вознаграждение сдать тебя властям».

Кадван почувствовал, как его затрясло. Каким глупцом он себя выставил! Но Берм ничего не смог с этим поделать: он сам привязал себя к Хитрецу излишними откровениями. Конечно, Кадван мог бы отважно возразить, что сообщит полиции о деятельности Фойерена. Но парень решил сдаться без боя: ведь полиция поверит больше человеку с документами.

«Раз у меня нет выбора – добро».

«И запомни, Кадван Берм, я не занимаюсь продажей документов.

Согласившись помочь, я делаю тебе большую уступку».

«Чем же ты тогда занимаешься?» – невольно подумал парень. – Я – курьер, – почти воскликнул Хитрец, и несколько пропойц повернули головы в надежде на то, что в их маленьком, забытом богами трактирчике вот-вот развяжется драка.

Глава 8

Власть над вероятностью

В тот день было так солнечно, насколько вообще может быть солнечно в ноябре. Порывы ветра затихли, и сухим морозным воздухом дышалось легко.

Рано утром мы встретились с присланной месье Васбегардом чародейкой. Она прибыла прямо в особняк Стайеша, и мы сами открыли ей двери. Лицо прибывшей показалось нам знакомым, но ни я, ни Посланник не смогли вспомнить ее имя – видимо, женщина, решив действовать в высшей степени осторожно, наложила на себя кратковременные чары.

Гостья пришла, чтобы посредством запрещенной магии изменить мое лицо. Она начала свою колдовскую работу в кабинете, а князь Таш'Найесх нашептывал ей, что именно он хочет видеть. И, к моему удивлению, вместо того чтобы выделывать над моим лицом пассы, чародейка лишь достала блокнот и стала выводить непонятные символы на первом попавшемся листе.

Прикосновение магии было неощутимо. Время шло своим ходом, а сидевшая передо мной женщина все рисовала и рисовала на бумаге непонятные символы. Сигналом того, что она закончила, стали возгласы Стайеша, который от смеха даже схватился одной рукой за живот:

– Посмотри, на кого ты похожа! Какое уродство!

Испугавшись, я кинулась к зеркалу – и тут же облегченно выдохнула. Уродство мое заключалось лишь в том, что теперь я была неотличима от одельтерок.

Конечно, я узнала себя в девушке, смотревшей на меня с отражения. Но вместе с ней мы лишились той самой Ядовитой – «дикой», как ее называли имперцы, – составляющей. Причина была вовсе не в глазах, обратившихся из оранжевых в болотные каре-зеленые, и не в исчезнувших татуировках. Упростился весь облик. Губы истончились и потеряли изгиб, нос утратил прелестную горбинку и стал совсем прямым и скучным, густые брови поредели и посветлели. Прежний цвет волос, насыщенный шоколадный, сменился темным янтарем, и по обоим плечам рассыпались волнистые пряди. Смуглая кожа побелела, и все родинки были стерты.

Чародейка между тем скомкала листок и бросила его в камин. Огонь тут же окрасился в зеленый, вспыхнул, зашипел… и мигом успокоился.

– Это очень сильные чары, которые будут действовать даже после моей смерти, – произнесла она. – Огонь их скрепил, огонь их и снимет. Будьте аккуратнее с пламенем, княгиня, но не бойтесь, когда настанет время возвращать свой истинный облик.

Стайеш недоверчиво повел бровью: слишком много огня за последние пару дней. Я махнула на него рукой и благодарственно поклонилась женщине. Та, получив от князя толстую пачку купюр, ответила вежливым кивком; и мы были уже готовы распрощаться, как я почувствовала неладное. Мое лицо принялось зудеть, и раздражение вмиг стало таким сильным, что я невольно потянулась к щекам. Расцарапать, нужно расцарапать их до крови! Может, это хоть немного облегчит страдания…

Похоже, теперь мне стало известно, из-за чего запретили эти чары.

– Так вы ничего не добьетесь, княгиня, – спокойно сказала чародейка. – Если совсем невмоготу, можете прикладывать лед. От побочного эффекта нет лекарства, но со временем многие перестают обращать на это внимание.

Кивнув, я приказала принести мне льда, а князь Таш'Найесх согласился проводить чародейку до выхода. Вслед за тем он и сам покинул особняк – отправился на встречу с дипломатами Тари Ашш. Сегодня принимали решение о дальнейших действиях Ядовитой стороны, и нашей задачей, как бы цинично то ни звучало, было развернуть произошедшее таким образом, чтобы запланированные еще три месяца назад переговоры не начались.

Я занялась чтением кое-каких писем, якобы отправленных на мое имя дальними родственниками. Корреспонденция та, разумеется, принадлежала руке наших шпионов, и добрых пять часов ушло на подбор ключа и расшифровку. И все это время меня отвлекало нахлынувшее как из ниоткуда беспокойство. Оно не отпускало ни на минуту, не разжимало хватки. Не позволяло забыться.

Стайеш вернулся в восемь, а в половине девятого перед парадным входом особняка остановился экипаж месье Васбегарда. Сославшись на то, что одельтерский маг уж точно не задержится у нас на чашечку чая, Посланник велел выходить. Уже ударили заморозки, и, оказавшись на улице, я сразу почувствовала отрезвляющее прикосновение холодного воздуха.

Мы еще не приблизились к магу, как тот снял новехонький, сшитый по последней моде цилиндр и изящно поклонился.

– Приветствую, княгиня… князь Таш'Найесх, – Васбегард протянул Стайешу руку, но супруг лишь презрительно кивнул ему в ответ. – Не будем долго расшаркиваться. Позвольте мне уже забрать даму! Клятвенно обещаю сохранить ее в безопасности! Даже несмотря на то что та будет осуществлять…

– Шпионаж, вы хотели сказать? – продолжил за него Посланник. – Честность всегда была вашим коньком, Чьерцем.

Судя по тому, какой радостной одельтерец зашелся улыбкой, можно было с легкостью догадаться, что сцена сия доставила ему удовольствие. Посланник же совладал с собой, и ни одна его черта не выдала того бесконечного презрения, которое он питал по отношению к каждому первому имперцу.

– Наблюдение, я хотел бы сказать. Но вы правы, князь Таш'Найесх. Тот, кто платит, всегда прав.

Стайеш недовольно покачал головой.

– Но позвольте уточнить, – ничуть не оскорбившись, продолжил месье Васбегард. – Как вы видите наши действия, если на обратном пути я не смогу доставить мадам в Этидо или Найтерину?..

Завязался недолгий разговор, во время которого я распоряжалась размещением багажа. Маленькой дорожной сумки, если быть точнее, ибо Стайеш не разрешил брать с собой много вещей, включая его портрет (который, к слову, мне хватило бы ума не взять, но это не помешало князю заявить о том, что он запрещает). Поблагодарив слугу за помощь, я вернулась к стоявшим у парадной лестницы мужчинам.

– Все готово.

– Удаляюсь, удаляюсь, – тут же сказал, будто прочитав мои мысли, Чьерцем.

Поклонившись еще раз, Васбегард водрузил на голову цилиндр и деловито направился к карете. Супруг проводил его неизменно недовольным взглядом. «Язык еще мне покажи», – подумал чародей.

Казалось, все мы в тот день обрели возможность слышать, что творится в голове у окружающих, ибо в этот же момент Стайеш, не заботясь, услышит ли это одельтерский маг, презрительно уронил:

– Вот засранец!

Но выражение это, как ни странно, отражало действительность. Ибо чародей остановился чуть поодаль, и воспитание позволило ему даже не притворяться, что он не следит за нашим разговором.

Озвучив последние напутствия, супруг заключил меня в объятия. Действительно ли решение далось супругу так просто, как он стремился это показать? Так или иначе, Стайешу было безразлично общественное мнение. Теперь же судить его нет смысла: так или иначе, поступок его стал звеном в длинной цепи событий.

– Пора, Келаайи.

– До свидания, теплый мой.

Несмотря на все беды, в тот момент я готова была рыдать Стайешу в плечо. Рыдать и просить остаться. Ведь окружающий мир был мне чужд – в то время как наш дом, пусть он и был полон несчастий, оставался уютным и знакомым.

Но более всего меня удерживали чувства. Ибо нет в любви правил и логики – любовь стихийна. Она может быть невидима днем, но неутомима ночью. Любовь – это тяга к свету, отказ от всего пошлого и грязного, – пусть и эфемерный, пусть и не навсегда. Любовь – это нежность. Любовь – это сила, что может обманывать и увечить; но дары ее не сравнить ни с одной усладой в мире. Знаю, супруг часто представал передо мной в образе врага – сильного и непримиримого, но враг этот приходился мне ближе родных. И я всегда принимала его сторону. Кем бы я была, откажись я любить человека таким, как сотворило его мироздание? Душевнобольной, стало быть…

Супруг помог мне сесть в холодный экипаж, и мужчины надменно попрощались. Месье Васбегард залез в повозку следом и занял место напротив. Кучер вскинул вожжи, и экипаж тронулся, оставляя позади мой дом, семейную жизнь и даже мое настоящее имя. Прежняя жизнь растворялась в пустоте.

* * *

Успокоившись, Лангерье Надаш вновь сделался дряхлым старичком: начал кряхтеть, клацать языком и проглатывать половину слогов. Наблюдая за его превращением, Кавиз Брийер с горечью думал о новообретенной беспомощности учителя. А ведь еще пятнадцать лет назад этот месье мог похвастаться недюжинной силой и даже боролся с культуристами на руках!

С надеждой на то, что разум Лангерье был обратно пропорционален его физическому состоянию, молодой детектив поведал ему о случившемся в особняке Шайесс. Брийер рассказал все в мельчайших деталях, не утаив даже фразы Чьерцема Васбегарда.

– Может, они провели некий ритуал для воспламенения? – предположил Кавиз. – Но я слабо верю во всякие ложи, шабаши… и прочее… магическо-прикладное.

Старец посмотрел на Брийера так, будто молодой детектив был несведущим крестьянином и никогда не проходил обучение в университете.

– Ритуалы – это лишь театр для тех, кто хочет его увидеть! – воскликнул Надаш. – Такими представлениями ублажали королей и успокаивали простой народ. Мой старый знакомый чародей сказал однажды: «Разве я должен выставлять себя на посмешище, размахивая горящим веником и выкрикивая заветные слова? Кто я, по-вашему, уважающий себя маг или уличный фокусник?»

Кавиз вздохнул.

– Но способ убийства не выбирается вслепую, – продолжил старик, – прямо или косвенно он всегда относится к преступнику. Особенно если он умен. А в чародеи, как мы знаем, глупцов не берут. И раз мы имеем дело с магией, надо помнить о том, что… у чародеев своя мораль.

Старец вдруг задумался о чем-то. Выражение лица его выдавало сложную математическую работу мозга, и у Кавиза мелькнула мысль: уж не прошло ли и в самом деле время его наставника? С ювелирной аккуратностью Брийер позволил себе спросить, не отвлекся ли Лангерье ненароком от криминальной истории на свои подсчеты.

– Вздор! – с чувством воскликнул Надаш.

Экономические знания не повредили еще никому, – старик был уверен в этом. Он и сам сорвал с их помощью неплохой куш: много лет назад Лангерье вложился в выгодное дело, проценты с которого позволили ему держать в доме и дворецкого, и фарогнейский ковер. Он завел бы даже дорогих охотничьих собак – просто так, для забавы, для украшения прихожей. Да вот только собак Надаш на дух не переносил.

– Знаешь, в чем сложность расследований в целом? – продолжил он.

– Полагаю, – кивнул Кавиз Брийер, решив не отвечать, что именно этому он учился когда-то в университете.

– Мы вынуждены подозревать всех. Человек может быть исключительных моральных качеств, но в какой-то момент он способен ошибиться и повести себя неверно. Катастрофически неверно… Ну, так что известно о родственниках пострадавших?

– У княгини Джейлесши Шайесс на Островах осталась престарелая мать, которая живет на наследство, полученное ею после смерти мужа. Отец Ийга Шайесса счастлив в новом браке и ведет благочестивую жизнь, трудится на военном поприще. У погибшей служанки на Островах остались муж и дети – семья небогатая, но достойная.

– А что известно о той несчастной, тело которой нашли на складе?

– Ее пока никто не опознал. Будем ждать сообщения о пропаже. Она, видно, была очень одинока, раз никто ее не хватился…

– Верно, – цинично отозвался старик. – Полагаю, Ядовитые женщины не имели знакомства с третьей жертвой?

– Мы не узнаем об этом точно, пока не установим личность погибшей, – вздохнул в очередной раз Брийер. – Я облазил весь особняк, опросил соседей и всех, кто мог быть свидетелем, – и ничего! Ничего! При этом не секрет, как не желала Ядовитая сторона этих переговоров. Ручаюсь, эта мысль сейчас в голове у каждого: а не пришлось ли убийство слишком кстати?

– Не берусь судить, – уклончиво ответил месье Надаш.

– Но Синклит, разумеется, пришлет собственных специалистов для расследования.

– А мы присмотрим за ними! Проделай они все это для срыва переговоров – быстро попадутся на наши ловушки.

– Советники ожидают их уже завтра, – горестно сообщил Кавиз.

Он полез за носовым платком, чтобы высморкаться, но выглядело это так, будто он собирался утереть слезы.

– Значит, со всем надо разобраться прежде! Да, прежде, чем Ядовитые люди распустят перед нами павлиний хвост из своих понятий чести! – вскричал старик таким тоном, будто испытывал к своим предкам с Тари Ашш один лишь стыд. – И если они не знают об этом странном чародействе ничего, их шансы обогнать нас ох как невелики.

Молодой детектив согласился.

– Но мне надо будет увидеть все воочию, – победно сообщил месье Надаш. – Никаких следов – это слишком сомнительно!

Молодой детектив согласился вновь.

Поздним вечером того же дня Кавиз Брийер отвез Лангерье на оба места преступления и, удостоверившись, что там никого нет, провел старика внутрь. Трупы уже убрали, двери закрыли на замки и опечатали, но для детектива это не стало препятствием.

Много лет назад Лангерье Надаш успел закончить обучение на факультете теории магии – это стало его вторым образованием (первым же было, как вы успели догадаться, экономическое). Несмотря на то что за долгое время его отставки в колдовском искусстве открывались все новые и новые законы, в делах чародейских старик оставался вполне сведущ.

Он лично постучал по всем стенам клюкой и удостоверился, что в стенах нет проходов, через которые преступник мог бы пробраться в спальню. Почему двери и окна в комнате оставались закрытыми изнутри, оставалось еще разгадать. Разве что чародей-убийца соткался из воздуха, а затем растворился в нем.

Но три вещи навсегда останутся недоступны для магов: время, расстояние и человеческий рассудок (они изловчались лишь обмануть его, но никак не отнять или излечить, – а иначе в истории Ард Шенлара не осталось бы столько безумных королей). Чародеи также не взаимодействовали с предметами, которых не видели. Это значит, что преступник, находясь не в комнате, не мог силой своей мысли задвинуть оконный шпингалет.

Лангерье Надаш не ведал чар, которые заставляли бы плоть загореться, но это не означало, что в других государствах не существует подобного колдовства. По правде сказать, старик вообще не мог понять, какой стране принадлежала магия, отпечаток которой лег на это проклятое место. Он посоветовал Кавизу искать виновного среди иностранных магов, исключая чародеев Одельтера и Ядовитых островов – их Пульсары были совсем рядом и походили друг на друга, а потому была схожа и магия.

* * *

– И вот почему ты замужем за этим ужасным человеком? – изрек одельтерский маг, не успел экипаж покинуть пределы двора.

Я оторвала взгляд от удаляющегося имения, величественно белого в окружающей его темноте. Повозка, обещавшая доставить нас к железнодорожному вокзалу, понемногу набирала скорость, и мелькающие огни фонарей убыстряли свой ход.

Чьерцем Васбегард определенно был одельтерским феноменом свободословия. В Одельтере в ответ на его остроты дамы впадали в замешательство и предпочитали отсмеиваться, прикрывшись ажурными веерами. Ядовитые же люди были вольны говорить, как им вздумается, особенно в приватных беседах, – но за три года в Найтерине я отвыкла слышать колкие замечания или комментарии касательно чьей-то личной жизни.

Однако, окрестив Чьерцема для собственного спокойствия юродивым, я все же сжалилась над ним и снизошла до искреннего ответа:

– Почему я замужем за князем Таш'Найесхом? По воле Сетша каждому человеку суждено с кем-то другим идти по жизни. Мне – рядом с ним, ему – рядом со мной. Пути наши всегда будут пересекаться, и легче быть вместе, чем противиться этому. Вам, одельтерцам, сложно в такое поверить, но так всегда и случается.

– Ты донельзя наивна!

– Когда же, позвольте узнать, мы успели перейти на «ты»?

Я отвечала спокойно и размеренно, но теперь направляемая в сторону чародея учтивость иссякла, и от нее оставался лишь жалкий послед.

– Ах, прошу прощения, Ваше Сиятельство, – сверкнул карими глазами Чьерцем, – мне представляется крайне разумным перейти на «ты». Вы согласны?

– Полагаю. Называть подобных людей на «вы» мне точно не хочется.

– Чудно! – согласился Чьерцем и между делом поправил повязку на вспоротой в «Азукаре» руке.

Неожиданно Васбегард замолчал, а я не нашла, что ответить. Воцарилась тишина.

Оставшись наедине с собственными мыслями, с подачи одельтерского мага я невольно задумалась о прошлом. О нашей со Стайешем жизни.

Стайеш как четвертый сын князя Таш'Найесха не мог претендовать на владения, – они наследовались первенцем. Поэтому вместо управления землями и места в княжеском Синклите стезей супруга стала дипломатическая деятельность.

Всего в тридцать два года он готовился стать новым Посланником Тари Ашш в Одельтере, и ему нужен был переводчик – для соблюдения формальностей, конечно, ибо одельтерский он знал в совершенстве. Но наши традиции строги: они предписывают, чтобы на официальных мероприятиях князья разговаривали преимущественно на сетшенай-тайхаш[24], что, разумеется, очень неудобно, но выгодно подчеркивает статус Ядовитых земель.

С детства изучая шесть языков – родное наречие и десаринайский, несложный одельтерский, барханный мансиди[25] и чувственные эсналуро[26] и фарогнейский, еще в Ашш-Сетесс я сдала экзамены и получила право осуществлять официальные переводы. Должность переводчика при Посланнике досталась именно мне, и тогда все и началось: и мое восхищение, и его страсть. Мы слишком быстро поняли, что Сетш создал нас друг для друга.

Я вспомнила, как 17 апреля 886 года эпохи Высокомерия, всего через шесть месяцев со дня нашего знакомства, я стала княгиней Таш'Найесх, получив в мнимое распоряжение парочку скромных имений и – что намного важнее – древнюю аристократическую фамилию островов Тари Ашш. Таш'Найесх был одним из двадцати семи Истинных родов, прямых потомков первых семей, поселившихся на Островах и основавших здесь государство.

Как счастлива была я в первые недели брака, и каким благодатным казалось неведение! О том, что мировоззрение супруга, перекрываемое невозможностью что-то сделать, обернулось страстью к выпивке… легче было не знать. Заключив брак, мой князь дал себе слово навсегда завязать с алкоголем.

Но Стайеш сорвался уже через два месяца. За этим последовало долгое время разочарований и скандалов, ненависти к одельтерцам, безумства и прозрения, – а затем все начиналось сначала. Крутилось колесо несчастий. К слову, Ядовитым людям, чтобы опьянеть, надо выпить в три-четыре раза больше других, поэтому мы несли еще и материальные убытки.

Когда сил уже не осталось, я схватила дорожный чемодан и спешно выбежала из дома. В том, что только успела надеть… в тонком пальто… в декабре. Но Стайеш выскочил за мной и тут же нагнал; пьяный, он схватил меня за руку и толкнул на снег. Наградив меня парой-тройкой сильных пощечин, супруг потащил меня домой.

Это была некрасивая страница нашей жизни. Но не самая страшная…

Я знала, что могла написать родителям или даже в Синклит. Я могла добиться грандиозного скандала и снятия Стайеша с поста. Но не стала. Мы пережили это, мы разорвали страницу, и ни одна душа за пределами Шато дю Силанс не подозревала о случившемся.

Потому что есть на свете странное наваждение, проклятие страдающих жен, что велит оставаться при самых негодных супругах. И несмотря на произошедшее, я продолжала любить своего князя, ведь однажды он спас меня от безумия. Уберег от самоубийства.

Вместе мы пережили многое: и плохое, и хорошее. И последнего было больше. Намного больше.

* * *

Вечером этого же дня кабинет огромных апартаментов Первого князя Синклита, отписанных ему на время конференции в Этидо, в назначенный час стал заполняться оранжевоглазыми людьми. Каждому входящему князь Таш'Усс жестом приказывал молчать. Гости кивали, разбредались по кабинету и терпеливо ждали, пока прибудет последний из всех, кого обязали явиться.

«Изуверство, подстрекательство, плевок в лицо! – думал князь Таш'Усс, у которого перед глазами вновь и вновь всплывали черно-белые фотографии обожженных тел. – Кто-то целился в пороховую бочку».

Предпоследней к Первому князю Синклита прибыла атташе по науке и культуре Саир Таш'Ахес. Когда ее маленькая ножка перешагнула порог кабинета, Тейенсс Таш'Усс, тяжело опираясь на трость, встал с кресла. Последним вошел князь Стайеш Таш'Найесх. Опоздавшего на пятнадцать минут, его встретили с осуждением: в царстве Тари Ашш это считается серье зной провинностью.

Но теперь все были в сборе, и князь Таш'Усс вышел на середину комнаты. Он выпрямился и заговорил на сетшенай-тайхаш, труднопроизносимом языке Ядовитой нации:

– Стучите по всем стенам, загляните за каждую картину, будьте внимательны! Ищите странные, колдовские предметы. Не верю, чтобы Империя не установила здесь колдовской захват голоса.

Делегаты водили руками по обоям, ожидая, что кисть провалится за иллюзию или нащупает на скрытой полке магический предмет, снимали и снова вешали на гвозди картины. Действом руководил выписанный из Фье-де-ля-Майери одельтерский чародей, под магической маской неотличимый от чародея Таффура Вахэйля. Самозванец дотошно осматривал все предметы интерьера, оценивал их на присутствие чар, а совсем уж подозрительные вещи подсвечивал с помощью проявляющего заклинания. Это была не Ядовитая магия, но из присутствующих он был единственным чародеем, а остальные в разновидностях колдовства не разбирались.

– Здесь, – повторяя голос Таффура, объявил лже-Вахэйль и указал на изящную керамическую статуэтку в виде полуобнаженной женщины, выходящей из морской пены.

Одельтерский чародей говорил на чистом сетшенай-тайхаш; так Стайеш убедился, что Архимаг выставил на места отбывших в Лоэннлиас-Гийяр магов весьма подготовленных людей. От лица Ядовитых чародеев те могли разыграть любые комедию и трагедию, однако одельтерцам запретили делать это под страхом смертной казни.

– Только она? – строго и недоверчиво спросил Первый Князь Синклита, все еще выискивавший взглядом магические вещи.

– Да, княже.

– Поставьте ее на пол.

Княгиня Истенисса Таш'Дассийнеши, Второй секретарь дипломатической миссии, легко подхватила фигурку и, не дожидаясь, пока прикажут принести ткань, сняла со своей шеи теплый шарф. Обернув дорогой шерстью уменьшенную копию тотема Салассии, древней покровительницы морей, она поставила статуэтку на пол. Тейенсс Таш'Усс взял трость в две руки и, размахнувшись, со всей силы ударил по фигурке ручкой из слоновой кости.

Раздался звук разбиваемой керамики, а вместе с ним короткий и громкий, будто умерщвляли ребенка, крик. Вопль вышел настолько омерзительным, что окружающие зажали уши.

Но уже секундой позже в кабинете воцарилась тишина.

– Вот так, – повелительным тоном заявил Тейенсс Таш'Усс. – Ни одна одельтерская сволочь не станет подслушивать!

Лже-Вахэйль учтиво поклонился Тейенссу; в ту же секунду лицо Стайеша густо покрылось красными пятнами. Но изобличение секрета Ядовитых магов грозило серьезными последствиями: зная взбалмошный характер Таш'Усса, можно было с легкостью предсказать, как он, не слушая никаких заверений, тут же устремится в Веарно и начнет обвинять одельтерцев не только в убийствах их людей, но еще и в воровстве магической силы. О том, чтобы допустить подобное, не могло быть и речи. Поэтому Стайеш заставил себя молчать, покуда пятна не сошли с его лица, – благо он стоял позади всех, и никто не заметил в нем перемен.

– Скажем, что подавший мне обед слуга нечаянно задел это убожество. Какая жалость! – презрительно бросил Первый князь Синклита. – Благодарю тебя, дорогая Истенисса, за мной будет должок.

Княгиня Таш'Дассийнеши сделала шаг вперед и почтительно кивнула.

– А теперь перейдем к делу, най иимкес[27], – продолжил Тейенсс. – Сегодня мы собрались вне титулов и званий, вне дипломатических рангов и привилегий. Я созвал вас сюда как эи саар эйхи[28]. Вы все мои братья, и всем вам я доверяю как себе.

Присутствующие начали шептаться: нечасто князья Таш говорят с другими на равных.

– Знайте же, что безутешный князь Шайесс отплыл сегодня утром на острова Тари Ашш, дабы подготовить похороны его жены на родной земле, а с ним домой вернулись и не причастные к деятельности корпуса жены дипломатов.

Князь Таш'Усс добавил, что в Этидо тела погибших подвергли медицинской экспертизе и Одельтер ждет с минуты на минуту приезда Ядовитых детективов с их собственными медиками и чародеями. Однако не совершенное преступление стало темой сегодняшнего собрания. Первый князь Синклита полагал, что настало время затронуть более насущный вопрос.

– Вспомним же о том, что готовили для нас эти две недели. Начало порабощения нашей науки – медленного, пошагового, но неуклонного, – изрек Тейенсс Таш'Усс. – Сколько лет мы во всем подпевали Империи, не осмеливаясь сказать ни слова против? И вот Одельтер, пресыщенный вседозволенностью, пересек черту, покусился на самое святое, что мы имеем! С тяжелыми сердцами мы переплывали через Граничное море, ожидая самого худшего. Сейчас наши сердца еще более омрачены горем, но мы должны использовать недавние смерти как предлог. И отказаться от подписания договора! Стоит лишь заявить о своих взглядах, и мы сможем говорить все громче и громче. Я обещаю, жертвы не только будут отомщены, но и послужат началом нового порядка.

По кабинету прокатились волна вздохов и пара женских возгласов к Сетшу.

– Как это возможно, княже? – с опаской воскликнул атташе по торговле Илеа Хасте, приходившийся Ядовитому чародею Хелиншу младшим братом.

– Я верю, и вы поверьте.

– Ты предлагаешь воззвать к Ассоциации, чтобы она признала нас потерпевшими и возложила всю вину на Одельтер? – догадалась Саир Таш'Ахес.

– Именно! Никто не знает, чей это был грех, – так пусть он принадлежит нашим врагам! – вдохновенно воскликнул Первый Князь. – Это будет сложная работа, и нам придется стараться изо всех сил. Делать ставки, играть, побеждать. Тянуть время. Но мы должны быть несгибаемы.

– Вряд ли получится, – вставил Стайеш Таш'Найесх. – Одельтер сыграет на своей жертве, выставив себя потерпевшей стороной в той же мере. Самое большее, чего мы добьемся, – совместный поиск виновного и представление его перед Трибуналом.

– Но нельзя же сидеть без дела и смиренно ждать исхода, – мягким, подобным мурлыканью кошки, голосом начала княгиня Таш'Дассийнеши. Она уже знала, что должна произнести речь, и с каждым словом ее лирическое сопрано нарастало все сильнее, все звонче ударялось о стены кабинета. – Испокон веков, еще до рождения Сетша, до обретения науки, задолго до образования Ассоциации, наши прародители переплывали Граничное море и грабили разрозненные земли Одельтера! Они увозили их людей, как рабов. Их Ядовитая кровь в нас, слышите, в каждом из нас! Так чего нам бояться?

Толпа оживилась и зажужжала, как рой разбуженных ос.

– Отомстить за обманный договор наших родителей! – выкрикнул кто-то из задних рядов, и фразу его сопроводило множество одобрительных щелчков пальцами.

Но здесь находились и те, кто был настроен весьма недоверчиво.

– Трибунал Судей припомнит нам и незапамятные набеги, и ослабление, и Лживый договор, – заявил князь Таш'Цехес. – А у нас до сих пор нет людей в Ассоциации! Весь мир считает нас частью Империи. Мы вернемся на щите!

– Нет, най иимкес. Мы изменим текущее устройство, – перебил его Тейенсс. – Это случится скоро, и первым шагом станет отказ от заключения договора о науке.

– Мы объявим траур, – предложила Саир Таш'Ахес. – Наденем белую форму и публично воззовем к мудрости Сетша. Семь дней скорби запретят нам принимать участие в государственном управлении и, следовательно, начинать переговоры.

– А за это время на Первый Континент прибудет человек с распоряжениями от Великого князя, – подытожила княгиня Таш'Дассийнеши.

– Но что же мы будем делать с Ассоциацией? – снова вступился князь Таш'Найесх. – Я хочу знать!

– Разве исход дел в ситуации с Цесс и Книвет не доказал всему миру, что Ассоциация продается и подкупается?! – с отчаянием воскликнул Таш'Усс.

Его аргумент был сильным, но то, к чему он вел, вряд ли могло понравиться Ядовитым людям.

– Ты хочешь, чтобы мы заплатили за свободу деньгами? За то, что принадлежит нам по закону мироздания? – разразился в кабинете голос Илеа Хасте.

– Но ведь пойти против Ассоциации – значит пойти против всего мира. И неизвестно, что будет потом. Проще договориться! В этом мире и на нашей земле, на благодатной земле островов Тари Ашш, еще жить нашим детям и внукам. Не забывай об этом, Хасте. Будет достаточно, если в Ассоциации появятся наши люди, которые помогут принять решение в пользу Ядовитой нации. Деньги пойдут в ход, если у нас не получится.

– Должен же быть иной путь! – выкрикнули из толпы.

– Эту заботу возьму на себя я. И со мной будут мои люди, они все научены держать оружие. – Князь Таш'Цехес ударил себя кулаком в грудь. – С давних времен ничего не изменилось: нужно лишь согласие всех князей Синклита.

– Обожди, – осадил его Тейенсс Таш'Усс. – Прежде всего нам нужна всеобщая решимость. Если не будет единогласия здесь, на территории Одельтера, все пропало. План сработает, только все части механизма будут вращаться слаженно и в унисон.

Первый князь замолк, и вместе с этим по всему кабинету воцарилось напряженное молчание. Каждый думал, выдержит ли он груз непокорности. Но каким сладким и ароматным представлялся им тот кусок пирога, которым можно было разжиться! Свобода для собственного государства, а значит, и для себя. Развитие науки. Приток денег. Лучшие ресурсы и товары со всего света. Политическая сила для Великого князя Таш'Шассейта. Сильные союзники. Присутствие в Ассоциации собственного председателя.

Тейенсс Таш'Усс не подгонял своих эи саар эйхи. Он терпеливо ждал, когда Ашши Саар[29] сама возьмет над присутствующими верх.

Стайеш Эйиах Таш'Найесх был первым, кто поверил ему. Посланник забыл обо всем: о том, что в комнате присутствует одельтерский маг, что их собственные чародеи лишились своей силы, что Ассоциация обладала немыслимой властью. Что цена победы может быть слишком высока.

– Я с тобой, княже, – проговорил Стайеш, ударив себя кулаком в грудь, совсем как князь Таш'Цехес.

– Я с тобой, княже! – почти одновременно воскликнули княгини Таш'Ахес и Таш'Дассийнеши, повторив действия князей Таш'Цехеса и Таш'Найесха.

– …с тобой, княже! – отразились от стен вдохновленные голоса, а крепко сжатые в кулаки руки Ядовитых людей одна за другой с силой бились о вздымающиеся в решительности груди.

Они были готовы.

* * *

Путь из пригорода, где находился особняк князя, до вокзала, откуда уходили в сторону Лоэннлиас-Гийяра поезда, затянулся. Вечер был недобрым и суетным. По дороге нам встретилась перевернувшаяся повозка, окруженная толпой полицейских, а подле нее лежал труп, учтиво прикрытый простыней. Но увиденное мы с Чьерцемом не обсуждали: каждый из нас думал о своем и в мыслях был далек от здешних улиц.

Так по наивности и казалось мне, но мастер иллюзий вдруг заявил:

– Романы на службе – что может быть пошлее?

Охваченная воспоминаниями, я поначалу даже не услышала его слов; лишь пристальный, сдобренный магией взгляд чародея вырвал меня из размышлений. Но не прошло и пары мгновений, как я смекнула, откуда у фразы о романах выросли ноги.

– Если ты продолжишь читать мои мысли, я стану распевать у себя в голове непотребства, – тут же пригрозила я и за позволенный себе выпад не испытала ровным счетом никакого стыда.

Чародей рассмеялся.

– Что поделать, если я наткнулся на такие размышления, – невинно пожал плечами он. – Чужая жизнь всегда интереснее своей. Но я предлагаю восстановить справедливость! В обмен на твой животрепещущий секрет я тоже расскажу нечто сокровенное. С чародеем всегда интересно говорить по душам, не так ли?

Я кивнула. Чьерцем замешкался секунду, видимо, раздумывая, как начать. Одну только секунду, не больше, – в карман за словом этот человек не лез. Затем он просиял, черты его наполнились радостью, и в привычной для себя манере он выдал следующую фразу:

– Как, Ваше Сиятельство, звучит краткий вариант твоего имени?

– Многие называют меня Келаи. Однако я испытываю некоторые – большие! – сомнения насчет того, можешь ли его использовать ты.

– Так вот, Келаи, чтобы понять чародея, тебе следует осознать четыре важные вещи, – торжественно изрек Чьерцем и, выдержав драматическую паузу, продолжил: – Ты же знаешь, в чем заключается наше искусство?

– Управлять силами природы? – растерянно предположила я.

– Никак нет! Величайшее заблуждение, – увлеченно ответил Васбегард. – Мы лишь изменяем вероятность событий. Говоря напрямую, делаем так, чтобы вероятность наступления какого-либо явления приравнялась к единице. Такова первая наша особенность.

– А она не противна физическим законам?

– Ничуть. Тот факт, что множество молекул воды вдруг соберутся в одном углу, абсолютно не противоречит природе, – расплылся в улыбке Чьерцем. – Окружающий мир изменяет моя воля, хотя я – лишь часть его. Я могу изменять мир, как только этого пожелаю.

– Невероятно! – поддакнула я и мысленно добавила: «Как же».

– Я могу даже стоять столбом и ничего не делать руками, а колдовство все будет происходить. А знаешь, почему?! Потому что я так хочу! И я маг. И это моя власть, – победно заключил месье Васбегард. – Но самое время перейти ко второму отличию. А именно: бедных чародеев не существует. Колдовство стоит исключительно дорого.

– Чувствую, все ваши услуги, и подчас не только магические, дорого обходятся, – саркастично заметила я.

– Да, твой муж купил твою безопасность, заплатив невообразимое количество денег, – ехидно заметил Чьерцем, сразу догадавшийся, о чем идет речь. – Он обещал еще больше после твоего возвращения. Но скажи мне, зачем тратить столько на жену, если всегда можешь завести другую?

Циничность подобного рода была для меня в высшей мере удивительна.

– Но вернемся к нашим баранам. Третий принцип колдовского ремесла состоит в том, что человеческое тело не выдерживает постоянного использования магии и быстро изнашивается. Поэтому редко кто из чародеев доживает до сорока пяти лет. Посмотри старинные гравюры: на них нет ни одного мага в возрасте, и виной тому отнюдь не иллюзии.

– И стоят ли этого любые богатства мира?

– Стоят. Потому что есть некий выход – последняя, четвертая особенность, о которой не говорят в обществе. Но я не совсем уверен, что ты хочешь об этом знать.

– Хочу. Говори, раз уж начал.

– Есть некое свойство магии: отнимать годы жизни у человека, которого ею… грубо говоря, умертвишь, – признался одельтерский чародей.

Об этом не кричали со страниц бульварных газет и не упоминали в светских разговорах. Продать свои годы жизни в обмен на способности и богатство, а затем убить другого человека, чтобы не умереть самому… Я могла представить, если бы это происходило в военное время, но в мирное…

– Верно, раньше маги стремились на фронт, чтобы убить как много больше противников, – вновь прочитав мои мысли, продолжил Чьерцем. – Но сейчас в нашу жизнь приходит точное огнестрельное оружие, а против выстрелов в голову почти все из нас бессильны. Мы шутим, дескать, зачем вам маги, если есть револьверы и пули?

Тоска подернула его маленькие темные глаза, и чародей почти позволил себе вздохнуть – но тут же оправился, встрепенулся и придал своему лицу обычное нигилистическое выражение:

– Сейчас главная задача магии – обезвредить противника. Не убить его, а лишь вывести из строя. И далеко не только на фронте. Ибо у нас гуманизм, черт его дери. И всем вроде бы и без разницы, как мало живут чародеи. – Васбегард разъяренно поджал губы. – Власти, конечно, нашли легитимный выход: мы казним приговоренных к смерти. И все бы ничего, но на всех нас их никогда не хватает. Поэтому надо выслужиться перед властями, стать лучшим, чтобы получить… хм… «право на жертву». Государству от этого лишь польза: все маги заведомо становятся донельзя преданными и сверх меры снабжают государственных шпионов иллюзиями и прочей дорогой ерундой.

– Полагаю, именно поэтому среди вас появляются отступники?

– Вне сомнений. Они охотятся на бездомных. А государственные маги охотятся на подлых ренегатов. Ужасная вакханалия! Но колдовство никогда не творилось в белых перчатках, Келаи. Некоторые не выдерживают. Убить человека – непростое дело, и я знаю пару чародеек, которые после этого сошли с ума. Еще несколько получили серьезные проблемы с рассудком.

– Ты так легко говоришь обо всем этом, будто…

– Хочешь знать, использовал ли я свое «право»? – вновь угадал мои мысли Чьерцем. – А ты как думаешь? Достаточно ли я стар для этого?

Я взглянула на него. Васбегард сидел напротив меня, слабо различимый в вечернем сумраке. В отблесках бледно-фиолетового света магических фонарей, коими был уставлен весь город, кожа его намекала о белизне. В оттенке волос угадывалась темная яшма. Лицо с прямыми густыми бровями и приятными губами претендовало бы на успех и популярность у женщин, но прямо в центре «красовался» широкий нос – как одна небольшая, но существенная деталь, что портит удачное полотно.

Присмотревшись, я обнаружила, что маленькие темные глаза одельтерца горят одновременно злобой и задором; и Чьерцем, заметив это, подмигнул мне в ответ.

– Нет… Ты по-настоящему молод. Только молодые обладают такой… беспечностью, – отмахнулась-ответила я.

– А сколько мне лет? – не унимался Васбегард, уже прямо-таки сверкая нахлынувшей воодушевленностью.

– Двадцать пять? Семь?

– Двадцать девять, – нараспев протянул он. – Хочешь посмотреть?

Я намеревалась возразить, но прежде чем успела что-либо сказать, Чьерцем провел рукой у себя перед лицом и изменился.

Он стал почти весь седой, и только тонкие полоски волос цвета темной яшмы виднелись среди пепельного беспорядка поредевших прядей. Края глаз покрылись неприлично глубокой сеткой морщин, губы стали тоньше и бледнее. Кожа приобрела желтоватый оттенок – не сильный, но достаточный для того, чтобы изуродовать. Теперь из темноты на меня смотрел старик, смотрел все так же пристально, с неизменным азартом… и широко улыбался. И это было страшно.

– Ну, как тебе мои фокусы? – еще шире улыбнулся он и подался вперед, чтобы я лучше его разглядела.

– Верни… обратно… – отшатнувшись, сказала я полушепотом, потому что заговорить в полный голос не хватило сил.

Чьерцем неожиданно послушался и без обиняков восстановил себе первоначальный образ. Еще пребывая в смятении, я поблагодарила его кивком.

– Для создания благовидного образа маги используют особое заклинание. «Удержание молодости», замечательное изобретение М'хаарта. Иначе перед тобой бы ходили сплошь плешивые да беззубые чародеи… – Васбегард подавил смешок.

– Своей выходкой ты отнял у меня пару лет жизни, – угрюмо бросила я.

– Не сделай я этого, ты могла бы получить серьезное нервное потрясение в совершенно неподходящий момент. Но слишком много разговоров! На выход, мадмуазель Келаи Васбегард, моя любезная сестра, поезд вас ждать не будет.

Экипаж, будто подгадав момент, остановился. Возница крикнул что-то, но слова его утонули в оглушительном шуме железнодорожного вокзала. Я потянулась рукой к дверце.

– Обожди минуту, – остановил меня Чьерцем.

Прежде чем я успела выйти, я получила новый паспорт с вложенным в него билетом до Лоэннлиас-Гийяра, который одельтерский маг незаметно вынул из своего сюртука.

* * *

Переговоры между Империей и островами Тари Ашш, как и ожидалось, были сорваны. Поздней ночью 4 ноября 889 года на землю Одельтера сошли выписанный с Островов детектив Гаайетт Ришуай и его многочисленная свита из помощников, магов и судебно-медицинских экспертов.

Официальное заключение одельтерской стороны подтвердило названную коронерами[30] причину смерти княгини Шайесс, мадемуазель Лайниэ и неизвестной одельтерской женщины. Однако, в один голос говоря о возгорании, эксперты удерживались от суждений о природе огня. В папку с делом отправился лишь документ о том, что горючих веществ ни на телах, ни в пепле, ни в покоях Шайесс найдено не было.

Пару дней спустя Кавиз Брийер снова встретился с Лангерье Надашем: недавние враги объединяли теперь усилия для того, чтобы справиться с криминально-магической головоломкой.

– Мы опознали женщину! Это мадам Лициана Сабуре, – радостно и почти с порога возвестил молодой детектив. – Обычная горожанка, бывший секретарь в издательстве некоего Варроу, ныне безработная. Ее дети подали заявление о пропаже, как только мать перестала навещать их с плановым еженедельным визитом. Первого ноября 889 года с половины четвертого она проходила собеседование в газете «Портер дю Нувелле» и освободилась только через два с половиной часа.

– И вы, конечно, говорили с ее предыдущим работодателем?

– Разумеется. Мы беседовали с самим бароном Варроу, и этот напыщенный индюк объявил, что не помнит каждого, кто когда-либо трудился на него. Однако он уверен, что в издательстве его ничего странного не происходило.

– Ручаюсь, мадам Сабуре оказалась свидетелем чего-то очень неприятного, – бодро объявил Лангерье. Старик был уверен в своей правоте, как был уверен в том, что в ровно полночь день сменяется новым.

– Я полагаю, они встретились в городе, куда Джейлесша Шайесс выезжала вечером на прогулку. Факт сей подтвердили слуги: княгини Шайесс не было в доме с восьми до десяти вечера. После плавания она чувствовала себя неважно и, как мне представляется, отправилась подышать воздухом в один из парков… или оранжерею (вспомним о нелюбви Ядовитых людей к холоду). Ближайший к дому четы Шайесс парк – Мерментэ, очень живописное место. Но слишком людное для того, чтобы преступники могли спокойно…

– Подожди-ка, – поморщился Надаш. – А за что мадам Лициану уволили из издательства Варроу?

– В деле ее указаны склоки на рабочем месте, – с легкостью ответил Брийер, довольный тем, что Лангерье не удалось заткнуть его за пояс. – И при этом ей даже не дали рекомендацию. Говорят, последнее время она была не в себе.

– Ха! Про многих так говорят, – насмешливо сказал Надаш. – Узнайте-ка, а не страдала ли и княгиня Шайесс психическими отклонениями? – Кавиз Брийер кивнул. – Но старик тоже не терял времени зря! – хмыкнул Надаш и, как то было каждый раз, когда его захлестывала гордость, продолжил говорить о себе в третьем лице: – Изловчился и поговорил с самим Гаайеттом Ришуайем – ну и имена у этих яркоглазых, Всеведущие не приведи! Представился прессой и задал несколько вопросов. Что ж, скажу, что Ришуай положительно скрытен и не желает сказать и двух лишних слов.

– Может ли это говорить о причастности Островов?..

– Косвенно, очень косвенно. Надо бы присмотреться к нему.

Лангерье Надаш с самого начала предрекал долгие топтания детективов на месте, а причиной их называл отказ от ведения совместного дела. Поэтому одельтерской стороне было сложно узнать что-то о семье Шайесс, не пересекая Граничное море; в свою очередь, для Ядовитых людей имперский образ мыслей и вытекающее из него поведение оставались неизвестными.

Император Ресильен, конечно, предложил отправить своих детективов на Тари Ашш. Но Великий князь отмахнулся от этого широкого жеста, заявив, что на своей земле разберется сам, – и неожиданно для всего мира получил поддержку Ассоциации. «И сколько же фунтов золота вытряхнул за это яркоглазый царек из своей казны», – усмехнулся, разузнав о случившемся, Надаш.

Через пару дней после своего первого визита в особняк Шайесс Лангерье Надаш, подняв старые связи, добился-таки разрешения посетить место происшествия еще раз. После этого он вмиг сделался недовольным и ворчливым, и теперь, обеспокоенный, вынужден был рассказать обо всем молодому детективу.

– Тебе следует знать: я не чувствую того, что ощутил там через день после преступления. Поверь мне, теоретики магии получают базовые навыки распознавания колдовства! И я уверен: большой пласт магии исчез с того места, будто… его вынесли оттуда!

– Но такое невозможно, – отвечал, насупив брови, Кавиз Брийер.

– Возможно! – нервно воскликнул старец. – Если магия была в какой-то вещи – возможно.

– Вы хотите сказать, что возгорание было вызвано неким артефактом?

– Не обязательно. Но там было что-то весьма интересное! И опять же – никаких следов, а если те и оставались, их уже могли замечательно подчистить.

Старик был прав: за кулисами расследования происходило нечто. Прикрываясь замешательством, одельтерская сторона подготавливала вывод дела на «Освобождение», а после казни его главаря намеревалась официально закрыть расследование. В то же время Ядовитые люди пребывали в воинственном молчании.

Десятого ноября 889 дело приобрело новый, неожиданный виток: полицейскими были найдены тела содержавшихся под стражей слуг четы Шайесс. Каждый из них покончил жизнь самоубийством. Ночью, во время паузы между конвоями, те почти одновременно повесились на решетках камер, используя вместо веревок скрученные ленты из собственной одежды. Будь те невиновны и не знай они ничего о произошедшем, в их смертях не было бы необходимости.

Очевидно, что, устранив слуг, кто-то убрал дорожки к гораздо более серьезным уликам. Так решили одновременно и в Тайном Совете, и в полиции, и в частном расследовании.

Череда смертей шла через самые деликатные стороны одельтерских отношений, и никто, даже сам император, не мог своей волей остановить ее ход.

Глава 9

Арена

Похолодевший кончик носа заставил меня поворочаться и, не открывая глаз, потереть его рукой. Впрочем, не прошло и пяти минут, как замерзли ладони, а очень скоро, даже несмотря на теплые одельтерские сапоги, намертво сковало ноги. Где-то, съежившись, совсем как я, испустила последний ледяной выдох моя загубленная надежда согреться. Кощунственно было даже мечтать о падении в теплый сон! Я не могла припомнить, чтобы прежде в поездах было так зябко.

От сильного охлаждения по телу пробежала мелкая дрожь, – и я открыла глаза. Керосиновые светильники в купе были потушены, однако мне почти сразу удалось различить циферблат часов и стрелки.

Без трех минут три часа утра.

– Чьерцем, скоро пересадка, – позвала я слабым спросонья голосом.

Васбегард не ответил, и, вглядевшись в темноту, я поняла, что в купе никого, кроме меня, нет. Чародей, должно быть, отправился в вагон-ресторан курить. Но неужели он воспользовался иллюзией, чтобы я не услышала скрип двери? И это – при всей его вредности?

До пересадки оставалось двадцать минут. Догадавшись, что холод мне уже не одолеть, я решила обратиться за теплым одеялом и заодно прикрыть, если те окажутся распахнутыми, окна напротив нашего купе.

Я выскользнула в коридор; открываемая и закрываемая мною дверь издала два протяжных звонких скрипа. Здесь стало еще холоднее, но – удивительно – все окна поблизости были закрыты. Обслуживание пассажиров обитало на другом конце вагона, и я, готовая написать жалобу на всех шести языках, которые знала, быстрым шагом направилась вперед.

Внезапно очертания окружавших меня предметов помутились. Дыхание участилось, и я, увязая ногами в предобморочной слабости, почувствовала лицом внезапный зной. По необъяснимым причинам я теряла сознание, но прежде чем упасть в темноту, обнаружила себя в незнакомом месте.

* * *

От раскаленного песка исходил жар, вынуждавший даже самое острое зрение видеть контуры подия[31], нижних ярусов и всего, что заполняло амфитеатр, зыбкими. Очертания зрителей плавились, пульсировали, наскакивали друг на друга, и для каждого, кто выходил на арену, обращались в неразличимое месиво. Публика же – особенно та, что знатнее, – спокойно наслаждалась зрелищем со своих мест.

Разряженный богом смерти служитель сполиария[32] подхватил за ноги нового покойника и неспешно потащил его к «двери павших»; за трупом потянулся насыщенный темно-бордовый след. Даже посмертный путь был здесь театрализован, и это приводило наблюдателей в совершенный восторг. Балуемая лицедейством толпа ревела, и яростный рык ее отражался от любой поверхности.

Во все двадцать тимпанов[33], расставленных вокруг арены, били ровно раз в секунду. Барабанщики не допускали ни единой ошибки, будто в руки их вживили странный, отмеряющий время механизм. Ритм ударов сводил с ума: с такой же очередностью в допросных камерах на виски истязаемых падают капли воды. Но здесь о влаге не приходилось и мечтать: вокруг расстилалось пекло.

Светловолосый мужчина поднял голову к небу и глубоко вдохнул. «Он уже был обречен, – выравнивая дыхание, подумал он о побежденном. – Не я, так кто-то другой. Такова воля властителей».

Подобный приговор был вынесен и ему.

Шестнадцать поединков подряд.

Обычному человеку не выдержать и семи подобных испытаний.

Светловолосый поднялся. Лицо его лоснилось от пота, горячий песок обжигал ступни через подошвы сандалий. Большая часть кожи была уже обожжена; несколько саднивших волдырей лопнули, и сочившаяся из них жидкость мешалась с сукровицей из тертых ран. Зрители не бросали светловолосому под ноги монеты и не ждали новой его победы. Они просовывали руки сквозь ограду и жестами призывали умертвить этого пленника.

Я стояла рядом с ним, невидимая и бесплотная. Различая все больше деталей его лица, припоминала, кому они принадлежат. Светлые волосы, впалые щеки, длинный нос, тонкие губы и глаза – пронзительные, светлые, холодные. Он был измучен и бледен, левая половина лица истекала кровью. На секунду мне показалось, что он заметил меня и улыбнулся – еле-еле, одними только уголками губ.

Тот самый скрипач с одельтерского приема… в иной и будто реальной действительности. Я догадалась, что мы находимся в былой Империи Цесс, безжалостном царстве песка, много сотен лет тому назад. В ту эпоху, когда жизнь была суровее, а люди – непримиримее. Когда победитель поединка получал право жить.

Пленник оглядел арену: неподалеку от него подъемным механизмом оторвали от земли массивную решетку. Настало время второго поединка, и новый противник – исполин, чей рост приближался к пяти локтям[34], – вышел на арену под безудержные овации толпы. Он неторопливо последовал к своей изможденной жертве, и сильные, раздутые мускулы его играли при каждом шаге. Ему не о чем было волноваться. Как правило, гигант выходил на бой с куда более сильными противниками, а на тренировках использовал оружие в два раза тяжелее обычного.

В ту же секунду за спиной светловолосого открыли другое заграждение – от клетки с огромным полосатым зверем. Кто-то, смеясь до ужасного гогота, ткнул хищника в бок металлической спицей. По оранжево-черной шкуре пробежала карминная дорожка крови.

Противников будет двое.

Светловолосый знал, что не переживет этой схватки. Однако он мог выбрать, кого заберет с собой. Человека? Зверя? Зверь был чист и честен. Человек хотел убивать. Зверь хотел есть. Человек был страшен и покрыт шрамами; он был силен и уверен в своей победе. Зверь был экзотично красив. Тигр не обращал внимания на великана, и светловолосый неведомым образом почувствовал неведомую, шедшую от зверя к противнику связь. Великан был укротителем?

Расстояние между тремя соперниками уменьшалось.

Зверь? Человек?

Хищник подскочил первым. Он замахнулся на пленника лапой – и лишь чудом не разорвал. Но этого усилия хватило, чтобы зверь повалил светловолосого на арену и набросился сверху. Второй удар – и сорванная со щеки и шеи кожа повисла на когтях зверя большими, страшными кусками. Превозмогая боль, светловолосый сумел перевернуться на спину. Вытянутая рука его из последних сил удерживала морду хищника в паре больших пальмов[35]. На недолгое счастье смертника, зверь тоже был истощен. В такую же угоду толпы. Будь по-другому, у пленника не осталось бы ни единого шанса.

Светловолосый изловчился взять кинжал правильным хватом – и бил, бил им в шею зверя, точно так же, как в своего первого врага. Бил в артерию и пытался уворачиваться от мощных замахов. Иногда у него получалось уйти, другие же он пропускал, – и последних было больше.

Публика кричала, бесновалась и совсем опаскудела: ей неприятно было, что светловолосый еще не умер. Божий гнев, сотни лет назад покаравший эту землю, сделал ее людей желчными и ущербными.

Наконец израненный тигр, обессилев, всей тушей повалился вниз. Прямо на своего убийцу. Вскоре светловолосый, пусть и тяжело, но выполз из-под хищника, – а тот остался лежать, делая последние сиплые вдохи. Нижние ряды зрителей видели, как огромный, красивый хищник плакал от боли…

Светловолосый приподнялся, встал на одно колено; он был весь в крови, на коже зияли разверстые раны. Сделав усилие, пленник выпрямился – и тут же развернулся к поджидавшему его исполину.

И поклонился ему.

Исполин не ответил. Он презирал людей вроде того несчастного смертника, голодавшего перед Божьим Судом пять дней и вооруженного одним лишь кинжалом. Светловолосому не дали даже щита, настолько велики были его грехи. Таких гигант казнил, и пусть он был не слишком молод, головы и кости приговоренных крошились с прежней силой.

Начался бой, и палач сразу понял, что светловолосый хитрит. Пытается измотать его, вынуждает делать выпады. И потому секутор принялся рвать дистанцию; обманным замахом он вынудил противника уклониться влево и, вместо того чтобы нанести удар, метнулся в сторону и сильно толкнул его в грудь. Светловолосый потерял равновесие и затоптался на месте – и тут великан поразил его сокрушительным выбросом.

Клинок проткнул невощеную кожу яркого нагрудника, и внутренние органы несчастного были разрублены так, что даже лучший хирург не смог бы залатать их.

Публика взревела; светловолосый повалился на землю, и внезапный порыв горячего ветра присыпал его умирающее тело несколькими унциями песка.

«А теперь вон отсюда, княгиня Келаайи Таш'Найесх», – раздался приказ одельтерского мага Чьерцема Васбегарда, заглушая крики толпы, пока те совсем не утихли.

«Ведь что такое сны, как не искусство нашего сознания? Не более чем странные связи воспоминаний, верно?» – тут же подхватил второй, почти незнакомый голос и рассмеялся.

И теперь, будто повинуясь воле невидимых демиургов, знойный песчаный пейзаж начал растягиваться в стороны, а затем расплываться перед моими глазами черными полупрозрачными лентами.

* * *

В этот момент я проснулась в купе, на этот раз освещенном лампой. Часы показывали без трех минут три; напротив меня мирно и беззвучно спал мастер иллюзии Чьерцем Васбегард. В голове звенело, будто от недавнего сеанса телепатии, и вся моя физическая оболочка впала в болезненное, бездумное состояние. Слабо понимая, где заканчиваются грезы и начинается действительность, я вскочила на ноги, в один прыжок оказалась подле красивого, блаженно растянувшегося во сне чародея и начала его трясти.

– Не так остервенело, пожалуйста, – заметил Васбегард, моргая и всем своим видом показывая, что его совсем не волнует, почему я нависаю над ним с видом, который явно намекает о наличии к нему претензий.

– Чьерцем, если ты думаешь, что насылать в мои сны иллюзии забавно, то спешу тебя расстроить: это не забавно. Кошмары с поединками и твоими знакомыми не представляют для меня никакого интереса!

– Какими еще знакомыми? – удивился маг, и голос его спросонья звучал жестко и хрипло.

– Тот музыкант с приема, твой сообщник, который просил передать сообщение!

– Ах, это… – зевнул Чьерцем. – С него чары сходят, вот он и развлекается напоследок. Не принимай близко к сердцу.

– Но при чем тут я?

Бьюсь об заклад, в ту секунду моя ненависть к холоду, кошмарам и всему живому могла с легкостью принять обличье какого-нибудь звероподобного демона, возвышающегося за моей спиной.

– На тебе тоже было немного колдовства. Нам было нужно, чтобы ты запомнила. – Мастер иллюзии позволил себе с блаженством потянуться.

* * *

Утром 5 ноября 889 года мы высадились на перрон железнодорожного вокзала Лоэннлиас-Гийяра: четыре Ядовитых мага; три одельтерских чародея, призванных следить за нами, пока мы пребываем во Фье-де-ля-Майери; имперский теоретик магии, откликнувшийся на просьбу месье Васбегарда; и ложная сестра мага Государственного Архива. У меня на руках был поддельный паспорт, а остальным Ядовитым людям одельтерские чародеи предоставили заклинание иллюзии, превратившее пустой бланк в безукоризненный государственный документ. Слава Сетшу, железнодорожные проводники, в отличие от работников таможни, без распоряжения руководства документы на наличие магии не проверяли.

Служащие, по своему обыкновению, выносили из багажного вагона чемоданы, чтобы вернуть их пассажирам из первого класса. Но никто из них не догадывался, что среди имперцев здесь были люди с островов Тари Ашш. Под колдовскими масками никто не узнавал оранжевых глаз.

– Вам так к лицу… одельтерская мода, – когда все удостоверились, что их багаж на месте, шепнул Ядовитым чародейкам одельтерец Матье Деверо.

Унемша Гатадрис и Кайхесши Таш'Таэтт рассмеялись. Людей с Тари Ашш всегда забавляло, что иностранцы считают их внешность безумной. Впрочем, Ядовитые чародейки с той же уверенностью могли считать странным самого Матье: невысокого, светловолосого, с непременно добрым округлым лицом, образованным маленьким носом, строгими губами и маленькими же глазками.

Однако обе стороны находились сейчас в паритете. Ведь чародейки моих земель, обзаведшиеся серыми глазами и высокими одельтерскими куафюрами[36], мало чем отличались от имперских женщин. Разве что они были слишком бледны, как после продолжительной болезни. Девушки чувствовали себя хуже, чем мужчины, но старались держаться, что получалось не всегда.

Так и сейчас Кайхесши вдруг страшно побледнела, пошатнулась и упала бы, если бы не была вовремя подхвачена Матье. Лекильм рывком раскрыл свой портфель и достал оттуда пузырек с нашатырным спиртом, который, к сожалению, в дороге уже открывали пару раз. Приведя чародейку в чувство, теоретик магии посоветовал не затягивать сильно корсет и вложил аптекарскую склянку ей в руки.

Чьерцем спустился на перрон последним. Но едва только все части его бренного тела оказались вне поезда, он напрочь забыл о существовании восьми человек, прибывших вместе с ним в Лоэннлиас-Гийяр. Вместо того, чтобы подойти к нам, Васбегард принялся крутиться, оглядываться и чуть ли не подпрыгивать, выискивая кого-то глазами в толпе.

– Нас встречают? – вкрадчивым голосом спросила Унемша Гатадрис; она еще не смекнула, как правильно вести себя в периоды выходок мага.

Словесный ответ на ее вопрос оказался бы излишним, потому что в эту же секунду из-за спин прохожих на Чьерцема, придерживая модную шляпку, выбежала женщина. Густые черные волосы ее были собраны в прическу, но уже успели растрепаться; в темно-карих, темнее, чем у Васбегарда, глазах блеснули слезы. Одна из них покатилась по смуглой щеке – вдоль красивого длинного носа к краю тонких губ. Незнакомка, очевидно, происходила из народа Песчаных Странников, но была облачена в имперское платье. Поравнявшись в Васбегардом, она с визгом бросилась в его объятия, и маг, хохоча, приподнял ее над землей.

– Позвольте представить вам одну прекрасную даму, – сказал чародей, когда знакомая его вновь ступила на землю. – Аниса[37] Джасинеджа бинт Балькис Саджайки, мой личный врач. Она будет также лечить все, что заболеет или примется истекать кровью во время нашего пребывания в Лоэннлиас-Гийяре. Некоторым из нас, подозреваю, уже нужно медицинское наблюдение.

Несмотря на водевильную сцену, с которой началось наше знакомство с Джасин, женщина эта оказалась приятной и донельзя разговорчивой. Уже к вечеру того же дня каждый из нас выслушал рассказ о ее родном славном государстве Хуран, что родилось много столетий назад в Великой Пустыне Аль-Мансур, и о его вечном соперничестве с халифатом Ат-Гунр, который разросся до самого пролива Мириад и взял его под собственный контроль.

Но сначала мансурская женщина одарила всех приветливой улыбкой и, отстранившись от Чьерцема, заботливо взяла Унемшу за руку. Доктор не ошиблась: девочка страдала сильнее всех – от вырванной из ее организма магии у нее начались сильные боли.

Покончив со знакомством, мы погрузили багаж в повозки и отправились в сторону Фье-де-ля-Майери.

За окнами наших экипажей раскинулся древний, возведенный более двух с половиной тысяч лет назад город. В Империи верили, что именно на этом месте, что называлось прежде Акаэтаал-Авалькур, величайший мансурский чародей М'хаарт передал свои бесценные знания одельтерскому Архимагу. Тот дал городу новое имя, Лоэннлиас-Гийяр, что переводится со староодельтерского как «обретение тайны», и заложил там первую библиотеку магических трактатов. С тех пор город неимоверно разросся, а Фье-де-ля-Майери стал главным магическим университетом Империи.

Первой силой, на которой зиждилось существование чародейской альма-матер, был покой. Фье-де-ля-Майери не был замешан в громких историях и не закрывался. В умиротворении проходили годы, безмятежно закатывались столетия, и университет размеренно старел. Недоступно взору ветшали Главные здания, учебные корпуса, лаборатории, Архив.

И тогда в свои права вступала магия. Она поддерживала тысячи реберных сводов, старых настолько, что не было им ровесников среди ныне растущих близ университета древ, видевших, кажется, еще Первое Предательство. Колдовство искрилось в воде, лечило учеников и чародеев, попадало в легкие с глубоким вздохом – и даже разукрашивало солнечные лучи. Более того, окутанным чарами стенам можно было не бояться ни пожара, ни сырости. Таким же образом было защищено от разрушения самое ценное, чем располагал магический университет, – книги и свитки с заключенным в них знанием.

Чары хранили старинные кварталы самого Лоэннлиас-Гийяра. Они делали фрески на зданиях ярче, а снег – белее. Колдовство напитало здесь даже почву, и каждое лето та давала жизнь причудливым растениям, не встречавшимся более нигде в мире. Единственной религией этого города стало колдовство, и Церковь, устав бороться с жителями, видевшими больше чудес от магов, чем от Всеведущих, закрыла на это глаза.

Избираемые во Фье-де-ля-Майери Архимаги занимали пост мэра города и получали титул маркиза. Говорили, что нынешнему чародейскому понтифику было уже двести семьдесят лет. Правда, никто из жителей не знал наверняка. Ведь с вступлением на должность Первого мага человек официально терял свое имя и отрекался от всего, кроме колдовства. Взамен он принимал на себя взамен грехи предыдущего Первого чародея – и всех, кто был до него.

Надо ли говорить, что, устраивая встречу Ядовитым чародеям в святая святых одельтерской магии, теперешний Архимаг ставил под удар даже сам факт существования своей должности?

Но встреча была назначена и обещала состояться через два часа.

* * *

Чьерцем привел нас всех в небольшую залу, уставленную книжными полками, – похоже, то было рабочее место Архимага. Просторность и лаконичность помещения скрашивалась отсутствием колдовских артефактов: тех старинных зачарованных копий и жезлов, которые маги так любили вешать на стены; волшебных безделушек вроде камней или зеркал; склянок с неизвестными жидкостями. В кабинете царила прохлада, и уютный яркий свет струился сквозь прозрачные стекла больших незанавешенных окон.

Все девять человек, прибывших сегодня утром из Этидо, с волнением ожидали прихода самого властительного чародея Империи. Меня как представителя Ядовитых людей также обязали прийти на аудиенцию. «Скрытничать с Архимагом бесполезно, – заявил Чьерцем. – Уж лучше сказать все как есть, чем вызвать недоверие».

Мы уже давно расстались с мыслью о том, что будем встречены в парадной зале личных покоев. Но нас все еще не покидала уверенность в том, что к нам спустится старец в свободных одеждах. Какая наивность! Но через десять минут и эти наши ожидания были истерты в прах, ибо в кабинет, стуча каблучками, вошла высокая, ростом с Чьерцема, женщина.

На лице ее не было ни следа косметики, однако искусственных красок здесь и не требовалась. Помада и пудра подходят более земным женщинам, а эта… Эта походила на святую! Весь ее облик пронизывало непередаваемое благородство. Оно читалось в бледной коже, тонких прямых бровях, вздернутом подбородке, светлых, точно восковых, губах. Высокие наливные скулы очерчивали продолговатые носогубные складки, уходившие в маленькие прелестные ямочки на щеках. Античный закругленный нос, несмотря на кончик, что был в полтора раза шире основания, выглядел изящно. Один глаз у нее был зеленый, а другой – оранжевый; и цепкий взгляд их даже при возрастной припухлости век оставался открытым. Длинные пепельнографитовые волосы были подобраны с висков и спущены на спину тяжелыми витыми прядями. Серо-зеленое платье из грубой материи, богатое, но простое, сидело прекрасно. Чародейка выглядела статной и ухоженной, держалась уверенно, но не заносчиво, и, судя по ее виду, именно ей и принадлежал этот кабинет.

«Архимаг – женщина? В Одельтере?» – прокатилось в мыслях у всех, чьи глаза еще вчера были оранжевыми.

– Хорошая работа, Васбегард, – произнесла Ее Светлость, остановившись подле Унемши. – Конечно, в маске есть мелкие бреши, но глаз мой слишком придирчив к таким вещам.

Поймав ее взгляд, одельтерский чародей низко и залихватски поклонился. Как мы узнали позже, в обращении с Ее Светлостью он позволял себе иногда некую вольность.

– Надеюсь, колдовство не доставляет неудобств? – Архимаг все продолжала рассматривать лицо Унемши, будто ища в ее неестественном облике все больше недостатков.

Гатадрис ответила, что чувствует себя замечательно, – и не знай мы, что происходило с ней на самом деле, никто не усомнился бы в ее честности. Унемша отличалась талантом как в колдовстве, так и в искусстве обмана: в ее больших, сидевших на совсем еще юном треугольном личике глазах не читался даже намек на ложь. Она была еще слишком молода, но пронзительный взгляд искрился мудростью, а черты лица, столь же тонкие, сколь и серьезные, своей изящной взрослостью норовили прибавить ей пару лет.

«Как бы не так! Лицо настолько сильно чешется, что, Сетш-Отец, я готова принести себя в жертву Змеице, дабы покончить со стаданиями!» – недовольно подумала в этот момент Кайхесши. Она переминалась чуть поодаль с ноги на ногу и мечтала о том, чтобы приложить к лицу что-нибудь холодное. Прочитав ее отчаянные мысли, Архимаг по-доброму улыбнулась. Мгновение спустя она оказалась подле княжны и прикоснулась рукой к плечу девушки, намеренная вложить в этот жест как можно больше поддержки и утешения.

И, на удивление, Кайхесши стало легче.

Не дождавшись, пока ему официально дадут слово, месье Васбегард представил гостей:

– Таффур Вахэйль, Хелинш Хасте, Унемша Гатадрис, Кайхесши Таш'Таэтт и наблюдатель с Ядовитых островов Келаайи Таш'Найесх, – здесь я готова была рассмеяться: насколько же мягкое описание выбрал Чьерцем! – С нашей же стороны, помимо меня, Лекильм, Матье Деверо и Теаре Брюно.

Архимаг одарила прибывших благосклонным кивком и, не привыкшая тянуть с приветствиями, спросила:

– Когда начался ваш упадок, уважаемые чародеи, и как это проявилось?

Маги островов Тари Ашш переглянулись.

– Я была первой, – призналась двадцатилетняя Гатадрис. – Сначала у меня перестали получаться простые защитные барьеры, потом я почувствовала головокружение и упала в обморок. Меня предупреждали, что способности будут разрушать тело, но я не думала, что все начнется так скоро… А потом я поняла: все происходящее со мной – не просто реакция на применение силы.

Принципы магии сохранялись везде одни и те же: все чародеи присоединялись к так называемым Пульсарам, энергию которых, используя, они пропускали через себя. Они подселяли к себе колдовство, как паразита, и упивались им, как наркотиком, – и способности понемногу убивали их физическую оболочку.

Архимаг пристально разглядывала присутствующих.

– У остальных было так же?

– Да, – ответил Таффур Вахэйль. – Потеря способностей, за которой следуют слабость и абстиненция.

Неслышные вздохи скорби вырвались у чародеев один за другим. Былое спокойствие подернулось смятением, и не сыскать было на свете людей несчастнее Ядовитых магов, по чьей-то злой воле обреченных на страдания.

– Не исключено, что вас… будто… – Лекильм, пребывавший уже в почтенном возрасте, запнулся, подбирая самое безобидное из слов, – отделили от Пульсара.

– Вряд ли возможно проделать такое с несколькими магами сразу.

– Верно, одного человека такой выплеск способностей убил бы, – согласился Лекильм. – Но несколько чародеев могли совершить попытку… и та могла оказаться удачной.

– Поразительно! – заключила Архимаг. – Я все еще вижу в вас магический потенциал, но все способности словно… выкорчеваны. Известно ли о вашей беде кому-нибудь, кроме чародеев?

– Стайешу Эйиах Таш'Найесху, Посланнику царства Тари Ашш в Одельтере. Это он дал добро на поездку, – упавшим голосом признался Таффур Вахэйль. – И обещал нам, что сохранит секрет.

– Этот человек надежен?

– Более чем, – слова вырвались у меня с уверенностью, способной остановить движущийся на полном ходу поезд. Стайеш был любитель выпить, – но предателем он не был.

Архимаг смерила меня продолжительным оценивающим взглядом:

– Главное для нас сейчас, чтобы слухи о вашем несчастье не дошли до правительств. Я давно знакома с Первым магом Тари Ашш, и даже если он сейчас находится в подобной ситуации, ему хватит благоразумия не поднимать панику.

Таффур Вахэйль лишь молча кивнул в ответ.

– Но вернемся к делу. Итак, я, как и обещала, предоставляю вам доступ к Архиву и всем трудам, которые вам понадобятся. Но взамен я прошу вас пройти несколько исследований. – Архимаг замялась. – Думаю, мы сумеем… разрешить это недоразумение.

В этот момент я почувствовала сильный толчок в грудь, который заставил меня вскинуть голову и в удивлении воззриться на чародейку. Мне уже приходилось чувствовать подобное, но только в тех случаях, когда супруг находился на пределе нервного срыва. Тогда я принимала происходящее за нечто само собой разумеющееся, за влияние Сетша, соединившего наши судьбы, но это ощущение было принципиально новым.

– А если нет, Ваша Светлость? – вступил в разговор Хелинш Хасте, выдаваясь вперед своим рослым телом. – Если все окажется безрезультатным? Каков будет наш следующий шаг?

Унемша Гатадрис совсем некстати достала платок и закашлялась, оставив на светлой ткани яркие кровавые следы. Извинившись, она убрала ткань в потайной кармашек, и в кабинете воцарилось тягостное молчание.

– Долго скрывать не получится, – упавшим голосом добавил Хасте.

– Есть и другой, несхожий выход, – отозвалась Первая чародейка Одельтера.

Даже самый недалекий из нас не мог не заметить, как бегает ее взгляд и дрожит подбородок, как трясутся ее руки. Но гости списали последнее на легкое головокружение после магического опыта – колдовского взгляда, которым она рассматривала гостей на предмет магии.

А ко мне в ту же секунду пришло второе, более сильное ощущение. Я чувствовала, как разум ее постиг что-то такое, в чем признаться Архимаг была не в состоянии. Ни нам, ни даже себе. Она солгала, она лжет и почти готова к тому, чтобы решиться. Во мне вдруг сплелись слишком много ощущений, критически много для одного человека, – и это беспокоило меня, как раздраженная заноза.

Что-то во мне изменилось.

– Я пожелала бы сейчас остаться наедине с главным из вас, – Архимаг кивнула Таффуру, – а остальным порекомендовала бы незамедлительно приступить к поискам. Даю вам слово, господа: на самотек мы все это не пустим.

Откланявшись, мы покинули кабинет, а Вахэйль и Архимаг Империи Одельтер беседовали еще несколько часов. Долгое время никто из нас не знал, о чем они говорили, но все указывало на то, что диалог был личного толка. Чародейка, стоя у окна спиной к Таффуру и скрестив руки на груди, слушала говорящего о чем-то Ядовитого мага и смотрела на искристую гладь незамерзающего озера тоскливым взглядом своих ярких глаз: одного – зеленого, другого – оранжевого.

Глава 10

Горячая голова

С тех пор как одельтерские земли получили эфемерное право на самоуправление, печально известная провинция Ланже-сюр-Нерра лишь укрепила свою сомнительную репутацию. Сюда начали стекаться полчища революционных социал-демократов: то была заслуга Закона о муниципалитетах, близости к Найтерине и удобного центрального расположения земли.

Со временем здесь образовалась активная подпольная партия; активисты ее присвоили себе смелое название – «Освобождение». Организация не стеснялась высказывать свое мнение о политике государства, и делала она это исключительно посредством подрыва железных дорог и охоты на «императорских подпевал».

Стоит ли говорить, какой величины зуб имело на освобожденцев ведомство Тайных дел. Граф Исангар недавно установил местоположение их штаб-квартиры и отправил людей следить за партийной верхушкой – чему был чрезвычайно рад и в связи с чем считал, что в полтора раза превзошел собственные возможности. Но вскоре Советник возжелал устроить на этот рассадник облаву; следовало лишь выбрать удачный день.

Ройем Исангар не любил ждать. Погром штаб-квартиры был назначен на 6 ноября 889 года.

Итак, в условленную дату, поздним вечером, группы одетых в гражданское людей направились в сторону небольшой усадьбы на самой окраине города Луввен. Хозяин ее давно уже переехал с семьей в одну из соседних земель и долгое время не продавал свои владения, надеясь найти покупателя как можно состоятельнее. Но последние года три от него не было вестей, и, дабы сохранить имение в целостности, городское управление поселило туда известного и талантливого настоятеля, – ныне древнего, слепого и отошедшего от дел. К несчастью, старик этот оказался то ли отцом, то ли дедом кого-то из освобожденцев. И вскоре в подвале зажиточного дома образовалась целая лаборатория по производству кустарных бомб, а в добротный сейф на втором этаже перекочевали многие документы организации.

Сегодня к высокому забору особняка подбирались бойцы ведомства Тайных дел, и вечер укутывал их приближение в холодный полумрак. Каждый из них был физически силен, обучен военному делу и беспрекословно подчинялся своему лидеру – Гостейну Швеху по прозвищу Горячая Голова. Один такой агент стоил десятка нанимаемых для регулярной армии солдат. Никто из подчиненных Швеха не заводил семьи и детей, ибо с завидной регулярностью они отправлялись на задания, с которых с большой вероятностью можно было не вернуться. Каждый из этих людей не раз смотрел в лицо смерти, и не страшиться ее полицейским помогали специальные препараты – впрочем, это известно лишь по слухам.

Штаб-квартира «Освобождения» уже почти со всех сторон была окружена полицейскими, и где-то на другом конце Ланже-сюр-Нерры, в тепло натопленной комнате хорошей гостиницы мадемуазель Флави Гертин разложила на письменном столе схему злополучного поместья. Ройем Исангар окунул старомодное перо в чернильницу и надписал в тех местах, где должны были располагаться группировки, имена их командиров.

Одну из групп вел сам Гостейн Швех, коренастый и сильный, с коротко стриженными огненно-рыжими волосами и такой же бородкой, с неизменно красным лицом и красным родимым пятном над левым глазом. Вены на широких предплечьях его были вздуты; такие крепкие руки годились более для топоров и кистеней, чем для ружей и пистолетов. Гостейн никогда не прятался за спинами бойцов, а потому шел впереди своей группы и на этот раз. Одна шальная пуля, и полетит Горячая Голова с плеч. У Швеха не было на этот счет никаких сомнений.

Гостейну ассистировали далеко не последние люди его ведомства. Первой группой – разведчиками и прикрытием с улицы – командовал лейтенант Эзнаен Ташерон; второй – поддержкой – капитан Гаспар Пеллетье. Где-то поблизости, в городе, заняли свои посты члены четвертой группы – цепь наблюдателей, что в случае подкрепления освобожденцев с улицы должны были особым способом доложить об этом полицейскому прикрытию. План Ройема Исангара был осторожен и продуман, ибо Советник Тайных дел слишком желал победы.

Вооруженные арбалетами, ножами и крюками лазутчики получили команду к действию. Без единого звука они поднялись на стену и устранили охрану двора – этих маленьких, немногочисленных, никчемных пешек, головы которых Император разрешил не считать.

Без пяти минут одиннадцать. Посмотрев на время, Советник Тайных дел отпил принесенного ему чая и сделал пометку на схеме. После этого взгляд его переключился на какие-то бумаги с записями. Правая рука Исангара схватила их и поднесла поближе к глазам, а левая, будто действовавшая обособленно от всего организма, отложила перо в сторону и на смену ему взяла десертную ложечку. Ею она отделила и отправила в рот маленький кусочек черничного пирожного.

Гостейн поднял руку вверх, приказав своим бойцам остановиться. Те замерли и вглядывались в темноту, пока агенты лейтенанта Ташерона не сбросили с каменного ограждения веревочную лестницу.

Счет пошел на минуты. Действуя четко и слаженно, солдаты Горячей Головы оказались на заднем дворике; ими даже не была разбужена сиделка священника, почивавшая в крошечном неказистом доме для прислуги. Именно она пару дней назад встретилась с человеком Ташерона и сообщила о партийном собрании, что будет проходить в усадьбе 6 ноября. Женщина эта была слишком умна, чтобы строить из себя набитую дуру и не вызывать подозрений, но слишком глупа, чтобы после разговора с полицейскими не убраться куда подальше.

Гостейн Швех тихо открыл дверь черного хода дубликатом ключа, слепок которого на свой страх и риск сделала их сообщница. Вместе со своими подчиненными Швех пересек неосвещенные кухню и подсобку. Теперь цель была совсем близко. Послышались щелчки заряжаемых пистолетов.

Левая рука Ройема Исангара, поставившая чашечку с чаем на стол, вновь схватила перо и два раза обвела на схеме прямоугольник, выдававший себя за главную залу особняка.

В то же мгновение дверь из коридора в гостиную была звучно распахнута; теперь Горячая Голова не скрывался.

– Атака! – скомандовал он, врываясь из темноты в освещенную комнату; свет ударил ему в глаза.

Воцарившуюся, как это бывает в неожиданные моменты, тишину разорвал звук первого выстрела. Выпущенный патрон попал в цель, поразив неизвестного джентльмена, стоявшего позади остальной публики.

Мгновением позже начались крики и сутолока.

Людская масса, наполнявшая гостиную, вмиг уподобилась стаду овец: заблеяла, замешкалась, бестолково затолпилась. Настоящими террористами из них были не более половины. Другие так и оставались простыми поставщиками, мелкими сошками или же просто отчаянными, ищущими в жизни приключений и свернувшими не на тот путь зеваками. Иначе говоря, пушечным мясом.

Спотыкаясь и толкая друг друга, освобожденцы бросились к парадному входу – своей призрачной надежде на спасение. Однако выбраться наружу они не могли: двери удерживала группа разведчиков во главе с лейтенантом Ташероном.

Кто-то из полицейских выстрелил в люстру, но неудачно: пуля прошла лишь по краю металлического крепления, и оно выдержало.

Организаторы собрания, остававшиеся в центре залы и уже наглухо отрезанные от путей отступления, переглянулись и расчехлили оружие. Пока полицейские прореживали толпу, у них было немного времени, чтобы занять выгодную позицию.

Бойцы Швеха стреляли в собравшихся без разбора. Стреляли в безоружных, ведь масса эта была лишь препятствием к заветной сердцевине. Стреляли в редких допущенных к собранию женщин. Кто-то падал ниц и взывал к милости, – но и их решетили пулями. Не зная ни пощады, ни жалости.

Уже через три-пять минут в живых осталась лишь верхушка освобожденцев, – и те оказывали яростное сопротивление. Со второго этажа к ним присоединилась пара человек со штуцерами. Однако этой выжившей, исступленной части было слишком много для того, чтобы десяток бойцов Швеха могли беспрепятственно с ними справиться.

У обеих группировок уже исходили патроны; стороны смешались в рукопашном бою. Зала заполнилась новыми звуками: тяжелые рукоятки пистолетов ударяли по черепам, кулаки дубасили по лицам. Кто-то падал навзничь, и их били ногами. Очередной оппонент Гостейна держал в руках кочергу и пытался проткнуть ему шею, но допустил фатальную ошибку, вследствие чего был вспорот сам. Другого Швех поймал у подсвечника и тут же насадил на острые пруты. Освобожденец тут же обмяк и стал напоминать тряпичную куклу с некрепко пришитыми к тельцу ручками и ножками.

Кто-то из бойцов Горячей Головы взобрался по лестнице наверх и всадил нож в перезаряжавшего штуцер партийца, – но был настигнут вторым стрелком. Гостейн видел, как закатываются глаза бойца, и узнал в нем Гран-Пьера. Видел он также, как стрелок победно толкает убитого через перила и тело полицейского стремительно и безвольно падает на пол.

Засмотревшись, Горячая Голова получил ранение – и взревел. Послышался звук битого стекла – сигнал, призывающий агентов Гаспара Пеллетье вступить в бой. И тотчас же в дом ворвался второй десяток полицейских; правда, теперь через парадную дверь, открытую для них агентами Ташерона. Ступая по свежим трупам, в бой ринулась новая партия бойцов.

– Стрелять по ногам! Этих надо оставить в живых! – крикнул им, зажимая раскроенное предплечье, Швех.

Горячая Голова был недоволен тем, что пришлось звать поддержку: он надеялся покосить освобожденцев сам. Но теперь он и его солдаты были в безопасности, и Швех мог сосредоточиться на том, кого должен был повязать лично.

Гостейн знал свою цель в лицо. «Их главный – пройдошливый хлыщ с лицом наивного ребенка, с большими ушами и глазами. Высок и темен. В таком сразу угадаешь цесситскую кровь! А фамилия у него соберданская – Скольра. Он некрасив и ряб: кожа вся в шрамах от оспин, покрыта буграми и угрями. Дышит тяжело и сипло, будто в легких у него зараза», – говорила ему Альборика, та самая сиделка старого священника, что рассказала о собрании полицейским.

Сейчас, заметив среди боя Скольру, Горячая Голова не видел уже ничего больше; он стал приближаться к цели, пока не поравнялся с ней. Сейчас Скольра боролся с агентом Гаспара Пеллетье, и Гостейн, в два счета выбив из рук партийца нож, отпихнул полицейского и накинулся на жертву сам.

Но Эйкере Скольра был хитер: он удачно вынырнул из-под руки Швеха и вдобавок угостил Горячую Голову прямым ударом в челюсть.

Гостейн, однако, почувствовал нечто невнятное, неспособное причинить ему сколько-нибудь внушительный урон. «И они выставляют против меня это?» – успел подумать Швех, прежде чем показал Скольре, как на самом деле надо наносить удары. Кулак его приземлился на ребра партийца. Тот тяжело выдохнул, и Гостейн повторил свои упражнения, угостив освобожденца в живот.

И как бы ни пытался Эйкере одолеть Швеха, исход боя был известен еще до его начала. Скольра не мог его изменить, даже если бы принял перед боем горсть стимулирующих таблеток и попросил благословения у всех известных ему богов. Ведь часто в драке побеждает не самый сильный, опытный и наученный, а самый наглый и изворотливый. Гостейн был и первым, и вторым. А Скольра пропускал удары, и каждая ошибка влекла за собой две-три новых.

Поэтому Эйкере слабел.

Железный кулак Швеха рассек воздух и прочертил ровную линию прямо к глазу Скольры – и тот мгновенно перестал им видеть. Боль обернулась новым условием жизни партийца, но он не переставал обороняться. Эйкере был худ и тщедушен, словно старый помойный пес, но какая-то неведомая внутренняя уверенность не покидала его душу. Когда Швех, забавляясь с противником, выпустил его из рук, освобожденец, отступив, схватил со стола первое, что попалось под руку, – щипцы для свеч, и с ревом бросился на противника. Гостейн даже в напряженном поединке смог ухмыльнуться и, перехватив бегущего к нему партийца, кинул его спиной на стену.

Гостейн придавил шею Скольры предплечьем; металлические щипцы, выскользнув из рук соперника, звонко ударились о голый деревянный пол. Когда после титанического удара в бок ноги Эйкере подкосились, Гостейну удалось повалить его на землю.

И тут, не давая себе передышки, Швех наклонился, чтобы полностью изувечить освобожденца. Отыграться напоследок.

– Паршивый революционный сукин сын!

Удар, второй, третий… Сильные и яростные, они обрушились на Скольру нескончаемым градом, и каждый приносил такую сильную боль, что уже через минуту она стала нестерпимой. Эйкере не хватало сил даже дышать. Гостейн бил с замахом, хорошо поставленной рукой. Скоро лицо освобожденца уже представляло собой жалкое, бесформенное месиво.

Удар, второй, третий… Так людей не арестовывают, но ведь Швех здесь никому не подчинялся.

Удар, второй, третий…

– Остановись! – раздался, будто сверкнула молния, женский крик; Эйкере услышал его приглушенно, как из-за кирпичной стены. – Ты же убьешь его!

Звуки стали затихать. Теряя сознание, Скольра почувствовал, как с него с трудом стаскивают тяжелую тушу. Оставшиеся в живых террористы страшно, не по-человечески кричали; кто-то сбивчивыми фразами просил о последней милости. Дни луввенской штаб-квартиры «Освобождения» были сочтены. Оставит ли тайная полиция эту усадьбу или спалит дотла – в назидание другим? Или, может, уничтожит ее припасенным в самом доме динамитом?

Насыщенные черные чернила поставили две небольшие черты внутри обведенной в кружок гостиной. Вторая легла на первую, и вместе они образовали крест. Ройем Исангар записал на карте что-то еще, а затем промокнул перо и отложил его в сторону.

* * *

– Среди моих погибших… Гран-Пьер и Сокаль… – заявил торопливый бас, и лишь короткие обрывки его фраз долетали до чудом уцелевшего уха, – … не выживет…

– … очень жаль… были… – невнятно отвечал ему второй мужской голос.

– …надобно ли? – еле слышные шаги принесли с собой еще несколько слов.

Когда Эйкере Скольра смог отличать происходящее на самом деле от смутных образов забытья, он стал прислушиваться ко всему, что творилось вокруг. Уже скоро он понял, что в помещении, где его держали, были трое о чем-то разговаривающих людей. Один из них в нетерпении шагал туда-сюда, еще несколько появлялись и почти сразу исчезали.

Пару минут назад, когда его мозг частично восстановил способность думать, Скольра договорился с собой: отныне он – прошлое, как и все его луввенские соратники и единомышленники. Какое-то великое недоразумение – то, что он не ушел вместе с ними.

По ногам бежал, играясь, сквозняк – все, что осталось от пронизывающего ледяного ветра, пробивавшегося сквозь худые стены. Холод забирался под разорванную и запачканную одежду; ведь никто из присутствующих не потрудился накинуть на Скольру даже крошечный отрез теплой ткани. В чем-то они были правы: ему уже незачем поддерживать жизнь в своем измученном теле. Но дрожь доставляла неудобства, троекратно усиливая боли. Чтобы хоть ненадолго отвлечься от страданий, Эйкере попробовал разомкнуть веки. И ему это удалось; правда, усилию поддался только один глаз.

Постепенно зрение нарисовало ему на другом конце комнаты нескольких человек – холеных, тепло одетых и спокойных.

Высокий и худой месье, весь вид которого выдавал в нем аристократа и чей однобортный сюртук-визитка выглядел дороже одежды всех присутствующих, вместе взятых, первым заприметил взгляд Скольры. Заметно оживившись, он заговорил тем самым приятным голосом, что, придя в сознание, освобожденец услышал первым:

– Замечательно, он очнулся! Можете начинать.

Эйкере вспомнил, хоть и с трудом, как однажды, будто бы в прошлой жизни, уже сталкивался с этим человеком. Это был Советник Тайных дел Его Императорского Величества Ройем Исангар.

Граф между тем кивнул женщине, сидевшей чуть поодаль за небольшим столом. Та поднялась, выпрямившись во весь невеликий рост, и подошла к освобожденцу.

В этот момент чьи-то руки подхватили Скольру (ощущения у освобожденца были такие, будто его недавно сняли с дыбы) и опустили на стул. Эйкере привязали к деревянной спинке – лишь для того, чтобы он мог держать свой корпус прямо.

– Месье Скольра, вы можете меня слышать? – спросила женщина, окинув преступника оценивающим взглядом.

Эйкере воззрился на незнакомку: та носила форменную, отдаленно напоминавшую полицейскую, одежду. Покрой был такой же, но грубая серая ткань лишала мундир даже намеков на изящество, а вместо погон на плечах сидели непонятные знаки на треугольной подкладке. К странному облачению прилагалось довольно миловидное лицо, по которому невозможно было определить возраст.

– Вы можете меня слышать, месье Скольра? – повторила женщина, добавив в интонацию командирских ноток.

Эйкере еле заметно кивнул: каждое движение давалось ему слишком большими усилиями. Но служащую Тайной полиции удовлетворило и это.

– Вы в состоянии говорить? – продолжила она.

Скольра долго хрипел и силился выдавить из себя хоть один звук, прежде чем его старания вылились в короткое слово:

– Да.

– Мы хотим задать вам несколько вопросов. Ваш гражданский долг – предоставить честные ответы. У вас есть время, чтобы собраться с мыслями, но в случае отказа говорить мною будут применены специальные меры. Если вы не будете противиться разговору, вы значительно облегчите себе жизнь.

Скольра выразил свое согласие послушным кивком. Белых пятен для него не осталось: служащая Корпуса являлась пыточных дел мастером и, судя по отсутствию каких-либо предметов в ее руках, палачом высшего класса. Она будет использовать пытки нематериального толка, незримо воздействующие на мозг, – такие, как говорил кто-то из павших товарищей, считаются весьма гуманными. Но с чего вдруг взялось такое милосердие?

– Ваша организация располагала магическими силами?

Лицо Скольры, существовавшее в ту минуту отдельно от тела, изобразило нечто, похожее на искореженную усмешку. Женщина терпеливо и крайне, даже раздражающе вежливо повторила вопрос и справилась о том, понятен ли он Скольре. Вместо ответа партиец подумал вдруг, что служивые женщины, должно быть, самые пленительные.

– Месье Скольра, вы собираетесь отвечать на вопрос?

Эйкере было решительно без разницы, что так интересовало женщину. Потому что его воображение уже рисовало неприличные картины, главными героями которых были он, здоровый и живой, и эта женщина, раскрасневшаяся, горячая и обнаженная. Это помогло ему забыться.

«Молчаливый герой-ублюдок», – подумала в ту же секунду пыточных дел мастер. По единственному открытому глазу Скольры, ставшему вмиг осоловелым, она догадалась о неладном. Женщина оглянулась, и граф Исангар, поймав ее взгляд, ответил повелительным жестом. Палач протянула правую руку вперед и собрала пальцы в некрепкий кулак.

Растаяли массивные бордовые балдахины, с глаз женщины упал шелковый платок, утекло, превратившись в красные потоки, розовое масло, лившееся из ее мягких рук на живот Эйкере… Партиец услышал в своей голове громкий писк. Звук этот сопровождался таким ужасающим ощущением, будто в ухо поместили острую спицу, которая ежемоментно увеличивала давление на барабанную перепонку. Еще немного, и спица проткнет ее.

– Располагала ли партия магическими силами? Были ли в ваших рядах элементалисты?

Молчание Эйкере вынудило женщину сжать кулак сильнее; на ее запястье выступила вена. Отвратительный писк в голове Скольры вмиг возрос в несколько раз, он стал раздирающим, ревущим и при этом продолжал усиливаться ежесекундно.

Жалкое, измученное тело начали сотрясать конвульсии. Партиец извивался, истерически открывал рот, кривился, но молчал. Женщина принялась медленно, будто она боролась с невидимым усилием, подтягивать сжатый кулак к себе.

И тогда Скольра закричал – протяжно, исступленно, с надрывом.

– Ослабь хватку, дорогая, – уветливо распорядился из своего отдаленного пристанища Исангар.

Палач разжала кулак, и голова Эйкере безвольно опустилась на шею: он уже успел лишиться чувств. По приказу Советника Тайных дел солдаты вылили на Скольру ведро холодной воды. Ему дали прийти в себя, позволив даже откашляться, но затем пытали еще десять минут, задавая один-единственный вопрос, ответа на который так и не последовало.

Пятнадцати минут подобной пытки не мог выдержать ни один здоровый человек, а израненный и подавно. Когда из правого уха Скольры потекла тонкая струйка крови, Ройем Исангар приказал остановить истязания.

– Он не знает, – громко выдал знакомый Эйкере голос; судя по тембру, он принадлежал тому человеку, который избил его сегодняшним вечером до полусмерти.

Советник сорвался со своего места и в три шага оказался подле Скольры.

– Тебе ведь неизвестно о принимаемых руководством решениях? Ты там только советник? Верно?

В ответ Скольра лишь беззвучно открыл рот, и по движению его губ можно было прочитать кроткое слово «да».

– Твое имя! – взревел Советник. – Говори, собака! Говори!

Партиец выпучил от боли свой единственный открытый глаз, ибо Исангар принялся трясти его за плечи, и это приносило Скольре поистине адские терзания.

– Эйкере… – наконец еле слышно прошептал освобожденец. Однако его ответ был услышан всеми и каждым, ибо слушался с предельной внимательностью.

Пара окружающих ахнули. Исангара затрясло мелкой дрожью, – почти так же, как трясло замерзающего в мокрой одежде Скольру.

– Не тот! Вы взяли не того! – закричал в припадке бешенства Ройем; он не знал, куда деть свои руки, и потому размахивал ими из стороны в сторону. – Это, мать его, брат!

Вмиг Исангар перестает быть сколько-нибудь аристократом. Советник Тайных дел видит материализующийся перед ним железный лом: тяжелый, неровный, по форме напоминающий увесистый аншпуг[38]. Он крепко схватывает его двумя руками, сжимает на рукояти пальцы до белых костяшек. Сильный размах, – и уже подернутый коррозией, но все еще на удивление прочный металл глухо ударяется о грудную клетку, разбивая ребра Скольры на крупные и мелкие осколки.

Но все это было в воображении. Из действительности на Советника смотрела узкая щелочка заплывшего подбитого глаза, и Исангар не мог ничего с этим поделать.

Природная сметливость подсказала графу, что от этого человека им не добиться более никаких показаний: перед ними сидела пустая, бренная оболочка, жаждущая смерти, – душа уже покинула это тело. Все, что говорит этот человек, не принадлежит его разуму: Скольра открывает рот подобно механической игрушке, будто оживленный с помощью заводного ключа. То, что осталось, можно пытать, подвергать мукам различной степени боли и изощренности, и можно выбить из него признания в любых прегрешениях. Единственное, чего не скажет этот живой мертвец, – где находится его брат. И дело здесь вовсе не в родственных чувствах и возвышенных переживаниях: Скольре-младшему уже все равно не жить, но лучше умереть героем-мучеником, чем предателем в глазах своих товарищей.

– Что будем делать? – поинтересовался из своего угла Гостейн Швех, твердолобое удивление которого в тот момент могло бы напомнить удивление тура, который из родной степи вдруг переместился в пустыню.

– Отнесите его в теплую камеру, да аккуратнее, олухи, – властно распорядился Советник Тайных дел. – Дайте сухие вещи, воду и еду. Пусть врач обработает его раны и вправит кости. Младший брат Скольры должен дожить до утра, и мы сделаем все, чтобы ему это удалось.

Глава 11

Незваные и своевременные гости

Воистину до сих пор Лоэннлиас-Гийяр оставался самой красивой и благополучной провинцией Империи Одельтер, и не портил его даже суровый ноябрь с неизменными заморозками. Угрюмость и уныние, подернувшие множество других, больших и не очень, городов Одельтера, будто обошли стороной бывший Акаэтаал-Авалькур. Здесь не было безобразно счастливых людей или безвкусной, выпирающей роскоши, но город этот владел особой, притягательной тайной, что западала в душу с первого взгляда.

Но ни я, ни Ядовитые маги так и не успели насладиться пребыванием в этом священном колдовском месте. От гостей с островов Тари Ашш здесь ускользал даже дневной свет. Рано утром, еще до рассвета, мы были на ногах, и Архимаг лично вела Ядовитых чародеев в лабораторию или на секретные толки об их магии. А после обеда, когда с обсуждениями и опытами было покончено, мы отправлялись в самое сердце университета – Государственный Архив, где под неусыпным наблюдением служащих оставались до заката. На страницах библиотечных книг мы пытались уловить хоть тончайший намек о том, что беда, с которой столкнулись Ядовитые маги, имела место быть и в прошлом.

Иногда вместе с парой своих помощников к нам спускалась и сама Первая чародейка; и поначалу мы едва узнавали ее. Отринув былую величественность, теперь она, закатав рукава, подобно самым младшим ученикам, сама помогала нам листать бессчетные тома. Какие-то реликты, недовольная, Архимаг откладывала для будущей перепечатки. Над другими чародейка возносила руки, и те озарялись зеленым цветом – я видела, как белеют их страницы, а чернила становятся ярче.

Библиотека не могла быть решением проблемы Ядовитых магов. Но, пытаясь найти спасение любым способом, мы открывали самые незаметные тайники и находили в них самые ценные книги. Мы смотрели преимущественно древнюю литературу, которая занимала три четверти книг Архива. К несчастью, за многие годы Архив успел разрастись настолько, что работники успели описать и занести в свои журналы лишь треть привезенных со всего света трудов; а мы частенько вздыхали, понимая, какую неблагодарную задачу на себя взвалили. Описания новейших исследований было дозволено читать только одельтерцам – Теаре и Матье, но каждый день, встречаясь с нами поздним вечером, они обреченно качали головами.

Чтобы мы не теряли время, спускаясь и поднимаясь в читальный зал, работники Архива принесли несколько бюро и стульев и разместили их внутри широкого книжного лабиринта. Каждый день по указу Архимага мебель перемещали в новую секцию, и история повторялась сначала.

Конспектировать труды в здании Архива Фье-де-ля-Майери нам не позволяли. Поэтому, вернувшись в свои комнаты, я перед сном записывала, что помнила, в небольшую записную книгу, благо память переводчика позволяла удержать в голове приличную часть прочитанного. Я знала, что занималась воровством магического наследия Одельтера, но Империя, в свою очередь, украла у Ядовитых людей нечто гораздо более ценное.

Сегодня мы снова встретились в Архиве; шел третий день наших поисков. Мы до сих пор не нашли что-либо по-настоящему стоящее, а одельтерские чародеи молчали о результатах магических экспериментов. Архимаг была понура и отрешена от действительности. Как и три дня прежде, 9 ноября 889 года мы до ломоты в суставах искали нечто такое, что могло бы спасти Ядовитых чародеев, и даже Чьерцем Васбегард усердно перелистывал страницы и почти не язвил дамам.

В двухэтажном здании напротив библиотеки находились несколько магических лабораторий, и однажды оттуда донеслись громкие хлопки – будто небольшие взрывы – и ругательства. Матье, видимо, понял, что за колдовской опыт ставили студенты; ухмыльнувшись, он прикрыл окошко и попросил Кайхесши почитать вслух. Надо сказать, что княжна уже пару раз прерывала свои поиски и развлекала нас чтением понравившихся ей отрывков. Нежный голос ее даже посредственные сочинения обращал в чудеса поэтической мысли.

Однажды такую сцену застал даже Лекильм; в тот день он спустился к нам со второго этажа. И почти сразу теоретик магии признался, что не ожидал услышать столь трогательное исполнение из уст Ядовитой женщины. Таш'Таэтт уважительно засмеялась, но я почти явственно услышала, как в душе она назвала его старым дурнем.

Сейчас Кайхесши тряхнула пышными каштаново-бордовыми волосами, что были частью ее магической маски, и остановила свой выбор на отрывке «Тайны зарождения жизни» из перевода «Вольных дум о бытии» мансурского мыслителя:

Стихии сольются четыре

В одну безусловную силу;

Единственна оная в мире

И тело с душою скрепила…

– У мудрецов древности есть чему поучиться, – заключила Таш'Таэтт. – Каким смыслом и какой чувственностью наполняли они свои мысли!

Никто не ответил, и лишь Унемша Гатадрис, потерев правый глаз, на котором от напряжения лопнул крошечный сосуд, задумчиво произнесла:

– Они так боготворят рождение… Но я предпочла бы никогда не появляться на свет. Жизнь – слишком сложная задача. Ибо приходится рождаться, чувствовать, болеть, а потом и вовсе… умирать.

– Да, последнее бывает особенно занимательным, – откуда-то из глубин библиотеки отозвался Васбегард. Чародей нашел внезапно книгу с чертежами магических установок, и непонятно было, схемы он имел в виду или утверждение Гатадрис.

После слов Чьерцема начатый с грехом пополам разговор прервался: никто не желал ввязываться в глубокие философские искания. Вместо слов мы терпеливо слушали шелест бумаги, который становился все громче; мы ускоряли свои движения, и те становились отлаженнее. Искали везде, искали судорожно и нетерпеливо. Внешне все мы выглядели бесчувственно, но при желании могли бы долго спорить на предмет того, чьи мысли были отрешеннее.

Неожиданно всеобщее молчание растревожили громкие восторженные возгласы. Ядовитые маги отняли от чтения красные, слезившиеся из-за усталости и магической абстиненции глаза и повернули головы на звук.

– Посмотрите, что здесь написано! – завопила Унемша Гатадрис, радостно подпрыгивая над томом с пожелтевшими страницами. – Вы только посмотрите!

Главная чародейка Одельтера, окруженная прежде башенками из книг, оказалась проворнее нас всех. За долю секунды она очутилась подле найденного Гатадрис фолианта и подхватила его длинными тонкими руками.

Разгадка, кажется, оказалась совсем рядом. Ведь чем дольше чародейка вчитывалась в указанный отрывок, тем сильнее трясло ее мелкой дрожью. Я заглянула ей за спину: книга была написана на каком-то забытом диалекте староодельтерского. Видимо, Унемша, обязанная по долгу службы владеть многими языками, прежде с легкостью разобрала отрывок.

Архимаг же читала медленно, вдумчиво. При этом не могло быть ни единого сомнения в том, что она знала мертвое наречие лучше, чем кто-либо из нас.

Наконец Первая чародейка закончила и, перевернув страницу назад, устремила на нас взволнованный взгляд.

– Если бы мы только знали, что искать следует здесь!

Она заложила нужную страницу пальцем и, закрыв книгу, выставила ее обложку на всеобщее обозрение. Это был никому не известный труд «О светочах эпохи темной позорянец[39] слово молвит». Чьей руке принадлежал фолиант, так и осталось для нас загадкой: имя автора, пожелавшего некогда оставаться анонимным, давно уже поглотили зыбучие пески времени.

– Биография величайшего мансурского чародея Хафиза М'хаарта, – объявила Архимаг. – Книга третья, «Северный период». Интересующее нас явление начинается здесь: «…мудрец, у кого сами властители великих держав совета испрашивали и за которым посланцев откланивали, владел десницей оморочной: одни молвили, будто в лазурит оправленной, вторые – пламенем опаленной, третьи – слизью да чешуей покрытой, но во едином они сходились. Мог он исцелять страждущих да наказания учинять ученикам нерадивым своим и заблудшим душам, к искуплению не способным…»

Так голосом Архимага из глубин истории неизвестный очевидец рассказывал нам о том, как мансурский чародей Хафиз М'хаарт, «великий мудрец пустынь», наказал предавшего его ученика, Гастиюда, лишив его магических способностей.

Неожиданно взор Первой чародейки потух, и женщина, впервые забравшаяся так далеко по строчкам, поджала губы.

– Избавьте меня от необходимости зачитывать все то, что творилось после! Я могу назвать симптомы, возникшие у несчастного после лишения способностей. Все схоже: слабость, разрушение внутренних органов… Ученик умер через два года после наказания.

Говорят, приятные чувства сильнее тех, что несут в себе скорбь и разрушение, – но в тот вечер мы отчетливо видели в глазах друг друга обратное. Какое-то время, те страшные секунды, мы были совершенно беспомощными и не могли ничего ответить.

Страдание побеждало.

– А вдруг нам остались какие-то крошечные два года: один и еще один? – сдавленно прошептала Кайхесши Таш'Таэтт и прикрыла веки, чтобы никто не заметил, как под ними собрались слезы.

И тогда Матье Деверо вдруг совершил непостижимую для одельтерца вещь. Подойдя к Кайхесши, он обнял ее отцовским движением за плечи.

– Будем же спокойны! – упавшим голосом уронила Архимаг. – Я не знаю ни одного случая, когда паника диктовала бы правильные решения.

– Верно! – деловито изрек Теаре, тряхнув буйными молодецкими вихрами. – Необратимой магии нет. Мы сможем вернуть все назад.

– Или убить виновных, – негромко сказал Матье.

Ее Светлость тут же послала за Таффуром Вахэйлем и Хелиншем Хасте, великодушно оставивших рыскания в Архиве «на отыгрыш более юным и пытливым». Когда они вскорости прибыли, Архимаг зачитала отрывок заново, – и для тех, кто слышал его раньше, это оказалось серьезным испытанием.

– Не думаете ли вы, что достоверность сего творения может вызывать недвусмысленные нарекания? – спросил первым делом Вахэйль. – Это определенно не академический труд.

– Верно, – ответила Первая Чародейка. – По основной версии, М'хаарт никогда в жизни не путешествовал на север. Однако некоторые теоретики все же представляют доказательства того, что в конце жизни он провел в северных землях около пяти лет. И теперь можно догадаться, почему такие мнения не брались в расчет! Никто не должен был узнать о том, что М'хаарт мог учинять неугодным ученикам! Ведь способности мага считаются божественными и неотчуждаемыми… И мы могли потерять это знание.

Найденный рукописный труд, вне сомнения, необходимо было проверить на достоверность. Однако внутреннее чутье Архимага подсказывало ей, что напрасно искать здесь подвох. Оставалось только понять, мог ли М'хаарт отсоединять от Пульсара нескольких человек сразу.

Точного ответа никто не знал, и потому разразился спор.

Ядовитый маг Хелинш Хасте, не видевший смысла в бесполезной полемике, не мог стоять без дела, а потому поднял внушительную стопку ненужных книг, чтобы отнести их на место в другое отделение библиотеки. Он уже почти скрылся из виду со своей тяжелой ношей, когда мы услышали из-за спин его звучный голос:

– «Оморочная десница»! Разве вас это не смущает?

– А чем же это может быть? Слияние руки с неким… артефактом? – рискнула предположить я.

– Ни в коем случае, – вынырнув из диспута, произнесла Первая чародейка. – Думаю, это иллюзия или просто олицетворение его сил. Предметы не могут дать настолько большой силы магу, ибо маг вкладывает в них свои способности, а не наоборот. Потому самые сильные чародеи не используют артефакты. Сама по себе деревяшка ничего не может, как ничего не может железяка.

– И даже серебряшка не может, – с крайним презрением добавил Лекильм.

Вместе с Матье он держался рядом с девушками, чутко следя за тем, чтобы им не стало снова дурно.

– Значит, только личные способности, – подытожил Чьерцем. – Осталось только понять, каким образом он мог проделывать подобное. Вряд ли в его время знали о Пульсарах. Но мыто, господа, знаем.

Ухудшение здоровья чародеев, как мне успели рассказать, наблюдается иногда при сбоях активности в Пульсарах. Иногда по той же причине у магов пропадают способности – но не более чем на пару дней. Как правило, после полного восстановления Пульсара чародеи не сразу, но выздоравливали… к исходному состоянию, до которого колдовство успело прежде разрушить их организм.

– Значит, причиной произошедшего могла послужить магическая аномалия, – с надеждой выдохнула Кайхесши.

– Боюсь, что нет. Вчера мои теоретики поглядели на карту островов Тари Ашш, – проговорила Архимаг. – И я готова сообщить вам, что на Ядовитых землях не происходило никаких магических катаклизмов, которые могли бы вызвать потерю способностей. Фон спокойный, и в Пульсарах нами не замечено изменений…

Чьерцем неодобрительно взглянул на Первую чародейку: ведь та с легкостью выдала работу целого департамента Фье-де-ля-Майери, занимающегося наблюдением за чужими Пульсарами. Но Архимаг никак не отреагировала на этот выпад.

– Мы совершенно точно имеем работу с рукотворным магическим вмешательством, – сухим голосом резюмировал Васбегард. – Наши подозрения подтверждаются найденной биографией. Кто-то закрыл Пульсары для магов Тари Ашш или отсоединил их от Пульсаров. И, раз подобные прецеденты уже имели место быть в прошлом, я делаю вывод о том, что злоумышленник пользовался некоей разработанной схемой.

Как бы то ни было, версия вмешательства неизвестных магов показалась присутствующим куда более благоприятной, чем непреодолимая природная сила.

Вернувшийся с пустыми руками Хелинш Хасте вдруг вспомнил о возложенной на себя обязанности задавать тон разговору. Он спросил у собравшихся о возможных путях решений, а сам вновь направился к бюро, которые, казалось, вот-вот проломятся под устрашающими стопками книг. Широкий и коренастый, Хасте готов был переставлять в одиночку даже мебель.

– Решения? Ничего нового здесь и не придумать, – ответил Васбегард, подвигая поближе к Хасте самые увесистые книги. – Полагаю, что следует…

Таффур Вахэйль, для которого, в отличие от одельтерцев, этикет не был смыслом жизни, тут же перебил имперского мага:

– Либо мы пытаемся восстановиться, работая с Пульсарами, на что могут уйти годы, либо ищем преступника и заставляем его…

– …вертать все обратно. На что могут уйти годы, – саркастично заметил чуть обиженный Чьерцем – и тут же поймал на себе грозный взгляд Архимага.

Сейчас из уст чародейки непременно последовало бы порицание. Но Чьерцема неожиданно спасла одна из младших секретарей Ее Светлости, возникшая в этот момент на пороге секции Архива. Мы уже видели ее раньше и даже узнали от кого-то, что она происходила из тех сирот, которых под материальным покровительством сердобольных магов частенько берут на учебу во Фье-де-ля-Майери. Девушка, как слышала Гатадрис, получала образование теоретика магии, и это значило, что в ней не было и малой толики способностей.

– Ваша Светлость! – позвала ученица приятным, мелодичным голосом. – Прибыли два курьера. Говорят, что привезли из Этидо заказанную вами вещь.

Первая чародейка тут же обернулась и строго скрестила руки на груди; настал ее черед укорять кого-либо за длинный язык.

– Хорошо. Отведи их в мой кабинет.

Архимаг тут же покинула нас, а мы остались, дабы помочь Хелиншу поставить книги на место. В ближайшие пару часов мы должны были перейти наверх, в отдел, посвященный Пульсарам, – Архимаг сама направила нас туда, отменив тем самым прежний запрет о просмотре Ядовитыми магами новейших одельтерских трудов.

Ведь времени оставалось совсем мало.

* * *

Когда, наспех накинув на плечи пальто, Архимаг покинула Государственный Архив Фье-де-ля-Майери, темнота уже окутала старый город Лоэннлиас-Гийяр. Тот, спокойный в своем будничном празднестве, осоловел. Где-то за территорией университета мягкий золотой свет, лившийся из окон на замерзающую улицу, согревал души возвращающихся домой людей; и даже самые зачерствелые сердца приобщались к благодатному умиротворению. На Фье-де-ля-Майери неспешно опустилась тишина, и, как то бывало по вечерам, когда студенты и преподаватели уже разошлись по домам, беспризорные магические огоньки освещали пустую дорогу к Главному зданию университета.

Но сегодня привычный ход событий нарушали незваные гости, что возымели дерзость не дождаться утренних часов приема. Прибывших, как упоминала секретарь Ее Светлости, оказалось ровно двое.

Старший из них, с виду самый настоящий стрекулятник[40] тридцати с лишним лет, с короткими взъерошенными волосами, держался невозмутимо и бесстрастно. Левая рука его опиралась на трость, а правая, та самая, с которой он никогда не снимал перчатки, держала второсортный футляр от скрипки. Человек этот был ненамного выше среднего роста, но крепкая шея и большие руки добавляли ему приземистости.

Впрочем, он вряд ли мог похвастать завидной наружностью. Прямой длинный нос, над которым возвышалась выпуклая кожная складка, заканчивался вислым кончиком. Редкие брови чужака вышли настолько светлыми, что судить об их присутствии было затруднительно. Маленькие тонкие губы, верхняя чуть больше нижней, были резко очерчены. Даже зубы его не выдались ровными: длинные и тонкие, они норовили кое-где наскочить друг на друга. Не имей лицо приятную овальную форму, он был бы дурен собою, но высокий лоб его уходил в две небольшие залысины, повсеместно считавшиеся признаком сметливого ума, а светло-голубые льдистые глаза под тяжелыми веками взирали перед собой спокойным деловитым взглядом.

На почтительном расстоянии от первого занял место еще один визитер, темноволосый, крепче телом, ниже ростом и на добрый десяток лет моложе. Во взгляде его угадывалось удивление: он слабо понимал, где сейчас оказался и зачем ему вообще присутствовать при будущем разговоре.

Пристальцы[41] не вели разговоров и были бы совсем не слышны, если бы первый с завидным постоянством не кашлял и не прикладывал платок к носу.

Еще в дверях Первая чародейка Одельтера смерила гостей хватким взглядом, и ей понадобилась всего пара мгновений, чтобы опознать как минимум одного из пожаловавших.

– Скажите-ка на милость![42] – театрально всплеснув руками, воскликнула она. – Торговцы ценностями! Будь я на пару сотен лет моложе, я, так уж и быть, поверила бы.

Тот, что был повыше и постарше, уважительно поклонился; то же проделал и молодой парень. «Этикет в Одельтере превыше всего, – вспомнил он изречение спутника. – Им прикрываются в трудное время, как щитом. И поступаться этими нормами можно лишь в тех случаях, когда терпеть собеседника совсем уже невмоготу».

Прибывшие могли похвастаться приличными костюмами и имели приличные выражения лиц. За исключением того, что на виске светловолосого – с левой стороны, совсем рядом с ухом – красовался уже не первозданной чистоты бинт; у второго был подбит правый глаз, да настолько сильно, что чудовищный опухший кровоподтек раскинулся чуть ли не на половину щеки. Первый маг Одельтера проявила бесконечный такт, не рассмеявшись при виде таких «курьеров».

– А ты дряхлеешь, Алентанс, – критически заметила она. – Теперь я вижу, как морщины расходятся от твоих глаз.

– Что поделать, – пожал плечами уличенный в старении курьер, – времени подвластны даже Хитрецы.

Простуда делала тембр его голоса еще более непривлекательным для слуха.

– И твое здоровье по-прежнему оставляет желать лучшего, – заметила чародейка.

– Я – курьер, – пустил в ответ словесную шпильку Фойеренгер. – У меня слабое тело, но легкие и быстрые ноги.

Вырвавшийся из груди Хитреца кашель прервал его изречения.

– Но оставим пустые приветствия, – ничуть не смутившись, сказала Архимаг. – Какую же ценность ты привез мне из Этидо?

Здесь месье Алентанс зашевелился. Сперва он всучил в руки своему компаньону трость, с которой не расставался прежде ни на секунду. Парень, который и так всю дорогу был навьючен вещами, уже задумывался, не являлась ли обязанность личного денщика главной причиной, побудившей Хитреца нанять его на работу.

Второй вещью, что неизменно находилась при Фойерене, был темно-синий кофр. Бережно, двумя руками курьер подхватил скрипичный футляр и с детской непосредственностью водрузил его прямо на письменный стол. Здесь распахнулась синяя крышка и миру явились очертания великолепной, столь не подходящей для потрепанного фуляра скрипки. Инструмент был извлечен из кофра и возложен поблизости на чистые бумажные листы. Затем послышался щелчок – то месье Алентанс подцепил пальцами отсоединенную футлярную внутренность. Из какого-то потайного кармашка он достал внушительных размеров и скрепленный королевской сургучной печатью конверт.

– Прошу, – уже без актерства сказал Хитрец и в полупоклоне протянул Архимагу послание. – Секретная просьба от самого одельтерского государя. «С выражением глубокого уважения и обеспокоенностью по причине сложившегося положения дел».

Женщина потрясла конверт, а потом, вместо того чтобы аккуратно срезать печать, разорвала его сбоку. Вынув письмо, она долго вглядывалась в аккуратные, выведенные красивым королевским почерком строчки.

И наконец точеный нос Первой чародейки сморщился.

– Какая некрасивая смерть! – испустила недовольный возглас она.

– Боюсь, красивых смертей не бывает, – тотчас же отозвался Хитрец. – Любая гибель уродлива, даже самая благородная и великодушная.

Архимаг оторвала взгляд от чтения и с таким укором посмотрела на курьера, будто выпустила в него незримый арбалетный болт, маленький и меткий. Хитрец зашелся кашлем, и чародейка с удовлетворением вернулась к чтению.

Ребра готических сводов, безмолвные и величественные, горделиво возвышались над головами гостей. Фойерен насчитал три десятка выступов, а теперь пытался определить, сколько из них – жалкий обман зрения. Оптической иллюзией было и освещение. Месье Алентанс не увидел газовых либо электрических ламп, но через большие витражные окна в кабинет в десять вечера пробивались фальшивые солнечные лучи.

– Какими бы ужасающими ни были затруднения Империи, – с высшим пренебрежением сказала женщина, – Ресильен де Брольи не находит ничего разумнее, чем попросить Архимага соврать, чтобы затем разбираться с проблемами Одельтера… будто в Лоэннлиас-Гийяре нет собственных!

– Я лишь развожу почту, – протянул Фойерен виноватым голосом. – Что передать императору в ответ?

Первая чародейка Одельтера задумалась.

– Пожалует Архимаг к нему, раз государь того желает. – С этими словами женщина развернулась и кинула послание в горящий камин. – А мне следует признать, что ты снова как нельзя кстати пришелся ко двору. Боюсь, ты будешь здесь нужен.

Курьер, готовый выслушать Архимага, кивнул.

– Придется кое о чем попросить тебя, Хитрец. Мне и нескольким людям, хотя сейчас они и сами того не подозревают. Я хочу, чтобы ты потолковал с ними, а потом остался в Лоэннлиас-Гийяре на пару дней. Ты же можешь себе это позволить?

– Скорее да, чем нет, – спокойно ответил Хитрец, ставший, как заметил его спутник, вдруг поразительно немногословным.

– Вам все равно следует подлечить побои, – Архимаг пристально разглядывала лица курьера и его помощника. – Кто же это с тобой, один из новых рекрутов Тайного ведомства?

Кажется, чародейка вспомнила наконец о существовании Кадвана, чье присутствие при личном разговоре ничуть не смутило ни Хитреца, ни чародейку. Оставалось только гадать, могли ли Архимаг Одельтера и курьер Его Императорского Величества при очевидной неприязни доверять друг другу настолько, что каждый из них не сомневался даже в компаньонах своего оппонента.

Хитрец со смешком подтолкнул к чародейке новообретенного помощника.

– Никак нет! – нашелся парень, чьи слабые попытки слиться с интерьером растаяли на глазах, – Кадван Берм, я… работаю на месье Алентанса.

– Оно и видно, – усмехнулась Архимаг, навскидку оценив возраст синяка под его глазом. – Я прикажу найти вам комнаты. У нас не так много времени, и потому приступим к делу сразу.

Кивнув ей, Фойерен откашлялся и кротко шмыгнул носом. Первая чародейка удрученно покачала головой, будто сердобольность все же взяла над ней верх, и наконец предложила несложное, избавляющее от простуды колдовство. Но Хитрец нахохлился и решительно замотал головой.

– Тогда постарайся никого не заразить, когда будешь при них кашлять, – со вздохом сказала чародейка, – им и без того тяжко.

* * *

Тишина была приятной на вкус, а беспросветная пелена закрытых век сменялась ненадолго цветными картинками снов-воспоминаний. Так продолжалось много раз: несколько спасительных мгновений, после которых Эйкере вновь захлестывала боль. Боль прибывала с каждым вздохом, и во время этих ритмичных волн партиец думал, что проще всего было бы вообще не дышать. Но жизнь оказалась упрямой и не оставляла Скольру.

Врач, что трудился над заключенным половину ночи, ушел совсем недавно. Сейчас Эйкере был перевязан и обколот чудодейственными экспериментальными лекарствами, но, даже несмотря на это, каждый вздох приносил ему мучение. Освобожденец решил замереть в одном положении, но проблему это не решило. Ведь у него оставалось дыхание, приводящее в движение грудную клетку, что оборачивалось новыми пытками.

Скольре казалось, что он заживо горит в дьявольском пламени. «Я уже мертв, – повторял он про себя снова и снова десятками, сотнями раз, – я уже мертв, и потому бояться нечего». Такие мысли помогали, облегчали существование. Но они не могли остановить ход времени, что текло изуверски медленно, тяжело переваливалось со стены на стену, опускалось с потолка и давило всей своей тяжестью на его грудь.

Время было скорбным спутником Эйкере; оно смотрело на него неморгающим, суровым взглядом. И наконец заговорило неожиданным, взывающим со стороны вечности шепотом.

«Вставай, Скольра, мы вызволим тебя отсюда».

Шепот был настолько четким и осязаемым, что походил на бред. Скольра догадался, что в кровь его попала зараза и теперь она с невероятной скоростью распространяется по всему телу. Слабеющий организм его, как было заложено природой, безропотно сражался, пытаясь выжечь все инородное, и жар стал нелегким испытанием для рассудка.

«Ты жив?» – вновь послышался негромкий голос. Он сопровождался еле различимым звуком шагов, и теперь Скольра не был уверен, что это не морок. Незнакомец говорил тихо, и тон его был излишне мягок – все для того, чтобы Эйкере не начал кричать, думая, что к нему подослали убийцу.

Сливаясь с полумраком, темная фигура из видения осторожно опустилась на колени и всмотрелась в лицо Эйкере. Она быстро поняла, что освобожденец дышит. Тогда же Скольра и решился открыть один глаз – тот, что остался целым. Почти сразу он увидел, как в одиноком проблеске света, ворвавшегося в камеру через маленькое окошко металлической двери, мелькнули голубые женские глаза.

Так вот почему шепот показался ему таким странным: он принадлежал женщине! Если бы Скольра мог, он бы расплылся сейчас в довольной улыбке.

«Догадался, – усмехнулась незнакомка, и звонкий голос ее был слышен теперь в полную силу. – Вставай, Скольра!»

Слова эти отдавали легким звоном миниатюрных колокольчиков. Эйкере знал, что подобное эхо появляется лишь тогда, когда чужой голос звучит в собственной голове.

Таким образом, присланная старшим братом женщина обладала редкой способностью телепатии. И раз Старший оплачивает услуги такого рода, смекнул наконец Эйкере, дела у него складываются как нельзя лучше. А значит, жертва младшего брата не была не напрасной. Он смог отвести глаза полиции от настоящего главаря «Освобождения», дав тем самым брату возможность запрятать концы в воду.

«Ты можешь идти, Скольра?» – продолжала неизвестная.

Изувеченный партиец, которому и мысли давались с необычайной сложностью, сделал над собой усилие и разомкнул губы. Верхняя оказалась зашитой, и ее болезненно раздуло, но шов был аккуратен и обработан намного более тщательным, чем причиталось обычному заключенному, образом.

– Это… безумие… – слабо прошептал Скольра.

Казалось, что все силы его организма были брошены на эти два коротких слова.

«Безумие, а как же, – согласилась женщина. – Вот только тебе все равно не жить – так почему бы не попытаться сделать, как приказал брат?»

Мало того что вторженка понимала образ мыслей Скольры – она была права во всем, о чем только принималась говорить. Здешние сырость и холод погубят Скольру быстрее, чем он окажется у стены в белой рубахе смертника и государь прикажет полицейским стрелять.

«Ты даешь слово пережить этот побег?» – вдруг осведомилась незнакомка; телепатический голос ее стал еще более обманчиво приятен. Улыбка снова запросилась на губы Эйкере, и партиец даже смог поднять в утвердительном жесте руку и еле слышно выдохнуть:

– Обещаю.

Именно потому, что перед ним стояла женщина, из всех утвердительных слов он выбрал самое длинное – все для того, чтобы выглядеть на чуточку сильнее.

На самом деле незнакомка, убедившаяся, что младший Скольра еще не испустил дух, расстроилась. И не было в этом никаких личных притязаний: за живого ли или мертвого Эйкере ей заплатили бы одинаковую сумму, но перемещать труп было бы гораздо легче. И пускай Скольра сейчас и так напоминал мертвеца и не мог передвигаться самостоятельно, ей придется прибегнуть к невероятным ухищрениям, чтобы тот не стонал и не выдал их по дороге.

Получив ответ Скольры, нежданная спасительница его не стала мешкать. Она быстро подхватила Эйкере и взвалила его себе на плечи – вдобавок к прочим своим умениям, женщина была еще и удивительно сильна. Резкая боль тут же ослепила партийца; он стиснул зубы, но из горла его вырвался сдавленный стон. Шприц и обезболивающий препарат лежали у освобожденки в сумке, но поставить укол ей уже не хватало вре мени.

«Потерпи еще немного, – телепатически приказала она, и Скольра с тоской подумал о том, куда делась ее прежняя мягкость, – сейчас каждый звук будет стоить нам жизни».

Первые несколько шагов женщина проделала аккуратно, будто пробуя силы, – даже проплыла, чтобы тряска не заставила полумертвого закричать. Но вот открылась дверь камеры, и незнакомка неслышно скользнула по темному коридору.

Путь ее, как заметил Эйкере, был странен и вел скорее вглубь тюрьмы, чем наружу. Впрочем, то была не единственная странность, которую запомнил в тот день Скольра. Тогда же, в тюремном коридоре, им встретился конвой из двух солдат, и те даже не обратили взоры на освобожденку и ее ношу. Кажется, операция по вызволению Эйкере была хоть и спешно, но точно спланирована: раз женщина не могла избежать встречи с тюремным конвоем, все было подстроено так, чтобы неизвестная столкнулась со «своими».

Удивительно, насколько успела разрастись партия «Освобождение», раз она запустила свои щупальца даже в истые владения Тайной Полиции! Но сейчас Скольру, насколько ему позволял ресурс затуманенного мозга, занимало более, что именно старший брат посулил незнакомке, раз она, рискуя жизнью, согласилась потащить на спине обездвиженного мужчину.

Внезапно Эйкере почувствовал слабое прикосновение холода. Неужели его, изувеченного, вынесут на улицу? Возможно, все это – лишь тихая казнь, и теперь партийца оставят умирать долгие часы на морозе? Такой сценарий был вполне осуществим: у Скольры отобрали теплые вещи, да и остальная одежда из-за наложенных по всему телу бинтов на нем осталась символическая.

Но что мог сделать Эйкере? Лишь подчиниться.

* * *

Невысокая и не слишком мускулистая женщина отважно несла Скольру на спине, и всю дорогу его мутило, а очертания окружающего мира расплывались у него перед глазами. Вряд ли Эйкере чувствовал себя когда-нибудь паршивее, чем сейчас. Тело его сдалось, но что хуже – половина испытываемой боли стала отдавать Скольре в ногу. Освобожденец пытался сдержать накатывавшие стоны, и оттого его сильно трясло.

– Нога… – наконец не выдержал он.

«Еще немного, – тут же осадила его незнакомка, и однообразные, равнодушные фразы ее почти добавили Скольре страданий. – Скоро я тебе помогу».

Женщина, как верно показалось Эйкере, пробиралась со своей ношей вглубь, в сторону небольших холодных комнат. Бесшумно ступая по темным коридорам, она удалялась все дальше от тщательно охраняемого «арестантского» сектора и приближалась к самому презираемому, почитавшемуся хуже нужника месту – покойницкой.

Скольра угодил в застенки, когда сезон на трупы там уже завершился. Все, кто заболел сезонными инфекционными болезнями, умерли еще весной. Немолодые арестанты, совсем слабо переносившие холод в камерах, преставились в начале осени. Умер и старый прозектор[43], много лет подряд промышлявший посмертной, как шутила прознавшая умное слово солдатня, «инвентаризацией» заключенных. Новый же, только недавно окончивший университет врач вдруг оказался продажной паскудой, со скоростью молнии переметнувшейся на шелестевшую ассигнациями сторону. Ею оказалось «Освобождение», предложившее за спасение Скольры вполне приличную цену.

Эйкере, конечно, уже довелось побывать в местах не столь отдаленных. Но партиец и ввек не смог бы узнать место, в которое попал вчера. Все потому, что младшего Скольру отвезли отнюдь не в тюрьму провинции Ланже-сюр-Нерра. Его доставили в Сен-Элиз-дю-Моранси, прозванную в народе Лю Кашо – «Карцером». Это была найтеринская тюрьма при Тайной полиции, охраняемая настолько тщательно, что лишь безумец мог сюда проникнуть.

Безумец – и эта обладающая даром телепатии незнакомка; кем все-таки она приходилась Старшему? И встретившиеся по пути конвоиры – были ли они подсадными утками или же скудоумными новобранцами, не отличавшими своих от чужаков?

До ушей Скольры донесся тонкий лязг: то распахнулись несмазанные двери мертвецкой. Освобожденец почувствовал, как его вынесли на холод, подхватили в четыре руки и спешно положили на горизонтальную поверхность.

Десяток тяжелых шагов, звук поворачиваемого в замке ключа.

Скольра, предпочитавший ранее оставаться трупом, вновь приоткрыл один глаз. Людей в недурно освещенной покойницкой находилось всего трое: он сам, женщина в форменном мундире, с убранными волосами и лишенным естественной краски лицом походившая на смазливого паренька, и мужчина среднего роста с четкими, но незапоминающимися чертами лица. На последнем сидела форма работника мертвецкой, с черными нашивками на рукавах и черным же фартуком, – похоже, то был молодой, недавно примкнувший к «Освобождению» прозектор. На вид его не обременяло знание, но открытый взгляд его светился дерзостью. Оба неизвестных странным образом походили на мошенников, но какое Скольре было до этого дело, если они только что вытащили его из-под плахи?

По крайней мере, на лишние пару часов.

Скорбная мертвецкая совсем затихла. Вскоре освобожденцы перекинулись парой фраз, из которых Скольра понял, что все готово к побегу. Тогда же прозектор в черном приблизился к Эйкере.

– Тебя переправим в мешке для трупов, – чеканно, почти по слогам проговорил он на случай, если Скольра от побоев почти лишился рассудка.

К слову, месье Монгрен, тех арестантов, у кого не было родственников, из тюрьмы везли сразу на погост. Еще при заселении в камеру для каждого заключенного был готов дешевый мешок – холщовый погребальный саван. Последняя подачка государства, весьма щедрая, не правда ли?

– Может, ему поставить еще морфия? – предложила женщина так цинично, будто изувеченного Скольры здесь и не было вовсе.

– Ему уже чего только не поставили! – изречение, что выдал прозектор, оказалось для его простецкого вида слишком изысканным. – Проснется ли он после еще одной дозы гидрохлорида морфина?

Освобожденка согласилась, что вопрос сей весьма любопытен, но затем встрепенулась и спросила, готова ли поддельная справка о смерти Эйкере Скольры.

– Не хватило времени, – сухо ответил мужчина.

Каждый бланк в тюрьме был пронумерован, факт его использования закреплялся в журнале, и поэтому прозектор даже за нескромное вознаграждение не мог подделать справку о смерти Скольры.

– Что, если они захотят проверить труп? – не унималась неизвестная. Она желала выбраться из тюрьмы живой и не пойманной при незаконном перемещении арестанта.

– Тогда один черт, эта бумажка ничего не будет значить. Будем надеяться, никто не захочет лишний раз смотреть на разлагающиеся рожи. Прихватим те документы, что у нас есть.

Прозектор взял из кипы дурно сшитых саванов один мешок, расправил его и вновь сложил – таким образом, чтобы легче было натянуть на тело. Вдвоем сообщники приподняли Скольру, просунули в рогожу ноги, а затем протянули грубую ткань вдоль его туловища.

– Дальше мы повезем тебя по улице, – напустив на себя важный вид, строго предупредил прозектор. – И ни одного движения, ни единого звука!

Скольра утвердительно промычал в ответ, и мешок для трупов смежился над его головой. Две пары рук подхватили его и понесли, при этом две пары ушей внимательно прислушивались, не издаст ли брат Старшего хоть малейший вопль, хоть единый звук. Ведь это могло поставить под угрозу как минимум три жизни и как максимум – жизни тех подсадных освобожденцев, что заняли сегодня тюремные посты.

Боль в растревоженных мышцах Эйкере усилилась. Скольра хотел инстинктивно прикусить губу, но не смог: зашитая, та жутко распухла и болела даже от того, что на нее смотрели. Вместо этого он стиснул зубы – и выдержал.

Мешок с живым покойником положили на телегу (которой пользовались обыкновенно для вывоза мертвых тел), и первое испытание было закончено. Но тут же правое плечо Эйкере уперлось во что-то холодное, и он почувствовал неладное. Что это – покойник? Он лежит рядом с трупом – или даже несколькими? Не успел Эйкере свыкнуться с этой мыслью, как раздалось тихое «раз-два-три», и руки освобожденцев, подхватившие новый груз, закинули поверх Скольры еще один мешок с окоченевшим содержимым. И тогда опасения Эйкере подтвердились: на него водрузили мертвеца.

Чтобы прикрыть избитого, выбрали самый маленький труп, но и его тяжесть вызвала новую боль в теле партийца. Труп был несвежим, и запах разложения ударил Скольре в лицо. Освобожденца затошнило, но желудок был пуст, и от этого становилось только хуже.

Сообщники накрыли воз прорезиненной тканью и, чтобы меньше чувствовать трупный запах, надели на лица марлевые повязки.

– Ну, тронулись, – почти торжественно объявил прозектор.

– Всеведущие да помогут нам, – еле слышно добавила женщина.

Освобожденцы выкатили тележку из мертвецкой и поспешили к небольшим воротам – служебному выходу, что располагался напротив покойницкой и был предназначен специально для вывоза трупов. Здесь их застигла неудача: навстречу им двигался дополнительный конвой, организованный в тюрьме по случаю поимки «опасного террориста из группировки “Освобождение”».

– Еще несколько?! – поинтересовался полицейский, с презрением оглядывая нехитрую поклажу. – Эта неделя богата на мертвечину.

– Да-а… Мрут как мухи, – недрогнувшим голосом заметил прозектор. – Только успевай отвозить! – Неизвестный перешел на шепот: – Но этих, слава богам, заберут студенты. Сэкономим на перевозке! – добавил он, изображая наивного простачка.

– Чур, выгоду делим на двоих! Иначе я доложу начальству, – захохотал конвоир, и женщина, толкавшая вместе с сообщником телегу, выразительно закашляла.

– Да что угодно, лишь бы не смердели, – ответил конвоиру врач.

Прервав смех, полицейский отправился дальше. Для олицетворения полного пренебрежения ему не хватало лишь беспечного присвистывания.

Опасный путь по главной тюрьме Найтерины продолжался. Первой задачей сообщников было миновать служебную пропускную, которая, кстати сказать, вряд ли была в Лю Кашо слабым местом.

В целом система пропускных пунктов делилась здесь на два уровня – все потому, что тюремная инфраструктура была обнесена двойной кирпичной стеной. Внешняя пропускная, что была вырезана в наружной стене, являлась, по сути своей, простыми охраняемыми воротами. Но во внутреннем дворике Лю Кашо располагалась, как ее называли полицейские, «каменная коробка» – скромное помещение с двумя комнатушками. Окна его выходили на двойные тяжелые ворота, по обе стороны от которых стояли четверо охранников. В «каменной коробке» проверяли документы, и в ней же постоянно находился караул. Еще несколько вооруженных полицейских занимали наблюдательные посты на стене и расставленных по периметру внешнего двора наблюдательных вышках.

Полицейские никогда не перемещались по территории Лю Кашо в одиночку. Так, и на пропускном пункте обычно оставалось по три – пять человек. Сегодня в «каменной коробке» дежурили четверо – правда, двое из них, уже убаюканные парами хлороформа, крепко спали. Третий, по несчастью не попавший в руки партийцев, вышел к внутренней стороне ворот, чтобы закурить и перекинуться парой слов с охранниками. Четвертый – тот самый, что усыпил первых двух и был верным приверженцем «Освобождения», – остался в комнатушке и следил, чтобы спящих никто не заметил.

Третий полицейский с вахты и встретил, по несчастью, освобожденцев с телегой. Его не смутило, что трупы вывозили ночью. Чаще так поступали летом, в жаркие дни, чтобы зловоние было не столь ощутимо: трупы обычно вывозили не по одному, а партиями, дабы не было покойным слишком много чести. Но и в другое время года могли действовать точно так же, – особенно когда трупы залеживались в мертвецкой.

– Опять дерьмо вывозите, – сморщился дежурный, завидев освобожденцев с нагруженной зловонной телегой.

– Что поделать, – вздохнула женщина.

Полицейский лихо подмигнул ей, подхватил керосиновую лампу и поднес к телеге; лампа светила тускло. Потом служивый закивал и попросил документы: справки о смерти заключенных и разрешение на вывоз трупов.

Освобожденцы, сохранявшие завидное спокойствие, даже не переглянулись.

– Сейчас-сейчас, – деловито ответил молодой прозектор. – Где же они?..

– Посмотри в том кармане, – посоветовала ему спутница.

– Да, они здесь.

Мужчина протянул три бумажки, полицейский внимательно изучил их – и остался удовлетворен. Он открыл ворота, и освобожденцы толкнули телегу вперед. Сделав знак охранникам, дежурный проследовал за сообщниками. Все еще держа в руках документы на покойников, он сам закрыл первую дверь «коробки».

Казалось, самое страшное было позади, но арка за воротами оказалась хорошо освещена. Полицейский, сопровождавший телегу, вдруг остановился и, приглядевшись, нашел, что она чрезмерно перегружена для трех (как следовало из бумаг) трупов. Не поверив своим глазам, дежурный тут же велел приоткрыть ткань и показать мешки.

Освобожденец вежливо согласился и откинул покрывало.

– Но там же четыре тела! – запротестовал дежурный, мельком взглянув на поклажу: он не хотел лишний раз приближаться к смрадным трупам.

– Три, – возразила женщина.

– Посмотрите сами, – подозвал полицейского прозектор и сильнее отогнул матерчатый угол.

Дежурный нехотя подошел ближе и, чуть склонившись над телегой, освещая себе обзор керосиновой лампой, воскликнул:

– Готов поклясться, там четыре…

Быстрее, чем полицейский успел договорить и дунуть в свисток, прозектор подскочил к нему за спину и резко ударил его в затылок. Освобожденец попал в слабую точку, и полицейский потерял сознание.

И тут же из комнатушки выскочил четвертый дежурный – сообщник партийцев; он и помог затащить служивого внутрь. Несомненно, пробудившись ото сна, дежурные поднимут тревогу, а потому подставному полицейскому следовало бежать вместе с освобожденцами.

– Все правильно, три трупа, – громко сказал он, чтобы это услышала стоящая по ту сторону дверей охрана. – Проезжайте, а я буду сопровождать вас следующих ворот.

Теперь тележку толкали двое мужчин, и та покатилась гораздо быстрее. Так освобожденцы добрались до второй проходной. На внешних воротах, за которыми для партийцев открывалась свобода, дела пошли легче: завидев сопровождающего тележку полицейского, никто не стал сверять количество трупов с указанным в документах числом.

За пару минут телега с трупами, Скольрой и сопровождением оказалась у внешней пропускной – главных ворот Лю Кашо.

– Рано вы! Воз еще не подъехал, – только и сказал один из дежурных.

– Это ничего, – отмахнулся полицейский-освобожденец. – Совсем ничего страшного. Я подожду вместе с ними и за всем прослежу. Не украдут они трупы, это я вам обещаю.

Дежурного это вполне удовлетворило. Он приказал открывать дверь в воротах и выдал своему коллеге керосиновую лампу, дабы вознице с кладбища было легче заметить в темноте повозку с трупами.

Когда за спинами освобожденцев раздался звук закрываемого звонка, они выдохнули. С помощью лампы полицейский-освобожденец просигналил дозорным на вышках, чтобы те не обращали внимания на воз.

С вышек ответили соответствующим световым сигналом.

Отерев пот со лба, проступившего-таки от нервного напряжения к концу пути, беглецы затушили керосинку. Теперь в темноте они стали почти невидимы – и потому надо было действовать еще смелее.

Сообщники спешно покатили тележку дальше. Они уже почти перешли на бег, от чего скрипящие колеса безбожно подскакивали на камнях. Скольра в своем мешке думал, что вот-вот отдаст Всеведущим душу. Но из поклажи по-прежнему не исходило ни звука.

Худо-бедно добравшись до перекрестка, что был недалеко от главных ворот Сен-Элиз-дю-Моранси, освобожденцы скинули лишние трупы на землю.

Там, стоявший на почтительном отдалении от Лю Кашо и незаметный с наблюдательных постов на стенах, их уже поджидал экипаж. Кто-то распахнул дверцу, и молодой прозектор, запрыгнув первым, помог затащить Скольру внутрь. Женщина и полицейский-освобожденец последовали за ним; и едва закрылась дверь, возница звучно хлестнул вожжами коней. Экипаж тронулся, чтобы навсегда покинуть столицу Империи Одельтер.

Глава 12

Вести с той стороны

Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих. Бодрствующий уже целых три часа, с припухшими от недосыпа нижними веками, доктор Арденкранц Манеора вышел в гостиную к завтраку и обменялся с дочерью холодными, как погода за окном, кивками. Кроме этих двоих, к столу никого не ждали вот уже восемнадцать лет, и еще столько же (или больше – в зависимости от того, сколько ему будет отпущено Создателем) Арденкранц не собирался приводить в свой дом новую хозяйку.

Итэльмина, единственный ребенок доктора, в детстве приветствовала его громким поцелуем в щеку. Забираясь к папеньке на колени, она каждый день спрашивала, какую историю он расскажет сегодня. И Арденкранц рассказывал. Об опасных путешествиях в неизведанные земли, о людях-ящерах, о древних героях и диковинных механических изобретениях – а девочка, распахнув изумленные глаза, вдохновенно слушала.

Но то было слишком, слишком давно. Давно ушла эта детская непосредственность, давно в глазах Итэ потух радостный огонек.

Когда-то живая и увлеченная, девочка перестала интересоваться чем-либо, стоило отцу не отпустить ее в магический университет. Проходить обучение в другом месте Итэльмина не желала, а праздная жизнь ей претила, и все это выливалось во вселенскую скуку.

Последние пару-тройку лет они завтракали в молчании: девушка водила по тарелке столовыми приборами, а доктор Манеора неспешно читал газету. Но сегодня привычный порядок канул в небытие.

– Итэльмина, дорогая, – вдруг по-одельтерски обратился Арденкранц к дочери. – Ты же знаешь, какова грань между рассудком и безумием?.. – Удостоверившись, что девушка его слушает, доктор продолжил: – Только критика собственных поступков. Так вот, запомни: у сумасшедших ее нет.

Жена не успела выучить его одельтерскому полностью. Но Манеора боялся забыть даже то, что знал, а потому силился беседовать на имперском с наследницей.

– Первым признаком безумия часто становятся сны, – продолжил Арденкранц со всем спокойствием, какое только мог из себя выжать. – И когда они переходят в действительность… Это – первая стадия. Так вот, дочка, сегодня мне вновь снилось, что я убийца…

Итэльмина по-одельтерски возразила, что это неправда. Язык имперцев был ей неинтересен, но девушка уже успела убедиться, что, когда месье Манеора начинал говорить на имперском наречии, надобно было отвечать так же. Иначе папенька впадал в страшную ярость.

– Я боюсь, что наступит день… – горестно начал доктор.

– Отец, была бы я чародейкой, я бы обязательно помогла вам, – уже на соберданском перебила его Итэльмина. – Я бы помогла действеннее любого врача, и вам бы не пришлось ни о чем беспокоиться.

– Оставь этот вздор, дорогая, – покачал головой Арденкранц, который не хотел начинать день со словесной перепалки. – Ты же знаешь, что магия не лечит рассудок. Только забирает.

Нежные щеки наследницы вспыхнули.

– Мой отец стал воплощением всех предубеждений о Печальной земле! И сам живет иллюзиями! – с чувством воскликнула она, и не то дерзкий, не то жалобный взгляд ее бродил по комнате. – Ее нет, как нет и матери! У вас нет никого, но заботит вас только эта женщина! Вам следует жить дальше! Тогда все пройдет.

Дочери не указывают родителям, но в словах Итэльмины было больше сострадания, чем укора, – и Арденкранц не смог возразить. «Когда она станет старше, она поймет, – подумал доктор, – что первые чувства – самые сильные. Первые возлюбленные – самые любимые, и первая страсть граничит с безумием. Разрыв с ними подобен смерти… нет, она не должна пережить подобную боль».

– Я не могу смотреть на это! – упрямо продолжала девушка. – На то, что вы сотворили с собой. И я не хочу становиться частью вашего траура. Я не смирюсь!

Арденкранц грустно усмехнулся.

– Отпустите меня во Фье-де-ля-Майери, отец! Не держите меня в этом мрачном болоте…

– Ты хочешь потерять большую часть души?! – тут же рассвирепел доктор. – Скажи, ты правда этого хочешь?

– Отец, я могу в любой момент написать Королю… или даже самому императору Ресильену! И тогда мне грозит принудительное отправление во Фье-де-ля-Майери, а вам – штраф в круглую сумму! Втрое больше тех денег, что вы заплатили, дабы оставить меня при себе.

– Ты же знаешь, кто на самом деле будет принимать решение! И относительно тебя уже давно все решено.

– Отец! – взмолилась было Итэльмина.

Арденкранц давно уже заготовил дочери цветистый ответ, но ответить сегодня ему не удалось. Ибо в этот момент в гостиную вошла горничная. Судя по всему, дело было неотложное, так как в иное время после сервировки стола доктор Манеора отпускал прислугу вплоть до окончания завтрака: он не любил стеснять людей ненужной, на его взгляд, помпезностью. К тому же психиатр считал, что не так уж далеко ушел от своей прислуги. Ведь и он обслуживал людей – с единственной разницей в том, что был образован.

– Прошу прощения, месье Манеора. Вам записка, – единственная на весь дом горничная протянула доктору маленький, вполовину меньше обычного, конверт.

Арденкранц кивнул. Он отставил чайную чашку, вытер салфеткой усы и молча принял послание. На дорогой бумаге женским каллиграфическим почерком были выведены нежданные строки:

«Да будет Вам известно, уважаемый доктор Манеора, что с Вашим пациентом Огюстом Альдельмом, который имел честь дважды в неделю быть удостоенным Вашим визитом, случился сегодня приступ. Около двух часов ночи баронет скончался, и в связи с этим мы вынуждены отказаться от Ваших услуг.

Тем не менее мы приглашаем Вас почтить память усопшего на похоронах, что состоятся 11 числа месяца ноября 889 года, а прежде просим Вас незамедлительно явиться по известному Вам адресу.

Безутешная чета Альдельм».

Самый молодой пациент Манеоры, баронет Огюст, был слабым мальчиком, который только Создателю известно как прожил на этом свете одиннадцать лет. И всю свою маленькую, жалкую жизнь он страдал тяжелым расстройством рассудка: мучился от длительных припадков, во время которых в него будто вселялся бес. Баронет катался по полу, кричал не своим голосом, задыхался, пускал пену изо рта – словом, с ним происходило такое, о чем в приличном обществе даже не упоминают.

Одиннадцать лет вместе с ним страдала его семья – так, что родители его были даже готовы разлучиться, ведь месье Альдельм неустанно винил жену в производстве «порченого» сына.

Сегодня ночью мальчик умер.

– Папенька? – Голос дочери вырвал Манеору из тяжких пут траурной записки.

Первым, что увидел Арденкранц, оторвав взгляд от бумаги, были испуганные глаза его незаконнорожденной наследницы – такие же большие, как в детстве. Скрытая враждебность, сохранявшаяся между отцом и дочерью уже не первый год, тут же испарилась.

– Черт возьми, черт возьми! – запричитал Арденкранц, выскакивая из-за стола. Доктор старался не ругаться при дочери, но утренняя записка совсем лишила его равновесия.

Расстройство рассудка в то время лечили бесчеловечными методами, а буйных опьяняли морфином, – психиатр не обманывал себя в этом. Да, прежде у него уже умирали пациенты, и даже больше десятка, наверное. Но причиной их смерти была либо старость, либо заразная болезнь. Никто не умирал внезапно, тем более после месяца улучшений.

Но что случилось с мальчиком? Навредил ли он себе, впав внезапно в безрассудное состояние? Захлебнулся ли собственной слюной или задохнулся, когда в припадке язык его перекрыл дыхание в горле? Почему же ночью не послали за Манеорой? Может, несчастные родители и вовсе решили спасти супружество и помогли неудачному чаду избавиться от страданий?

Выбора у доктора не было: ему как наблюдающему психиатру следовало явиться на зов Альдельмов. Поэтому месье Манеора бросился наверх, в свои покои, чтобы облачиться в черный траурный фрак. Он преодолел лестницу за два шага. В висках у него колотилось, а шея вдруг сильно зачесалась, будто на нее попал кусочек мидии, от которых Арденкранц густо покрывался сыпью.

И откуда взялось столь тяжелое ощущение на душе, – будто странное предчувствие? Давно уже Манеора не испытывал подобного, с тех самых пор, когда сам запретил себе делать это. Ведь у него была маленькая дочь, которой требовалось достойное воспитание. Которой нужен был отец в здравом рассудке.

Запыхавшийся и раскрасневшийся, Арденкранц встал перед зеркалом и рывком расстегнул рубашку. На ключицах его обнажились два глубоких шрама, только теперь они, как показалось доктору, раскраснелись и будто пульсировали.

«Игла», – вспомнил он, и сердце его взыграло. Игла может оставлять за собой глубокие борозды на шее, заживающие уродливыми вспученными рубцами и свидетельствующие о том, что произошедшее с ним – не плод его воображения. Доктор Манеора с упоением прошелся ногтями по неспокойным шрамам. Не могли же добавить мидии в мыло?

Две глубокие борозды, забава его обожаемой женщины. Его пожизненная метка. Женщина эта всегда была с ним – ближе других. Даже ближе, чем Арденкранц Манеора мог себе представить. Но он уже ни в чем не был уверен.

* * *

Доктор Манеора не имел ни малейшего представления о том, что говорить по приезде к Альдельмам. Он положительно не мог ограничиться стандартной открыткой с траурной каймой, но при этом не знал, как выразить свои соболезнования устно. Он никогда не чувствовал привязанности к тому больному ребенку, однако первичные ярость и несогласие сменились шоком и растерянностью. Теперь они довлели над Манеорой, сковывали малейшее движение языка. Потому с великими затруднениями, долго колеблясь и ловя на себе удивленный взгляд кучера, доктор попросил доставить его сначала к особняку семейства Боувер.

Так он мог выиграть несколько часов на раздумья.

Нанятая доктором повозка отправилась за город; брусчатка Вуддхенруна сменилась ухабистой дорогой, – если, конечно, так можно назвать неравномерно застывшую грязь. Иногда колеса подскакивали на очередной неровности, и с ними подскакивали возничий, легкий кэб, Арденкранц и даже его чемоданчик, который он брал с собой во время выездов к пациентам.

Именно по наставлениям Арденкранца семейство Боувер перебралось в старый дом, почти забытый за четверть века городской жизни. Но сам Манеора не любил посещать это родовое гнездо с облупившейся краской и полузаброшенным садом.

Ведь при известном благополучии семьи Боувер все здесь было подернуто беспорядочностью и упадком. Декадансу подчинялись их улыбки, когда те приветствовали доктора, рукопожатие отца семейства и реверансы дочерей. Даже в комнатах здесь было слишком темно, будто семья жила за опущенными шторами.

Пациенткой Манеоры была баронесса Орианна, ставшая для родных мучительным кошмаром. Дни напролет она сидела в кресле-качалке и смотрела в окно бездумными, пустыми глазами. Иногда мысли ее будто прояснялись, и она вымученно улыбалась, будто вспомнив что-то приятное. Но мимика ее скоро разглаживалась, и лицо вновь принимало безразличный вид. Разум баронессы Боувер, если он и продолжал свое существование, был где-то далеко. Почему это случилось, никто не ведал, но каждая из ее дочерей с ужасом ожидала, что однажды, через десятки лет, с ней случится то же самое.

Арденкранц, дипломированный врачеватель чужих душ, диагностировал Ее Светлости раннюю деменцию[44]. Тяжелое заболевание, предположил Манеора, поразило организм пациентки из-за хитрой наследственной предрасположенности, проявлявшейся единожды за несколько поколений.

Сегодня доктор был вынужден сказать, что зрачки Орианны больше не реагируют на вспышки света и семье ее следует готовиться к ухудшению. Арденкранц не мог больше выписывать больной стимулирующие таблетки с кофеином: ее слабое сердце попросту не выдержит нагрузки.

Услышав откровение врача, младшая дочь баронессы с визгом уткнулась в плечо к другой, и та обняла ее трясущиеся плечи. «Одна хорошая весть – Орианна не заметит собственную смерть. Просто потому, что уже умерла, – подумал Манеора. – Несправедливо будет брать деньги с этой семьи, зная, что мои услуги отныне бесполезны».

Ему оставалось только попрощаться с главой семейства и вый ти, оставив их наедине с собственными страданиями. Кому из них было хуже – потерявшим крепкую, настоящую семью или никогда ее не имевшему?

В коридоре доктора поймала за руку самая младшая из дочерей Боувер. Она прежде вышла за ним из покоев и теперь неслышно проследовала до выхода.

– Что вам нужно, чтобы вы вылечили ее? Деньги? Земля? Акции? – громким, прерывистым шепотом взмолилась она. – Только помогите ей, заклинаем Вас, помогите!

Арденкранц виновато поклонился. Жизнь несправедлива, думал он. Грешники получают лавры и почести, а праведники влачат скромное существование, и нередко жизненный путь их венчается болезнью – или даже россыпью оных. Именно праведники часто заканчивают свое существование неизвестными, нищими, покинутыми.

Здесь, в этой темной гостиной, доктор Манеора впервые подумал о том, что всю жизнь его преследовало чувство обреченности. На попечении у него был целый дом для душевнобольных, и почти всегда его пациенты не подавали надежд на излечение. Арденкранц помогал выздороветь лишь дамам с истерией и выгоревшим на работе клеркам. Но были ли те настоящими безумцами?

Доктор открыл парадную дверь и лицом к лицу столкнулся со своим давнишним знакомым.

* * *

Воспоминания Скольры, по обыкновению четкие, меркнут на том моменте, когда его полуживое тело занесли в одно из убежищ освобожденцев. Действие морфия уже совсем отступило, и на его место пришло новое, бесовское ощущение. Боль. Ощущение, воспоминания о котором остались с ним на всю жизнь. Впоследствии, когда Скольра просыпался по ночам от фантомной периалгии[45], особенно ныли переломанные некогда ребра, руки и ноги.

Боль сопровождала его всю дорогу, и Эйкере терял сознание несколько раз. Женщина, которая до сих пор не решалась поставить еще морфия, терла ему виски пахучей жидкостью и проверяла бинты. Скольра все равно изошел кровью, но стоически молчал весь путь до ближайшего лагеря «Освобождения». Туда же, не думая о последствиях, прибыл сам главарь подпольной организации.

Экипаж, в котором перевозили полуживого Скольру, остановился. Партийца снова подхватили на руки – и боль, дикая, раздирающая, застилавшая глаза боль, сжала в тиски все его тело. Прикосновение к носилкам – тоже боль. Невнятное мычание, кто-то накидывает сверху одеяло. Боль. А над головой – светлеющее небо.

Эйкере снова чувствует каждый перелом, но разум его еще затуманен морфием – или чем обколол его в тюрьме хитрый врач? Кажется, Скольра никогда уже не будет способен мыслить трезво. Вокруг толпятся люди. На них прикрикивает чей-то бас, и фигуры их вытягиваются по обе стороны от носилок. У фигур нет лиц, они темны и высоки и, кажется, сейчас вырастут еще больше, чтобы сомкнуться над Скольрой в сплошной темный купол. Купол будет сужаться и становиться еще темнее, пока не раздавит его.

Бред. Все это бред.

Луч света – нет, уже не луч, уже целый поток проливается над его головой. Фигуры, прежде танцевавшие вокруг него, останавливаются. И снова прикосновение спины, теперь уже мягкое и аккуратное, к чему-то теплому, проваливающемуся под весом его тела. Над головой же – яркое солнце. А может, и не солнце вовсе, а какой-то неведомый далекий светящийся диск. Можно прищуриться, чтобы разглядеть…

Веко незаплывшего глаза моргает намного реже, чем нужно. Сам Скольра неподвижен и смирен, а вокруг него царят толчея и сумятица. Кто-то беспрестанно мелькает перед глазами, и многочисленное окружение шумит. Деловитые выкрики носильщиков скоро уступают место возгласам и восклицаниям.

– Даже собак не бьют, как били его… – сокрушается высокое женское сопрано.

– Расступитесь, мне надо осмотреть его, – шаркает старческий голос.

Он влечет за собой замолкание порядочной части толпы. Но через пару секунд толпа вновь смелеет.

– Он вытерпел все это?.. – выкрикивает дерзкий альт.

– Ему спасут ноги?.. – вновь причитает женщина.

– Расступитесь!

Подчинившись авторитету властного баритона, все голоса разом замолкают.

– Ты слышишь меня, брат? – повторяет тот же баритон, но теперь на порядок мягче. Но откликнуться на него Эйкере не под силу. Сознание Скольры беспрестанно мутится, от подступившей агонии партийца выворачивает наизнанку.

Однако голос Старшего был настойчив и приятен, он взывал к избитому и острым лезвием рассекал пучины агонии. «Теперь брат спасен», – говорил он. «А значит, имеет право жить», – додумал сквозь пелену страданий сам Эйкере. Теперь он – не просто оболочка без души, без мыслей, без рассудка. Он должен вернуться. Его жизнь вновь приобрела цель, она вновь значима: он среди своих, и он должен показать им, что даже при смерти нельзя сдаваться. Сам факт того, что Эйкере Скольра перенес все эти мучения, но не выдал своего брата, сделал его новым героем «Освобождения».

Наконец младший Скольра нашел в себе силы поднять руку, ударить ею о ладонь Старшего и сжать ее. Брат отчаянно ожидал от него этого жеста, и Эйкере, прочувствовав это, снова поступил так, как от него требовалось.

Теперь он не собирался умирать.

Глава 13

Случайности не случайны

Доргев Надаш всегда, недовольно морщась, рассказывал новым знакомым о том, каково ему было сохранить фамилию своих неудавшихся предков. Неудавшимися, строго говоря, они были лишь потому, что происходили с островов Тари Ашш, – и соберданцы, услышав это, все как один сочувственно кивали. Но терзаться Доргеву было не о чем: одельтерцами традиционно считали тех, чьи отцы и деды тоже родились на имперской земле. Через много поколений смешения с одельтерской кровью даже способная к удивительному самовозобновлению Ашши Саар отступила, и в Доргеве Надаш не осталось ничего Ядовитого: ни ярких оранжевых глаз, ни длинного носа с горбинкой, ни высокого роста, ни свободолюбивого нрава – только фамилия. Тем не менее ему невероятно льстило, что даже с такой отнюдь не положительно звучной фамилией он смог добиться реноме одного из самых уважаемых адвокатов в Собердане.

Знающие люди уважали его за то, что имя свое Надаш вырастил на честных методах ведения дел, а такая щедрость и в Одельтере, и в Собердане встречалась не так уж часто. Именно «честное» имя позволило адвокату по прошествии времени использовать и другие методы – не столь кристальные, но золотоносные.

Для Арденкранца Манеоры, знавшего о причастности Доргева к семье Боувер, такая встреча не стала неожиданностью. Напротив, доктор увидел в появлении Надаша спасительный знак и потому особенно радостно поздоровался со старым приятелем. Перед ним замаячила возможность получить пусть и короткую, но бесплатную консультацию адвоката, а этого Арденкранц уж точно не мог пропустить. И Доргев не возражал, ведь печальный и растерянный вид доктора Манеоры говорил сам за себя.

По предложению Надаша они вышли на веранду. Здесь их окружал раздетый, промерзший сад из покинутых деревцев и кустарничков, разбитый когда-то у мраморной статуи женщины с венком из плодов. Статуя эта олицетворяла осень и, завораживавшая когда-то своею красотой, теперь, забытая, прозябала в разводах и мертвом плюще.

Растрачивать время на созерцание было дурно. Арденкранц махнул рукой и, повернувшись спиной к саду, чуть оперся на облупленную деревянную балюстраду. Адвокат закурил, а доктор Манеора рассказал ему о неожиданной смерти одного из своих пациентов. Затем Арденкранц аккуратно спросил, понесет ли он за это ответственность (ведь, как он понял, родители Огюста Альдельма приглашали его к себе именно за этим).

– Строго говоря, нет, – объявил после недолгого молчания Доргев. – Вас могут привлечь как свидетеля, попросить выписку назначенных лекарств. Но даже если ваш пациент скончался от ненадлежащего приема таблеток – предположим, что это так, – вашей вины здесь не будет.

После этих слов доктор почувствовал себя бодрее. Оживившись, он, уверенный в том, что волнение его больше не выдаст себя в дрожащих руках, достал сигареты и затянулся.

Приятели перекинулись еще парой фраз. Надаш учтиво справился о здоровье Арденкранца, – но тот не сразу нашелся что сказать. Он чувствовал себя плохо, и в последнюю неделю хуже, чем обычно. Сегодня ему не давали покоя давно зажившие порезы: те саднили, и Арденкранц мог бы поклясться, что ощущал на их месте сильную пульсацию. Манеора согласился, что в молодости здоровье его было куда лучше, а сегодня никто не может позавидовать стареющему доктору.

Доргев Надаш, слушая его, соглашался и даже сопровождал тирады Манеоры понимающими гримасами. Но сам он воздерживался от жалоб и выглядел таким спокойным, будто стенические эмоции давно уже покинули его. Среди всей своей родни он вышел самым безучастным. Надо сказать, адвокат приходился двоюродным племянником самому Лангерье Надашу, известному некогда следователю и преподавателю криминалистики. Нельзя было сказать, что Лангерье и Доргев были похожи, как близнецы, но черты их лиц выражали бесспорное родство, и угадывалось это, даже несмотря на разницу в несколько десятков лет.

Разговор на скользкой, обдуваемой ветрами зимней веранде закончился вместе с папиросой в руках адвоката. Доргев тотчас сослался на нехватку времени и скрылся в доме. Манеора же остался, чтобы неспешно, оттягивая время, докурить. Он боролся с подступавшими к нему, словно прибой, беспокойными чувствами и с желанием почесать набухшие шрамы. Так прошла еще пара минут, и, вздохнув о том, что табак нынче делают никудышный и вместо одной папиросы приходиться травиться двумя, психиатр потянулся за новой. За последнюю неделю табак у него расходился очень быстро.

Но не успел Манеора дернуть колесико зажигалки, как шрамы его вновь загудели, да так сильно, что доктор, вмиг оставив свое занятие, в сердцах развернулся и поспешил к экипажу. То, что много лет оставалось его тайной, могло теперь с легкостью вылиться наружу, расстегни прилюдно доктор пуговичку на воротнике. Однако, проезжая среди безлюдного места, он мог проверить, не покрылось ли тело аллергической сыпью или волдырями заразной болезни.

Торопливо вышагивая по дорожке, устланной полусгнившей замерзшей листвой, Арденкранц безмолвно вопрошал Создателя, в чем же он, собственно, провинился. И Создатель не затянул с ответом – неожиданно нога психиатра предательски подвернулась.

– Черт! – выругался Арденкранц, недовольный отзывом бога.

Он мог поклясться, что это случилось на ровном месте! Доктору захотелось пнуть землю, и он остановился, обессиленный и злобный, готовый разразиться проклятиями.

Но здесь, откуда-то из-за пожухлой травы, в глаза ему бросилось свечение. Оно, яркое и красное, будто исходило от небольшого пятна. Арденкранц прищурил глаза и недоверчиво присмотрелся: поселившийся в траве гранатовый отблеск был не естественно ярок и расходился тысячью лучиков. Так могла блестеть лишь приправленная магией драгоценность.

Не так уж мало людей проходило сегодня по этой дорожке, и неужели никто не заметил украшеньице? Может, его оборонили недавно и пропажа еще не объявилась? В представлении Арденкранца все массивные украшения были дорогими, а все слуги – вороватыми. Не хотелось бы омрачать дочерей Боувер, и без того слишком худых и потухших, ко всему прочему еще пропажей драгоценности.

Доктор подошел к свечению, опустил руку в гниль и выловил оттуда женскую гранатовую брошь – увесистую, на толстой металлической игле. Такой испортишь платье, вздумай приколоть ее к воротничку. Но сердце доктора отчаянно заколотилось: когда-то давно он знавал похожую вещицу.

«Иллюзии?» – задумался Манеора. Его пациенты – те, кто еще способен был воспринимать окружающий мир, – говорили, что иногда иллюзии помогают им жить. Кто-то верил, что его брат до сих пор жив, кто-то убедил себя, что и сам никогда не умрет, а кто-то старательно ждал наследства от престарелой тетушки.

Но эта брошь не была иллюзией.

Манеора прекрасно знал этот неведомый пышный цветок, составленный из множества крупных гранатов. Кроваво-бордовый бутон был сделан под заказ у талантливого мастера, который сумел передать холодному камню мягкую нежность цветка. Арденкранц знал эту безделушку, и он точно знал, что она существует лишь в единственном экземпляре. Дабы удостовериться, что он не сходит с ума, Арденкранц смахнул с ножки цветка грязь и, повернув ее с замирающим сердцем, нашел на поверхности гравировку «М. М.». Две крошечные изящные буковки, выполненные вензелем.

Доктор помнил, что когда-то они располагались на самой середине ножки. Теперь же кончик второй буквы отсутствовал. Ибо толстая игла, представлявшая собой импровизированную ножку цветка, была сломана.

Ошибки быть не могло. Доктор не видел эту вещицу много лет, но слишком хорошо был с ней знаком. Цветок этот, опасный и скорбный, надлежало приколоть к воротничку ее похоронного платья, чтобы почившая забрала его с собой. Чтобы на той стороне она предстала перед Создателем благовидной и разряженной, в лучшем платье и лучших украшениях.

Но сегодня ее любимая вещь вернулась к Арденкранцу.

Манеора смахнул с броши остатки грязи, и та будто успокоилась, поблекла, переливаясь теперь обычным начищенным гранатом. «Откуда… Создатель, что это значит?» – лихорадочно думал доктор. Забрали ли украшение наперсницы, пришедшие попрощаться с мертвой? Такое преступление могло быть с легкостью оправдано соберданской традицией забирать пожитки усопшего. Тогда Арденкранцу полагалось быть первым, кто выбрал бы себе памятную вещь! Но, может, кто-то и вовсе осквернил, расхитил могилу его возлюбленной и умыкнул ее скарб?

Домыслы разных мастей роились в голове Арденкранца. Глаза его увлажнились, и он приложил к ним пальцы, чтобы остановить поток слез.

Доктор понимал, что гранатовая брошь не могла быть иллюзией. Не могла быть ошибкой. И вряд ли была случайностью.

Но даже случайности зачастую не случайны.

* * *

«Такое нельзя было сделать, не покалечив руки», – думал Арденкранц, перед глазами которого стоял скол толстой иглы, что служила для раскидистого гранатового цветка ножкой. Но саму драгоценность Манеора заботливо положил в нагрудный карман: не зря же она сама пришла к нему в руки.

Тревожные мысли об умершем пациенте незаметно рассеялись, и за размышлениями о находке Манеора даже не видел лик покойника. Когда сердце доктора успело так огрубеть?.. Да, мысли его теперь занимала вовсе не смерть мальчика, вовсе не убитая горем мадам Альдельм, – хотя на секунду чувство вины все же схватило Манеору за горло.

Но все это было так несущественно! Все это меркло перед ее памятью.

Она никогда не относила себя к тем ветреным дамочкам, что по рассеянности оставляют книги и перчатки на скамейках. Она была склонна находить вещи, нежели терять их. Но не растеряла ли она перед смертью свою зоркость, а вместе с ней и любимое украшение?

Доктор инстинктивно огляделся. Он бывал у Альдельмов бесчисленное количество раз, и этот дом был другим, отличным от особняка семьи Боувер. Слишком светлый для соберданцев, он утопал в ярких, солнечных красках, но не кидался при этом в палевую бледность, как это было принято в богатых районах столицы. Может, потому, что денег в кошельке у Альдельмов никогда особенно не водилось… Впрочем, доктор не любил копаться в чужом достатке и потому оставил порочные мысли.

И поскольку рассудок его был весь увлечен своими заботами, траурные слова нашлись легко. Он высказал их матерям барона и баронессы Альдельм, ибо хозяйка дома в истерическом припадке извивалась у закрытого гроба сына. «Почему закрытый?» – мелькнуло в сознании Манеоры. Но никто не озвучивал причину. Отчасти потому, что говорить под крики плакальщицы, напоминающие скорее нечленораздельный вой, было невозможно.

Удрученно качая головами, редкие скорбные гости предложили Арденкранцу послужить чете Альдельмов в последний раз. Успокоить баронессу.

– Тогда выйдем отсюда, – предложил доктор. – Для Ее Светлости это будет лучшей помощью. – Манеора давно уже смекнул: истерика – это всегда театр. И когда зрители уходят, представление прекращается.

Доктор попросил всех покинуть комнату и, выйдя последним, прикрыл за собой дверь.

В другой зале его окликнул личный врач семьи, Аббинк Одоара. Он только что вернулся из кабинета Его Светлости и принес весть о том, что барон сегодня не желает говорить с кем бы то ни было. Одоара сослался на безутешное горе, заставившее Его Светлость оставить свои планы и наглухо запереться в кабинете. Но сам месье Одоара был готов с любезностью прояснить Манеоре детали случившегося, в том числе и причину смерти баронета.

Бедный мальчик, сказал он, если и мог погибнуть, то лишь из-за приступа эпилепсии, приключившегося с ним во сне. Но то, что случилось на самом деле… Это можно было бы назвать несчастным случаем, если бы только труп мальчика не оказался опален, будто ночью ребенок превратился в головешку и прожег свою постель.

Обстоятельству сему объяснения не находил никто.

Дослушав, Арденкранц уставился на семейного врача с невероятным изумлением; при этом он хлопал глазами так, словно и сам был одним из безумцев. Подождав, пока доктор Манеора придет в себя, месье Одоара заново растолковал ему обстоятельства смерти баронета и даже показал свежую фотографию, убеждая доктора, что в соседней комнате еще не остыла сгоревшая постель.

На фотографии голова обожженного трупа баронета лежала на высоких подушках.

Манеора рассвирепел. Ему было, в сущности, без разницы, что приключилось с пациентом на смертном одре, хоть придави его бизоном. Но Арденкранца привело в ярость, что в этом доме никто не выполнял его предписаний.

– Я не могу объяснить сгоревшее тело и сгоревшие простыни, – возмутился врачеватель душ, – но я же приставил к нему сиделку! И строго-настрого запретил укладывать голову ребенка на подушки! Это ведь самый простой способ вызвать эпилептическое удушье!

Небрежное отношение Альдельмов к собственному чаду выводило доктора из себя. Редко, но попадались Манеоре семьи, считавшие распоряжения врача ничтожными только потому, что врач происходил из низшего сословия. Такие люди готовы были слушать песни какой угодно степени правдивости, лишь бы в исполнявшем их текла аристократическая кровь. Но благородная кровь не лечит болезни.

– Да, сиделка ухаживала за ним раньше, вы и сами ее видели. Однако неделю назад девушка заступила на новую работу, и, пока ей искали замену, за мальчиком приглядывала старая няня, – тут же разъяснил месье Одоара. – Увы, за десять лет та стала слишком дряхлой и глухой, а потому не услышала ночью его конвульсии. Бедный, несчастный мальчик! Что же с ним произошло? Клянусь, я ни разу прежде не видел подобного!

– Немыслимо! – сокрушался Арденкранц, не перестававший в то же время думать о своем. – Быть может, если родители выполняли бы мои указания, их ребенок прожил бы чуть больше!

Глаза семейного врача вдруг приобрели подозрительный прищур.

– А вы потрудились оформить свои указания в документах? – будто с вызовом спросил он.

– Конечно, я оставлял рецепты и предписания! – воскликнул психиатр. – Я делал все, чтобы помочь мальчику и его родителям! Даже приносил им нужную литературу!

«Которую они, кстати сказать, не вернули», – мысленно закончил Манеора.

В доме Альдельмов все еще ждали полицейских: видимо, барон и его жена долго отказывались принять случившееся, а потому вызвали их лишь пополудни. Арденкранц смутно догадывался, что сегодня ему предстоит показать историю болезни юного пациента, а потому по дороге от Боуверов заехал в лечебницу и прихватил с собой всю папку. На руках у Манеоры были копии всех рецептов, что он выписывал для баронета.

К несчастью, в тот момент зуд на его ключице стал нестерпимым. По дороге Арденкранц уже расстегнул рубашку и убедился, что кожа его была чиста и шрамы не изменили свой вид. И потому доктор решительно не понимал, что с ним происходит. Однако и терпеть он больше мог: зуд перешел в жжение, и руки сами тянулись почесать тело через одежду. Волнение Манеоры открылось окружающим, и те, включая слуг, смотрели на Манеору с опаской; особо впечатлительные даже отходили в сторону.

В какой-то момент – наверное, от неловкого движения – брошь с отломанной ножкой проколола карман и вонзилась в кожу. Арденкранц болезненно дернулся, полез рукой в пиджак, чтобы вытащить драгоценность, и почувствовал влагу. Порез изошел кровью, и та запачкала рубашку.

Красное густо отпечаталось на пальцах доктора, и когда Арденкранц посмотрел на них, ему стало дурно: дыхание сбилось, в глазах помутнело. Что сегодня было не так? Прежде Манеора не испытывал перед кровью страха. Но теперь голова его кружилась, уши заложило, и единственным звуком, который он теперь слышал, был повелительный шепот знакомого женского голоса:

«Уезжай отсюда. Скорее!»

Голос этот был слишком знакомым, и Арденкранц схватился за голову. Предобморочное состояние не проходило, и доктор еле держался на ногах.

Этого не может происходить всерьез, запротестовал он. Манеора не желал слышать голоса: это относится к пациентам, не к нему! Доктор нашел в себе силы оглядеться по сторонам: вблизи уже никого не было, и только поодаль, в другом конце комнаты, слуги разливали пришедшим вино.

Манеора не знал, как поступить дальше. Ему казалось, что он сходит с ума и теперь, вероятно, уже не сможет заниматься врачебной практикой, – а этого он боялся больше всего. Может, психические заболевания и в самом деле заразны? В критических состояниях галлюцинации и видения могут передаваться от человека к человеку, но ведь сегодня никто не жаловался Арденкранцу на неприятности в голове.

«Уезжай отсюда. Далеко», – повторил женский голос и замолчал – теперь уже навсегда.

Головная боль и удушье мигом успокоились. Но доктор понимал, что обморок не мог отступить так скоро – без постороннего вмешательства, без нашатырного спирта, – если, конечно, не был вызван действиями противоестественного толка. Головная боль, зуд на шрамах, брошка, которую он нашел… Все это приключилось с Манеорой после того, как он получил записку Альдельмов.

Вспомнив, что случайности не случайны, Арденкранц вдруг обо всем догадался. Это она. Именно она вела его. Она никогда не была простой женщиной. И одно только это было веской причиной слушаться ее.

Никем не замеченный, доктор тихонько выскользнул из светлого особняка Альдельмов. Сейчас он и сам не стал бы спорить, что превратился в безумца. Движения его стали отрывисты и импульсивны. Арденкранц в два шага оказался у экипажа и, почти плача, приказал вознице ехать как можно скорее; денег при этому кучеру было отпущено больше, чем нужно. Поэтому уже через полчаса Манеора оказался у порога своего дома, но у него все равно оставалось не так много времени.

* * *

Близнеца Эйкере Скольры, Могира, увидевшего при рождении Одельтер на пятнадцать минут раньше своего тщедушного брата, в кругах освобожденцев звали Старшим. И, надо за метить, уважения в этом прозвище было намного больше, чем если бы его величали одним из лицемерных чинов или, на десаринайский лад, «атаманом». Над своими людьми Скольра действительно был старшим – мудрее и опытнее почти каждого первого. И почти каждый первый, понимая это, отвечал ему почтением и послушанием.

Всеведущие наделили Старшего не только физической силой, но и даром убеждения, к которому примешивалась странная, противоестественная харизма. Восхождение Могира Скольры к браздам правления партией оставалось загадкой даже после его смерти, но сейчас, месье Монгрен, мы опустим перечисление природных талантов Старшего и перейдем к важным для нас событиям.

Всего через пару часов после вызволения брата из тюрьмы Могиру пришлось решиться на тяжелую задачу – спешно увезти Эйкере на север Одельтера. Оставаться в Найтерине было слишком опасно: к концу того же дня Чрезвычайная Полиция нашла бы не только их, но и весь подпольный лагерь освобожденцев. Обоих братьев повесили бы, причем Старшему «для симметрии» сначала переломали бы ноги, и на этом история славной партии «Освобождение» была бы, пожалуй, завершена.

Но Могир пошел на риск и спас тем самым намного больше человек, чем мог себе представить. Подельники собрались быстро, и так же быстро нашли для израненного Эйкере подходящий дилижанс. К счастью, все внутренние органы страдальца были целы, а личный врач Ройема Исангара оказал «Освобождению» невероятную услугу, ибо именно он, его руки и лекарства сохранили парню жизнь.

Как я упоминала, Старший почти во всем превосходил Эйкере: он был выше, сильнее, умел слагать грамотные письма и куда проворнее выбирался из всяческих передряг (в кои и попадал, признаться, гораздо чаще). Но он не был настолько живучим: раны на Могире заживали тяжелее, подолгу исходили гноем, и для человека его сорта в этом можно было узреть фатальность.

Не прошло и недели, как Эйкере Скольра мог снова сидеть и связно говорить, не теряя при этом сознание. И тогда Старший вызвал его на разговор. На время Могиру следовало отринуть родственные связи и устроить Эйкере примерно такое же испытание, что и в пыточной Ройема… правда, теперь на благо «Освобождения».

– О чем они говорили, – осторожно начал Могир, – там, на допросе?

Старший Скольра все же не мог простить себе того, что брата его избили до полусмерти. Поэтому он старался отводить глаза, лишь бы не видеть бинты и синяки Эйкере. Младший, в свою очередь, отвечал мужественно и безотрывно смотрел на Могира.

– Они искали виновного, – в голове Эйкере все еще кружилось, и контуры предметов танцевали в разнузданной вольте. – И они были намерены его найти.

– Не менее чем мы намерены защищать своих.

– Но вы можете оказаться беззащитными перед их напором.

– Еще чего! Если мы станем убирать советников по одному, победа у нас в кармане. Властью обладают они все, бесспорно. Но в одиночку и без ведома императора они способны учинить мало. Существует распределение власти, и, убивая советников, мы ослабим ее звенья. Понимаешь, брат? Эти люди сейчас в разладе друг с другом, а без них император и вовсе будет карточным королем – таким же бумажным и тонким. Поэтому нам так важно знать каждое их слово.

Близнец нашел идею Старшего великолепной. Однако логически выстроенные мысли еще вызывали у его расслабленного ума отторжение, а оно отдавало острой болью в подкорке.

Эйкере уже подташнивало, но при этом он смог вновь собрать свои силы. И пусть и медленно, но он передал слово в слово каждую фразу, вспомнил каждую деталь произошедшего в пыточной. Он описал манеру речи, повадки и отличительные черты присутствовавших – особенно Советника Тайных дел Ройема Исангара. Так Старший догадался, что от пыток Эйкере Одельтер более проиграл, чем заимел: ведь брат его проявил себя неплохим шпионом.

Могир выслушал рассказ Эйкере до конца и немного помедлил, думая о том, рассказывать ли вести со своей стороны. Но откровенность на откровенность – честный обмен, и потому он решился. Старший вынул из кармана сложенный конверт и разгладил его в руках.

– Что там у тебя? – слабым голосом спросил Эйкере; после предпринятого усилия слабость еще крепче вросла в его тело.

– Мы получили письмо с предложением, – ответил Могир. – Я еще не дал ответа – ведь я совсем не знаю ни этих людей, ни их мотивов. После случившегося я слишком боюсь принять неверное решение. Они отпустили мне две недели на размышление, и срок уже скатился с половины.

– Дай почитать! – Правая рука избитого Скольры, та, на которой было меньше бинтов, приподнялась и потянулась за письмом.

– Тут пара строчек, – соврал Могир. – Не напрягай зрение.

Кстати сказать, оба глаза Эйкере были теперь открыты; но тот, который несколько дней прятался за отеком, наполнила такая краснота, словно в него напустили крови из медицинского шприца.

– Это наверняка ловушка, – мягко сказал Скольра-младший, когда Могир поведал ему о сути предложения. – Сам знаешь, насколько ты для них интересен. Особенно сейчас.

Старший грустно усмехнулся.

Он понимал, что полностью Эйкере восстановится только через год; а до этого святой обязанностью его, Могира, будет уберечь младшего от любой напасти. И может, когда-нибудь, десятилетия спустя, он сможет возместить хотя бы часть того неоплатного долга, который лежал на нем перед бесконечно мужественным братом.

– От простого разговора не убудет… – заупрямился Старший.

– Тогда направь людей, чтобы поговорить с ними.

– Нет, я поеду сам. Лишь в личном разговоре я смогу понять, чего стоит этот человек и чего стоят те, чьи интересы он представляет. Ты же знаешь, я не смогу доверить слишком важное дело тому, кто не является мной.

В последнем Эйкере был так же щепетилен, как и его брат; потому он и дал согласие на поездку – хотя Старший отправился бы в любом случае.

Могир Скольра отбыл уже на следующий день. Взяв с собой самых верных соратников, он сел на лошадь и скакал так быстро, как мог. Путь их длился пять часов, а место встречи находилось в достаточном удалении и от столицы, и от провинции Эон – эпицентра последних событий.

В условленном месте навстречу к ним вышла маленькая женщина, – и люди Скольры восторженно переглянулись: у той были ярко-оранжевые глаза! Без лишних приветствий и церемоний незнакомка объявила, что будет вести разговор с Могиром лишь один на один. Старший согласился и, оставив других партийцев снаружи, прошел за женщиной в неприметное здание и занял в переговорной комнате одно из кресел. Он был готов поклясться, что импровизированной переговорной стал ее съемный дом.

Собеседница Могира не стеснялась собственного облика, а стало быть, чувствовала себя в полной безопасности. Она не скрывала даже своей личности и уже через пару минут спокойно назвала свои имя и должность: атташе островов Тари Ашш по науке и культуре Саир Таш'Ахес.

Нужно ли ей вообще было прятаться? Вряд ли Могир, за голову которого в Одельтере была назначена баснословная сумма, мог сдать эту женщину властям. Но ему было весьма любопытно, откуда Ядовитые люди знают о его местонахождении и уж тем более откуда им известно его настоящее имя. И Старший не отказал себе в удовольствии спросить.

– Никакого коварства, только расчет! Ибо Сетш и есть отец науки, – с улыбкой ответила Таш'Ахес. – Да, нам часто недостает коварства, но хватает… уж простите… мозгов, чтобы просчитать ваше местоположение. А когда известно, где у вас рассадники и обиталища и где вас можно встретить средь белого дня, имя редко остается загадкой.

Пусть слова и казались резки, но Саир говорила с удивительной добротой. Скольра рассмеялся.

Позади женщины стоял огромный стеклянный аквариум, внутри которого бегали мелкие разноцветные ящерки. Когда на душе у княгини становилось неспокойно, она ловила одну и сажала к себе на руку. Ящерка лениво щурилась, высовывала изредка тонкий раздвоенный язык и не спешила убегать – в общем, выглядела весьма забавно. Все жители аквариума были пойманы когда-то на островах Тари Ашш и переправлены специальным рейсом в Одельтер. Теперь они жили в неволе, и здесь им больше всего нравилось выползти на корягу и греться – под лампой накаливания, которую княгиня достала специально для террариума. Яркий и теплый свет обманывал пресмыкающихся, выдавая зиму за лето, и Саир украдкой вздыхала, что сама не может так обмануться. Ведь она тоже ненавидела зиму и скучала по мягкому лету Ашш-Сетесс.

Сейчас эта женщина выглядела спокойной и задумчивой: никакой Ядовитой «дикости», никакого вызова. Даже татуировки, украшавшие половину ее лица, были изящны и сдержанны. Высокий лоб, небольшие пронзительные глаза, четкие скулы, нос с небольшой горбинкой и вертикальные морщины, что обычно образуются у людей от слишком напряженной мозговой деятельности, – все черты выдавали в ней образованную, умную женщину.

– Полагаю, наши цели преследуют одно и то же, – заявила она, закинув ногу на ногу и с этого момента начиная оправдывать предубеждения о людях с островов Тари Ашш.

Скольра когда-то слышал, что Ядовитым из рук вон плохо даются языки: дескать, уж слишком их наречие отличается от других. Но Саир говорила на удивление правильно, и лишь небольшой акцент выдавал ее происхождение.

– Одно и то же? – невозмутимо спросил Могир. – Вполне может быть. Чего вы добиваетесь?

– А как вы думаете? Влияния. Реорганизации Одельтерской Империи. Независимости и главенства прав человека. И, я уверена, вашей партии такие идеи не чужды. Если не сказать иначе…

У Старшего вдруг заколотилось сердце: Всеведущие подери, да на Ядовитых островах растут собственные освободительные настроения! За такой подарок главный освобожденец был способен отдать многое.

– У нас есть сильные союзники, – продолжала женщина, – которые смогут помочь и вам. Поэтому нам всем стоит объединить силы… Это и есть та важнейшая задача, которую нам следует решить в ближайшее время.

Саир Таш'Ахес была права: и Ядовитые острова, и «Освобождение» преследовали цель свержения правящей элиты; в случае удачи одни получат независимость, а другие добьются порядка в своем государстве. Делить им было нечего.

– Согласен. Мы должны помогать друг другу, а в самые опасные моменты действовать вместе.

– Именно. Но на всякий случай спрошу вас, Могир: вы уверены в этом?

– Разумеется, – не колеблясь, ответил Старший.

– Добро! Отныне, уважаемый Скольра, знайте: однажды мы призовем вас и ваших людей. И когда мы сделаем это, вы без промедления встанете на нашу сторону, – строго сказала Саир.

– Согласен. Но все может случиться наоборот: в один прекрасный день «Освобождение» станет тем, кто первым запросит о помощи.

– Однако ваша партия должна оставить нам доказательства, – произнесла Ядовитая женщина с неопределенной интонацией; затем она поднялась с кресла.

Старший недоумевал: обычно переговоры считаются завершенными, если обе стороны ставят свою подпись на документе. Валидно только письменное соглашение. Но какие бумаги могут скрепить подписью повстанцы?

– Только скажите, как это сделать, – скрывая свою растерянность, развел руками Скольра.

– А как могут договориться мужчина и женщина, стоящие по разные стороны баррикад? – с усмешкой произнесла княгиня Таш'Ахес. – Вы станете моим любовником. Прямо сейчас.

Могир не смог сдержать удивленный возглас.

– Но не думайте, что я пребываю от этого в первобытном восторге. Такой способ есть лучшая гарантия, но не более, – добавила Саир.

Разум Старшего невольно пришел в экзальтацию: женщина была невероятно находчива! Став любовниками, они никогда не смогут донести друг на друга правительству Одельтера. Имперские чародеи способны определить связи между людьми, и, возжелай Могир сдаться властям, на него непременно повесили бы совращение имперской (пусть даже формально) женщины и мошенническую вербовку для нужд партии. Саир же за сношения с объявленным врагом просто расстреляли бы.

Так или иначе, но в тот день эти двое стали связаны. И отныне были вынуждены действовать вдвойне осторожно.

Старший прибыл на встречу вечером. Когда он отправился обратно, послерассветное солнце из-за верхушек деревьев неторопливо пробивалось к своей полуденной точке и заполнило холодную лазурь неба своим мягким, бархатным светом.

Глава 14

Реликвия для императора

Ноябрь 889 года, начавшийся для Империи Одельтер со скандала международной величины, проходил в слишком печальном ключе: пикантные подробности вылетали из-под рук следствия прямо на злые языки массы, и это порождало бесконечные слухи, толки и сплетни. А последние держались в пределах страны не прочнее, чем пожелтевший лист на березовой ветке. Впрочем, так часто случается, когда за дело берутся не самые щепетильные люди.

И потому злополучный ноябрь, начавшийся с карамболя[46], имел неплохие шансы им же и закончиться. Во избежание подобного конфуза император принял решение лично воззвать к каждому, кто хоть немного имел отношение к государственному расследованию возгораний. Государь намеревался сделать это 13 ноября 889 года эпохи Высокомерия, ровно в десять часов утра, все в том же гротескном замке Веарно.

Хуже, чем в тот день, Ресильен де Брольи не выглядел никогда. Под глазами его расплылись темные пятна, щеки впали, лицо осунулось и будто выставило вперед красивые прежде скулы. От нервного напряжения потрескались губы, а истончившиеся ногти изошли белыми отметинами. Даже одежда не красила Ресильена: выбранный им невзрачный, насколько это возможно для монарха, китель смотрелся слишком темным, цвета маренго[47], а отлив на нем был омерзителен. Серые блики, надо сказать, жили на этом кителе своей жизнью, и сегодня они предпочли быть безобразными. Под стать самому государю.

Ранним утром император щедро угостился кларетом, выгнал пожаловавшего в опочивальню камердинера и накричал на свою жену. А когда супруга начала задыхаться (ибо от потрясения у нее тут же обострилась астма), рассерженный больше прежнего государь перевернул журнальный столик с газетами. Следующие несколько часов он безвылазно провел в своем кабинете.

И поскольку в тот день Ресильен де Брольи мало заботился о своей репутации, и в особенности о том, что подумает о нем Державный совет, на вызванных внеурочно чиновников он ревел медведем.

– Скольра ускользает из Лю Кашо, когда он не был в состоянии даже и пальцем пошевелить! Его не могут найти в Найтерине, напомню вам, столице не только Одельтера, но и Тайного ведомства! – разошелся он. – Слуги Шайессов под стражей вешаются на собственном шмотье! А люди, получившие щедрый задаток, вовсю твердят мне о магическом, будь оно неладно, самовозгорании!

Советники молчали, потупив глаза: рык императора действительно внушал страх. Неожиданный, резкий и тяжелый, он, казалось, мог пробивать стекла и рушить стены.

– И как это объяснять?! Диверсией?! – Ресильен и не догадывался доселе, что способен был кричать так грозно.

Большая часть советников предпочла отмолчаться. Ответственность говорить выпала Эдалуру Планелю, Канцлеру Его Императорского Величества: ведь именно на него Ресильен обратил поначалу свой злобный взгляд. Государь прекрасно знал, что мог спросить первым графа Исангара и сразу получить необходимые вести, но решил для начала отыграться на остальных, ткнув их в собственную некомпетентность, будто котят в разлитое молоко.

И Канцлер был вынужден подать голос, хотя каждое слово звучало неувереннее предыдущего, а интонация напоминала ту, что случается обычно при нападении икоты:

– Мы не должны… сразу… отрицать… версию… само… возгорания.

– Тогда позвольте узнать, по чьей вине оно случилось! – отчеканил Государь бешеным стаккато.

Советники по-прежнему молчали, и только следователь Кавиз Брийер, также приглашенный на это собрание, осмелился сейчас заговорить.

– Боюсь, слуги были причастны к делу, – кротко, но уверенно объявил он. – А теперь их… устранили. Вся наложившая на себя руки прислуга – Ядовитые люди, а это значит…

– Преступника искать среди них? – нетерпеливо бросил Ресильен.

Но прежде, чем Кавиз успел раскрыть рот, из недр комнаты раздался звучный старческий голос:

– Да черт его знает, где искать, Ваше Величество.

Самые трусливые советники расступились, и перед глазами де Брольи возник Лангерье Надаш. Допущенный сюда по просьбе Брийера, этот маленький крикливый старичок был честнее всех, кто когда-либо пересекал порог императорского кабинета. Открытость и простодушие его подкупали. На эту уловку попался и сам Ресильен, неожиданно для себя нашедший мнение отставного следователя приоритетным.

И здесь советники поняли, что если они промолчат еще секунду, то их реноме будет навсегда похоронено под авторитетом этого ненавистного Лангерье.

– Давайте отталкиваться от того, что к делу был причастен маг… – неуверенно протянул Штатгальтер Кемиантан де Паре (к которому Государь, в отличие от Надаша, относился не лучше, чем к бешеному псу).

Известный своей манерой говорить невпопад, де Паре терпел критическое фиаско и сегодня – ибо в ответ ему император взревел сильнее, чем когда-либо:

– Но нельзя же объяснять все непонятные вещи магией!

Остальные чиновники, как и в любом случае опасности, исходящей от государя, вытянулись безжизненными человеческими статуэтками. В таком инертном состоянии они находились до тех пор, пока не подал голос Советник по экономике.

– Нам следует придерживаться старого плана, – отважно заметил Итрих Ксавия.

Закончив, герцог даже не потупил взгляда, и Ресильен решил поставить его на место:

– Не можем же мы вынести официальный приговор подставному лицу, а потом предложить Ядовитым людям закончить дело!

Что бы ни думал Государь раньше, он уже успел понять, что более простой возможности подорвать свой авторитет перед Ассоциацией у Одельтера никогда не было.

Пока Итрих Ксавия и Ресильен де Брольи мерились тяжестью взгляда, Советник по внешним связям Гийом Дюпюи достал носовой платок и громко высморкался. Ведь не один только император имел обыкновение хворать от нервного истощения.

– Боюсь, у нас нет другого выхода, – едва только шум утих, продолжил Ксавия. – Нужно объявить свой приговор и надеяться, что следствие Тари Ашш ни к чему не приведет. Бездействие может обойтись слишком дорого.

– Дороже, чем мы все думаем, – вступился Ройем Исангар. – Но на этом плохие новости не заканчиваются. Позвольте сказать, Ваше Величество… Похоже, наши наследники Дуакроны – Дезире и Либертина – или кто-то, имеющий к ним отношение, навещал в ночь преступления Этидо! Полиция проверила все гостиницы в городе и в одной из них нашла упоминание о трех неизвестных, приехавших в Старую столицу под очевидно фальшивыми именами. Те искали номера без предварительного почтового согласования. Хозяйка отеля «Бержерон» уверяла нас, что они заселились в ее комнаты, но никто из них не пришел ночевать в первую ноябрьскую ночь. Неизвестные вернулись второго числа пополудни и спешно заказали экипаж до железнодорожного вокзала. Я выяснил, что время этого заказа было подгадано под отправление поезда в Цесс.

Император, услышав наконец достоверную версию, смягчился:

– Откуда же нам знать, что это Дуакроны?

– Они собирались в спешке, и некая вхожая в их группу женщина забыла в номере маленькое ручное зеркальце. Аксессуар нашли в «Бержероне» под кроватью – наверное, тот незаметно выпал из сумки и укатился по полу.

Ройем Исангар достал из кармана крошечную овальную вещичку – она состояла из двух расписных, украшенных камнями створок – и положил ее на ладонь правой руки. Здесь могли уместиться по крайней мере три такие штуковины, но эта существовала в природе в единственном экземпляре.

– Посмотрите! Это раритетная вещь, утерянная из коллекции драгоценностей королевской семьи вместе с побегом Дуакронов. Зеркальце полностью соответствует описанию, даже царапина на верхней крышечке. Смотрите, здесь секретная задвижка – только потяните ее, и… – здесь Исангар потянул левой рукой крошечную детальку, – в зеркальце откроется потайное отделение, где можно хранить яд или…

– Дагерротип императорской семьи, – выдохнул Кавиз Брийер, который позабыл о приличиях и вместе с императором склонился над реликвией.

Из недр безделушки на любопытствующих смотрели последние представители венценосной семьи Дуакронов: император, сидевший на стуле и опиравшийся ладонями о колени; его жена, прямая, словно палка, в платье с пышной юбкой; сын в костюме моряка и четыре дочери в премиленьких светлых платьицах. На груди у каждого сидела лента с регалиями, а во взглядах читалось неведение о событиях, что так скоро унесут в небытие их счастливую монаршую жизнь.

– И в заключение, прошу смотреть и наблюдать, – с наслаждением произнес Ройем Исангар, повернув раритет боком. – Здесь, на металлическом ободке, сидит незаметное клеймо ювелирного дома «Дерош» – известная фамилия, правда? А теперь вопрос: станет ли столь уважаемое заведение производить копии эксклюзивных творений даже за баснословные деньги? Уверен, что нет: остались еще в нашей жизни предприятия, в которых честь и совесть играют куда большую роль, чем материальные блага и быстрая нажива.

– Да кто угодно мог выкупить у несчастных Дуакронов зеркальце за несколько десятков экю, – качнул головой император. – Полагаю, какое-то время бедняги испытывали острую нужду в деньгах.

– Они так и сделали! Смотрите внимательнее, Ваше Величество: отсюда вытащили все драгоценные камни и заменили их стекляшками. При желании эту вещь можно выдать за подделку, но она настоящая, уверяю вас. Опытные мастера-ювелиры уже подтвердили это: десаринайскую роспись по керамике не подделать так качественно, а сама вещица очень стара. Да и напомните мне: публиковались ли когда-нибудь сведения об императорской коллекции украшений? Верно, нет реестра – нет и фальшивых копий.

– Допустим, это зеркальце некогда принадлежало супруге или матери Дуакрона. Но неужели его новые хозяева оказались настолько глупы, чтобы возить с собой настолько компрометирующую их вещь? – не выдержал Кавиз.

– Умоляю вас, – улыбнулся Ройем, убирая между делом улику к себе в карман. – Это была женщина, а они просто до смерти сентиментальны! Остается только понять, встречался ли кто-то из них с освобожденцами.

Молодой одельтерский детектив подумал было о хищении улик и о тюремном сроке, который предписан за развлечения такого рода, но сдержал свой порыв. Вместо этого он спокойно изрек:

– Либо кто-то ведет нас к Дуакронам. Намеренно.

Надменная голова Советника тайных дел со страшной скоростью развернулась по направлению к детективу; удивительно, как только его шея выдержала сие действо! Один миг Исангар медлил, не веря тому, что кто-то поставил его слова под сомнение, но тут же расплылся в улыбке:

– Так почему бы нам не пойти и по этому следу, если от нас того хотят?

Старик Лангерье Надаш вдруг заявил, что узрел в том рациональное зерно; мгновением позже кивнул и сам император. Остальным советникам не оставалось ничего другого, кроме как согласиться. Воистину при желании Ройем Исангар мог выставить в дураках кого угодно, даже самих Падших.

* * *

Новейшая секция Архива университета Фье-де-ля-Майери слабо отличалась от других: все те же лакированные полки, те же определительные значки, те же архивариусы в одежде, походившей на форму имперской Полиции. В этих отделениях было разве что больше света и чуть просторнее, а на корешках трудов красовались фамилии современных исследователей колдовства. Пожалуй, здесь и дышалось куда легче: многотомники эти не успели состариться настолько, чтобы их запахом пропиталась каждая выемка в стенах.

Всего за полчаса Ядовитые чародеи расставили по местам взятые книги и перебрались наверх. Мы решили посвятить еще один вечер знаниям о Пульсарах – местах скопления магии, которые были открыты немногим более ста лет назад. По просьбе Верховной чародейки месье Васбегард еще вчерашней ночью склеил несколько больших бумажных листов и начал обобщать все свои знания о Пульсарах в разветвленную схему. Но это не принесло желаемых результатов, и скоро листы смяли, заставили книгами и совершенно про них забыли.

Когда близ нас вновь выросли горы из трудов, а библиотекари начали ворчать, чтобы мы не складывали книги на пол, уставшие маги безвольно опустились на стулья и заявили, что в течение пяти минут даже гнев старых богов не заставит их сдвинуться с места. Теаре и Хелинш распахнули окно и набили трубки; Чьерцем затих в своем углу, а я апатично смотрела на бесконечные полки с разномастными корешками.

Кайхесши же раскрыла иллюстрированную, принесенную из соседнего отдела книгу об истории колдовских масок.

– Маски взяли свое начало из древних церемоний, – сказала она. – Каждый их элемент носил скрытый смысл. Маски оберегали и отпугивали зло, с их помощью пытались изводить врагов и привлекать удачу. Наши предки верили, что старые боги – Змей и Змеица – часто спускаются на землю в обличьях людей… то есть под маской. Ведь ни одному смертному не позволено узреть истинный лик бога.

– Именно поэтому для божеств и делали такие уродливые личины? Негласный протест? – заметил Матье, в минуту отдыха беззаботно раскачивавшийся на деревянном стуле работы цесситских мастеров.

Теаре и Хелинш, занятые курением своих трубок, сдавленно хохотнули.

– Прошу вас, не становитесь Чьерцемом Васбегардом, – возразила Ядовитая чародейка. – Ограничьте общение с ним: он плохо на вас влияет.

– С кем же мне тогда общаться? – в недоумении воскликнул Матье. – Может, посвящать все свое свободное время вам, Ваше Сиятельство Таш'Таэтт?

Кайхесши, хоть она и была измождена абстиненцией, ухмыльнулась так, что остальным показалось, будто в этот момент все природные силы сосредоточились в ее легком теле.

– Лучше потратьте время на самообразование, дорогой Матье, – вкрадчиво ответила она. – Сосредоточьтесь вместе с месье Васбегардом на изучении религии, это очень вам поможет.

– Религия – это страшилка для народа, и я не желаю знать ни йоты сверху! – зевнул из своего угла Чьерцем.

– Лет сорок назад тебя бы сослали на рудники за такую крамолу, Васбегард, – ухмыльнулся Хелинш, в очередной раз затягиваясь терпким табачным дымом.

Из открытого окна виднелась лишь темнота, и тяжелый морозный вечерний воздух блуждал у наших ног. Он придавал бодрости тем, кто не прочь был уже заснуть, и немного облегчал головную боль. Маги успели поспорить еще немного, и на этом краткий миг бездействия был прерван – к нам поднялась Ее Светлость и смерила всех таким взглядом, что даже самые трудолюбивые из нас почувствовали себя профессиональными игроками в баклуши.

Оказавшись в нашей секции, Архимаг первым делом подозвала к себе библиотекарей. Весть о том, что сегодня их услуги более не потребуются, те восприняли с молчаливым достоинством. Они лишь немного изменились в лице и вытянули подбородки в немой ярости – все восемь человек. Заметив гримаски, мадам не преминула заявить, что не имеет права задерживать сотрудников дольше, чем прописано в их контракте. Как человек, уважающий права работников и опасающийся стачек, Первая чародейка обязана соблюдать закон неукоснительным образом.

Ее слова вызвали странный смешок, предательски громко донесшийся откуда-то из дверного проема, – и мы увидели две мужские фигуры, стоящие за спиной Архимага. Эти двое присутствовали здесь с самого начала, но были приняты нами за очередных работников библиотеки и потому обделены вниманием.

Ее Светлость дождалась, пока архивариусы уйдут и мы останемся без неусыпной опеки, а затем принялась за важное объявление.

– Господа, позвольте мне представить вам месье Фойеренгера Алентанса, – кивнула она, указывая на одного из незнакомцев, – и его помощника. Фойерен – мой давнишний приятель, которому я настроена верить как себе. Сегодня он был настолько любезен, что согласился оказать нам помощь.

– Какого рода, позвольте узнать? – почти не скрывая мнительности поинтересовался Хелинш Хасте. Видимо, он просто не хотел, чтобы в заранее просчитанных планах мелькали незнакомые доселе фигуры.

Месье Алентанс, однако, ничуть не смутился и протянул чародею руку:

– Взглянуть на произошедшее со стороны… человеческих притязаний.

– Или, если тонкие намеки вам непонятны, расследовать это дело за нас, – будто бы между делом подумал вслух Чьерцем.

– Спасибо, друг мой, – саркастично заметила Архимаг.

Я тут же узнала в одном из прибывших скрипача с приема и, рассмотрев его ближе, обнаружила удивительные метаморфозы, что претерпел его облик. Теперь Фойерен выглядел отнюдь не изящным и выхоленным завсегдатаем светских вечеринок: коротко стриженые волосы были взъерошены, подбородок и щеки покрывала светлая щетина. Если бы не добротная одежда, он походил бы на работника вредных производств или даже бандита, и для пущей колоритности ему не хватало разве что сережки в ухе.

Усталый и потрепанный вид скрипача, однако, нисколько не мешал ему здороваться со всеми за руку и отпускать залихватские комментарии.

– Вы очень изменились с нашей последней встречи, – шепнул месье Алентанс, обратившись наконец ко мне; и в этот момент я испытала сильное желание провести ногтями по зудевшему от магии лицу. – Не переживайте, здесь не та компания, где нужно притворяться, что вы совершенно меня не знаете.

– Так и есть. Я совершенно вас не знаю. Вы полны секретов.

– Как и многие из нас, – пожал плечами музыкант.

Закончив с приветствиями, он недолго разговаривал с Таффуром и Архимагом, и все это время – о Сетш! – Первая чародейка пыталась убедить Алентанса в несостоятельности. Началась перепалка, и уже скоро Фойерен и Архимаг стали выбирать с натягом приемлемые для общества фразы, – чем ввели месье Вахэйля в настоящее замешательство.

Остальные, чувствуя себя лишними, начали потихоньку разбредаться: поиски лениво продолжались, хотя теперь дело явно было не за ними. Кайхесши ушла в другой конец секции, чтобы спросить, натолкнулся ли на что-нибудь интересное Матье; Теаре и Хелинш вновь закурили, а Чьерцем нашел, что командовать Кадваном было весьма забавным занятием.

Так прошло несколько минут, и скрипач, державший в руках увесистую стопку книг, вновь оказался подле меня. Он опустил ношу прямо на мое бюро, потеснив тем самым и без того норовившие прогнуть столешницу труды. Украдкой я бросила взгляд на его книги: сверху лежал талмуд, именуемый «Безусловные знаки видений». Хитрец снял с башенки верхний «кирпичик», и передо мной предстали «Фантасмагорические сновидения». В моей памяти тут же всплыла сцена с приема, где Фойерен просил меня рассказать о своих снах.

– Шутить вздумали? – не удержалась я. – Вас же зовут Хитрецом, а не Шутом.

– В прошлый раз, сдается мне, вам это сослужило хорошую службу. А значит, все было не бесполезно.

– Значит, вы шпионите за мной?

– Зачем? – обиделся месье Алентанс. – Я знаю и так.

– Кто же вы? Шпион, музыкант, курьер? Сколько у вас обличий?

– Всего лишь одно – Хитрец, – ответил он и, будто представляясь, кивнул. – Но не спешите меня ненавидеть. Цена ненависти всегда очень велика…

На этом Фойерен откашлялся – разумеется, соблюдая допустимую меру демонстрации несовершенств человеческого организма. После он стянул со своей книжной кипы «Фантасмагорические сновидения», равнодушно полистал их и отложил в сторону. Теперь наверху лежал сборник «Человеческая свеча». За ним последовали труды «Искусство управления огнем» и «Пиромантия как отклонение рассудка», которые определенно не относились к теме наших поисков.

Зато могли быть полезны при изучении самовозгорания.

– Полагаю, вы интересуетесь отнюдь не только исчезновением магии, – тут же констатировала я. – Нынче весь Одель-тер говорит о сгоревших жертвах.

– Я просто люблю читать. Не стоит недооценивать библиотеки: книги могут поведать многое и научить многому. И вы с мадемуазель Гатадрис уже в этом убедились, правда?

Хитрец, кстати говоря, считал, что в мире существуют два типа дельных людей: есть умные и есть «наученные» – подобно тому, как ходят по земле талантливые и старательные. Последние всегда выдадут себя мелкими промахами… и грош вам цена, если не можете их различать.

– Чтение – весьма полезное занятие, – продолжил Фойерен тем назидательным тоном, которым обычно говорят почтенные старцы, устремляя взгляд поверх очков с толстыми стеклами. – Ведь оно развивает красноречие. С помощью одной только риторики можно слишком преуспеть в жизни… и это довольно легкий путь.

Он стал рассказывать о своей любви к мудрости книг и безудержной ненависти к их сочинителям. Книги заставляли его думать о вещах, которые никогда не воплотить здесь. Вместо рыцарей в доспехах действительность заполонили чиновники в форменных вицмундирах, вместо замков всюду строились однотипные ратуши, и все в Одельтере было скучно и доступно. Но, читая книги, Хитрец понял, что мир наш невероятно интересен! Он желал увидеть, как умрет эта планета, что пророчили в своих трудах мудрецы пустынь. Он желал узнать, что станет на Ард Шенларе через пять столетий, сбудутся ли предвозвестия ученых Одельтера. Он хотел убить песчаного аймлака Аджаху, о котором писали в эпосах собиратели мифов и легенд. Он говорил о тонком, сложном удовольствии, и обиднее всего ему было забывать прочитанные книги.

И пусть простуженный голос месье Алентанса хрипел, каждая его фраза привлекала все больше слушателей. Уже скоро все мы слушали его монолог. Я готова была рассмеяться: Хитрец только что рассуждал о красноречии, и вот он сам явил пример оного, причем умением мог заткнуть за пояс иных ораторов.

И здесь Фойерен непременно сорвал бы свою долю оваций, – если бы не был прерван княгиней Кайхесши, которой вздумалось снова потерять сознание. На миг речь Хитреца перекрыл глухой звук удара – то девушка, схватившись за стол, уронила несколько древних трактатов на пол.

– Черт! – вырвалось у нее с чувством.

Этого было достаточно, чтобы Ядовитые чародеи прервали свои занятия и бросились к ней на помощь.

– Мой дед говорил: «Как только скажешь “черт” – и вон он, из-за угла выглядывает и машет тебе копытцем», – тут же вставил Чьерцем. – Будьте осторожнее со словами.

Хелинш Хасте тут же сделал месье Васбегарду неприятнейшее замечание, нарушив свой зарок обращаться со словами изящно.

– Боги, тебе опять дурно? – испуганно выдавил Теаре, первым подоспевший к девушке. Вид чьего-то недомогания всегда вызывал у него замешательство, а оно мешало здраво мыслить.

– Да нет, просто ветрянка, – по-ядовитому огрызнулась ТашʼТаэтт и бросила вызывающий взгляд в не по-одельтерски смазливое лицо месье Брюно. – Но вы ничего не видели, господа, – мрачно добавила она, глядя на распластавшиеся по полу книги.

– Разумеется, – ответил за всех Матье.

Мог ли кто-то винить за вынужденно небрежное поведение девушку, которая день ото дня становилась все слабее? Беззаботное настроение, вызванное у всех речью Хитреца, тут же отступило. Хелинш попросил у Кайхесши разрешения отнести ее в комнату и, когда та согласилась, подхватил ее на руки. Он успешно справился с задачей – правда, всю дорогу спиною чувствовал вопросительный взгляд месье Деверо.

Остальные вдруг вспомнили, что на Фье-де-ля-Майери давно уже опустилась ночь, и испарились из здания Архива прежде, чем огромная желтая луна сдвинулась на небе на несколько дюймов.

Глава 15

Витая игла

Отчаяние не покидало нас, но оно преспокойно соседствовало с развертываемым во Фье-де-ля-Майери действом. Архимаг рассылала десятки писем, прося предоставить ей сведения о случаях пропажи магии, составляла теории – одна безумнее другой – и задействовала связи. Десятого ноября ею был созван Консилиум, и одному Отцу известно, о чем тогда говорили одельтерские чародеи.

Отныне Государственный Архив был для Ядовитых магов бесполезен, а те, кто не обладал чародейским талантом, никак не могли им помочь. О чем-то велись оживленные толки, время шло, но все мы оставалась несведущи, как дети. Моя роль и вовсе сделалась ущербной, и потому я находила спасение в праздных прогулках по территории университета – но вряд ли это было умной затеей, ведь каждая свободная минута приносила с собой тягостные мысли. В унынии я изучала разбитые близ трех корпусов сады: их живописные виды, чуть подернутые ноябрьским инеем, представляли собой особую, сурово-изысканную красоту.

В обед все гости Архимага встречались в университетской кухмистерской[48]. Во Фье-де-ля-Майери, хоть тот и обучал будущих богатейших людей Империи, подавали сугубо простую пищу. При этом мясо здесь приготовлялось так, что пришлось бы по душе даже искушенному чревоугоднику: истекающее соком, мягкое и ароматное. Поданный к нему запеченный картофель, политый жиром и приправленный кориандром, казался великолепным гарниром. Даже ржаной хлеб на вкус был не больше и не меньше, а манной небесной. Однако еда лишь ненадолго подавляла желание поведать ближнему о своей несостоятельности. Так случилось и в тот день, когда, не выдержав, я начала жаловаться Кадвану:

– И долго ли мне быть бесполезной обузой? Осознавать, что ты не способен оказать никакую помощь, и видеть все это безумие – настоящая пытка! Я слишком беспокоюсь.

Месье Фойеренгер Алентанс, сотворившийся в тот миг близ нашего стола, театрально фыркнул. Хитрец, надо сказать, тоже бездействовал и бесцельно шатался по университету – правда, без грусти в глазах. Таффур Вахэйль считал Фойерена «неприхотливым», Хелинш Хасте добавлял, что «пес его знает». Кайхесши же при упоминании о нем просто махала рукой, а Унемша с растерянным видом пожимала плечами.

– Сегодняшний день через десять лет ты даже не отыщешь в своей памяти, – изрек Фойерен с присущей ему непосредственностью. – Много ли ты запомнила дней от рассвета до заката, а? Вот поэтому не надо беспокоиться.

– Возможно. Но сегодня я весьма опечалена.

– Печали не существует, – отмахнулся Хитрец, открывая одолженную из Архива «Человеческую свечу». – Это фальсификация. Просто в глубине души у каждого есть своя действительность, и ее несоответствие общепринятой вызывает режущее чувство где-то в области легких. Все мы живем в выдуманных мирах: это следствие субъективного восприятия.

– Чего? – непонимающе сморщился Кадван.

Я тем не менее догадалась, о чем говорил Фойерен, но отнеслась к сказанному с подозрительностью:

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно. Знаете, уважаемые, к тридцати пяти годам люди уже обычно видели все. Так, врача не страшат изуродованные болезнью тела, а билетеры сталкивались с хамством всех мастей. Так же и я. А мне с некоторых пор уже чуть более чем тридцать пять. И я с твердой уверенностью говорю, что печаль – лишь объяснение помешательства.

– Что же тогда? Беспрестанно улыбаться? Нет уж! Я всегда с пренебрежением относилась к тем людям, у которых всегда все замечательно, и сами они замечательные и безупречные, и улыбки на их лицах изогнуты под идеальным углом.

– Лизоблюды, – простодушно согласился Кадван под звучное хмыканье Фойерена.

– Впрочем, какой быть, решаешь только ты, – продолжил Хитрец, теперь начисто позабыв о книге. – Вселенной наплевать.

– Но разве ей не нравятся больше добряки?

– Хороший, плохой… Вселенная вообще ленива до инертности – ей без разницы, какой ты. Ты можешь творить любые мерзости или любое добро – все равно ты умрешь. Это твой выбор. Выберешь быть плохим – Вселенная породит хороших тебе в противовес, и наоборот. Вселенной все равно, все зависит только от тебя.

Казалось, Фойерен в любой момент мог разразиться философской теорией.

– Только жаловаться бестолку не стоит, – хлестко закончил за него Берм.

– Именно. И чтобы наша обожаемая приятельница перестала, наконец, страдать, она может съездить вместе со мной в одно замечательное место… Нет, Берм, ты там не нужен.

Парень флегматично пожал плечами и принялся допивать свое пиво.

– Одна из твоих посылок? – я смерила Хитреца любопытствующим взглядом.

– Да. Здесь недалеко.

– Замечательно! – обрадовавшись, воскликнула я. – Все это время мне так хотелось осмотреть окрестности – думаю, они живописны и в это время года.

* * *

Наверное, Фойерен умышленно попросил провезти нас по самым непримечательным районам Лоэннлиас-Гийяра, ибо стоило мне выглянуть в окошко кэба, как виды за ним становились все беднее и нелицеприятнее. Возница пустил лошадь скорой рысью, и повозка подскакивала на любом камне, попадавшем невзначай под колесо.

– Ты служишь курьером, но у тебя нет собственной лошади? – удивилась я.

Мне пришлось говорить громко, чтобы грохот колес и скрип просивших смазки рессор не заглушали мой голос.

– Ненавижу конные прогулки, – маловыразительно ответил Хитрец; на коленях он удерживал кофр от скрипки, а через плечо его была переброшена потрепанная кожаная сумка на толстом ремне.

На улице крепчал холод, а одежда прохожих делалась все скуднее и грязнее. Тогда Фойерен применил одну из самых действенных уловок: он вновь увлек меня разговором, и долгое время я даже не пыталась замечать неладное.

Самым интересным в нашей беседе было рассуждение о культурах Одельтера и островов Тари Ашш – и о том, что близкое территориальное расположение никак не сблизило нравы людей.

– У нас не было такой «высокой» культуры. Какое-то время Ядовитые люди промышляли пиратством, но мы всегда были просты, как три сорэ.

– Пока внезапно не стали заниматься наукой, – парировал Хитрец. – Никто не был готов к такому шагу Тари Ашш, да и вы держали это в секрете. А потом весь Ард Шенлар узнает, что Всемирная Выставка проводится в Ашш-Сетесс! И это при стесненности внешней политики Островов! Браво, господа Ядовитые люди!

– Все потому, что Сетш – покровитель науки. Он говорил, что нам, небольшому народу, следует защищать себя знанием, а не силой.

– Надо же, а Всеведущие на протяжении многих столетий озабочены лишь вопросами морали, – саркастично протянул Фойерен, и мы рассмеялись.

Нас довезли до крошечного безымянного перекрестка, и Фойерен, заприметив что-то вдалеке, ударил по стенке кэба и заявил, что дальше мы пойдем пешком. Однако запах гниющих помоев, пропитавший повозку, недвусмысленно намекал мне на то, что в место сие нога приличного человека обычно не ступает. Пока я выбиралась из кэба, Фойерен спешно расплатился с возницей; затем он взял с сиденья кофр со скрипкой, и, не проделав и десятка шагов, мы свернули направо.

Зрелище, открывавшееся перед нами, было аутентично для любого неблагополучного района конца восемьсот восьмидесятых годов. Переулок до невозможности набился грязью: здесь, как и три века назад, прямо из окон выливали помои. Те подгнивали, и уличная вонь резала глаза, даже несмотря на одельтерский холод. Повсюду грудился мусор, среди которого выделялись светлые агитационные листовки. Бродяга, сидевший на земле и ковырявший свои желтые зубы, посмотрел на нас так, будто за пару экю собирался продать наши с Хитрецом трупы в местный медицинский университет.

– Не вздумай бояться. Он сам страшится нас, будто битая собака, – заверил меня Фойерен и кинул на бездомного жалостливый взгляд. – Самое страшное, что есть в этом переулке, это я.

– Ты так полагаешь?

– Я знаю. Сколько еще раз мне нужно об этом сказать? – усмехнулся Хитрец. – Неужели ты не чувствуешь его страх? Такой боязни с лихвою хватит на троих.

Правда, с этими словами он взял меня под руку и ускорил шаг. В спину нам ударились глухие и трудноразличимые проклятия.

– Ты учился этому? – спросила я, чтобы не слышать простонародных выражений, от которых хотелось промыть уши с солью, и желательно несколько раз.

– Пока ты видишь только себя и думаешь о себе, – неопределенно ответил курьер, – ты не видишь ничего. Когда ты «прикасаешься» и будто мысленно сливаешься с человеком, у тебя появляется восприятие. И ты уже почти живешь его жизнью.

– Эдакая мимикрия, – догадалась я.

– Ты не маг и не можешь слышать их мысли. Но ты можешь уловить их страх, их радость, их любовь, их отчаяние. Это подобно тому, как ты чувствуешь кожей солнечные лучи. Ты можешь этому научиться, – подмигнул мне месье Алентанс.

Улочка, по которой мы шли, сужалась с каждым футом, и я недоверчиво озиралась по сторонам. Мы приближались к тупику, образованному полуперекошенными зданиями с наспех закрытыми железными дверьми, а Фойерен так и не замедлил шаги.

– Смотри на других людей, Келаайи, но не пытайся увидеть в них себя, – вдруг озарился Хитрец, словно то, о чем он рассказывал, имело для него чрезвычайную важность. – Попробуй рассмотреть, что они прячут. Почему не раскрывают душу нараспашку, почему боятся и ненавидят. Смотри на взрослого и попробуй увидеть ребенка, который вырос среди лжи и обмана, среди стада и массы и пытается слиться с ней. Он знает, что идет не туда, но он идет с толпой, а не наперекор ей, – чтобы та его не растоптала. Смотри на человека и чувствуй его. Не спеши его ненавидеть.

Когда Хитрец закончил свою речь, на нас уже вовсю смотрел тупик: дорога, как я уже упомянула, упиралась в убогие постройки неизвестного назначения.

– Смотри-ка, уже почти пришли, – обрадовался курьер и, не колеблясь, толкнул одну из утлых, полупрогнивших железных дверей сомнительного здания. – Нам сюда.

Проржавевшие петли, готовые вот-вот рассыпаться, даже не скрипнули. Дверь открылась, и мы с Фойереном шагнули в темный, затхлый воздух.

* * *

– Папенька, что случилось?

Итэльмина Манеора, сбежавшая по лестнице в гостиную, была невероятно испугана: часы не пробили и трех дня, а отец уже стоял на пороге. Обычно Арденкранц засиживался в лечебнице до поздней ночи, а если это было не так, случалось страшное. Последний раз он примчался из больницы засветло, когда получил известие о смерти сестры.

Но и тогда доктор не выглядел столь исступленным, как сегодня. Ибо глаза его были растеряны, вытаращены и безумны; руки не находили места, а со лба катился пот.

«Это случилось! Создатель, это случилось! Он все чувствовал!» – с ужасом подумала девушка, заподозрив грешным делом отца в помешательстве.

– Я собираю вещи, дочка. Я уезжаю, – сбивчиво проговорил Арденкранц.

Он кликнул служанку и велел мигом подготовить чемодан с самым необходимым: сменой одежды, запасными очками для чтения, берушами и полотенцами. Это было странно, но женщина не подала виду, ибо научена была никак не оценивать приказы хозяев.

Сам же Арденкранц ринулся в кабинет и метался там, будто искал что-то ценное в ящиках, и при этом он шептал что-то себе под нос.

Итэльмина слышала рассказы о безумцах, что уезжают из своего дома в неизвестном направлении, а потом, заблудившиеся и не помнящие своего имени, умирают в дальних землях от холода и голода. Поэтому волнение ее приобрело сильный резонанс. Девушка позволила себе проследовать за отцом и остановиться в дверях его кабинета. К сожалению, в доме не было слуги мужского пола, которому Итэльмина могла бы поручить удержать доктора. Вместо этого девушка была вынуждена использовать силу словесного убеждения:

– Папочка, быть может, сядем? Расскажете мне, что случилось? К чему такая спешка? – говорила она мягким голосом, почти скрывая в нем дрожь.

Похоже, судорожные поиски Арденкранца закончились неудачей; он отрешенно рухнул в кресло и, казалось, только сейчас вспомнил о существовании наследницы. Теперь он страшно осклабился, но двигался уже медленнее.

– Доченька, – позвал доктор, и голос его был по-прежнему сбивчив. – Подойди ко мне.

Итэльмина послушалась и, еще опасаясь лишним движением вызвать у отца приступ безумства, ступила внутрь кабинета. Вероятность того, что Арденкранц прямо сейчас выкинет неладное, была слишком высока.

– Тебе никак нельзя оставаться без присмотра, Итэ! Потому поезжай в город Каррхенрун, к нашему двоюродному дяде. Пускай наша служанка сопроводит тебя.

Напуганная девушка тут же заплакала. Арденкранц же вскочил с кресла и принялся лихорадочно перекладывать предметы на своем письменном столе. Как самый настоящий безумец.

– Ты ни в чем не виновата, и они не дадут тебя в обиду, – сказал между делом он.

– Папочка, может, придумаем что-нибудь другое? – взмолилась Итэльмина, глотая слезы. – Мы же так хорошо жили! И если ваш отъезд неизбежен, давайте, я хотя бы поеду с вами? Можно придумать что-то получше…

– Лучше уже не будет, – тихо сказал доктор.

Арденкранц признавал, что никогда не прислушивался к словам и желаниям дочери и в собственном доме Итэльмина была так же бесправна, как последняя посудомойка – но та могла хотя бы отказаться от места. Решения доктора всегда были стремительными и беспрекословными, но при этом, как ни странно, правильными: ведь Манеора неплохо разбирался в жизни. Но пусть даже и так – давление его годами вызывало в Итэльмине чувство глубокой неуверенности. Видимо, в университете Арденкранц все же прогулял курс по детской психологии.

– Я плохой отец, я не знаю, что сказать тебе на прощание. Прости меня, когда сможешь, – горько сказал Манеора, пряча от дочери лихорадочно бегающий взгляд.

Сейчас доктор решил быть искренним. Он точно знал, что искренность – одна из лучших вещей в этом мире. Другими лучшими вещами он считал доброту и милосердие, но на них доктора никогда не хватало, и в этом он предпочитал винить Создателя. К тому же многие его пациенты были живым свидетельством того, что огульная доброта никогда и не оборачивается благом.

– Я непременно вернусь, дорогая.

Итэльмина не могла остановить рыдания. Сдавленным голосом она умоляла отца бросить свою нечестную затею и остаться в городе. Но Арденкранц в ответ лишь покачал головой.

И только сейчас наследница поняла, что все это происходит наяву.

Девушке тут же стало не по себе, и ноги вмиг перестали держать ее. Шатаясь, Итэ оступилась и упала на пол; и этот момент в дверях показалась служанка. Увидев безмолвную сцену, женщина охнула… но мысль о том, что за оплошность ей могут отказать от места, заставила женщину сказать, что багаж собран и ждет у входа. Прежде она собиралась упомянуть, что вознице, который весь день сегодня ожидал Манеору на холоде, нужно лекарство от кашля, – но теперь ей не хватило духа.

– Помоги ей, Норта! – кивнув в сторону дочери, Арденкранц сорвался с места.

Теперь доктор стал еще более торопливым; он схватил со стола какие-то бумаги и порывисто выбежал из кабинета.

Так Арденкранц Манеора, сорока пяти лет от роду, успешный соберданский психиатр, собирался уйти из собственного дома по велению голоса, прозвучавшего у него в голове. Он уже видел, как рука отдает деньги за билет, а ноги несут в безопасный вагон поезда. Его фамилия останется в списке уезжающих, но какое это имеет значение? Уже через пару дней он скроется в Империи Цесс, где не будет нести ответственность за деяния в Собердане.

Да, он бросит дочь, бросит свою клинику, потеряет лицензию на медицинскую практику – правда, на новом месте ему, возможно, удастся подтвердить свой диплом. Надо было заставить Итэльмину поступить в какой-нибудь университет и оплатить все годы обучения… и немного сверху, чтобы ее не отчислили за прогулы и непослушание. Бедные пациенты доктора, узнав о его исчезновении, должно быть, совсем сойдут с ума – и Арденкранц громко усмехнулся, подумав об этом. Ведь лечебница давно стала делом его жизни.

Но игла была сломана.

Манеоре оставалось только поменять окровавленную рубашку на чистую. В своих покоях он нашел плащ-разлетайку, прежде наспех кинутый на диванчик в гостиной, а теперь аккуратно повешенный служанкой в шкаф. Отодвинув портрет своей бывшей возлюбленной, висевший на одной из стен, доктор открыл сейф и вынул оттуда половину хранившихся там облигаций. Вторая понадобится его дочери на тот период, пока она не обналичит его банковский счет. Все шло быстро и гладко, пока Арденкранц не спустился на первый этаж.

Потому что там, в собственной гостиной, он столкнулся с полицейскими.

Людей в черно-синей форме, заполонивших небольшую комнатку, было много – целый наряд. Судя по их лицам, они достали бы Арденкранца даже из постели, даже со смертного одра; но, во-первых, в постель доктор не ложился, а во-вторых, прибыли они только что и добрались пока лишь до гостиной.

От зорких глаз главного полицейского не ускользнул собранный чемодан, что Норта подготовила для сумасшедшего бегства Арденкранца. Урядник счел, что для суда это будет отягчающим обстоятельством. И поскольку бежавших с места преступления (да и вообще из-под стражи) в Собердане не жалели, офицер, вооруженный увесистой дубинкой, отделился от общей массы и рыкнул на Арденкранца:

– Предупреждаю: не оказывайте сопротивление, доктор Манеора. Вы обвиняетесь в совершении убийства и будете арестованы.

Приезд стражей порядка послужил для психиатра отрезвляющей оплеухой, и доктор тут же прекратил бессмысленные телодвижения. Блажь сумасбродства мигом слетела с него, и вернувшийся, но испуганный рассудок велел ему попятиться. Полицейский же наступал на доктора и уже приготовил дубину для сокрушительного удара.

– Пройдите с нами, месье Манеора, – повторил офицер. – Вы обвиняетесь в назначении ненадлежащего лечения пациенту, в сношениях с противоестественной магией и посредством этого в намеренном убийстве. Просим вас не оказывать сопротивления!

Итэльмина, успевшая прийти в себя и выбежать из кабинета на шум, в этот момент в ужасе зажала рот рукой. Она так боялась выбежать на середину комнаты и заступиться за отца… Она боялась и могла только молчать. Служанка Норта оказалась еще трусливее и пряталась у первой за плечами.

– Стойте! – возмутился Арденкранц, не веря в происходящее. – Какая еще магия?! Это ошибка! Ошибка! Я найду все рецепты! Я покажу!

– Пройдемте с нами! – упрямо, с армейской интонацией отчеканил офицер. – До начала разбирательств вы, как подозреваемый в убийстве, будете держаться под стражей. Все документы будут изъяты во время обыска, и, если вы чисты перед законом, бояться вам нечего. Просим вас не оказывать сопротивления!

– Мадемуазель, не мешайте задержанию! – послышался голос другого полицейского, прикрикнувшего на Итэльмину из-за того, что та слишком близко подошла к месту задержания.

Теперь совсем опомнившись, Манеора решил, что отговариваться бесполезно. Он готов был покориться. Но перед тем как проследовать за полицейскими, Арденкранц попросил разрешения обнять дочь. Те позволили, и доктор, подойдя к Итэльмине, незаметно приколол ей к воротничку ту самую гранатовую брошь, что нашел сегодня близ дома семьи Альдельмов.

И даже несмотря на то что ножка ее была сломана, драгоценность накрепко вошла в ткань.

– У меня все равно ее отнимут, – грустно улыбнулся доктор. – Пожалуйста, никогда не снимай ее! И еще… Поднимись наверх и найди в моей гардеробной кортик с головой ящера. Не забудь, кортик с головой ящера! Это очень важно, Итэльмина! Забери его себе, а следователю, если будут вопросы, скажешь, это мой подарок после того, как на нас едва не напали на улице.

– Я вызволю тебя оттуда, – прошептала девушка, крепко обнимая отца и роняя ему на пиджак свои слезы.

Арденкранц всегда был человеком цивилизованным, с претензиями на высокую мораль, а потому велел себе безропотно отправиться с полицейскими. Более того, психиатр был уверен в своей невиновности и старался убедить себя в том, что бюрократическая машина Собердана идеальна и непрогибаема в угоду толстым кошелькам и идейным кесарям[49]. Но доктор Манеора оказался несчастливым человеком: ему не хватило каких-то пяти минут, чтобы, поверив в свое безумие, поверив в голос умершей жены, навсегда скрыться из города.

Часы в маленькой гостиной пробили три часа дня, и на последнем ударе Итэльмина, теперь полностью потеряв сознание, упала на руки своей служанке Норте. Девушке, в отличие от отца, слишком недоставало веры в соберданскую систему правосудия.

* * *

Как оказалось, мы с Фойереном пожаловали на встречу с самим Альконе Эрмелини – могущественным бандитом, новым криминальным царьком одельтерской земли Акруа. Этот делец родился когда-то в недружественной империи Цесс, однако жить и вести дела предпочитал в одельтерской провинции. Бывший вор-единоличник, здесь Эрмелини быстро обзавелся собственной бандой, связями и влиянием.

Хитрец не гнушался развозить послания даже таким одиозным личностям: во-первых, уверял Фойерен, он всего лишь ничтожный и не представляющий интереса курьер, а во-вторых, иные преступники ничем не отличаются от светских господ, что заматывают свои холеные тела в шелка и бархат.

За ржавой дверью, которую толкнул Фойерен, полутемное здание напоминало заброшенный склад. Здесь нас и встретила засада. Подельники Альконе, с виду самые настоящие головорезы, окинули нас воинствующими взглядами – и тут же направили в нашу сторону ружья. Такое в моей жизни случилось впервые, и потому я невольно вцепилась ногтями в руку Хитреца.

Сам месье Эрмелини был сорокалетним поджарым мужчиной с грязно-желтыми зубами и пухлым белым шрамом, тянувшимся наискось от левого уголка рта до правого крыла носа. Этот человек обращался в другом, потаенном мире и был тем, с кем никогда не стали бы иметь дел приличные люди аристократических кругов.

Словом, он олицетворял собою подлинную криминальную силу.

– Если на тебя нацелено девять ружей, тебя нашпигуют железом быстрее, чем ты успеешь выдохнуть, – заговорил Альконе, желавший то ли от скуки, то ли для пущего самоутверждения поиграть с нервами Фойерена. В глубине души, однако, бандит искренне удивлялся тому, зачем Хитрец привел с собой какую-то девушку. – Так что лучше не делать резких движений, курьер. Да-да, тебе и твоей… спутнице. Здравствуйте, мадам.

Альконе снял котелок и манерно поклонился, но приветствие это вышло на удивление издевательским. Прикусив губу, чтобы она не дрожала, и не выпуская руку Хитреца, я поклонилась Эрмелини с таким почтением, какое не выразила бы к самому Императору Одельтера.

– Слепой бы не заметил твою засаду, Альконе, – отозвался Хитрец, но так же уважительно, как я, поприветствовал контрабандиста. Но затем случилось неожиданное: свободной рукой он вынул из кобуры на поясе револьвер и приставил его к своему виску.

– Девять ружей, и-и-и… Еще одно дуло – для ровного счета. Я, знаете ли, тот еще перфекционист, – улыбнулся Фойерен и для большей убедительности взвел курок.

– И к тому же ты дешевый позер – заявил Альконе, брезгливо хлюпнув носом.

Разумеется, Фойерен не собирался сводить сегодня счеты с жизнью. Но чем черт не шутит: если Хитрец выстрелит в себя первым, он, вне сомнения, унесет столь нужные Эрмелини сведения с собой в могилу и Альконе никогда уже их не получит. Ведь самые важные послания никогда не пишутся на бумаге.

– Этот фарс поможет тебе протянуть лишь до того момента, как ты передашь нам послание, – равнодушно предупредил бандит.

– Что же… По крайней мере я буду уверен в том, что доживу до сей радостной минуты. Но мне надо хорошо сделать свою работу – передать послание так, чтобы кроме тебя, Альконе, секретов никто не узнал. Я хотел еще сыграть для тебя на скрипке! Но вижу, что ты слишком торопишься.

С этими словами (под аккомпанемент свирепой ярости Эрмелини) курьер передал мне принесенный с собою кофр. Затем он уселся на пол, скрестил ноги и, напевая какую-то песенку, достал из своей сумки бумагу и чернильную ручку. Затем он воззрился на меня и легонько похлопал по полу рукой, то ли приглашая, то ли приказывая сесть рядом. Я подчинилась, опустилась на колени и, на этот раз приняв из его рук револьвер, приставила его к виску Хитреца.

Таким образом, все это время у голову Фойерена упирался заряженный револьвер, мои руки тряслись, удерживая его, а месье Алентанс оставался до неприличия спокойным. Альконе молча наблюдал за развернувшимся перед ним театром абсурда, и, хотя вид его был грозен, правый глаз его начал несильно, но весьма заметно дергаться.

Свора Эрмелини недоуменно выжидала.

Хитрец принялся аккуратным почерком вырисовывать на листе строчки. И как ему только хватало терпения? Я сидела рядом с ним, дрожала и обливалась нервным потом. Заброшенное здание, где состоялась наша встреча, было сплошь худым. Холодные порывы ветра пробивались сквозь щели и разливались по земляному полу ледяным сквозняком. Хотелось поскорее выбраться отсюда – просто выбраться, в любом состоянии и как можно быстрее.

«Не вздумай бояться, Келаи, – просвистывал Хитрец между строчками. – Пам-пам-парам…»

Самые важные послания никогда не пишутся на бумаге, но ведь никто не запрещает облечь их в эпистолярную форму, а затем… сжечь.

– Ах, еще кое-что, – вспомнил Хитрец и снова полез в свою потрепанную кожаную сумку на толстом ремне. Вытащив оттуда бокастый бумажный сверток, он подбросил его в руке и улыбнулся так добродушно, будто собирался вручить подарок старому другу. Судя по форме, в бумагу эту была завернута сувенирная курительная трубка.

– Небольшое, но чрезвычайно важное дополнение от тех, кто передал тебе послание, – подмигнул он контрабандисту, а затем поднялся с пола и начал размахивать в воздухе рукой со свертком. – Но деньги вперед.

Все мое несчастное тело трясло и выворачивало, и лишь шипение Ашши Саар в крови удерживало меня от крика. Альконе распорядился, чтобы один из его людей – тот, что стоял ближе всех к нам, – кинул Хитрецу свернутые в трубку купюры; и наемник послушно проделал это. Выставив свою некогда по кускам собранную руку, которую Хитрец прятал под черной перчаткой, Фойерен подхватил деньги и, прикрываясь мной, попятился к выходу. Исписанная бумажка лежала на прежнем месте, и Альконе тут же поднял ее.

– Трус, – презрительно выдохнул месье Эрмелини, смотря то на строчки, то на Хитреца, по-прежнему державшего сверток и покачивавшего им над головой.

– Зато живой, – радостно парировал Хитрец. – А ее не жалко.

Я молчала, но была готова задохнуться от возмущения.

Тем временем ржавая металлическая дверь за нами растворилась, ведь никто из подельников Эрмелини не сдвинулся с места и не удосужился отрезать нам путь к отступлению. Когда свежий морозный воздух с улицы коснулся наших спин, Хитрец остановился. К тому моменту контрабандист прочитал записку Фойерена, и, видимо, эпистолярные изыскания Хитреца возымели эффект. Альконе потребовал посылку.

– Конечно! – выкрикнул Фойерен и, размахнувшись, кинул свою ношу прямо в гущу бандитов.

Сверток этот никак не мог быть подачкой от старых одельтерских знакомых Альконе. Но месье Эрмелини и его свора узнали об этом лишь пару мгновений спустя.

В свертке оказался динамит, фитиль которого Хитрец сумел незаметно поджечь за моей спиной. На оберточной бумаге, как я успела заметить, красовались четыре странных магических знака, выведенных аккуратной рукой мастера иллюзии Чьерцема Васбегарда. Колдовство замечательно скрывало шипение запального шнура, и, если говорить начистоту, будь в ту бумагу завернут хоть целый симфонический оркестр, никто бы не услышал его игры.

Прежде чем прогремел взрыв, Фойерен успел вытолкнуть меня на улицу и заслонить своей спиной. В тот день удача была на его стороне: у Хитреца получилось устранить Эрмелини вместе с его головорезами, уберечься самому и не дать пострадать мне.

Но месье Алентанс не всегда был так удачлив.

Не такой удачливый убийца.

Глава 16

Ловушки времени

Сегодня Ресильен Первый долго курил сигары «Шаруту», по особому случаю извлеченные из верхнего ящика письменного стола. Он тянул одну за другой, делая между ними лишь десятиминутный перерыв. Наконец, число выкуренных сигар достигло четырех. Каждая «треспетит корона» требовала примерно сорока минут времени, и, таким образом, к пятой монарх потратил три с лишним часа. Поэтому император велел перекроить расписание – и вызвал тем самым молчаливое негодование секретарей, и без того потративших много усилий, чтобы уместить мероприятия в насыщенный монарший график.

Однако дешевое удовольствие от утренних сигар – с его непомерным количеством табака – не принесло государю даже легкого расслабления. Напротив, зубы уже начали болеть от дыма, а в горле першило.

За шестилетнее правление Грегоира де Брольи в Империи, кроме выступления Последнего Мессии, не произошло заметных потрясений. Но не успел взойти на престол Ресильен, как по одной из провинций прокатилась волна самосожжений, а первая конференция с островами Тари Ашш была сорвана несколькими трупами. Какое же прозвище дадут государю историки будущих лет – Бесталанный император?

Монарх раздумывал, возымеет ли должный эффект пятая сигара, когда ему доложили о прибытии вызванного императорской телеграммой чиновника.

Советник по внешним связям Гийом Дюпюи приехал в город Этидо из соседней, завоеванной много лет назад земли Лурэа. Граф Дюпюи приходился Ресильену старинным другом и был единственным из тринадцати участников Высшего державного совета, в чьей преданности Ресильен мог не сомневаться. Поэтому, стоило прежнему Советнику, Тэмери Кассьену, слечь с холерой, император лично, не прибегая к коллегиальному решению, назначил Дюпюи на его место. Избавься Ресильен от кого-то, кроме Кассьена, еще и Державный совет обварил бы несчастного государя в собственной желчи.

Слуги открыли дверь, и на пороге монаршего кабинета появился граф Дюпюи. Цилиндр, предназначенный для путешествий, он уже успел передать в руки камердинера. Но чопорный плащ из тяжелого драпа, для высвобождения из которого Гийому не хватило времени, выглядел помятым – похоже, Его Сиятельство ерзал на месте всю дорогу.

– Ваше Величество, – выпалил в поклоне Дюпюи; речь его была, по обыкновению, тороплива, но не обходилась без приятных интонаций.

Ресильен тут же подумал, что новая сигара ему не понадобится, и решительно захлопнул жестянку. Пришло время потолковать о делах и трудностях насущных.

Со слов своего наставника месье Дофена император знал, что следует лишь проговорить проблему вслух, желательно перед зеркалом, как она перестанет быть такой значимой. Правда, следует опасаться чутких ушей и острых языков, готовых рассказать обо всем врагам: тогда проблем лишь прибавится. Месье Дофен, надо сказать, был человеком неординарным и даже свою мнительность умел выставить изящно и непринужденно. Сегодня Ресильен решил вновь последовать совету покойного наставника, однако вместо зеркала он выбрал своего друга.

Государь сделал рукой повелительный жест, и слуги вместе с охраной вышли из кабинета, закрыв за собой дверь. В комнате остались только Ресильен и Гийом.

– Я знаю, что за моей спиной ты развернул целую разведывательную службу, наподобие той, что владеет Тайное ведомство, – без лишних церемоний начал император.

Понимая, что разоблаченные монархом секреты могут значительно сократить время его жизни, граф Дюпюи нервно сглотнул.

Но в действительности Император Одельтера был благодарен другу за то, что тот тратил свое время на работу, которой не должен был заниматься и которая, ко всему прочему, не могла возместиться в денежном эквиваленте. Ресильен рано потерял веру в людей, однако его старый приятель был приятным исключением.

– Будь осторожен, Гийом, – продолжил государь. – Остальные советники могут пронюхать обо всем, и, если им это удастся, я не смогу тебя спасти. Даже мой авторитет будет подорван. Мне придется свидетельствовать о том, что ты шпионил, дабы однажды выступить против меня.

Если преданность графа Дюпюи по отношению к государю была бесконечной, то преданность императора Гийому вызывала массу нареканий. Впрочем, Ресильен на то и был монархом, чтобы поступать как считает нужным.

– Уверяю вас, я и мои люди крайне аккуратны, – мрачно отозвался Советник по внешним связям.

Император пожал плечами и небрежным жестом смахнул запас сигар «Шаруту» вместе с коробкой дорогих спичек обратно в верхний ящик стола.

– Но раз уж ты здесь, Дюпюи, можешь похвалиться работой своих агентов, – внешне спокойный и равнодушный, Ресильен неспешно повернул ключ в замке. – Кого, по твоему мнению, мне следует бояться больше всего? «Освобождения» под предводительством некоего Скольры? Это они устраивают представления с обожженными телами?

Улучив момент, Гийом молниеносно стянул с себя помятый плащ, под которым уже успел покрыться по том, и спрятал его за спиной.

– Не могу знать о возгораниях, Ваше Величество. Но смею высказаться о том, что гораздо опаснее освобожденцев тот, кто находится ближе к государю. Кто располагает всеми ресурсами, чтобы пошатнуть под вами императорский трон.

– Советники. Мне и давно об этом известно.

– Но самым неблагонадежным из них остается Ройем Исангар.

– Этот юнец? А я грешил на Ксавию.

Монарх задумался: действительно ли молодой граф Исангар способен нанести его авторитету тяжкий вред? «Вы можете объяснять поступки тысячью разных способов, но это не изменит их сути, – говаривал когда-то месье Дофен. – Потому не страшитесь зрить в корень». В случае с Ройемом, вспомнил государь, виной всему была личная обида его отца – она и повлияла на притязания сына. Когда-то за несущественный проступок Император-Победитель отобрал у аристократической семьи Исангар герцогство Шапю, оставив в их ведении лишь крошечное графство Монж. Во время экономического упадка Ресильен не был в состоянии решить этот больной для Ройема вопрос, да и в народе более не жаловали рассадничество аристократии.

Государь понимал, что в дальний ящик придется отложить и множество других проблем, преимущественно денежных, ведь для восстановления экономики государству потребуется в среднем десять – пятнадцать лет.

– Да, этот юнец с полученными в наследство тайнами и идеями отца, – витийствовал Гийом Дюпюи. – Однако благодаря своим агентам я могу вписать в досье Исангара пару новых строчек. С позволения Вашего Величества… – Советник выждал, пока император выйдет из западни собственных мыслей и выразит участие кивком. – У него весьма занимательные интересы. Это – время.

– Время? – недоуменно повторил Император.

– Его Сиятельство склонен думать, что с этим… явлением все не так просто. Советник по науке Леримельсиг Тюэз сказал бы нам, что время – это великолепная фикция и одновременно физическая величина, зависящая от скорости, поля… тяготения… – Гийом Дюпюи запнулся на неясном для себя термине, – и боги знают чего еще. Я слышал, виконт Тюэз даже пытается связать его ход с расположением небесных тел.

– Я с легкостью могу понять его исследовательскую страсть, – отозвался Ресильен. – Но предпочитаю оставаться при мнении, что ход времени непостижим.

Император не ошибался. Время обманчиво и непостоянно, и уже через несколько лет ученые островов Тари Ашш установят, что истинную, абсолютную скорость его хода измерить невозможно.

– Это хороший вопрос, чьей является эта страсть на самом деле – Исангара или Тюэза, Ваше Величество. Не знаю, чего хочет добиться Ройем, но для того, что он замышляет, мало одной человеческой жизни.

– А значит, он вряд ли преуспеет в своих целях, – усмехнулся император.

– Боюсь, не совсем так, Ваше Величество. Исангар уже развернул поиск всех возможных способов обуздания времени.

– Он безумен, – решил Государь.

И в чем-то Ресильен был снова прав, ведь всю свою молодость Ройем оставался человеком неограниченных запросов и желаний. Но более всего его завлекали идеи. Знаете, месье Монгрен, что самое страшное в этом мире? Идея. Когда она зародилась и крепко вросла в мозг человека, ее не вытравить оттуда даже кислотой. На благодатной почве она лишь разбухает и крепнет, а затем поглощает своего носителя, становится его эрфиксом[50]. А идея, обретшая телесную форму, страшнее любого оружия.

Советник Тайных дел не терпел ограничений ни в чем. Если подумать, мы все очень ограничены – в культуре, в морали, во взглядах, даже в своем языке: разные наречия подразумевают разный образ мыслей. Время же, по мнению Ройема, представляло собой высшую степень рестрикции.

Такие, как Исангар, вольномыслящие не могли быть угодны императорской власти, – какой бы прогрессивной и либеральной та ни была. А те вольномыслящие, к которым прилагался застарелый конфликт, были неугодны вдвойне.

– И как же избавиться от угрозы в лице Ройема? – спросил император со скукой. – Это очень умный и цепкий человек, и мне не хотелось бы его устранять.

Ресильен не надеялся получить достоверный ответ, но желал узнать, как выглядит политическая кухня со стороны.

– Одержите победу над всеми разом, Ваше Величество. Ваше отречение нужно только освобожденцам – советники же, я уверен, хотят лишь ограничить Вашу власть. Редкий человек, чье чело обременено природным умом, по собственной воле согласится надеть на себя корону. И уж каждый способен представить себе, что смена знамени вряд ли улучшит боеспособность войска! Если советники винят Ваше Величество в проблемах государства, они узколобые… – «скоты», подумал Гийом, – неучи, ибо винят Вас за свои ошибки. Но Вашему Величеству могут приписывать… – графу Дюпюи всю жизнь приходилось тщательным образом подбирать слова, ведь друг его был одновременно и государем, – допустим, слабость… и Вам остается лишь доказать обратное. Если людям нужны перемены, им следует подкинуть темы для толков и споров.

– Ты сам хоть в это веришь? – рассмеялся государь.

– О, разумеется! – воскликнул месье Дюпюи. – Люди порой целыми днями только и занимаются, что повторяют чужие фразы. Сумеете подсадить им нужные мысли – те скоро взойдут и расцветут пышным цветом.

* * *

С утра начался снегопад, и мягкие перьевидные хлопья, меланхолично опускаясь в безветрии, уже успели застлать холодную, неплодородную до следующего лета землю, скрыв ее немощь сверкающей хрустящей белизной. Из разговоров прохожих я слышала, что завтра будет намного теплее, а затем ударят морозы – значит, через день уже раскисшее под ногами великолепие превратится в тонкую прозрачную наледь, на которой будет поскальзываться, роняя всяческие выражения, добрая половина населения Лоэннлиас-Гийяра.

К двум часам дня снег иссяк, и я, покинув одно из зданий Фье-де-ля-Майери, быстрыми шагами вышла во двор. Ее Светлость занимала северо-западное крыло Малого здания, и окна кабинета Первой чародейки выходили на небольшой пруд. Ноябрь близился к своей середине, но заводь оставалась теплой и искристой, и благодаря колдовской воле растительность близ нее цвела пышным цветом.

Но это было исключением, колдовской прихотью Архимага, ибо чуть дальше уже везде лежал снег. Он уже не разваливался в руках на тысячи крошечных легких снежинок, и детвора в городе, обнаружив это, вся высыпала на улицу и принялась обстреливать друг друга слепленными наспех комьями. Важные взрослые и важные студенты университета делали вид, будто ничего не происходит, будто не шел три дня подряд снег, устлав там, где не разметали, землю. Будто окружающий пейзаж не изменился до неузнаваемости.

С момента нашего с Хитрецом визита к Альконе Эрмелини прошел почти день. Все это время мы с Фойереном предпочитали отмалчиваться, за исключением перебранки в экипаже на обратном пути во Фье-де-ля-Майери.

«Сетш-Отец, ты же убийца! – стараясь не смотреть в лицо Фойерену, сокрушалась я. – Чем же ты лучше преступника, обрекшего Ядовитых магов на верную смерть?!» – «Во-первых, я курьер, – отвечал Хитрец. – Во-вторых, ты знаешь, скольких женщин изнасиловал и убил Альконе?» – «Тоже мне, рука закона! Еще и рассуждал перед этим, будто издеваясь, о невиновности людей!» – «Но ты же поняла, что этот человек виновен?» – «Человека должны судить, прежде чем исполнять приговор!» – «Закон никогда не добрался бы до Эрмелини. Этот делец водил дружбу с Гостейном… проще говоря, с главой Тайной полиции. Но как ты думаешь, пристало ли такому рецидивисту, как Альконе, жить?» – «Даже если и так, я прошу не умерщвлять людей на моих глазах!».

Но все это было вчера, а сегодня, когда чувства слегка утихли и мысли пришли в подобие порядка, мне нужно было поговорить с Хитрецом.

Следуя меж корпусов Фье-де-ля-Майери, я прислушалась: по университетской улице лился тонкий минорный мотив. Играла скрипка, и все в этой партии было замечательно: и виртуозное, без единой ошибки исполнение, и плавные и волнующие перемены мотива.

Вскоре я увидела самого музыканта, светловолосого курьера, который стоял близ Малого здания, прямо под окнами кабинета Архимага, и задумчиво водил смычком по струнам. На правой руке его, по обыкновению, сидела кожаная перчатка, но другую Хитрец не жалел и предоставил холоду.

На левой стороне его лица сидела, прикрывая зашитую рану, созданная Джасин «заплатка». Кусочек белой льняной ткани, пропитанной смолой и природным каучуком, располагался совсем рядом с ухом и тянулся от него прямой тканевой дорожкой вниз, к челюсти, где и обрывался, совсем немного не доходя до шеи. Я уже знала, что Хитрец получил ранение, когда вместе с Кадваном ввязался в драку в какой-то гостинице.

Наконец Фойерен закончил играть, но никто из проходящих мимо людей – студентов и преподавателей – не поощрил его аплодисментами.

– Им не нравится, – заприметив мое приближение, равнодушно сказал Фойерен.

Махнув рукой, он присел, чтобы положить инструмент в чехол. И тут, воспользовавшись моментом, я решила высказать ему все то, о чем умолчала вчера… Но не успела я закончить и первую фразу, как Фойерен подхватил и почти дословно озвучил мои претензии. После этого он вновь упомянул об ужасающих преступлениях Альконе – десятках страшных, скрываемых от правосудия преступлений – и, натягивая перчатку на замерзшую левую руку, вопросительно посмотрел на меня.

Тяжелый, вымученный вздох вырвался из моих легких. Я еще не могла простить месье Алентанса, но решила никогда больше не вспоминать об этом – не инициировать разговоры об убийстве и не произносить имя Эрмелини вслух.

Наконец, Фойерен произнес цветистое заверение, что его работа обычно делается совсем по-другому и мне просто не повезло попасть на необычный заказ.

– Одна ошибка, малейший просчет – и ты готова навеки проститься с человеком, княгиня? – будто подумал вслух Хитрец. – Все ошибаются, тем более если мы работаем со сложными вещами.

– Тогда позволь мне задать вопрос… Касательно ошибок.

– Хорошо, но только один, – ответил Фойерен, и мы двинулись по направлению к университетской кухмистерской.

– Как ты можешь так играючи заниматься своей… работой? Тебя же так легко узнать по изуродованной кисти! Когда я увидела твою правую руку в первый раз, я подумала, что она сплошь состоит из кожных заплаток. С помощью магии сейчас убирают подобные шрамы…

– Из всех вопросов, которые ты мне могла задать, ты выбрала этот? – усмехнулся месье Алентанс.

– Пожалуй.

– Хорошо… Мне все равно придется ответить! А отвечу я так: мы живем в век перчаток и эпоху… хитрецов. Подобно тому, как я прячу в перчатку изуродованную руку, они прячут в трости пистолеты, в кольца – яды и в целом ухищряются сотворить много чего плутовского. Они мало чего боятся, да и мне не стоит.

Не успела я напроситься на второй вопрос, как перед нами возник Лекильм. Полноватый теоретик магии передвигался быстрыми неказистыми шагами и выглядел крайне взволнованным; он догнал нас со спины, но мы были слишком увлечены разговором, чтобы тут же заметить его.

– Магический консилиум принял решение, – спешно объявил он. – Через полчаса Ее Светлость ожидает всех гостей в Малом здании.

Хитрец ответил, что мы скоро будем.

– Между прочим, вы не знаете, куда делась Кайхесши? – строго спросил Лекильм, награждая Фойерена таким недовольным взглядом, будто он знал, какую смертоносную посылку курьер доставил вчера.

– Полагаю, они с Матье Деверо гуляют по университетской оранжерее, – отозвался Фойерен.

Теоретик магии осклабился, выдавив кривую улыбку, но продолжил:

– Скажите, пусть на обратном пути зайдет ко мне за лекарствами.

После нескольких неудачных попыток одельтерские и Ядовитые маги все же нашли средство, облегчающее протекание магической абстиненции. Полностью излечиться оно не помогало, но с некоторыми внешними проявлениями справлялось.

Недовольный пуще прежнего, Лекильм повернул обратно, а мы решили, что сегодня обед откладывается: вряд ли нам хватит времени, чтобы насладиться пищей до аудиенции. Опоздание, однако, было столь же непозволительным, как и слишком ранний визит, – поэтому, пока оставалось время, Хитрец предложил прогуляться вокруг Малого здания.

– По кому же плакала скрипка? – спросила я, самовольно обнулив счет разрешенных вопросов. – Мне знакома эта мелодия. Это траурная песня страны Собердан.

– По тем, кого нашла Империя, чтобы из виноватых сделать виновными. Тех, кого легче всего поймать. Например, бедолаг из повстанческих кругов, которых обвинили в поджигательстве Ядовитых женщин и скоро казнят в угоду толпы.

– Хотела бы и я научиться так предвидеть события…

– Прогнозирования и непредвзятого взгляда уже достаточно, чтобы предчувствовать некоторые вещи, – высокопарно сказал Фойерен. – А также утренней газеты с новостью о поимке опасного преступника.

Я самоотверженно пропустила пущенную в свой адрес словесную шпильку.

– Ты будто оплакивал его казнь, – осторожно произнесла я. – Неужели ты знаком с ним, с этим обреченным на казнь преступником – и все после того, что вчера…

– Нет. Я не всемогущ, чтобы знать всех и вся.

– Но ты довольно влиятелен, правда? Ты ведь из аристократии? Твои знания и твоя речь говорят об этом. И скрипка. Лишь ученики дорогих учителей добиваются подобных результатов. Дорогих наставников не могут позволить себе простые горожане.

– Возможно, – ответил Хитрец. – А может, мой отец продал часы, чтобы купить мне инструмент, а через несколько лет я по одной только счастливой случайности поступил в консерваторию в Реторте… Или же инструмент мне купила матушка, когда в детстве мы отдыхали у моря в Астериа. Эх, безнадежная аристократия…

– Чем же она тебе не нравится?

– Мне всегда было неудобно в дорогих костюмах, – уклончиво ответил Хитрец.

– Костюмы – всего лишь антураж, следствие! Ключевым словом для аристократии будет благородство, причем… искреннее. Это внутренние стать, красота, которые чувствуешь за версту, которые нельзя просто так вырвать из человека…

– И которые не существуют? – слабо улыбнулся Фойерен и потянул на себя парадную дверь Малого здания Фье-де-ля-Майери.

* * *

Оранжерея представляла собой внушительных размеров стеклянное здание с полукруглым куполом. Приятной деталью интерьера здесь были решетки из искусно выкованного плюща, неокрашенного, но выглядевшего не траурно, а на удивление живо и нарядно – как и все остальное в теплице. Будучи лишь отдушиной для Архимага, это место не несло образовательной цели.

Матье Деверо, с рождения обладавшему тонким чутьем и болезненной восприимчивостью к запахам, хитросплетения цветочных ароматов ударили в нос так сильно, что у него тут же разболелась голова. Но чародей решил стоически перенести это испытание, хотя зачесавшиеся веки и смогли на секунду поколебать его решимость.

Кайхесши, напротив, равнодушная ко всякой флоре, послушно шагала рядом; по выражению ее лица нельзя было догадаться, каким неинтересным она находит это место, где они спрятались от всех. К счастью, собеседник ее шустро заполнял собою все недостатки их нескромного убежища.

Да, в оранжерее, если не считать сонного смотрителя, маги остались вдвоем, и это было важнее всего. И, как это часто бывает, эти двое не находили в себе сил говорить о важных для них вещах, размениваясь на темы попроще, – ведь стеснение присуще всем людям, и чародеям в том числе.

Чтобы не повисла неловкая тишина, Матье попросил Кайхесши рассказать об островах Тари Ашш.

– Улицы наши широки, но дома небольшие и округлые, – тут же начала девушка. – Они будто гнездятся друг на друге, но в то же время остаются такими… светлыми и праздничными! Правда, сейчас у нас появляется все больше и больше строений по примеру Одельтера – ампир и эклектика. Когда-то я хотела стать архитектором… я бы создавала здания только в стиле аншши-аайе! – Кайхесши засмеялась. – На Ядовитых островах мягкий, приятный климат – о да, наши предки знали, где селиться! Но места у нас не так много, и мы тяготеем к небольшим постройкам. Однако ротонды Сетша – те, что стоят в городах, – огромны! По праздникам на Островах особенно красиво; мы ценим прогресс, но два праздника обязательно отмечаем на природе: свадьбу и Середину Лета – Половину Его Пути. Мы очень близки ко всему живому – но только если оно не заперто под оранжерейным стеклом.

Когда Кайхесши рассказывала о своем доме, глаза ее радостно светились. Воистину для каждого жителя Ядовитых островов, сколько бы он ни ездил по миру и какие красоты ни видал, самой желанной землей остаются Тари Ашш. Ядовитая нация искренне любила свои земли, хотя проблем и трудностей там, как и везде, было немало. И Матье завидовал такой любви.

– Говорят, те, кто живет на островах, до ужаса старомодны и консервативны, – заявил он.

– А это вам ни о чем не говорит? – Кайхесши хотела указать на рисунок на левой половине своего лица, но тут же вспомнила про маску.

Княжна сделала беспомощное выражение лица и прикрыла рукой щеку; после чего оба чародея рассмеялись. Матье нравилось, что обычно серьезная и спокойная девушка теперь вела себя по-иному.

– Мне бы хотелось кое-что вам рассказать, – продолжила Кайхесши. – Это очень личное.

– Вы меня обяжете, – с улыбкой отозвался месье Деверо.

– Нисколько! Так вот, слушайте… Больше всего у нас на Островах не любят холод, ложь и… одельтерцев. Мы учим тех, кто младше, ненавидеть вас, потому что сами были научены этому с самого детства. И в отдельных случаях наставники достигают невероятных высот… – Она вздохнула. – Представьте, до пятнадцати лет одельтерцы представлялись мне страшными существами! С огромными клыками, по которым стекает слюна. Готовыми на все, лишь бы поглотить нас живьем.

Матье уже было рассмеялся, но тут же осекся, ибо не хотел ничем походить на тех отвратительных, скалящихся существ. Кайхесши догадалась о его мыслях и задорно улыбнулась.

– Но стоило мне узнать одельтерцев получше, и страшные рожи, которые иногда, еще с детства, являлись мне во снах, исчезли навсегда. Да-да, исчезли! И я поняла, какой была дурочкой.

– Мы все зачастую бываем такими дураками…

– Особенно когда влюблены или больны, – плутовато подмигнула ему Кайхесши.

Месье Деверо не ответил, но говорить о неловкости паузы было бы преувеличением. Чародеи проследовали вдоль трехъярусных клумб, густо усеянных небольшими красными цветочками, отдаленно напоминающими мальву, и повернули в сторону.

Они и так шли неспешно, но скоро совсем остановились. Внимание одельтерского мага привлекло забавное растеньице: хрупкие бутончики на тонких ножках, роившиеся так близко друг к другу, как имели обыкновение произрастать лишь сорняки. Но Матье огляделся по сторонам и, убедившись в том, что смотрителя рядом нет, вороватым движением сорвал один бутон.

– Разве можно? – испуганно прошептала девушка.

– Они изуверствовали надо мной во Фье-де-ля-Майери шесть долгих лет, – фыркнул одельтерец. – Знали бы вы, сколько адских мук и мучительных упражнений мне пришлось пройти, прежде чем у меня что-то начало получаться. Это самое малое, чем они могут мне отплатить.

Кайхесши прекрасно знала.

Бутон, который держал в руке Матье, обещал раскрыться тонкими белыми лепестками. Шесть из них будут похожи на стрелы; один лепесток окажется широким, размером с два пальца, и на конце раздвоится длинными витыми усиками – куда длиннее, чем сам цветок. В целом соцветие этого растения напоминало маленького звездоголового человечка, замершего во время бега.

Удостоверившись, что бутон не повредился, Матье протянул его Кайхесши.

– Это призрачная орхидея, – с ностальгией в голосе проговорил он. – Моя матушка разводила такие, и под ее опекой они росли пышным цветом. Они… сильно пахнут. Ребенком из-за них я часто ходил с красным носом. Я всегда старался как можно быстрее пробежать мимо этих злосчастных цветов.

В подтверждение своих слов Матье зажал нос рукой, подавляя подступивший чих. Он ненавидел все цветы, но разводимую вокруг них прелесть – особенно.

– Простите за откровение. И за… это, – одельтерский чародей кивнул в сторону бутона. – Раскрывшийся цветок убил бы меня. Но поверьте, это будет большое, разлапистое соцветие. Вы можете поставить орхидею в воду, и она распустится.

Кайхесши ответила, что так и сделает.

– По правде говоря, про другие растения я и не знаю. Но… такие растут на островах Тари Ашш?

– Не думаю. Я в первый раз вижу подобную красоту.

– Тогда пусть эта орхидея будет напоминанием об Одельтере, крае улыбчивых людей и упоительно красивых цветов, – неловко улыбнулся Матье.

Ядовитая чародейка протянула руку, но вовсе не для того, чтобы взять цветок. Ее нежная ручка легла поверх широкой руки одельтерца и сжала ее. А затем легко, словно перышком, провела пальцами по огрубевшей коже его руки.

В оранжерее снова установилось молчание.

Матье наклонился к Кайхесши через нераскрытый цветок и поцеловал ее. Та ответила ему, сначала чуть неуверенно, но потом все смелее и смелее. Тепло между ними стремительно нарастало, начиная уже обжигать обоих приятным пламенем – и это было отнюдь не из-за аллергии, которая началась у них одновременно из-за какого-то растения с излишне пахучей пыльцой.

* * *

Нам доложили, что разговор состоится не в кабинете Архимага, а в одной из зал Малого здания, но это не породило в наших умах никаких догадок. Однако ничто в нашем мире не совершается без мотива и цели, и при желании всему можно найти объяснение – если об этом подумать, разумеется.

Спеша на встречу с Архимагом мимо знаменитых Трех зданий Фье-де-ля-Майери, и Теаре Брюно, и Кадван Берм обратили внимание, что оградку у пруда Ее Светлости неожиданно убрали. Место это находилось раньше под влиянием чар – эдакий летний магический оазис среди холодных осенних ветров. Еще утром в пруду плавали утки, а вокруг него цвели деревья, но теперь вода заледенела, а голые безжизненные ветви густо засыпало снегом. Все приятные глазу иллюзии были уничтожены, и увиденная ноябрьская нагота смущала неискушенных гостей. Надоел ли наконец Архимагу бессмысленный обман зрения?

Хелинш Хасте, тоже заприметив изменения, подумал о том, что это могло косвенным образом относиться к решению Консилиума. Ведь часто, подчиняясь какой-то тяге, мы совершаем другие поступки в том же русле. Так и теперь, если уважаемые маги пришли к выводу избавиться от неведомых гостям иллюзий действительности, то и прочее – в том числе и несчастный пруд – могло попасть под раздачу. Ведь люди невероятно предсказуемы, – даже чародеи, даже самые властные из них.

Мы с Хитрецом поднялись на третий этаж Малого здания и то и дело сталкивались с другими делегатами из Тари Ашш. Все они были взволнованы – более неопределенностью будущего, чем новостью о решении Первой чародейки, конечно, – но старались не подавать виду.

Первый Маг Одельтера, встретившая Ядовитую делегацию в условленной зале, была одета в простое клетчатое платье из грубой ткани и походила более на ученицу, только-только прибывшую во Фье-де-ля-Майери. Чтобы ее руки не дрожали, она опиралась ими о резную спинку одного из расставленных в зале стульев. Когда все делегаты из Этидо были в сборе, чародейка поприветствовала нас жестом и начала свою речь.

– Сегодня мы собрались здесь в последний раз, – с деланой степенностью объявила она. – И вы уже знаете, по какому поводу. Консилиум и я пришли к окончательным выводам, и, какими бы тяжелыми они ни были, мне следует донести до вас их суть.

Фальшивое солнце больше не разукрашивало витражи в теплые яркие цвета, и непривычно было видеть изящную залу в естественно скудном осеннем освещении.

– Ни для кого из нас не секрет, что даже после долгих часов утомительной работы и магических опытов… – продолжила Архимаг, стараясь выглядеть как можно более бесчувственной, – нам не удалось вернуть чародеям с островов Тари Ашш их таланты.

Утратившие способности маги вытянули подбородки, чтобы придать себе позу гордецов, а заодно и спрятать беспокойство в недра своей души. Но руки их, так же, как и у Архимага, исходили дрожью, и каждый, вне зависимости от концентрации Ашши Саар в крови, боялся. Боялись непоправимого вердикта, боялись предательства, уличения в государственной измене, внезапного нападения вооруженной полиции… Боялись за других. Матье, стоявший рядом с Кайхесши, пытался взять ее за руку, но та отдернула ее.

– Однако мы смогли построить теорию о том, каким образом это могло случиться, – с этими словами Архимаг отняла руки от спинки стула и подошла к выстроившимся в линию чародеям. – Теперь я не смогу пустить это дело на самотек, не смогу оставить без своего внимания. А потому, уважаемые чародеи, позвольте мне сделать заявление.

Она аккуратно, будто оттягивая момент откровения, откашлялась; подбородки Ядовитых магов вытянулись еще сильнее. Беспорядочная прежде напряженность взвилась к потолку жадным порывистым костром.

– Да будет вам известно, господа, что час назад я сняла с себя полномочия Верховного мага Одельтера, и Консилиум поддержал единством голосов мой шаг. Тогда же был избран новый Архимаг Империи.

В этом кругу чародейке незачем было напоминать, что магический университет Фье-де-ля-Майери не обязан отчитываться о каждом своем шаге государю или Державному совету, – да и чиновников меньше всего интересовало, кто займет место безликого Архимага, мэра крошечного города Лоэннлиас-Гийяра. Для Ядовитых чародеев это назначение тоже не играло значимой роли.

Самой важной в тот день оказалась другая новость. Чародейка долго собиралась с силами, прежде чем озвучить новую фразу, а когда она продолжила, то лишь подтвердила умозаключения магов постарше, уже успевших отдаленно обо всем догадаться.

– Я готова отбыть с вами на земли Тари Ашш. Там я брошу все свои силы на то, чтобы помочь в беде Ядовитым магам.

Таффур и Хелинш склонили головы в смиренном жесте благодарности. Маги помоложе удивленно ахнули: разум их отказывался верить в происходящее – слишком невероятной была действительность. Глаза чародеев округлились, брови взлетали высоко на лоб, но тут же возвращались обратно. Ведь все маги были строго научены тому, как важно в Одельтере соблюдать тонкости протокольного этикета.

В зале повисла тишина – особая, лишенная смятения, но заполненная усилиями постичь происходящее. Поступок бывшей Верховной чародейки был слишком несвойственен одельтерцам… но принадлежала ли к ним эта женщина на самом деле?

Господин Вахэйль кашлянул. Хотя он и выглядел на сорок с хвостиком лет, лет ему было уже сто двадцать или сто тридцать (ибо право на жертву практиковали и на островах Тари Ашш), и за всю свою долгую жизнь Таффур не видывал ничего подобного. Наверное, властительные чародеи тянут слишком длинную лямку долголетия, подумал Вахэйль, и однажды им становится скучно – настолько, что необходимость держать свои поступки в узде закона и здравого смысла умирает раньше самого мага.

– Как вы понимаете, господа, у меня более нет громкого титула, однако способности, доставшиеся мне от рождения, по-прежнему со мной. Вы получили на свою сторону сильную фигуру… – Позволив себе единожды усмехнуться, бывшая верховная чародейка сделалась вновь серьезной. – Я по-прежнему сильна и смогу колдовать вместо других магов на Островах. На какое-то время я помогу скрыть потерю способностей чародеев от Великого князя и Синклита – и всего мира. На Тари Ашш должна быть хоть какая-то магическая защита… Даже один человек, если все остальные…

Маги Островов молчали, но вовсе не обязательно было обладать даром телепатии, чтобы понять, о чем думали они в эту секунду. Какой бы самоотверженной ни была подобная выходка, сомневаться в том, что с Ядовитых людей когда-нибудь спросят за эту услугу, не приходилось.

– Полагаю, с утратой титула ко мне справедливо возвращаются мирские регалии. Я беру себе одельтерское имя Годелива, которое не вызовет нареканий ни в Империи, ни на Островах. – Бывшая Архимаг прекрасно знала о новой моде и о том, что некоторые особо нечестивые островные женщины теперь официально брали себе вторые континентальные имена. – Но мне также потребуется фамилия…

Здесь чародейка склонила голову и с прищуром воззрилась на Чьерцема, весь монолог взиравшего на нее с по-ангельски блаженным видом. Васбегард тут же смекнул, в чем дело, и изменился в лице.

– Увольте! – возмущенно бросил он. – Я прекрасно понимаю ваши чувства, но если еще хоть кто-нибудь из присутствующих в этом зале возьмет мою фамилию, со мной приключится сердечный удар!

Таффур Вахэйль поспешил предложить Годеливе имя своей семьи, и чародейка шутливо согласилась. Но несколько дней спустя женщина получила из рук Хитреца новенький, пахнущий свежей бумагой паспорт, где значилась фамилия Делорм. Так мы и приноровились впоследствии ее называть: мадам Делорм. И хоть Годелива никогда не выходила замуж, женщине в ее возрасте мадемуазелью быть не пристало.

– Мы порешили, что месье Фойерен развернет поиски виновного в Одельтере, а я отправлюсь с вами на Ядовитые острова и постараюсь не попасться там властям. Наша цель – действовать тихо, осторожно и сохранить стабильность в мире, – продолжила чародейка; она говорила уверенно, как будто один только ее настрой способен был избавить нас от половины проб лем.

– Вы, полагаю, это называете стабильностью? – хладнокровно заметил Хелинш Хасте, по привычке играя вытатуированной на руке змейкой.

– В некоторой мере, – ничуть не смутилась Годелива. – Так или иначе мы – не те силы, чтобы менять ход истории. Мы просто не имеем на это морального права.

«…Потому что мы не сможем справиться с тем, что натворим», – соблюдая негласный обет молчания, догадался Кадван Берм. Лишь потому, что он был помощником Хитреца, парня допустили на это собрание.

Ядовитые чародеи также вспомнили, что слышали похожее изречение. Кажется, это было в «Азукаре», а о стабильности мира и правах чародеев говорил Васбегард. Сам Чьерцем хмыкнул: его представления о морали всегда разнились с общественными.

– Система существует, только если она стабильна. Нарушается равновесие – система летит к черту, – подытожил месье Алентанс.

– Поэтому надо учитывать и уничтожать каждую мелочь, способную привести к неприятным последствиям. Поэтому, думаю, вам не помешает увидеть еще кое-что! Поверьте, это весьма занятно.

С этими словами Годелива подняла левую руку, и только теперь мы поняли, что все это время она держала в ней что-то невидимое. Чародейка легонько подула на иллюзорный предмет, и он стал принимать свои истинные очертания. Сначала проявились полупрозрачные контуры, потом они неспешно приобрели цвета, наливаясь красками так, как окрашивается вода, когда в нее ставят перепачканную в киновари кисть.

По крайней мере одному из присутствующих был хорошо знаком тонкий кожаный переплет, что был покрыт ажурной резьбой в виде хитро очерченных геометрических фигур, – ибо этим человеком оказалась я. Годелива зачитала несколько строчек из моей записной книжки и подкинула ее вверх. Дневник повис в воздухе и, будто живой, зашелестел мелко исписанными страницами.

– Интересная вещица, не правда ли? – строго сказала чародейка, глядя мне прямо в глаза. – Решили обокрасть меня за моей же спиной и думаете, что я не узнала бы? Таков ответ Ядовитых людей на оказанную вам помощь? Куда же девалась ваша хваленая честь?

Не дожидаясь ответа, Годелива щелкнула пальцами, и бумага вспыхнула. Небольшие листы занялись неестественно ярким пламенем и быстро сгорели дотла. Но пепел их, рассеиваясь в воздухе, не успевал долетать до пола. Я невольно подумала о тех несчастных женщинах, погибших в ночь одельтерского приема: когда случилось возгорание, пламя, очевидно пожиравшее тела с невероятной скоростью, по непонятным причинам не распространилось на ковры, мебель и стены. Сомнений быть не может: их погубил именно магический огонь… Это заставило меня отшатнуться.

Прежде чем Таффур Вахэйль смог сказать что-либо в оправдание подданных островов Тари Ашш, я склонила голову.

– Простите, – искренне устыдилась я. – С моей стороны это было неуважительно и недальновидно. Но позвольте не прибегать к жалким оправданиям: дневник уже уничтожен, а память моя не настолько остра, чтобы удержать все записанное.

– Еще бы, – холодно произнесла Годелива, от которой, бьюсь об заклад, ожидали более неприятной сцены. – Но нам и вправду стоит оставить распри: для выяснения отношений сейчас совсем не время.

За наше недолгое знакомство Хитрец уже успел объяснить мне, как чутьем распознать в человеке хорошо скрываемый гнев. Но в тот момент, каким бы строгим ни был голос чародейки, я слышала в нем лишь смятение – и ничего больше.

Исчерпав припасенные объявления, Годелива сказала, что все свободны и могут готовиться к обратному пути; однако она пожелала обсудить пару деталей с господином Вахэйлем и месье Алентансом. Мы тут же вышли из кабинета, чтобы незамедлительно приступить к сборам, и один только Матье Деверо со всей решительностью направился к чародейке, Хитрецу и Таффуру, обосновавшимся у камина: кто стоя, кто сидя на кресле.

– Извините, – бесстрашным голосом произнес молодой маг. – Будет ли мне позволено изложить некоторые соображения?

– Говори, – кивнул Таффур.

– При всем уважении к Вашей Светлости… Мне представляется, что одной… действующей чародейки окажется недостаточно для того, чтобы обеспечить нужную помощь Тари Ашш. Я предлагаю… Я мог бы тоже отправиться с вами на Острова, чтобы оказывать магическую поддержку всем, кто в ней будет нуждаться. Я готов отправиться.

– Это недопустимо, – без промедления ответила Годелива. – Опасность разоблачения возрастет в несколько раз. Мы никак не можем позволить себе такую опрометчивость.

– Но ведь…

– Нет, Деверо, – мягко перебила его бывшая Архимаг, показывая тем не менее, что не желает слушать его доводы.

– Я прошу вас поверить в честность и благородство моих намерений! Прошу вас… – с новой силой взмолился одельтерец, чье слепое, обреченное упорство не желало принимать отказ.

– Сожалею! – Господин Вахэйль развел на извиняющийся лад руками. – Мы не можем дать тебе свое согласие. Риск слишком велик.

– И более того, мы запрещаем кому-либо из вас предпринимать самовольные попытки проникнуть на Острова, – добавила Годелива. – Можешь передать мои слова другим желающим.

На этом Матье, не в силах сказать ничего более, откланялся – и поспешил удалиться. В тот день он был безутешнее и, пожалуй, злее всех нас вместе взятых. Магическая сущность доставляла ему одни проблемы! Не родись он чародеем, его родителям не грозил бы неподъемный штраф за покрывательство «одаренного» ребенка. Не родись он чародеем, Деверо был бы лишен необходимости проходить изуверское обучение во Фье-де-ля-Майери и не знал бы о том, что состарится раньше своих лет. Не родись Матье чародеем, он никогда бы не познакомился с Кайхесши… но и не потерял бы ее.

– Месье Фойерен, – обратился к Хитрецу Таффур Вахэйль, когда за Матье закрылись двери. – Вы должны пообещать нам одну вещь. Наравне с нами вы как можно скорее сделаете все возможное, чтобы спасти жизнь Ядовитых чародеев. Раз Первый маг Одельтера верит вам, – Вахэйль уважительно назвал Годеливу прежним титулом, – то готовы поверить и мы. Конечно, вы не станете единственным, кого Ядовитая сторона привлечет для решения проблемы. Но вы – один из немногих одельтерцев, кто будет в этом задействован. И вы не предадите нас. Поклянитесь.

– Я Хитрец, а не доносчик или изменник, – произнес Фойерен, и затем голос его упал. – Но, господа… Я должен сказать о том, что мы не можем бежать сломя голову, когда у нас почти нет зацепок.

В городе начался новый снегопад.

Глава 17

Когда расходятся дороги

Поезд из Лоэннлиас-Гийяра пробирался в Этидо сквозь темноту и не на шутку разыгравшуюся вьюгу. В 889 году предрекали раннюю и морозную осень, которая закончится грандиозными снежными заносами, – и та поспешила выполнить все предсказания с небывалым усердием. По мнению одельтерцев, относившихся к холоду с неиссякающей лояльностью, конец осени выдался красивым и даже не особенно суровым. Вообще говоря, до недавнего времени ноябрь считался беззаботным периодом, и если не для людей всего мира, то для определенного одельтерского класса – несомненно.

Поезда на линии Лоэннлиас-Гийяр – Этидо походили один на другой как две капли воды: такие же окна, такие же лампы и такая же обивка кресел. Пассажиры, и те редко меняли свой состав: по обыкновению, тот, кто отбывал из магического университета, скоро вновь возвращался во Фье-де-ля-Майери; это место имело обыкновение надежно привязывать к себе людей. И лишь настроение путешествующих менялось в зависимости от времени года, экономической или политической ситуации и личных причин.

Возвращаясь в Этидо, мы не везли с собой ничего, кроме сокрушений о потерянном времени. Секретная делегация Ядовитых чародеев была обессилена, подавлена и даже не знала – может, мы возвращались сегодня прямиком к месту нашего расстрела.

Неудачи преследовали нас, но самой ужасной из них оказалась потеря Хитреца и его немногословного помощника. Эти двое пропали 13 ноября 889 года прямо из поезда!

Как только мы недосчитались людей, все делегаты собрались у купе Годеливы и Чьерцема. Кайхесши и Унемша молчали, скрестив руки на груди. Подпиравший стену вагона Матье скептически поджимал губы; последние пару дней на нем не было лица. Джасин, ехавшая в одном купе с Кадваном из-за того, что Чьерцем вдруг вспомнил об обязанности заниматься моей охраной, сиротливо жалась к стенке позади всех.

– Черт подери, они пропали прямо из поезда? У них же был билет до конечной! Такой же, как у каждого из нас, – недоумевал Таффур Вахэйль. – Хитрец понял, что кишка тонка, и решил все бросить по дороге домой? Мог бы прямо сказать, трус!

– Просто он одельтерец, – процедила сквозь зубы Кайхесши, и неаккуратные слова ее заставили месье Деверо помрачнеть пуще прежнего.

– Но эти проходимцы могли сбежать, удирая от некой опасности, о которой мы еще ничего не знаем! – выпалил Теаре, а потом, понизив голос, добавил: – Но у меня есть и другое предположение… А вдруг они прямо сейчас докладывают о… масках? Наших запрещенных иллюзорных масках. А? Кто знает…

– Говорил же я, что не понимаю ажиотажа Годеливы вокруг этого дельца! И никто не понимал, – решительно высказал Хелинш Хасте. – Весь этот цирк закончился тем, чем и должен был.

«Мы доверились незнакомцу, и что же? – со вздохом подумала я. – Доверие окупится сторицей! Интересно, как долго Стайеш будет носить передачи мне в тюрьму?»

Самой невозмутимой из нас была Годелива. Чародейка даже не сорвалась со своего места, чтобы удостовериться в пропаже; она лишь расправила свои юбки и заявила, что ни с кем не будет вести бесед, пока не прекратится паника. Мы имели достаточно поводов убедиться, что курьер и бывшая Архимаг недолюбливают друг друга, но при этом они были связаны странным, еще непонятным для нас доверием.

Перепалка между тем и не думала прекращаться – напротив, она разрослась до того, что Чьерцем Васбегард, неожиданно вставший на защиту месье Алентанса, уже еле сдерживал всеобщее возмущение.

– Уж о ком, а о Хитреце нам точно беспокоиться не стоит!.. Хорошо, может, и стоит, но вы еще не настолько с ним знакомы, – раздраженно выпалил он. – Ручаюсь, Фойерен не отрекается от своих обязанностей. Возможно, ему понадобилось закончить другие дела, но я склоняюсь к мысли, что он приступил к работе над вашей проблемой. Он обязательно найдет нас позже.

И сейчас в вагоне могла установиться почти безукоризненная, с поправкой на шум передвигавшихся по рельсам колес, тишина, но одинокий заливистый голос месье Брюно продолжал бренчать каленым тенором:

– Неужели вы не допускаете, что…

– Если ты не успокоишься, Теаре, я заставлю остальных думать, что ты крыса! – пригрозил Чьерцем, который уже порядком устал играть в дипломатию. – Такая маленькая, серенькая, с противными выпученными глазками.

Теаре хмыкнул и замолчал; молчали все, ибо не хотели пригрезиться друг другу в неподобающем виде. Понемногу, после пары презрительных взглядов, направленных в сторону чародея, все разошлись, – и больше о Хитреце мы в дороге не говорили. По крайней мере, не в компании более двух человек.

Как вы поняли, месье Монгрен, по настоянию месье Васбегарда я ехала в купе вместе с ним и мадам Делорм. Чьерцем неотрывно держал меня в пределах видимости и, стоило мне выйти, дабы размять ноги, тут же выглядывал в тамбур. При этом чародей причитал, что деньги достаются ему не просто так и ставить под удар свое имя он не собирается, – а я при этом злорадно думала, где же он был, когда Хитрец утянул меня в бандитское логово Эрмелини.

Годелива же, в отличие от Чьерцема, проявляла чрезвычайную мягкость характера. Она разрешила задавать ей любые вопросы и, похоже, была лишь рада побеседовать о магии. Слушая нас со скрещенными на груди руками, Васбегард время от времени возмущался, почему чародейка рассказывает больше, чем мне положено знать. Но иногда и он забывался и сам принимал участие в беседе. Так произошло, когда я, набравшись смелости, спросила его напрямую:

– Чьерцем, ты, кажется, упоминал, что маги чувствуют своих за версту?

– Не то чтобы… – пожал плечами он. – Но потенциал я улавливаю.

– Тогда можно спросить? У меня есть… хотя бы намек на магические способности?

Эта фраза заставила мастера иллюзии испустить устрашающий взгляд, но я уже научилась не обращать внимания на его выверты с внушающим трепет колдовством.

– Располагай ты способностями на самом деле, тебе бы уже давно довелось в этом убедиться, – ответила вместо него Годелива. – Никому не дается «немного таланта». Он либо есть, либо нет.

Однако то, каким сильным становится чародей после выхода из Фье-де-ля-Майери, зависело только от одного усердия, обмолвилась мадам Делорм. Некоторые незаинтересованные в магии персоналии заканчивали свое фактическое обучение вместе с официальным, но то был порочный путь.

Я сделала вид, что не знала об этом раньше, а Васбегард притворился, что не услышал.

– Дай-ка мне свою правую руку, – заявил он.

– Не вздумай, Васбегард, – запротестовала чародейка, видимо, смекнувшая, к чему идет дело.

Но Чьерцем позволил себе пропустить ее слова мимо ушей: он не признавал над собой моральной власти. Только законную, а ею Годелива, отказавшись от титула Архимага, более над ним не обладала. Поэтому одельтерец стянул с правой руки перчатку и повторил свою просьбу.

На свой страх и риск я протянула руку ладонью кверху, опасаясь, что в порыве веселого безрассудства Чьерцем наколдует мне на нее, к примеру, иллюзию земляных червей. Но Васбегард лишь крепко сжал ее.

От кисти к кончикам пальцев по горячей кисти мага бежали, пульсируя, тонкие волны, и те кололи меня – неприятно, будто тонкие шипы. Я подняла взгляд и увидела, как засветились и запульсировали редкие светлые прожилки его темно-карих глаз. Страшно, нечеловечески.

– Чувствуешь? – спросил Чьерцем, еще сильнее сжимая мою руку и врываясь своим бесцеремонным взглядом в мои глаза. – Чувствуешь ее… Силу?

Завороженная, я кивнула. Одельтерский маг позволил своим способностям взять над собой верх, вобрал в себя больше Силы, чем требовалось. И она изменила его: слилась с телом, обрела форму и физическую оболочку. Они теперь были едины – он и Сила, и не было между ними никаких различий. Чистая магия ослабила его контроль над собой и преобразила человеческое тело неведомым, неизвестным доселе способом.

В тот момент он был невероятно притягателен, выше мужского и выше женского начала, и я потянулась к нему, не способная сопротивляться, потерявшая счет времени, чувство пространства, стыд и страх. Единственное, чего я желала, – слиться с истинной магией, оставить в себе ее частицу. Остальное потеряло всякий смысл. Все теряет смысл, все растворяется в небытии, когда перед глазами струится чистая Сила…

Чья-то рука крепко схватила мое плечо и начала трясти – и только через пару секунд я смутно начала различать голос Годеливы. Чьерцем выдохнул и отпустил мою ладонь. Этот тактильный контакт был опасен и нес в себе разрушительную мощь: не имей чародей статуса мастера и не обладай способностью удерживать в себе столько Силы, он бы запросто уничтожил меня и весь вагон.

Годелива протянула Васбегарду свой платок, но чародей горделиво отказался: ведь лоб его не даже покрылся потом.

– Невероятная безответственность! – накинулась на него женщина.

Но одельтерец лишь ухмыльнулся, возвращая снятую с руки кожаную перчатку на ее законное место.

Я не обращала внимания на их препирания, а крепко сжала свой кулак и ожидаемо не ощутила ничего. Даже после контакта с чистой Силой во мне ничего не переменилось.

– Умница. Сама во всем убедилась. – Кончики губ Васбегарда растянулись в слабую улыбку, и тот откинулся на спину. – Но слишком много вопросов на мою бедную седую голову. Побеседуй-ка лучше с Годеливой.

На этом Чьерцем закрыл глаза и стремительно погрузился в сон. Мадам Делорм, смотря на него, удрученно покачала головой и вздохнула.

– Ну, понравилось тебе зрелище? – обращаясь ко мне, спросила она. – Понравилось: я видела это в твоих глазах. Ты не только видела, но еще и чувствовала. Примерно то же самое чувствуем мы: просветление, желание. Никакая религия не подарит тебе такую одухотворенность.

– Но духовники редко и весьма пренебрежительно говорят о чародеях и о магии в целом. Все потому, что вы делите… влияние?

– Нет, с чего бы. Чародеи с духовниками уж точно ничего не делят! И мы, и они поклоняемся Чистой Силе, с той лишь разницей, что они воплощают ее в лики, а мы – нет. Такая Сила окружает нас повсеместно, это некий эфир… и есть в нем некие проколы, в которых образуется огромное скопление магии. Это и есть Пульсары, откуда чародеи берут свою силу.

Вопрос о том, на что похожи эти образования, заставил Годеливу задуматься. Она не знала, как объяснить человеку, далекому от магии, ее истоки и суть. Взгляд ее разноцветных глаз опустился, руки принялись инстинктивно наводить порядок на небольшом купейном столике. Чьерцем мирно спал и потому не мог высказаться, однако чародейка, похоже, в нем и не нуждалась. Не прошло и двух минут, как она воссияла.

– Электричество! – радостно воскликнула Годелива. – Точно же! Заряд равномерно распределен по поверхности… но стоит появиться магнитному полю, как он меняет свое направление… Боги! Это может быть догадкой!

– То есть наш противник каким-то образом изловчился и внес «магнит», выбивший поле? – с малой степенью уверенности предположила я.

– Возможно. И таким «магнитом» мог быть некий выброс магии! – от неожиданно пришедшей догадки дыхание чародейки участилось, и она принялась будить Чьерцема, чтобы скорее поделиться находкой. – Теперь нам остается понять, какой именно метод он использовал!

Годелива не знала доподлинного механизма, посредством которого Ядовитых магов лишили сил, но ее гипотеза выглядела весьма логичной. Это и стало новым шагом к распутыванию дела – и бывшая Архимаг сделала его сама, без помощи Магического Консилиума, теоретиков магии или даже Хитреца: недаром же она была великой чародейкой.

Поезд из Лоэннлиас-Гийяра по-прежнему пробирался в Этидо сквозь темноту и вьюгу, и свет, лившийся из его окон, проносился по земле светлыми бликами, на миг отвоевывая пространство у темноты, – но темнота тут же устанавливала над заснеженными полями абсолютную власть.

* * *

Парк, о котором сейчас пойдет речь, считался во времена моей юности настоящим прорывом в архитектуре, инженерии и, пожалуй, даже в области биологических наук. Великий одельтерский историк Вейне Ф. Сиприен даже описал его в своем первом «Монологе о тринадцати Чудесах света», однако четвертью века позже, в пятом издании, рассказ о творении великого архитектора Нателя был с позором вычеркнут – и никогда более в «Монологах» не появлялся.

Парк де Натель ютился на небольшом клочке земли с крошечным прудиком в центре, но на то была изрядная причина: над его периметром воздвигли купол, способный долгое время сохранять тепло. Почва тоже прогревалась: надо полагать, под поверхностью ее были проложены трубы, по которым регулярно пропускали горячую воду. Отметим, что еще с 873 года, с подачи островов Тари Ашш, мода на трубопровод и центральное отопление распространилась по всему миру и теперь не представляла собою новейшее веяние конструкторской мысли.

Внедрение новейших изобретений – одельтерских, цессситских ли, или даже украденных с Островов – позволяло поддерживать жизнь неприхотливых растений в крохотном Парк де Натель вплоть до его демонтажа. Случилось это несчастье после того, как выяснилось, что выручка с билетов никогда не покроет затрат на содержание парка. Тогда знаменитое стекло сняли с железного каркаса и распродали коллекционерам, тонны металла пустили на военные нужды – и на том успокоились.

Четырнадцатого ноября 889 года Парк де Натель еще переживал свои лучшие времена. Посетители, однако, не спешили сбиваться в очередь: многие боялись, что стеклянный потолок вдруг упадет им на головы и разрубит их пополам, и тогда придется ложиться в гроб до ужаса некрасивыми. Но в полдень указанного мною дня на одну из пяти прекраснейших расставленных вокруг прудика лавочек опустился мужчина.

На протяжении следующего получаса этот человек бестревожно листал появившуюся него в руках газету. Строчка за строчкой перед глазами его проносились новости о затонувшем судне, очередном убийстве или обвале на бирже. «Люди так привязаны к убогим событиям! Им так важно знать, что кто-то живет еще хуже», – усмехнулся он. Страницы мерно перелистывались, бумага негромко шуршала, а новости становились все более пугающими. Человек пару раз сверился с часами на цепочке, которые вынимал из кармана пиджака, – он, очевидно, дожидался кого-то.

Читавший газету был невысокого роста, но верно подобранная одежда прибавляла ему пару-тройку дюймов. Он носил тонкие перчатки и завязанный узлом платок, заправленный в выглядывающий из-под расстегнутого пальто светлый жилет. При малейшем движении из-под жилета хрустела любовно накрахмаленная белая рубашка, и отогнутый рукавчик ее заботливо скреплялся запонкой из слоновой кости. Застежка скрывалась от глаз рукавом пальто, но человек знал о ее существовании, как и о том, что никто не мог обвинить его в дурном тоне. Отличный же вкус приравнивался к благопристойности, а ей, в свою очередь, приличествовало распространяться на уверенность, благовидность и чистоту. Так, кожа человека в жилете хвастала франтовской чистотой, была лишена всяческих пятен, и от нее чуть слышно пахло мылом. Последнее, кстати сказать, ловко скрывалось дорогим парфюмом с нотами сандала, кедра и удовой древесины.

Благовидно выглядел и его лик. Прямые брови были густы, но густы аккуратно, в середине; у концов же они заметно редели, не нависая тем самым над глубоко посаженными медовоореховыми глазами. Когда-то эти глаза смотрели на мир ясно и живо, даже задорно, будто хориные, но сейчас подернулись мерклым табачным отливом.

Человек этот долго носил холеные молодецкие усы, но недавно избавился от них, ибо те стали совсем редки. Безбородое лицо и зачесанные назад волосы обнажали красивую широкую челюсть и чуть впалые скулы. Ему бы необыкновенно подошла новомодная шляпа-канотье[51], но, к несчастью, для подобных аксессуаров был не сезон, и более того, широкое распространение канотье получили лишь после его смерти.

Часы в жилетном кармане неизвестного показывали без двадцати пяти час, когда на территории Парка де Натель появился Хитрец; причем месье Алентанс будто точно знал, куда идти. Не замедляя шага, он проследовал прямо к той лавочке, на которой сидел ожидающий, хоть Фойерен не видел его лица. Встречи, подобные этой, никогда не бывают спорадическими[52], но вряд ли кто-то из них назначал ее.

– Хитрец, – незнакомец перепрыгнул с одного слога на другой, едва только заприметил Алентанса. – Разыскать меня – отчаянный поступок.

– Ты и не прятался, – возразил Фойерен. – Тем более, когда мне посылают зов, я обычно откликаюсь.

– …размышляя перед этим несколько недель.

– Цена слишком высока.

– И то верно, – выдохнул человек в жилете. – Но почему ты тянешь за собой хвост? Лишь слабые сбиваются в кучи да компании. Сильные же люди самодостаточны. Подельники рано или поздно развалят все, что ты делал. Во что вложил душу.

– Не твое дело, – огрызнулся Хитрец, но бестолку: собеседник его был непробиваемо прямолинеен.

– Так вот ты какой, Фойерен Алентанс. Сердобольный. Участливый. В свободное время играешь на скрипке и сидишь за книгами. Ты совсем не такой, каким я тебя представлял.

– А кого ты хотел увидеть? – ответил курьер. – Никак игрока и обольстителя женщин? Но мне не везет в играх, и я не питаю доверие к азарту. Рубаху-парня? Я слишком стар для этого. Нечестивца с доброй душой? Это совсем избитый типаж.

Собеседник Фойерена нахмурился, устроился поудобнее и произнес строгим голосом:

– Кончай демагогию и выслушай меня, наконец. Настало время выполнить мой заказ. Единственный, о котором я попрошу тебя, помнишь? Это важная посылка для одного человека.

Мужчина выверенным движением стянул перчатку. Его аккуратная рука с пальцами, каждая фаланга которых была красиво развита, скрылась под полой пальто. И почти тут же вернулась, держа между указательным и средним пальцами сложенный вдвое листочек.

Хитрец принял бумажку, развернул и прочитал имя – и тут глаза его остекленели, а кисть нервно смяла бумагу.

– Ты же знаешь, не нам решать… – начал он.

– Решать только ему, – прервал Хитреца жесткий голос мужчины. – И это его неотчуждаемое право. Поэтому тебе надо отправиться в Цесс.

За пазухой у незнакомца покоился плотный бумажный конверт. Снаружи он был скреплен узнаваемой сургучной печатью, а внутри него лежал исполненный на бланке с королевским тиснением документ. Продажа сего документа в неугодные руки могла обеспечить безбедное существование даже детям и внукам предприимчивого дельца, а доставка по назначению приравнивалась к государственному перевороту.

– Если будет потеряно время, умрут люди. Понимаешь? Ядовитые люди, и мне плевать, что вы все о них думаете, – раздраженно пробормотал Алентанс. – А я намереваюсь… уберечь их.

Строго говоря, Хитреца просили участвовать в делах и магов, и жертв возгорания. Он выбрал спасение чародеев, потому что погибшим женщинам было уже не помочь.

Человек на скамейке знал, что Фойерен не хотел бы приближаться к нему и на расстояние пушечного выстрела. Но Хитрец все-таки явился, ибо раньше он крупно задолжал незнакомцу – не по своей воле, из-за услуги, о которой он даже не просил, – и теперь не мог отмахнуться от его просьбы. И когда, несколько мгновений позже, неизвестный протянул Хитрецу конверт, тот, не проронив ни звука, принял его.

Второй причиной согласия Алентанса была приближающаяся смерть собеседника. Фойерен почувствовал это прежде, чем глаза его успели разглядеть человека на скамейке. Неизвестный тоже знал о том, что его ждет, именно поэтому он и обратился к Алентансу: так же, как Хитрец, он мог не успеть.

А к последним желаниям умирающих Фойерен относился с особым почтением – как и любой одельтерец.

– И все? Более никаких указаний?

– Никаких.

Продолжать разговор было бессмысленно. Хитрец и человек в жилете не приходились друг другу ни приятелями, ни родственниками, ни сочувствующими. Они встречались второй раз в жизни, и это встреча никогда не состоялась бы, если бы несколько лет назад этот человек не вытащил Фойерена с того света.

Хитрец выпрямился и кивнул собеседнику.

– Прощай, Секундант.

Человек в светлом жилете, не вставая с лавочки, попрощался с Фойереном ответным кивком. Мужчина уже с трудом ходил и почти ничего не ел, ибо еда не задерживалась у него в желудке. Внутри его тела разрасталась гниль; когда-то она зародилась в поджелудочной железе, а со временем распространилась на лимфатическую систему. Собеседник Хитреца выглядел на тридцать пять лет, но даже речь давалась ему теперь с трудом – смерть подступала все ближе и ближе, и каждый удар часов понемногу выкапывал ему могилу. Магия много лет приостанавливала злокачественный процесс, но далее тянуть было бесполезно. Люди всегда чувствуют, когда настает час прощания.

Это была последняя встреча месье Алентанса и Секунданта. Документ, который получил Хитрец, был делом всей жизни умирающего.

Предназначался сей документ Дезире Дуакрону, наследнику павшей в Одельтере императорской династии. Предполагаемый лидер «Освобождения», Дуакрон был одной из излюбленных городских легенд Найтерины. Люди часто склонны придумывать всякого рода истории и верить в них – то ли от тяжелой жизни, то ли от недостатка событий. Горожане не знали доподлинно его имени, не видели лица, но именно он был для них знаменем надежды. Единственной надежды на новое будущее, на перемены, на процветание Одельтера.

Вера эта росла пропорционально ухудшению жизни в континентальной Империи.

* * *

Утром 14 ноября 889 года на перроне железнодорожной станции Найтерины околачивались несколько странных, разномастно одетых, но одинаково замерзших человек. Один из них, до неприличия занесенный снегом и вжавший голову в плечи, разительно отличался от остальных: радужная оболочка его глаз была оранжевой.

Одельтерская шапка и повязанный до самого носа шарф никому не позволяли узнать в этом продрогшем бедолаге Ядовитого князя Стайеша Эйиах ТашʼНайесха. А может, узнать его мешал и тот факт, что люди с легкостью меняются в затруднительных положениях. Благо повод сегодня был великолепный: легкие утренние заморозки быстро сменились настоящей снежной бурей.

Поезд, на котором в Найтерину должны были вернуться Ядовитые чародеи, страшно запаздывал. Вряд ли он мог попасть по дороге в снежный занос и простоять там много часов: покров только-только начинал устанавливаться, и это исключало возможность неприятного происшествия.

С момента прибытия князя ТашʼНайесха на станцию часы его отмеряли секунды, минуты, затем час, а потом второй – так же точно, как и раньше. К железнодорожному вокзалу подходили всяческие составы, а пассажирского поезда из Лоэннлиас-Гийяра все не было. Стайеш уже всячески переживал. Место, на котором он стоял, было испещрено его следами, и с каждой минутой их становилось еще больше.

Наконец, когда часы Ядовитого князя отмерили одиннадцать тридцать семь утра, на обозримом расстоянии от станции показался запоздавший поезд из магической столицы.

В тридцать девять минут двери вагонов открылись, и толпа пассажиров густо высыпала на перрон. В основном это были студенты, отчисленные в промежуточные экзамены из Фье-де-ля-Майери, коммерсанты, коммивояжеры и мелкие служебные чины, но князь ТашʼНайесх быстро отыскал в толпе знакомые лица.

Первыми из вагона вышли Таффур Вахэйль и Хелинш Хасте; вместе со своим багажом они захватили пару чемоданов Ядовитых чародеек. Мы все прибыли в Найтерину, поскольку, опасаясь нападений, делегаты с Тари Ашш уехали из Старой столицы в новую – туда, где находилось новое, защищенное в два раза сильнее Посольство.

Князь ТашʼНайесх в два шага оказался подле нас.

– Мы уже были на грани разоблачения! – вместо приветствия воскликнул на сетшенай-тайхаш он. – Через три часа вся делегация Тари Ашш отбывает домой!

– Ох, Сетш! – выдохнул Таффур Вахэйль.

Пытливые глаза Стайеша выдали главный вопрос, но старший среди Ядовитых магов в ответ отрицательно покачал головой. Князь поджал губы, и, как то происходило всякий раз, когда он обращался в молчаливую ярость, и лицо и шея его покрылись красными пятнами. Даже когда я приблизилась к нему, чтобы поздороваться, вместо приветствия супруг лишь сдержанно кивнул мне.

Подождав, пока последние из нас выйдут, мы двинулись за Стайешем, быстрым шагом уводившим нас к поджидающим экипажам.

– Я разорюсь на придержке, – уже беззлобно, но устало изрек князь и указал взглядом Годеливу и Джасин. – Кажется, вернулось вас больше, чем отбывало.

– Расскажу по дороге, – отмахнулся Таффур.

Для нежданно прибывших пришлось брать еще одну повозку. Я же могла претендовать на место рядом со своим супругом, и вместе с нами сели Таффур Вахэйль и бывшая Архимаг.

– Одельтерские чародеи уже сняли свои маски, и я лично удостоверился в том, что это безумие закончилось, – едва мы тронулись, заговорил Стайеш. – Шшшшессс! Трудно подумать, что они могли натворить в ваше отсутствие! Князь Тейенсс Таш'Усс послал за Таффуром, и я пребывал в замешательстве. Мы были невероятно близки к провалу!

– Хорошо-хорошо, – траурно произнес Вахэйль. Он только что снял иллюзорную маску и теперь с вернувшимися на лицо рисунками выглядел непривычно. – Надеюсь, этот инцидент будет единственным в нашей жизни.

– Ручаюсь, они очень хорошо сыграли свою роль, и ничего более, – резко вступилась за своих людей Годелива; говорила она на беглом Ядовитом наречии. – Никто из них не выдал себя, не принимал никаких решений и не давал советов: в случае непослушания я обещала им смертную казнь.

Стайеш бросил на нее недоверчивый взгляд. Он еще не знал, с кем ему довелось ехать, но буквально тут же его незнание развеялось.

– Я ответственна за каждый поступок, за каждое решение, предпринятые мной на посту Архимага, – продолжила чародейка.

Князь оторопел, но почти уверенно скрыл свое замешательство.

Мороз, установившийся на улице, все сжимал свою властную хватку, будто силе его не было предела, – и люди в экипажах мерзли независимо от их происхождения. Впору было укутать ноги теплым покрывалом, но покрывала появлялись с наступлением календарной зимы, когда цены на извоз повышались почти вдвое. Полагалось также отопление с помощью резных дубовых печек, внутри которых была установлена железная коробка с тлеющими угольками. Способ этот не отличался конструкторской новизной, но использовать в дороге керосиновое отопление было опасно.

Впрочем, мерзнуть прибывшим довелось недолго. Чем ближе они подъезжали к Посольству, тем более утрачивала влияние погода: от волнения, как известно, бросает в жар. К концу дороги вместо разговоров все лишь обменивались беспокойными взглядами. Теперь отсутствие магов могло открыться в любую секунду – а значит, растрачивать время было нельзя.

И все же несколько минут были потеряны на то, чтобы высадить у отеля мадам Делорм и вместе с нею помочь спешиться мне. Наши лица скрывали спущенные темные вуали, ибо о прибытии Годеливы в Найтерине знать были не должны, а жена Посланника, согласно легенде, отправилась в Ашш-Сетесс. Стайеш позаботился о том, чтобы из отеля бывшей Первой чародейки я могла беспрепятственно попасть в Шато дю Силанс: сменив прислугу, он представил меня горничным, поварихам и камердинеру как свою одельтерскую любовницу.

Всего на дорогу ушло полчаса, и за это время все подлинные Ядовитые чародеи успели избавиться от магических масок. Слава Сетшу, на опоздание магов в Посольстве Тари Ашш никто не обратил внимания: дипломаты вовсю готовили отъезд и успели выдать прибывшим лишь беглые указания.

* * *

Четырнадцатого ноября 889 года, в два часа пополудни, старый «Мирянин» скрылся за горизонтом, где Граничное море упиралось в затянутое тучами небо. Как бы холодно ни было в Одельтере, из-за теплого течения море никогда не замерзало, и воды его были неспокойны вплоть до декабря.

На верхней палубе корабля, на почтительном расстоянии от горделиво возвышающейся рулевой рубки, стояла, обхватив замерзшими пальцами цветок призрачной орхидеи, Ядовитая княжна Кайхесши Таш'Таэтт. Правая рука ее всей кистью уходила под воротник расстегнутого на одну пуговицу пальто; издалека казалось, что чародейка держится за сердце.

Девушку завидел Хелинш Хасте, выбравшийся из каюты подышать свежим морозным воздухом. Он справился о здоровье княжны, и та неопределенно качнула головой. Таш'Таэтт пожелала остаться одна, и Хелинш, вдруг смекнувший, что причина недомогания кроется совсем не в магической абстиненции, поспешил откланяться.

Пронизывающий ветер норовил сорвать с головы княжны зимнюю шляпку и увлечь ее в море, бесцеремонно играл с темными волосами, растрепывая их. Растревоженная ходом ко рабля вода глухо ударялась о крашеный борт – могучая, соленая и властная. О палубу неслышно бились капельки слез – крохотные, горькие, бессильные.

Он пришел к ней в полдень, когда всеобщая спешка и неразбериха разразились в съемных комнатах Ядовитых магов. Когда Кайхесши с приставленной к ней горничной собирала в комнате свои вещи. Как прелестно было выбрать магическую стезю! Будучи чародейкой, младшая дочь семьи Таш'Таэтт могла сама решать, нужен ли ей вездесущий сонм слуг и охранников. И единственной помощницы хватало ей за глаза.

Он пришел к ней в полдень, когда, свободная от условностей, Кайхесши сама складывала свою сорочку, а к груди ее был пришпилен цветок орхидеи. Девушка любила изящные ходы. Бутон был выставлен на всеобщее обозрение, но никто не мог знать, является ли он чьим-то подарком или же княжна сорвала его сама – или, быть может, и вовсе сотворила иллюзию. Но люди уже догадывались о том, что происходило между Ядовитой чародейкой и одельтерским магом. Они определили это по ноткам нежности в голосе, по ласковым неосторожным взглядам.

Он пришел к ней в полдень, и оглушительный писк дверного звонка, прокатившегося по гостиничному номеру, заставил чародейку вздрогнуть.

Он пришел к ней в полдень, и все в нем было знакомо: и темный костюм, и кожаные перчатки с витым рисунком, и неказистая сумка; и все выглядело необъяснимо… родным.

Родным был его мягкий голос, вымолвивший:

– Останься здесь, Кайхесши.

Он пришел к ней в полдень и не мог насмотреться на нее, высокую, красивую, с авантажными[53] чертами. Правильное прямоугольное лицо с такой кружевной, нежной кожей, что, казалось, она была сродни крылу бабочки. Волосы, зачесанные назад, обнажали тонкие уши с маленькой мочкой. Невысокий лоб, тонкая переносица, строгие брови. Мягкое граничило с грубым, округлое – с угловатым, а завершало все это сияние ярко-оранжевых глаз. И все в ней было красиво до безупречности! Прюнелево[54] -коричневое платье с рукавом в три четверти, простое, из цельного полотна, фасоном не похожее ни на одно столичное. В отличие от имперских женщин, Ядовитые выбирали темные цвета. Они были настоящие змейки: темные, игривые, ускользающие.

Он пришел к ней в полдень и, зная, что им обоим нужен был этот разговор, спросил напрямую:

– Неужели ты не хочешь остаться?

Она хотела остаться – страстно, упоительно хотела; хотела до одури, до беспамятства. Но вся ее жизнь, ее долг, ее спасение оставались на Островах. И она молчала.

И слезы подступали к ее горлу.

– Ты сможешь писать мне…

Разум предавал его, серые глаза были измучены – будто кто-то проткнул их иголкой и выпустил из них жизнь. Вены на крепкой шее и больших руках вздулись, губы страдальчески поджимались… отныне он не мог совладать с собой.

– Останься… Прошу тебя, останься!.. Богами молю…

Он пришел к ней в полдень, он подошел к ней со спины, обхватил руками ее талию и поцеловал в шею. Он был такой теплый. Он молчал – слышалось только его участившееся дыхание. У них не было ничего – ни силы, ни власти, ни будущего. Ничего, кроме оголенных чувств и сумасшедшей, необъяснимой искренности.

Любовь. Он в первый раз подумал о любви. Любить каждое мгновение жизни. Ее.

Ее ногти впились ему в ладонь.

– Ты знаешь… как мне сейчас тяжело. Я не смогу предложить большего.

– Но я люблю тебя! – прошептал он.

Он пришел к ней в полдень, и она больше не сдерживала рыданий.

Он пришел к ней в полдень, и что он мог? Только сжать объятия сильнее.

– Люблю безумно и нечестиво… но каждый грешник должен исповедаться. Прости меня! За это и за то, что я не могу успокоиться… с тех пор как увидел в тебе этот щекотливый огонь. За то, что не знаю, что будет со мной, когда ты уедешь. Если тебе станет хуже, а меня не будет рядом… как мне жить дальше? Ведь я так неосторожно люблю тебя…

…так неосторожно. Последние слова Матье Деверо плясали в памяти Кайхесши, и каждое из них было волнорезом. На каждое это слово – будь оно даже вырвано из фразы – налетало сердце. Чтобы, рассекшись, соединиться и вновь устремиться на губительную скалу.

Безжалостно. Бесконечно.

* * *

Хитрец нашел нас в Найтерине вскоре после того, как старый «Мирянин», переделанный в середине века из парусника в винтовой корабль, отправился в недолгое путешествие из одельтерского порта «Жермен», что в приморской провинции Руар, в главный порт Ашш-Сетесс. И как ни старался Император Одельтера, чуть ли не собственной грудью заслонявший Ядовитым дипломатам путь, большая часть из них вместе со своей свитой – слугами, магами и референтурой – отправилась домой.

Формальные процедуры выполнялись в последний момент: так было легче избежать деланых затруднений или перехвата документов со стороны одельтерских властей. Тейенсс Таш'Усс лично договорился с капитаном судна о внеплановом рейсе. Билеты оформлялись в условиях строгой секретности: паспорта всех отбывающих были собраны за день до отплытия и отправлены с ответственным человеком в специальное портовое отделение в Руаре.

Ресильену де Брольи досталось лишь письмо из Ассоциации с просьбой не удерживать, если тот желает лучшего, дипломатов силой. Увы, когда в мире существовало сразу несколько империй, Одельтеру невозможно было диктовать свои условия. Секретариат Судей возвещал также о своей готовности приставить к расследованию дела сгоревших женщин собственных наблюдателей.

Последние события вылились в Стране Господ в пикет голодных и недовольных, высыпавших на главную площадь Найтерины. Они вынесли с собой транспаранты с надписями «Почему мы слабеем?», «Когда это закончится?» и «Олухи у власти!». Правда, протестующие успели всего лишь пару раз потрясти табличками в воздухе, прежде чем были вероломно разогнаны силами полиции. По столице прокатилась волна арестов, и освещение в допросных не затухало еще несколько дней.

Хитрец нашел меня в Этидо 16 ноября 889 года, в тот момент, когда я ехала к модистке за теплым пальто. Он долго выслеживал меня и на одном из поворотов запрыгнул в экипаж. Выглядел Хитрец мрачнее самой темной ночи в году.

Я крикнула извозчику, чтобы тот не пугался, ибо новый пассажир – это приятель, которого я собиралась забрать по дороге. Тот неслышно, но мерзко ухмыльнулся, подумав, что это непременно мой любовник, и я отчетливо почувствовала это. Подумать только, ведь он, маленький извозчик, участвовал в большом светском скандале! Серая и скучная жизнь его заиграла новыми красками.

Твердо решив, что этот тип станет единственным, кто сегодня осмелился усмехаться при мне и ерничать, я вперила испытующий взгляд в Фойерена. Молчание мое оказалось выразительнее любого вопроса, и курьер счел нужным оправдаться.

– Я же должен зарабатывать на хлеб и развозить послания, – заявил он таким сильным и низким голосом, что в нем почти невозможно было узнать прежнего Хитреца.

– А удосужиться нас предупредить? – напала на него я. – Мы думали, что ты выдал нас, и я, черт возьми, собиралась придушить тебя шнурком!

– Незнание – ваше алиби, – с горячностью бросил спутник – и крикнул извозчику о том, что мы меняем маршрут.

Теперь мы ехали к отелю мадам Делорм.

Большую часть времени, что он проводил подле нас, месье Алентанс был сдержан, но теперь лейтмотивом его настроения была ярость, которая прорывалась наружу сквозь все баррикады из этикета и хорошего тона. Так мы и ехали по заиндевевшим улочкам Этидо: недоброжелательно настроенная княгиня и неизвестно чем раздраженный Хитрец.

Причина его раздражения открылась мне двадцатью минутами позже, когда Годелива открыла дверь и, пригласив нас в апартаменты, предложила чаю. Ассимилировавшись с мирской жизнью Найтерины, бывшая Архимаг стала выглядеть и чувствовать себя куда лучше – хотя, конечно, опытные врачи говорили бы здесь о влиянии психосоматики. Далекая от расследований, чародейка пребывала в спокойной уверенности, что Хитрец напал на след преступника, укравшего способности Ядовитых магов, и тотчас же пустился по нему, – и потому совершенно побледнела, когда Алентанс поведал об истинных причинах своего отсутствия.

– Это не мой выбор, но я не могу отказать. Прости меня, Годелива, – сказал ей Фойеренгер, неосознанно разрушая ногтями прекрасную, цвета пряного эля, обивку кресельной ручки. – Если сможешь, прости.

Лицо и шея Годеливы вмиг окрасились в густой красный, а выражение лица стало напоминать страдальческие мины латунных голов, которыми иногда украшают интерьер мистически настроенные горожане.

Дрожащая рука ее отставила расписную фарфоровую чашечку. Чародейка подскочила к Хитрецу, и мгновением позже громкий звук пощечины поразил пахнущую шеллачной политурой[55] тишину. На щеке Фойерена тут же налилась отметина, но он лишь склонил голову, даже и не думая защищать себя.

– Мерзавец! – издала хриплый вопль Годелива. – Подонок!

– Одельтерец, в первую очередь, – поправил ее Хитрец. – И у меня есть обязательства перед государством и перед собственным прошлым. Но не думай, что мне не больно было делать этот выбор.

– Ты обещал! Ты же обещал! Твои обещания ничего не стоят! – почти плакала чародейка и не находила места беспокойным рукам. – Помяни мое слово, Фойеренгер Алентанс, если хоть один из этих людей умрет до того, как ты начнешь что-то делать…

Я сидела, сложив руки в замок, и молча наблюдала за сценой. Мне нельзя было вмешиваться, но я предпочла остаться на тот случай, если ярость возьмет над Годеливой верх. Глупо было думать, что мы с Хитрецом смогли бы успокоить великую чародейку, решившую без суда и следствия устранить предавшего обеты дельца. Но Фойеренгер не предпринимал попыток побега, а значит, был уверен в том, что мадам Делорм контролировала свои порывы.

– Я напишу Костолому. У него великолепный ум, он старше и опытнее меня и может развернуть следствие, пока меня нет в Одельтере. Я обещаю приступить к делу магов сразу же, как только вернусь из Города Души, – голос Фойерена был спокоен, дабы не подначивать злобу Годеливы. – Секундант намекнул мне, что…

– Секундант не может знать! – перебила его чародейка. – Он – отступник!

Месье Алентанс не любил магов, но более всего из них он не переносил отступников. Однако даже при всей неприязни к Секунданту он не мог называть этого человека столь громким словом и применительно к нему употреблял эпитет «независимый».

– Но он чувствует в тысячу раз лучше меня. И без его усилий я не стоял бы перед тобой сейчас. Тебе следовало бы примириться с этим.

Годелива нервно опустилась на одно из кресел, уронила было голову в ладони, но тут же вскочила. Она бросилась к Хитрецу и схватила его за воротник; но каким бы хилым ни был Фойеренгер, она, хрупкая женщина, не могла сдвинуть его с места, не прибегая к магическим усилиям. Но тонкая рука ее рванула ткань, и та затрещала по швам.

– Прочь отсюда! Прочь, ты, вместе со своей потаскушкой! Не вынуждайте меня применять силу!

Месье Алентанс и здесь проявил чудеса спокойствия. Чинно проследовав до прихожей, он снял с крючка шляпу, поклонился и вышел. «Ей нужно осознать все это, – объяснил мне курьер, спускаясь по лестнице. – Пусть остынет. Я сам был не лучше, когда мне поручили… другой заказ». Хитрец добавил, что Годелива не способна понять его сейчас и не поймет никогда, но он надеется на шанс, который позволит ему все исправить.

В отличие от мадам Делорм, позабывшей земной образ жизни, я могла понять месье Алентанса. Судьбы Ядовитых магов не значили для Фойерена того, чем был для него Одельтер – его родная земля, которой он желал процветания и мира.

– Кстати говоря, – прежде, чем мы попрощались, сказал в тот день Хитрец. – Скоро для одного дела мне понадобится переводчик, и я предлагаю тебе всерьез задуматься над этой возможностью.

* * *

Несмотря ни на что Годелива приняла решение отправиться на Острова: ведь сейчас она была сестрой милосердия на фронте умирающего колдовства. Бывшую Первую чародейку, отплывающую вторым классом из грязного одельтерского порта, вызвались проводить всего три человека. Именно такой оказалась благодарность Одельтера за рискованный шаг Годеливы.

Прощаясь с чародейкой, Чьерцем Васбегард вдруг сентиментально приобнял ее, отчего образ столичного разухабистого бульвардье[56], который он тщательным образом пытался вокруг себя выстроить, пошатнулся. Рядом с таким сердечным порывом мои скромные пожелания затерялись в собственной бесцветности. Хитрец же ограничился степенным кивком головы – и, кажется, нисколько от этого не пострадал.

Так, 17 ноября 889 года, в час дня, огромный новехонький пароход отошел от пристани в Руаре и обещал, двигаясь на юго-восток, доставить новую партию пассажиров в теплый и дождливый Ашш-Сетесс.

– Откуда такая неприязнь? – спросила я Хитреца, рассматривая вырывавшиеся из огромных труб клубы дыма. – Оставь вас наедине, и вы бы перегрызли друг другу глотки.

Месье Алентанс отвел свой взгляд от горизонта, где пасмурная гряда облаков соединялась с темной водой, и многозначительно посмотрел на меня.

– Я не люблю людей, которые много и отчаянно лгут и воспринимают других лишь как средство достижения цели, – нехотя ответил он. – А иные люди недолюбливают тех, на ком нельзя прокатиться, свесив ножки… Странно было смотреть, как она понемногу теряла верных ей людей. Но опять же – ее выбор. Верховодница.

– Не слушай его, он просто чекалдыкнутый[57], – бросил мне в спину одельтерский чародей. Он сказал это с вызовом, ожидая встречного выпада – но никто не ответил ему.

Погоду сегодня величали не иначе как влажно-мрачноватой. На улице вдруг необычайно потеплело, и снежный покров превратился под подошвами десятков сапог в грязное месиво, отчего порт в Руаре выглядел совсем непристойно. Черные разгрузочные краны, скользкие пристани и замызганные причалы под затянутым тучами небом казались настолько убогими, что, глядя на них, хотелось броситься в воду. Никто не спешил убирать из-под ног застойную хлябь, и та угрюмо размазывалась по подошвам, ожидая удобного момента, чтобы заново сбиться в большие мягкие комья.

Какое-то время мы удалялись от пристани в тишине, перемешивая обувью подножную пакость, и вдруг Хитрец споткнулся, остановился и одухотворенно выдал:

– Все связано!

Фойерен воскликнул это не своим голосом, воскликнул до неприличия громко, и несколько прохожих обернулись, чтобы смерить нарушителя общественного спокойствия назидательными взглядами.

– Я был на местах преступлений, – уже на порядок тише, но по-прежнему нетерпеливо продолжил Фойерен. – В Эоне. В особняке Этидо. Никакие это не самовозгорания! Везде одна и та же магия. Неведомая. И оно становится сильнее – то, что вынуждает их сгореть. И все его жертвы отличаются нестабильными настроениями, болезненной религиозностью, ранимостью и прочими проявлениями слабости рассудка. Это очень значимая зацепка!

Сейчас у Хитреца было три заказа первой важности: возгорания, маги и королевский конверт – и от такого разнообразия у непосвященного голова пошла бы кругом. Однако Фойерен храбрился и упрямо верил, что сможет со всем разобраться. Верил и не переставал размышлять… И как бы ни желал Хитрец распутать дело о пропаже способностей магов первым, сначала к нему приходили догадки о сожженных жертвах.

Мы тут же сошлись на том, что человек, учинивший возгорания, был дьявольски силен.

– Вы только представьте, как страдали жертвы! – распалялся Фойерен, проигрывающий в голове возможные сценарии произошедшего. – Какое бесчеловечное исполнение! А самые свирепые способы убийства выбираются, как я могу предположить, только если человек желает…

– …отомстить? – подхватил Чьерцем. – Ты правда думаешь, что таким образом он мечтал с кем-то рассчитаться?

– Не так, – поправил его Фойерен. – Мечты – это хорошо. Они не могут быть плохими и нечистыми. К примеру, ограбить банк – не мечта, а искореженное средство достижения цели. А мечта – это жить хорошо. Поэтому наш преступник не мечтал… Он был ослеплен яростью.

– И решил выразить клокотавший в нем гнев в столь поэтичном сравнении с огнем? – вклинилась в разговор я.

– Возможно, – усмехнулся Фойерен.

– Но ведь существуют маги, которые в совершенстве владеют пламенем? Мастера огня?

Хитрец усмехнулся еще раз.

– Магов много, мастеров магии – нет, – презрительно ответил чародей. – Чистых магов огня нет. Есть элементалисты, которых я презираю. Как, впрочем, избавителей и разделителей.

Еще несколько недель подряд Чьерцем безустанно твердил о том, что в этот момент мою удивленную мину надобно было запечатлеть на фотографии.

Хитрец, видя мое искреннее замешательство, сжалился.

– Магия делится на несколько специализаций, – объяснил он. – Колдовство Разделения разрушает материальный мир, Искусство его создает, Иллюзия обманывает разум, Избавление лечит недуги, Элементализм использует стихии.

И каждое магическое воздействие сродни случаю, вспомнила я. Магию было очень сложно объяснить до появления теории вероятностей.

– Значит, этот маг – элементалист. И где ты станешь искать его, Хитрец?

– Среди отступников, – вяло отозвался Фойерен. – Но лезть в дела магов – клятое дело. Даже само Тайное ведомство не разыщет и трети ренегатов.

– Так разве Фье-де-ля-Майери не ведет их учет?

– Нет, конечно же.

– Возиться со всякой рванью! Подумать только! – Васбегард обиженно затряс головой. – Отступники обычно приходят из трущоб… и возвращаются туда же.

– Ну, будет, – усмехнулся Фойерен. – Самого-то в какой деревне нашли?

Чьерцем Васбегард выбросил в сторону Фойерена недвусмысленный грубый жест, предлагающий Хитрецу дважды зашить рот шерстяной нитью.

Васбегард никому не рассказывал о собственном детстве – отчасти потому, что и сам плохо его помнил. Только один отрывок, проявляясь, будто яркая вспышка, не давал Чьерцему заснуть по ночам.

Воспоминание о том, как в его селение пришли маги.

Их было четверо – трое мужчин и одна женщина. Он помнил их дорогие, тяжелые шубы, изящные кожаные перчатки и запах терпкого парфюма. Незваные гости зашли в дом, и высокая женщина с пепельно-графитовыми волосами, главная среди них, вложила что-то в руки его матери – слабой, непомерно худой женщины в старом, замызганном чепце. Затем госпожа взяла за руку пятилетнего Чьерцема.

– Сегодня ты идешь с нами, – с улыбкой сказала она мальчонке.

Тот вгляделся в ее глаза: добрые и строгие одновременно, они были разного цвета, один – оранжевый, будто у Ядовитых людей, о которых рассказывала ему матушка, а другой – зеленый.

Чьерцем совершенно не понимал, что происходит.

Но в ту ночь, когда он родился, в университете города Лоэннлиас-Гийяр трубили о необыкновенном магическом всплеске – это было двадцатого декабря, в самую темную ночь в году. В ту же ночь на срочно созванном Консилиуме Архимаг сказала, что заберет ребенка к себе, – а потом ждала целых пять лет, чтобы это сделать.

Всю жизнь Годелива не выносила маленьких детей, а после ночи магического всплеска втайне надеялась, что мальчик погибнет, не прожив и года. Но тот выжил, окреп и зарекомендовал себя смышленым малым – и Первая чародейка, прибыв в деревню Чьерцема, даже не спросила у его матери дозволения на отъезд.

Ведь мальчик с рождения принадлежал им, величественным магам Фье-де-ля-Майери.

Уже через четверть часа с момента их визита Васбегард, вымытый, одетый в городской костюмчик и закутанный поверх него в такой же, как у чародеев, меховой плащ, ехал в экипаже – настоящем, дорогом экипаже, что тянули чистокровные десаринайские лошади! Повозка увлекала его далеко от дома, далеко от бедной матушки. Несчастная женщина почти ослепла от слез, которые выплакала над пузатым мешком золота, оставленным ей взамен единственного, незаконнорожденного сына.

Теперь ее сына растила Архимаг, и Чьерцем никогда уже более ни в чем не нуждался – ни в деньгах, ни в мирской морали.

Когда мальчику исполнилось пятнадцать, Годелива передала ему предсмертную записку матери. Та написала ее, прежде чем повеситься. «Я знаю, откуда у тебя это, мой сын, – матушка Васбегарда старательно выводила единственные слова, написание которых она разучила за эти годы; и капавшие на бумагу слезы размазывали купленные на последние деньги чернила. – Это все от твоего отца. Он не был парнем из соседней деревни. Он был самим Духом Бездны».

В университете поползли шепотки, что после того, как Чьерцем узнал о смерти родной матушки, он помутился рассудком. Но люди оказались неправы: это случилось, когда месье Васбегард понял, что забыл ее имя.

* * *

– Все связано!

Возглас старика был громок, уверен и беспрекословен. Кавиз Брийер, чье спокойствие, сдобренное свежей чашечкой чая, было нарушено столь жестоким образом, обжег себе горло.

Лангерье Надаш опустил обезображенные артритом пальцы на раскрытую записную книгу детектива, простосердечно лежащую на середине стола, и подтянул ее к себе. Затем обмакнул перьевую ручку в чернила и нарисовал на раскрытом развороте двух маленьких человечков из кружочков и палочек – на одном листе и на другом.

– В отеле «Бержерон» и в съемных апартаментах четы Шайесс присутствует одна и та же магия. «Гнилостная», как назвал ее мастер иллюзии Чьерцем Васбегард и как окрестили ее мы, – продолжил Лангерье Надаш, проводя от одной карикатурке к другой жирную черту. – Это можно скрыть от обычных детективов, но хороший теоретик магии в этом разберется.

Еще с молодости Лангерье Надаш располагал весьма интересной особенностью: он обязательно оказывался в местах происшествия сам, причем в самое неожиданное время. Иногда это приносило неожиданные результаты, поскольку на опечатанных полицией местах могли ошиваться неожиданные люди. С годами, умудренный опытом и смирившийся перед надвигающейся смертью, следователь и вовсе потерял всякий страх. Поэтому старику ничего не стоило отправиться в небезызвестный отель, снять там номер, соседствующий с временным обиталищем предполагаемого преступника, и провести там ночь.

Злополучная двести девятая комната была опечатана, и никто даже близко не подходил к ее двери. Отставной следователь понимал, что трудно было надеяться на иной исход, – но при этом уповал на везение: неспроста же люди оказываются в определенное время в определенном месте.

Надаш сам настоял на том, чтобы явиться в «Бержерон» вперед Кавиза. «Я слишком стар, мне нужно хоть немного азарта! А раз нам дали наводку, я просто обязан пойти», – оправдался он, и Брийер, разведя руками, согласился. К тому же, разыгрывая старческое слабоумие, Лангерье было проще изучить отель в его «естественном» состоянии: ведь кто будет винить почтенного дедушку, по слабости ума спутавшего дорогу и оказавшегося вдруг на цокольном этаже? Выдавая себя за безумного старика, Лангерье изучил, как мог, отель, – и достижения его оказались весьма занимательны.

– Я расспросил человека за стойкой, помахал ассигнациями перед швейцарами – и даже при всем этом они положительно ничего не помнят! Не знаю, связан ли он с Дуакронами, но маг, останавливавшийся здесь, вырезал из памяти обслуги целые куски. Никто не помнит его внешность, время его появления… и это была очень сильная магия. Попытайся мы восстановить эти сведения колдовским образом, мы получим скорее безумцев! – восхищенно рассказывал месье Надаш. – Имена в клиентской книге, разумеется, подставные, но это и не важно. Я купил возможность заглянуть туда. И что я увидел?..

– Что же? – почти злобно поддакнул Кавиз.

– Поддельные надписи сделаны левой рукой. И такая манера вполне обыденна для человека, оставившего подпись в журнале.

– Вы полагаете? – недоверчиво прохрипел молодой следователь, имевший все основания полагать, что уверенный почерк левши не так просто распознать.

– Да, полагаю, – оскорбился Надаш. – Праворукий точно не писал бы с левым наклоном! А праведник не делал бы это быстро и украдкой. И не смазал бы подпись, испачкав костяшку мизинца. А с кожи невысохшая краска вновь отпечаталась на листе бумаги – еле заметно, но у старика была с собою лупа, чтобы разглядеть это! Теперь слушай внимательно: кто из знакомых тебе людей пользуется левой рукой с большим воодушевлением, чем правой? Называй первого, кто придет тебе в голову!

Месье Кавиз Брийер, держась за обожженное горло, будто за святыню Всеведущих, думал несколько секунд.

– Навскидку? – непонимающе прохрипел он. – Моя сестра… или, надо полагать… граф Ройем Исангар. – Молодому следователю уже однажды пришлось заметить сию особенность Советника Тайных дел.

Мысленные схемы Кавиза соединились между собой тонкой ниточкой.

Тот самый Ройем Исангар, который дал им наводку на «Бержерон»…

– Разумеется, почерк следует тщательным образом проверить, – заявил Лангерье, – но это уже весьма интересная находка. Она ставит нас перед справедливым вопросом…

– А был ли среди сообщников в отеле третий?

– Именно! – Надаш от греха подальше подвинул от себя чернильницу, которую перед этим едва не уронил со стола. – Ройем Исангар уводил нас от ответа, и надо быть дураками, чтобы не понять этого! Он желает, чтобы мы тратили время, ища трех подельников, колесивших по Этидо в ночь преступления. Он явно хочет прийти к ответу первым! Либо…

– Сам причастен к преступлению? – Голос Кавиза Брийера пробился сквозь обожженную слизистую, заставив ее вновь заняться неприятной дрожью. – Он бы никогда не стал вести нас по правильному следу!

– Я все равно рано или поздно прошерстил бы все отели Этидо и нашел магический след в другом! То было бы прямой наводкой на причастность давшего неверные показания графа к делу!

– Но что до почерка? Что, если тот действительно принадлежит руке Исангара?

– Если и так, Ройем должен был специально для клиентской книги изменить его стиль. Иначе он глуп как сивый мерин, а в это я уж точно не поверю!

– Соглашусь, пожалуй. Ох, как не нравится мне этот тип! – с усилием проговорил молодой детектив. – Недоверие заставило проверить о нем некоторые факты…

– Не тяни, – тут же рявкнул Лангерье.

– И я твердо заявляю: никто из нас не может быть уверен в том, что его помощница Флави Гертин, вообще говоря… существует. Я полагаю, что это одно из обличий его… приближенного чародея. Я лично проверял реестры магов разных лет. В новом я, как ни искал, не нашел имени Вольнира Эостры. Возможно, Ройем… гхм… «выписал» его себе.

Старик презрительно хмыкнул:

– Может, этот маг просто погиб? Ты думаешь, что Исангар умен, но как же тогда он мог совершить такую оплошность?

– Он и не совершал, – пожал плечами Брийер. – Даже его отец, если быть точнее. Вольнир Эостра числится в списках чародеев, умерших в декабре 880 года, когда многим стоило жизни отражение повстанческих отрядов Орсе Вижье. Я успел спросить парочку воевавших рядом с ним магов, и двое из них утверждают, что по крайней мере не видели его трупа. И в то же время у графа Исангара, еще молодого юнца, появляется неизвестно откуда взявшаяся помощница…

– И магией какого толка владел этот Вольнир Эостра?

– Он был… – Кавиз Брийер откашлялся, прежде чем договорить. – Элементалистом.

Старик в возбуждении вскочил с места.

– Так чего же ты ждешь, олух?! В Одельтере неспроста вдруг участились преступления, в которых фигурировало возгорание?!

– Эостра это или нет, но мы имеем дело с элементалистом – или группой оных, – рассуждая, месье Брийер делал пометки на новом развороте отобранной у Надаша записной книги. – В Собердане нашли сгоревшего в постели мальчика… у которого прежде наблюдались серьезные расстройства рассудка. Как в той или иной степени и у всех жертв, о которых мы знаем.

– Но это явно не единственная связь между жертвами, – сказал под руку Надаш.

Кавиз Брийер тем временем привел к общему знаменателю то, что он знал.

Итак, первого ноября в гостинице «Бержерон», как говорили, остановились три подозрительных человека: двое мужчин и женщина, лиц которых персонал гостиницы, разумеется, не помнит. Один из людей, возможно, и не существовал вовсе и был приписан фальшивым почерком левой руки позже – или в день преступления, причем рука эта предположительно принадлежала графу Исангару.

Жертвы были найдены сгоревшими: две Ядовитые женщины и одна одельтерка – возможно, случайный свидетель. Опрос слуг и потенциальных свидетелей ничего не дал, улик найдено не было – за исключением того, что в ночь преступления видели отбывающий от съемного дома Шайесс экипаж, а в комнате, где нашли жертв, было найдено присутствие «гнилостной» магии.

Преступник, очевидно, знал, где находится чета Шайесс, а значит, имел доступ или к ней самой, или к ведомству, занимавшемуся размещением гостей. Последним занимались под началом Советника по внешним связям Гийома Дюпюи. Но тот был слишком верен императору.

– Предположим, что все убийства связаны. Что мы имеем? Преступник всякий раз использует огонь, все жертвы слабы рассудком. Он убивает по одному, – продолжил Брийер. – Отсюда вывод: нас он не боится, а значит, ОН невероятно силен. Кажется, мы не замечаем бревно в собственном глазу…

Молодой следователь, у которого от схем голова пошла кругом, захлопнул свою записную книжку. Лангерье Надаш сопроводил его действие укорительным взглядом.

– Но даже если это Эостра, вину его еще следует доказать, – покачал головой старик. – Это куда более важная задача. Ройем Исангар знает, что у нас почти нет улик, а значит, ему, если он и причастен, ничего не угрожает.

– Это не может быть Эостра… Все не может оказаться так просто… – плаксивым тоном заключил Кавиз.

– Разумеется, нас ждет еще много сюрпризов, – месье Надаш теперь беспокойно ходил по комнате. – Взять хотя бы то, что острова Тари Ашш отмалчиваются, а Ядовитые слуги повесились в собственных камерах! Об их непричастности не может быть и речи! Боюсь, у обеих сторон есть свои секреты. И начать узнавать их надо с семьи Шайесс.

* * *

Зимы – неподходящее время для гроз, но в начале декабря 889 года гроза разразилась в особняке Таш'Найесх. Причина для бури у нас была всегда одна и та же – алкогольные излишества князя. Стайеш и без того отличался сложными настроениями, а выпивка и вовсе действовала на него словно красный мулет тореро на быка.

После отъезда Ядовитых дипломатов Посланник пил каждый вечер, а к утру Ашши Саар избавляла его от тяжелого похмелья, стирала все следы вечернего разгула. Я отчаялась поговорить с ним трезвым: во время его попоек, одиночных или в сомнительных компаниях, мы не обмолвились друг с другом ни словом. Супруг даже перестал напоминать мне о том, чтобы я сняла маску-иллюзию, «эту магическую дрянь», чтобы тот мог сказать в Посольстве, будто я накануне вернулась. Я всякий раз отказывалась, аргументируя тем, что мне безопаснее будет выждать, официально разнести во времени собственный приезд и, если то раскроется, возвращение наших магов; а сама изнывала от бессилия, запертая в стенах Шато дю Силанс.

Сегодня вечером князь Таш'Найесх был снова пьян – правда, еще не безнадежно. Он еще понимал мои слова через призму логики и мог производить обоснованные ответы. Поэтому я спустилась в винный погреб, где Стайеш хранил дорогие экземпляры спиртного, и решила начать разговор там – как бы то ни было унизительно. В погребе я и нашла его – выбирающим новую жертву, которую он откупорит нынче и высушит.

– Помнишь, я говорила, что мне предложили работу? – сказала я. – Для меня это действительно важно.

– Ты никуда не поедешь, – с прохладцей в голосе откликнулся князь Таш'Найесх.

Стайеш нашел запас бренди «Лериманто» урожая 861 года и, довольный, поднялся с бутылками по лестнице. Я последовала за ним, мечтая разбить всю его коллекцию, а сам погреб предать пылающей анафеме.

– Нет, поеду. У меня есть шанс повлиять на будущее, и я чувствую, что все может получиться.

– Ты останешься здесь, Келаайи. Где и должна быть все время – подле меня. – Мы двигались в направлении гостиной, и я недоумевала, почему супруг, норовивший ранее выслать свою жену подальше, теперь был готов навечно упрятать меня в стенах особняка. – Особенно в такое опасное время.

– Вот именно, Стайеш, в опасное время! Я буду далеко и от Империи, и от Островов!

Князь Таш'Найесх открыл штопором, который даже не убирали с журнального столика, бутылки и опустился в одно из кресел. Он слушал меня, но вместе с тем не обделял вниманием доводы бренди – и глас алкоголя оказался предпочтительнее.

От собственного бессилия мне хотелось лезть на стену.

– Да пойми же ты… – снова взмолилась я. – Пойми же, я не хочу быть никчемной пустышкой! Я всегда поступала так, как хотели мои родители, затем – как желал ты. Ты страдаешь от бездействия и этим душишь и меня! Разве не ты говорил, что все катится в бездну? Теперь у нас есть шанс сделать что-то такое, что может изменить сценарий.

Спокойствие князя лопнуло, будто мензурка, в которую налили несовместимые реагенты.

– Это все твой Хитрец – этот хлюст[58], голодранец, шаромыга![59] Пускай берет куртизанку с улицы! – вскричал он. – Под чьей ты будешь ответственностью – этих проходимцев? Я скорее засуну голову в петлю, чем отпущу тебя с ними!

– Тогда я буду первой, кто предложит тебе веревку! – теперь ярость застлала и мой рассудок. – Наступают новые времена, в которых ты отнюдь не будешь царем и богом этого маленького придуманного мирка!

Стайеш с бешеной прытью вскочил с места и уже замахнулся, чтобы ударить меня, – но сдержался. Я отступила на несколько шагов назад и оскалилась, всем видом давая понять, что времена рукоприкладства в нашем доме уже прошли. Если он ударит меня, я, пожалуй, изловчусь схватить с журнального столика штопор.

– Позволь тебе напомнить, – отчеканил князь. – Здесь я решаю, когда что наступает.

Куда делись наши легкость и непосредственность? Мне было чуть больше двадцати, Стайешу – тридцать пять, но мы вели себя, как скверные семидесятилетние старики, что сидят друг напротив друга и презирают вся и всех. Я всегда находилась подле супруга, каждую минуту и секунду. Но я была так одинока! Очень одинока… как и он. Он страдал, и я страдала вместе с ним. Нам было слишком рано замыкаться в себе и в чертовом казенном доме. Это – путь к разрушению. Пока мы следуем ему, мы остаемся никем.

– Все слишком не так! Это затворничество и ненависть. Посмотри на себя: ты болен! Ты потеряешь все! Работу, репутацию, семью… даже человеческое лицо! Если не остановишься. Если не найдешь в себе силы…

В ту же секунду, не выпуская бокала из рук, Стайеш размахнулся бутылкой – и метнул ее в стену. Та угодила в каминный угол – послышался звон разбиваемого стекла. Я отпрянула в сторону, а прислуга, наблюдавшая за всем из-за дверей, сдавленно вскрикнула.

Посланник знал, что, не награди он себя хоть небольшим разрушением, он мог сделать непоправимое.

– Ты этого хочешь? Чтобы я бросил пить, да?! – прорычал он. – Мне нужны еще бутылки! Принесешь парочку?! Ты же так хотела это сделать, правда?

Но я не сдвинулась с места. Пару мгновений Стайеш следил за тем, как разлетевшиеся по всей комнате брызги темного алкоголя скатываются с новых обоев в гостиной, и смеялся. Затем пнул ногой один из осколков и перевел на меня взгляд. Он был уже порядком пьян.

– Знаешь что? Уезжай, – проговорил он свирепым, хриплым голосом; дыхание его было порывистым, а ноздри раздувались в плохо сдерживаемой ярости. – Катись! Давай! Я даю тебе свое благословение. Благословит и Сетш!

– Клянусь, тебе не придется жалеть о своем решении. Все это – к лучшему. Все это – хорошо, – беспорядочно шептала я, уже теряя свою новообретенную смелость; и рука, сжимающая штопор, мое импровизированное оружие, опустилась. – Это наше спасение.

– Плевать! – бросил князь Таш'Найесх и быстро вышел из комнаты.

Стайеш нашел меня через четверть часа в опочивальне. Пятнадцати минут ему обычно хватало на то, чтобы прийти в себя: будучи холериком, супруг мой успокаивался так же скоро, как и загорался. У князя был опустошенный вид, и он теперь выглядел бесхмельным: перерыва в распитии бренди вполне хватило на то, чтобы Ядовитая кровь вернула в действительность моего настоящего супруга. Теперь я и сама чувствовала вину: вместо того, чтобы найти способ помочь ему, я заботилась только о себе. Более того, я намеревалась бежать.

– Скажи мне, Келаи, почему люди стремятся сделать своим близким так больно? – начал он с порога негромким, все еще хриплым от перенесенной ярости голосом.

– Я думаю, тебе лучше знать ответ на этот вопрос, – мрачно отозвалась я. – Разве это я напиваюсь всякой дрянью до беспамятства? Знал бы ты, как больно мне каждый раз видеть тебя таким!

Пара секунд последующей паузы показалась мне в тот день бесконечностью, Вселенной, разделившей нас навеки.

– Если ты так страстно того желаешь, – вновь повысив голос, сказал Стайеш, – я больше не буду пить. Хочешь, я докажу тебе?

«Разобьешь в беспамятстве еще одну бутылку? Или снова ударишь?» – тут же подумала я, но мне хватило ума не говорить об этом вслух. Не дожидаясь моего ответа, князь вышел из комнаты – и тут же вернулся, держа в руке металлический графинчик. Слишком скоро, чтобы я могла понять, что происходит, он оказался рядом и левой рукой толкнул меня – так сильно, что я упала на кровать. Придерживая меня одной рукой, он занес над моей шеей графин и начал лить из него вино. Вмиг испачкалось платье, вино залило постель, а супруг потянулся губами к моей шее.

– Нравится? – прошептал он, и его теплое дыхание коснулось моей кожи.

Изловчившись, я с силой ударила по графину рукой – и тот, пролетев полтора фута, опустился на ковер. Темная жидкость окрасила короткий светло-серый ворс. Супруг от неожиданности оглянулся и ослабил хватку, и я, вынырнув из-под него, скользнула к двери.

– Подонок! – крикнула я, остановившись.

Даже Ашши Саар была бессильна перед теми количествами алкоголя, что поглощал Стайеш. Он пил много и оставался трезвым, пока в голову ему вдруг не ударяло безумие, – и оно сохранялось, даже когда Ядовитая кровь поддерживала в князе видимость здравомыслия.

Он пил, а мне оставалось только ждать, когда алкоголь разрушит его организм – через десять лет, пять… или один год. А я… какой же я ему была женой, если всякий раз обманывалась и не могла отличить трезвость от притворства?

Сдерживать свои порывы было уже невозможно. В моем теле снова заиграл странный, усиливающий чувства механизм: я чувствовала свою боль, его боль, его ненависть, его смятение… Для одного человека этого было слишком много. Голос мой перешел в стенания. Мне было безразлично, услышит ли это еще кто-нибудь. Слишком много… И все это безжалостно, вечно и ведет к разрушению. И дальше будет только хуже…

Свобода?.. Непозволительная роскошь.

Мысли и ощущения снова безбожно путались.

Уже через пару секунд Стайеш оказался подле меня в дверном пролете и крепко, до боли сжал мои плечи руками.

– Сетш побери, что же мы делаем! – вздохнул он. – Довольно, забудем это.

– Мы уже многое забыли.

Чтобы заглушить мои рыдания, Стайеш обнял меня за талию. Он стал говорить что-то успокаивающим голосом – что-то доброе и ласковое, но я не могла разобрать слов. Я не могла высвободиться из его рук: он был намного сильнее и выше меня.

Как это походило на наш первый танец! Мой шутливый книксен, его сардонический[60] кивок, и тяжелая рука ложится на мою талию. Мы бросаем вызов одельтерским традициям, двигаемся в вальсе слишком скоро, слишком откровенно. Степенный танец на чужой земле? Нет, это уже пляска Ядовитых людей, вольта! Раз-два-три-четыре, и я, поддерживаемая его руками, взлетаю в воздух! Все взоры обращены на нас, они говорят что-то о любви и дерзости, а мы смеемся. Раз-два-три-четыре, в середину сверкающей залы, ближе к свету! Пары кружатся вокруг нас, и сами мы – пара! Мы останавливаемся ровно в центре зала, под огромной люстрой из тысяч огоньков.

Теперь же мы стояли в полутьме, а вместо звуков оркестра между нами гремела тишина. Вместо улыбок мы посылали друг другу лишь печаль, и вместо запаха дорогого парфюма нас обволакивало винное дыхание.

Глава 18

Оружие

Холодное майское зарево принесло с горизонта не только проблески солнечного света, но и огромную армию, собранную под началом Ноктема Дуакрона – самое крупное и разномастное из всех повстанческих объединений, которое только видел Ард Шенлар. Мятежники направились в бой с тем, что только смогли достать, ведь Первый Повстанец не мог тратить время и деньги на пошив одинаковых котт и ковку доспехов для восьми тысяч человек, – да и так ли это было необходимо? Лишь изредка в его армии проглядывали снаряженные на один манер и возглавляемые командирами в дорогой амуниции отряды.

Пестрые войска Дуакрона объединились под знаменем генетты[61]. Пятнистый зверек раскидал длинный полосатый хвост по синему бархату стяга и ощерил острые зубы, в которых держал жирную, увесистую крысу. Последняя олицетворяла каждого, кто примкнул к Королю-Тирану, и то, что сделают с ним солдаты-повстанцы.

Гигантская армия стремительно, словно чума, подступала к столице Одельтера. Разгоралось утро 4 мая 226 года эпохи Высокомерия (правда, в то время не родился еще историк Саверио Варойе, и эпоху сию называли как кому заблагорассудится). Никто из воинов Ноктема не жалел ни ног, ни тела, ни лошадей, ибо кровь, требуя войны, с одинаковым неистовством играла в жилах молодых солдат и почтенных баннеретов. Сегодня они должны были взять Этидо, освободив страну от гнета чудовищного Короля.

На подступах к серым стенам города, повинуясь приказу Ноктема, армия остановилась. Дуакрон отделился от строя и пустил своего коня шагом. Теперь Повстанец ехал вдоль первой шеренги войск – хотел заглянуть в глаза каждому, кто стоял в ней – и взглядом этим выразить бесконечную благодарность. Он знал, что сегодня все эти люди полягут в осаде. Им не нужны были деньги, не требовались лавры победителя, они не думали о признании. Они готовы были сражаться и отдать свою жизнь во имя будущего. Во имя нового государства.

– Уничтожим демона, бойцы! Пусть сегодня умрет тот, кто недостоин жить! – страшным, экзальтированным голосом проревел Дуакрон – и клич его уходил в ряды солдат, находил одобрение, сплетался с их собственным ревом, усиливался. – Кто отнял ваши земли, кто разлучил вас со своими семьями? Кому нужны мертвые сыновья? Вдовы ваших братьев плачут по ночам! Кто расколет башку чертову падальщику, получит родовое дворянство! Кто изнасилует его жену или дочь – тому сто тысяч!

Упоительные, полные воодушевления крики вновь поддержали Дуакрона. Простые солдаты жаждали победы – и теперь верили в нее всем сердцем. Знаменосец поднял штандарт выше, и бархатная ткань затрепыхалась в холодных потоках воздуха.

Ноктем Дуакрон водрузил на свою светлую голову тяжелый топфхельм, который держал до этого подмышкой, вновь развернулся к городу и пришпорил коня. Перед битвой на статного вороного скакуна надели латы, а смоляную гриву его заплели в плотные косы, пропустив в них синие ленточки.

Теперь Дуакрон видел дымчатые стены Этидо через узкие полоски, прорезанные в шлеме для глаз. Он решил выступать через три дня после Майского Праздника, когда королевская армия, расхоложенная обильными возлияниями, растеряет треть своей мощи. Ноктем, разумеется, мог бы взять город измором, ибо весною запасы пищи обычно скудны. Но Повстанцу слишком недоставало выдержки, чтобы ждать месяцы. Сдерживать бескрайнюю массу людей, рвавшуюся в бой, было неблагодарным занятием. Дуакрон ждал безоговорочную капитуляцию Этидо, и ждал ее сегодня.

Армия Ноктема, следуя за своим лидером, спешно трогается вперед.

Убить Тирана! Убить Нечестивца!

Левой, левой!

Мы тянем пандусы. Мы тянем башни.

Эх, взяли! Веревка режет руки, веревка жжет руки!

Эх, взяли!

Секунда – и стрелки Короля-Тирана осыплют нас подожженными стрелами.

Полетели каскады со стен! Полетели!

Огни свистят над головой, жужжат, искрятся!

Смертоносные каскады.

Левой, левой!

Залп, новый залп! Тонкий свист пролетающих стрел!

Но неведомая сила отклоняет залпы в стороны – и стрелы летят мимо, с шипением падают на землю.

Тогда же из общей массы выделяются два крыла. Одно ведет народный герой Ареталь, другое – глава наемников Дарлейк.

– Эге-гей! – кричат они. – За мной, за мной! Остановишься – смерть!

Фланги проворно растягиваются вдоль стены.

За начальником, за командиром!

А мы кто такие? Крохотные люди!

А мы кто такие? Крохотные люди, и сверху на нас уже летят новые стрелы! Смотри, друг, они все разные! Не то горящий, не то железный наконечник!

Левой, левой!

Убить Тирана! Убить Нечестивца!

Ай, пропади оно все!

Мы крохотные люди, и всех нас закидывают камнями!

Обваривают смолой!

Убить Тирана! Убить Нечестивца!

Смотри, друг, я вот-вот умру…

Не вкусив настоящего боя!

Эх, пропади оно все!

Левой… левой…

Многие солдаты Ноктема умерли под стенами Старой столицы – стрелки, копейщики, мечники, пикинеры; имена их утонули в глубинах истории. Но многие из этих повстанцев обратились в призраков, что много лет спустя бродили на рассвете у городских стен Этидо, звали павших товарищей и страшно выли, оплакивая собственную смерть. Они ждали приказа своих генералов… Они не могли отступить.

Но ценой их жизней в то майское утро 226 года силы грозного противника были рассредоточены по флангам и ослаблены у главных ворот.

Не успело войско Дуакрона достичь надворотных башен, как Первому Повстанцу принесли весть о смерти Дарлейка. Ноктем, зная, что это ослабит боевой дух среди его обмазанных кровью наемников, нахмурил брови. Он отпустил гонца и распорядился разворачивать штурм в полную силу.

* * *

Установить осадные орудия оказалось куда проще, чем переправить. Король Одельтера Маркеллин еще прошлым летом распорядился вырыть вокруг стен Этидо ров, но повстанческие франтиреры[62] день за днем отстреливали рабочих. Когда ко вторым стали приставлять стражников, расстреливали и их. Ров так и не был закончен, и теперь, ведя за собой людей, Ноктем Дуакрон понимал, сколько жизней удалось сохранить благодаря этому усилию.

– Орудия на изготовку! – крикнул он.

Рука в латном наруче опустилась, и на старую крепостную стену со свирепым гулом полетели булыжники. Звучно ударяясь о стены, они откалывали от кирпичной кладки огромные куски.

Нескончаемая цепочка людей потянулась вверх по приставленным поодаль от главных ворот осадным башням и лестницам. Те воины, кому удавалось забраться на стену, в галерею, безжалостно резали и потрошили солдат обороны – пока не были выпотрошены и скинуты сами. Внизу повстанцев подгоняли собственные командиры; они обещали смерть каждому, кто остановится или задумает спуститься обратно.

Установились жуткий грохот, шум и треск, к которым примешивались издаваемые людьми выкрики, стоны и проклятия. Стреляли из баллист, требушетов и катапульт. Звуки просвистывавших мимо налетчиков стрел ласкали воинам Ноктема уши, придавали им сил и желания побеждать.

Наконец Дуакрон понял, что настало время для решительного рывка.

– Снаряжай таран! – приказал он, придерживая бесновавшуюся, норовившую встать на дыбы лошадь.

– Есть, командир! – отозвался Рег Тармор, наемничий взводный из далекого Магнхильдира. – Отщепенцы, готовсь!

В боевом, наркотическом опьянении отряд наемников подкатил к воротам орудие, прикрытое сверху тяжелым навесом из листового железа. Колеса оставляли в земле глубокие борозды, выкорчевывая притоптанную тысячью сапог и окропленную кровью сотен тел траву.

– Таран готов, Ваше Благородие!

– Снести ворота! – исступленно крикнул Ноктем.

– Раскачивать таран! Раз!

Двустворчатые дубовые ворота были обиты железом, и повстанцы не смогли поджечь их с помощью стрел. Ворота выстояли и тогда, когда на них тяжело обрушился первый удар тарана. Со стен из «смоляных носов» на магнхильдирцев полилась раскаленная смола, но вряд ли она могла нанести вред наемникам, одетым в доспехи из заговоренной медвежьей кожи.

Второй удар погнул массивное железо ворот. Все, кто видел это, воспрянули духом, и полыхающее зарево окрасилось гулом их радостных возгласов. Отряды, что потеряли боевой настрой, вновь погрузились в бодряще-опьяняющий захватнический разгул.

Третий, четвертый и пятый удары походили друг на друга, как близнецы: каждый страшен, каждый мощен, каждый разрушителен.

Ворота стонали.

Наемники бесновались.

На шестом ударе ворота распахнулись.

В тот же миг королевская гвардия обрубила цепи – и железная, преграждающая путь решетка с грохотом рухнула вниз. Но каким препятствием для тарана могла быть решетка, если наемникам Ноктема понадобилось всего шесть ударов, чтобы сломать прочные ворота?

– Стойте! – послышался вдруг звонкий женский голос; он будто спустился молнией с небес. – Там засада! Да стойте же вы!

Когда этот голос замолк, прямо перед решеткой появилась невысокая, но дьявольски красивая женщина. Женщина особого вида, особого сорта – не из тех, кто сидит у теплого очага, качая на руках дитя. Она была другой – большим, чем многие. Такие, как она, вершат судьбы.

На фиолетово-синей ткани ее длинного платья блио сидели широкий кожаные нагрудник, наручи и ламеллярная юбка. К ногам ее были накрепко привязаны поножи, но вряд ли все это было необходимо. Ведь в самом начале битвы женщина, обратившись в черную дымку, взмыла по стене вверх и носилась по галерее, уклоняясь от ударов заметивших ее солдат и устраняя особо умелых стрелков. Теперь же все ее красивое облачение было тут и там испачкано кровью. Кровью ее жертв. Кровь стекала с каштановых волос, которые женщина убрала в сложную прическу с косами; кровь струилась с ее лба и щек; кровь мерно капала на землю с зажатого в правой руке кинжала. Рукоять его напоминала голову и тело ящерицы, а хвост металлической рептилии заканчивался длинным ровным клинком. Вместо глаз ящерица глядела большими красными гранатами, распространяющими загадочное тусклое свечение.

Женщина в фиолетовом была личной чародейкой Ноктема Дуакрона. Слухи о ее силе распространились по миру настолько, что иные короли при одном только упоминании ее имени начинали дрожать и хватать ртом воздух.

Меральмира д'Эврэ.

Чтобы подчинить ее себе, Дуакрон использовал проверенный, старый как мир способ – стал ее любовником.

– Стойте! – вновь крикнула чародейка Ноктему. – Я справлюсь с этим!

Повстанец молча кивнул – и отдал армии приказ остановиться. Его воины были свирепы и неутомимы в бою, но подчинялись только военным командирам, – и из-за одной только дисциплины Ноктем смог сохранить в тот день несколько сотен жизней.

В ту же секунду Меральмира растворилась в воздухе черными лентами, и те, разделившись, метнулись через отверстия решетки внутрь штурмового коридора. Мгновение спустя оттуда послышались отчаянные крики – и странные звуки, напоминающие треск арбуза, что упал в пути с торговой повозки и раскололся. Так повалилась на землю первая разодранная жертва, и вместе с ее кровью по мощеной улице столицы потек густой страх. Очевидцы – другие защитники ворот – бросились врассыпную и, будто части одной системы, передавали друг другу волнение.

Но спастись они не успевали.

– Ждать! Удерживать позиции! – видя недоумение своих воинов, распорядился Первый Повстанец.

Меральмира вернулась уже через пару минут – и снова приняла человеческое обличье. Теперь, с головы до ног покрытая красным, она напоминала изгнанную жену древнего бога Окрра, что, по легендам, любила человеческие жертвы и принимала ванны из крови убиенных, с каждым годом требуя все новых и новых подношений.

– Отойдите! Отойдите все! – вновь закричала она.

Ноктем повторил приказ, и первые ряды попятились, натыкаясь на своих же товарищей. Общая сумятица растянулась на целую минуту, но скоро за спиной стоящей у ворот чародейки образовалось пространство длиною в целый туаз[63]. Тогда женщина вскинула руки, и железная решетка ворот задрожала. Еще взмах – и металлические края ее вырвались из пазов в стене. Под вощеной кожей наручей и толстой тканью платья руки Меральмиры посинели от напряжения.

– Аррр! – разразилась она громким криком, и в тот же момент оторванная железная решетка искривилась в воздухе.

Чародейка хотела согнуть преграду в металлический шар и пустить его вперед, чтобы тот смял войска Короля на другом конце штурмового коридора, но ей почему-то не хватило сил. Что-то останавливало ее. Колдовство, что она использовала сегодня, стоило ей десятка лет жизни, но каждая новая жертва добавляла ей власти. И все же этих убийств, этой крови было недостаточно.

Кожа на ее правой руке лопнула, и женщина, испустив крик отчаяния, толкнула колдовской силой решетку вперед – но та, заметавшись, глухо ударилась о левую стену коридора. «Проклятая магическая защита!» – догадалась она. Издав гулкий выдох, Меральмира обессилено повалилась на колени и секундой позже обратилась в едкий темный дым.

Ноктем Дуакрон видел это, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он победно поднял меч над головой; бойцы взревели.

– Конница! – скомандовал Ноктем. – В наступление!

Неожиданно из штурмового коридора высыпал новый королевский отряд; все они были смертниками, подумал Дуакрон. И тут же на глазах Ноктема, будто в подтверждение его мысли, стрела пронзила шею одного из вражеских солдат: она попала в тонкую, еле заметную полосочку незащищенной кожи между горжетом и шлемом. Другому солдату выпущенный из-за спины Дуакрона арбалетный болт попал в то место, где лоб переходит в переносицу.

Первый Повстанец знал, что его стрелки любят развлекаться в бою.

Скоро из двадцати защитников ворот в живых осталось четверо, и тех, раненых, после боя для забавы взяли в плен. Но сейчас армия – нет, настоящая орда конных всадников Ноктема – бросилась через городские ворота, сминая под собой последнюю, хилую волну обороны, которую выставил неугодный Король Одельтера.

* * *

Когда наступил декабрь 889 года эпохи Высокомерия, температура воздуха в Одельтере опустилась до такой низкой отметки, что все Ядовитые люди, пребывавшие в то время на Первом Континенте, принялись поеживаться от холода, кутаться в теплые вещи и с чувством шипеть проклятия. После разговора со Стайешем, когда он опрометчиво позволил мне поступить на работу к Хитрецу, прошла неделя. Я написала месье Алентансу взволнованное письмо и успела получить ответ: Фойерен приглашал меня на аудиенцию.

Восьмого декабря 889 года мне полагалось прибыть в съемные апартаменты Чьерцема Васбегарда, занимавшего целый этаж в новеньком доме недалеко от центра Найтерины. Ввиду несостоявшейся конференции все высшие чиновники, государь и одельтерская аристократия уже вернулись в новую столицу, а за ними потянулся бесчисленный поток других людей. В Найтерину отправился и Чьерцем Васбегард.

Итак, утром в условленный день я уже стояла у порога его квартиры; из-за закрытой входной двери слышался громкий спор. Однако разобрать слова было невозможно, – и я ни секунды не сомневалась, что в этом была колдовская заслуга Чьерцема.

Но стоило мне постучать, как гвалт прекратился и на пороге возник месье Алентанс. Фойеренгер уже снял с лица повязку, сделанную для него любовницей чародея, и я увидела свежий, плотный фиолетовый шрам, светившийся на его виске. Хитрец не всегда был удачлив, и первое же дело в «Лю Солидитэ», на которое он прямо-таки с улицы взял свалившегося на его голову Кадвана, обернулось для обоих ранениями, пусть даже и не слишком серьезными.

Фойерен сопроводил меня внутрь и небрежно указал, куда повесить вещи. Подобно другим Ядовитым женщинам, не озабоченным тонкостями помпезного этикета, я позволила себе самостоятельно снять пальто и отороченную мехом зимнюю шапку, составленную так просто, насколько это было позволительно в Одельтере. Украдкой я лишь почесала зудевшую от колдовства щеку.

Хитрец провел меня в гостиную. Рука буржуа, приложившаяся к оформлению ее интерьера, породила аляповатую и плотно уставленную безделушками залу: статуэтки из майолики, портбукеты на подставках, гипсовые бюсты, шкатулки… Безобразие сие густо сдабривалось витражами: те были в картинах, межкомнатных дверях, растянутой в одном из углов ширме-триптихе. Комната внушала удивительное впечатление фальшивки, и среди позолоты и псевдораритетной мебели даже скромные картины выглядели дешево.

Временный хозяин сего сомнительного великолепия, Чьерцем Васбегард стоял у камина и бережно помешивал угли витой кочергой. Разряжен он был изысканно, по последней моде, и мне невольно подумалось, как при таком вкусе он мог жить в атмосфере полнейшего китча.

Увидев меня, ступившую на узорчатый фарогнейский ковер (или, если быть точнее, искусную подделку оного), чародей обрадовался.

– Келаи Васбегард, названая сестрица! – с чувством воскликнул он и театрально всплеснул руками. – Жаль, что твоя мать была не так красива, как моя.

– А глупостью ты пошел в отца, братец, – беззлобно парировала я.

Одельтерский маг, изобразив тем не менее страшную обиду, угрожающе покачал кочергой.

– Господа! Давайте разрешим то, для чего мы здесь собрались, прежде чем месье Васбегард напрочь заговорит мне зубы, – предложила я, ища глазами место, куда можно было присесть без угрозы получить сердечный удар.

– Да, давайте поговорим о работе, – по-прежнему обиженно вставил Чьерцем.

Фойерен, кажется, давно уже привык пропускать капризы Васбегарда мимо ушей.

– Мое предложение остается в силе. Мы отправимся в Империю Цесс утром, – подхватил он, раскрывая наконец подробности предстоящего дела. – И будем искать наследника династии Дуакронов.

Фойерен помолчал, дав мне немного времени, чтобы свыкнуться с мыслью. Дуакрон? Тот самый, о котором печатали в листовках освобожденцев – «Дезире Дуакрон, народный монарх»? Неуловимый наследник, которого не может найти даже одельтерская Тайная полиция?

– Народный монарх, верно? – спросила я, нелепо вытаращив глаза.

– Да. Я передам ему важную вещь, а ты, Келаи, будешь переводить мне, как только это понадобится.

– А что до Ядовитых магов?.. Ты совсем оставишь это дело?

– Поверь, в Цесс мы будем не менее полезны, – под пристальным взглядом одельтерского чародея продолжил Хитрец. – Но перед тем, как мы отправимся, я бы хотел вручить тебе две премиленьких вещицы.

Договаривал месье Алентанс, уже отвернувшись к журнальному столику и стаскивая с него сложенное вдвое бархатное покрывало, повторяющее контуры какого-то небольшого предмета. Вещь эта оказалась пюсовой кожаной кобурой, в которую было вложено оружие. Разумеется, в случае обыска кусок материи не смог бы скрыть наличие в доме огневой игрушки, но Хитрец считал, что оружие, даже если оно приготовлено для вечернего променада, – не та вещь, которой позволительно лежать на виду.

– Невероятно, – вырвалось у Чьерцема саркастическое замечание. – Какая щедрость!

– Просто я подумал, что надо бы иметь козырь в рукаве, – сознался месье Алентанс. – Кто знает, может, это действительно пригодится.

Я расстегнула кобуру и вытащила то, что скрывалось в ее недрах, – револьвер с искусной вычурной гравировкой. Оружие было пятизарядное, самовзводное, с кованой открытой рамкой. Однако, несмотря на небольшой размер, револьвер оттягивал руку: я бы оценила его вес в сорок пять унций. На месте, где должно было значиться имя производителя, красовался хитро закрученный вензель: «Честь в бою».

Хитрец показал мне, как зарядить через откидную дверцу барабан, и добавил, что это самая безопасная модель: если поставить курок на предохранитель и вынуть спрятанный внутрь оси барабана экстрактор, заряженный револьвер можно носить хоть за поясом.

– Пользоваться-то этим умеешь? – неожиданно, как кот, возник подле меня Васбегард.

– Наверное, – неуверенно ответила я: как-то раз мне приходилось стрелять на охоте из ружья.

– Просто выжимай спусковой крючок. Плавно.

Недолго думая Хитрец кивнул в сторону позолоченной тарелки, стоявшей на полке справа от камина. Я с ужасом взглянула на предлагаемую мишень и усомнилась в правильности всего, что делала в последнюю неделю.

Фойерен тут же разгадал природу моих сомнений.

– Свинец – мягкий металл, и гильза разрушается при столкновении с поверхностью. Рикошетит сталь, – усмехнулся он.

Хитрец поставил меня так, чтобы хват и стойка вышли правильными, и дал команду. Мой палец, повинуясь приказу, нажал на спусковой крючок – и раздался звук выстрела. Правой рукой я почувствовала сильную отдачу, а в комнате повисло облачко дыма, будто здесь пустили в ход винтовку. Как хорошо, что у Васбегарда не было соседей!

Пуля, однако, пролетела мимо цели и вошла в стену, и это заставило чародея презрительно ухмыльнуться. Вальяжно он проплыл к камину и подвинул нетронутую тарелку, прикрыв ею образовавшуюся дыру, а затем смерил меня испытывающим взглядом.

– Не обманывайся, – самым беспардонным образом выдал он. – Пока ты можешь выстрелить только в собственную голову.

– Твоя задача, – поддержал его Фойерен, – не мешаться под ногами, если нам необходимо будет применить оружие. Но если я дам знак, ты выстрелишь, как я велю: во врага или в свой висок. И ты выполнишь это беспрекословно.

Я остолбенела.

– Это не шутка, – добавил Хитрец. – Мы сможем преуспеть только при условии, что мои приказы не будут обсуждаться. Соглашайся – или остаешься здесь.

«С десятком умирающих чародеев и мужем-пропойцей», – мысленно добавила я. Мне уже давно чувствовалось присутствие невидимого пистолета, который приставила к моему виску одельтерская жизнь, а возможность сбежать на время в Цесс была слишком заманчива. Поэтому я приняла все риски и со вздохом согласилась. Признаю, в тот момент я была совершенно безумна.

Одельтерский чародей довольно закивал, подошел ко мне и показал, как крепится кобура. Пока я отвлеклась, Хитрец вдруг опустился на колени и нырнул ко мне под юбку.

– Что еще за… – мигом взвилась я, рывком отступая в сторону.

– Черт возьми, Келаи! Ты сомневаешься в нашем благоразумии? – поморщился Чьерцем.

– Спокойно! – скомандовал выбравшийся из-под складок ткани Фойерен.

Волосы его были теперь взъерошены еще сильнее, однако Хитрец не спешил приглаживать их.

Оскорбленный неверным подозрением, курьер продолжил свои манипуляции не глядя, и в этот момент я почувствовала, как руки его прилаживают к голенищу моего сапога нечто увесистое.

– Мой тебе совет: при работе с оружием никогда не забывай о двух вещах, – сказал Хитрец. – Первое – как не оказаться в том положении, где тебе необходимо будет воспользоваться револьвером; и второе – как себя вести, если ты его лишишься. Поэтому оружие всегда должно быть не одно. Прошу любить и жаловать, твой новый маленький ножичек.

Обвешанная сомнительными подарками и чувствующая себя от этого никак не уютнее, чем если бы на меня надели несколько юбок образца начала века, я вдруг подумала, что эти месье ожидают от простого переводчика слишком многого. Поэтому, расстегивая, чтобы скрыть волнение, на себе кобуру, я с запинкой обратилась к Хитрецу:

– Мне бы хотелось поговорить с тобой с глазу на глаз, Фойерен. Можно?

– Можно, – произнес он, направляясь к камину, чтобы подкинуть туда свежих дров. – Чьерцем, ты можешь нас оставить?

– Удаляюсь, – отозвался чародей и, сделав рукою реверанс, попятился к двери.

Мы с Хитрецом остались наедине.

* * *

– Помнишь, я видела тебя у иллюзорного прудика Архимага?

…Широкоплечий, не слишком высокий мужчина стоял под сенью деревьев. Он неотрывно смотрел перед собой, будто любуясь теплым зеленым оазисом, по велению чародейской руки раскинувшимся среди угасшего зимнего пейзажа.

Человек пребывал здесь уже долго – может быть, целый час, но его голова и плечи не были засыпаны снегом, как не были им покрыты пруд и цветущие вокруг деревья. Снег попросту не успевал опуститься на верхушки деревьев, рассеиваясь где-то высоко над ними.

– Только маги да талантливые писатели могут облекать в колдовство окружающие их предметы, одурачивая таким образом людские умы, – изрек он, когда Келаайи Таш'Найесх оказалась за его спиной.

Девушка тут же поняла, что на самом деле мужчина и не думал засматриваться сказочной красотой природы: он искал в ней подвох.

– Для того чтобы увидеть истинный вид предметов, – продолжал он, – не надо быть чародеем. Смотри, княгиня… Вон тот ясень. Ты видишь нежную листву, раскидистые ветви… которые на деле давно превратились в труху. Дерево умерло уже с десяток лет назад. Это магия держит нас в иллюзии, что оно живо. Не видишь?.. Тогда пытайся это почувствовать.

– Почувствовать, – повторила я. – Вот об этом я и хотела спросить.

Глубоко вдохнув, я рассказала Хитрецу о том, что в меня будто поместили механизм-усилитель и внутри моего тела будто появился некий маятник, который с каждым днем раскачивается все сильнее и сильнее. Рассказала о том, как грудной клеткой я ощущала удары и всю меня трясло и колотило. Болезненные удары и болезненное состояние. Но я… улавливала резонанс. Вдыхала чужие чувства. Мои ощущения перетекали в представления, и те оборачивались в голове ясными картинками.

Но главное, я рассказала ему о снах.

– Во сне я видела… тебя. Много раз. В разных обличьях. Ты был смертником на арене, был повстанцем, который вел людей на столицу Этидо; ты был многими – и оставался собой. Я видела тебя так часто, что не могу больше верить в случайность таких видений. И поэтому мне хотелось бы спросить тебя, Фойерен… Тебе раньше, еще до… – в этот момент я нарушила обещание не упоминать о бандите Альконе Эрмелини, – до недавнего случая… приходилось убивать людей?

– Да, – коротко ответил Хитрец; на протяжении всей моей краткой исповеди он не отходил от камина, о теплый бортик которого грел свою изувеченную руку.

– И ты помнишь тех, кого отправил на тот свет?

– Да.

– Всех?

– Да.

– В этой жизни?

Сначала Хитрец не ответил: он лишь отнял локоть от теплого каминного кирпича и помял его в руке, будто тот вдруг занялся сильной болью.

– Если ты видела все это, значит, мой выбор был верным. Но для разгадок еще не время, – наконец проговорил он. – Как мы и договаривались, ты отправишься со мной, станешь переводить и параллельно учить меня языкам. Взамен я предлагаю тебе обучиться кое-чему и самой. И ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, княгиня.

Те ничтожные детали, о которых я имела представление, терялись среди неизвестности, будто крупицы в жерле пылепесчаного вихря. Вихря, порождавшего и новые вопросы о мотивах Фойерен.

– И ты знал все с первого дня, когда меня увидел? Определил во мне… это?

– Это есть во всех людях, Келаи, – отмахнулся Хитрец. – Оно похоже на еще один орган чувств, который люди утратили в процессе своего развития, и почти у всех он похож сейчас на рудиментарный отросток. Но у некоторых это изначально развито сильнее, чем у других: точно так же один слышит лучше второго, а третий видит острее четвертого.

Я осторожно спросила, видит ли Хитрец себя в роли моего наставника, но тот отрицательно покачал головой.

– Нет, ни в коем случае. Ведь тогда мы не сможем общаться на равных – вне моментов боя, конечно, где приказывать буду я. Но стань я для тебя учителем, как по умению чувствовать мир ты тут же сделаешься для меня ребенком – чуть более юной, чем я считаю тебя сейчас. Это же неправильно, верно?

Месье Алентанс предлагал мне разобраться во всем самой, но я и без его слов поняла одну незатейливую вещь: жить надо сейчас, в данный момент, ведь в будущем мы все умрем.

И потому я хотела научиться – и сказала Хитрецу об этом.

Вместо ответа Фойеренгер стянул с указательного пальца правой руки – той, которую составляли дутые заплатки из рубцов – платиновое кольцо с округлым камнем прюнелевого цвета, которое он носил поверх перчатки на его указательном пальце. Фойерен положил его на свою ладонь и развернул так, чтобы я смогла рассмотреть его во всей красе.

– Эта реликвия была на смертном одре нескольких человек и отчаянно жаждет новую жертву, – изрек Хитрец, и я заметила, что лишь тонкие и редкие темно-синие прожилки проблескивали в глубине еще неизвестного мне камня. – Как ты думаешь, что заключено внутри?

С этими словами Фойерен надел перстень на большой палец моей правой руки: для других оно было велико. Я невольно вгляделась в камень: где-то внутри него бесновались непонятные полупрозрачные существа – безногие, безрукие, безголовые. Они будто танцевали, но не различить в их танцах было ни стройных па, ни отчетливого ритма. Порывистые, беспорядочные движения их напомнили мне книжные рисунки ритуальных плясок аборигенов с отдаленных земель Ккехзиек.

– Это… филактерия?

– Именно, – ответил Фойерен. – Самое важное здесь – обсидиан, именно он представляет собой ценность, с которой не сравнится даже стоимость платины. Кольцо – это самый простой способ всегда держать камень при себе…

Хитрец продолжал рассказывать, но я уже почти перестала слышать его голос. Кольцо все ярче играло пугающими красками. С виду обычное, не красивое и не уродливое, оно, обосновавшись на моей руке, стало будто живое. Темное и грязное, оно показывало мне ужасающие картины.

Страхи. Печали. Ненависть. Несбывшиеся мечты. Страдания. Уродливые человекоподобные фигурки кружились, соединялись, лопались и образовывались снова, – вращался жуткий калейдоскоп. И чем дольше я на него смотрела, тем быстрее становился танец, тем живее становились существа, заключенные в нем. И наконец, они запели – нечеловеческими, душераздирающими воплями.

Ведь пение мертвых – это крик.

– Такое нельзя носить! – вскрикнула я от прокатившейся по всей руке боли. Я попыталась снять перстень, но Хитрец поймал мою кисть и удержал ее. Вены в руке отчаянно пульсировали, и кисть будто тянула вниз непонятная сила.

– Конечно, нельзя. Но не нам, – загадочно улыбнулся Фойерен. – Кольцо станет твоим катализатором, как стала магия Чьерцема Васбегарда на одельтерском приеме 1 ноября 889 года. Кольцо – это очень сильный предмет, который даже за короткое время изменит твою… восприимчивость.

Хитрец говорил, что все предметы можно делить на «пустые» и «наполненные», «хорошие» и «нехорошие». Это было наполненное, нехорошее кольцо, располагающее многими названиями: Черный Камень, Перстень Меченого, Печать Грешника.

По моим пальцам будто снова прокатился разряд тока; он отдал судорогой в предплечье, и я звучно выругалась. Фойерен принялся растирать мою ладонь, но это не помогло: казалось, кожа готова была отделиться от мышц.

– Похоже, на правой руке я ношу саму смерть, – не выдержала я.

– Думать о смерти полезно, и я буду настаивать, – усмехнулся Хитрец. – Кольцо, как ты, наверное, уже догадалась, и есть вторая вещица, которую я хотел сегодня тебе одолжить.

Вне сомнений, Хитрец еще за несколько дней до этого знал, о чем я собиралась его спросить, и Перстень Меченого стал подсказкой к ответу.

Фойерен назначил завтрашнюю встречу на железнодорожном вокзале, передал мне заранее купленный билет, и мы расстались.

В ночь на 9 декабря я и сама не заметила, как провалилась в сон, несмотря на то что последнее время я засыпала тяжело, неспокойно, половину ночи ворочаясь, а назавтра страдая от недосыпа. В ту же ночь все было иначе: с успокоившимся на руке кольцом я мгновенно заснула от уюта, расслабления и покоя. Ночью меня все так же преследовали странные видения, но тело больше не горело. Я не просыпалась от ударов в грудь, а усиленные чувства заметно успокоились.

Смерть, которую я отныне носила на своей руке, стала противовесом тяжелым снам, мучившим меня после первой встречи с Хитрецом.

* * *

Не разбирая дороги, закутанный в меха светловолосый человек неспешно шел по зимнему лесу. Места ему были незнакомы. Чистые, цвета ясного неба, глаза его были полны ужаса, а в руках он крепко сжимал арбалет. Глубокий рыхлый снег под его ногами проваливался, и высокие сапоги скоро промокли до колен. В этом лесу не было ни одной вытоптанной людьми тропы – лишь тонкие тропки из звериных следов, отпечатков лап и копыт.

Человек насторожился. Ему надо было застрелить лису.

Ведь хороший лис – мертвый лис. За мертвых лисов хорошо платят.

Хрустнули обледенелые ветки, и на светловолосого с шипением кинулась бешеная огневка. Он выстрелил, и болт попал животному в шею прежде, чем оно успело вцепиться охотнику в ногу. Красные потоки устремились под его светлые сапоги – и это было столь ужасно, сколь ужасен может быть только снег, испачканный в свежей крови.

Охотник наклонился над огневкой, чтобы снять с нее шкуру, но какая-то неведомая сила схватила его за ноги… и потащила. Он не видел, кто это был, лишь ударился головой о наледь, и все закружилось перед глазами.

Его волочили по снегу, он трепыхался, как тряпичная кукла, тщетно стараясь уцепиться хоть за что-нибудь руками. Но человек не кричал, зная, что это бесполезно. Его протащили через пещеру прямо к огромному мертвому, разложившемуся мяснику под топор, с которого капала то ли слизь, то ли дымка.

Топор завис над ним, но человек увернулся и тут же провалился в дыру. Провалился под землю. На белый, рыхлый снег.

Он был хорошим охотником на лис.

Часть вторая

Коронер для короля

Глава 1

Город души

Пар от поездов валил огромными пушистыми клубами, и те заполняли перрон железнодорожного вокзала Найтерины густым, непроглядным туманом. Девятого декабря 889 года один из составов был готов отправиться в Город Души, столицу одного из самых властных государств мира – Империи Цесс, что раскинулась к юго-западу от Одельтера. Настоящее название Города Души, Каполь-кон-Пассьонэ, почти не упоминали вслух: кто осмелится величать колыбель искусства столь неповоротливым именем?

За полчаса до отправления очередь на перроне стала совершенно несносной. Люди толпились, свирепели и размахивали билетами, смешиваясь в поток раздраженных, буйствующих созданий. Существа эти, облаченные в необъемные шубы, сопровождаемые прислугой, детьми с гувернантками и собаками, не могли отвоевать себе и своему багажу хоть немного места и оттого распалялись еще сильнее.

– Проходим, господа, не толкаемся! Мадам, вам во второй класс! – кричал проводник, раскрасневшийся на морозе и мысленно поносивший свою дрянную работу на чем свет стоит. – Boulot de merde!

Мы с князем Таш'Найесхом успели помириться и теперь держались в стороне, чтобы никто не расстроил момент нашего прощания. Джасин и Кадван, занявшие очередь на компостирование билетов, уже махали нам руками, но Стайеш даже не удостоил их вниманием.

– Хочу посмотреть на тебя, – супруг обхватил мой подбородок своей большой рукой. – Запомнить тебя такой. Я уверен, к твоему возвращению многое изменится в этом мире… А ты оставайся как есть – моей маленькой девочкой, – наконец улыбнулся он.

Стайеш был так похож на зимний день: внешне сдержанный, серьезный – даже слишком серьезный, холодный – и живой лишь внутри. Он так хорошо скрывал свои проблемы от посторонних.

– А ты – мое горькое винное послевкусие, – мрачно усмехнулась я.

– Все изменится, я же дал слово.

– Тогда и я обещаю.

Стайеш подхватил мой чемодан и помог донести до двери вагона, – а там поцеловал на прощание так, что немногие оставшиеся на перроне пассажиры залились густой краской: подумать только, что позволяют себе эти яркоглазые Ядовитые люди со своими одельтерскими любовницами! Ловя на себе возмущенные взгляды, мы с князем засмеялись: люди с островов Тари Ашш всегда получали удовольствие от нарушения одельтерского общественного порядка.

До отправления оставалась всего четверть часа, и я ступила ногой на лестничку вагона; чемодан мой выхватили из рук Стайеша и ходко унесли в багажное отделение. В коридоре вагона меня подстерегла Джасин, которая тут же высказала свое мнение относительно отношения князя Таш'Найесха к другим компаньонам Хитреца.

Так начиналась наша дорога в столицу Империи Цесс.

Дорога обладает любопытными свойствами. Недолгая, она нагоняет меланхолию и подталкивает к размышлениям; длинный же путь бездумен и утомителен. Путь от Найтерины до Города Души в конце девятого столетия длился два с лишним дня.

* * *

Теперь нас было всего пятеро: Хитрец, Чьерцем, Джасин, Кадван и я, некогда Ядовитая княгиня, а ныне мнимая сводная сестра одельтерского мага. Мы направлялись в Цесс, страну, где царят другие порядки – совсем не такие, к которым мы привыкли на своих родных землях. По крайней мере двоим из нас – Берму и мне – не приходилось видеть другой жизни, – но та обещала настичь нас сама. И все компаньоны обязались играть отныне по неизвестному, написанному Хитрецом сценарию.

Выехав после обеда, первые три часа мы храбрились и читали все, что попадалось под руки (Кадван же все это время спал беспробудным сном). Следующие четыре-пять проплелись для нас под девизом «кто во что горазд»: каждый находил себе занятие, которое только мог придумать: в ход шли беседы, пасьянсы, курение и простое любование пейзажами за окном. Наконец по прошествии ночи мы встретились ранним утром в пустующем вагоне-ресторане.

Первыми к завтраку пожаловали Джасинеджа, Кадван и я. Мы выбрали скромный, последний в ряду столик, так что с одной стороны от нас оказалась стена. Чуть позже к нам присоединился Чьерцем Васбегард, в строгом пальто-рединготе и высоких щегольских сапогах, недовольный и невыспавшийся. Усевшись за наш стол и поцеловав Джасин руку, чародей тут же принялся выпрашивать у официанта четвертый прибор.

Быть может, вас интересует, месье Монгрен, почему себялюбивый Чьерцем вообще согласился на эту поездку? Ответа проще не придумать: он был жаден до ощущений и искал риск, в котором не знал меры. Васбегард понимал, что жизнь его недолговечна, и хотел испытать как можно больше. Денежный вопрос его не заботил: Чьерцем способен был заработать где угодно и даже устраивать аукционы среди желающих купить его чары. Однако нам он сразу заявил, что в Городе Души никого, кроме Джасин, обеспечивать не собирается.

– Келаи, ты ведь обучишь меня паре фраз на цесситском? – спросил Кадван, успевший умять парочку булочек и сделаться донельзя бодрым и разговорчивым.

– Придется, – с материнской нежностью улыбнулась я. – Но только самым простым! Тебе бы научиться сперва читать на одельтерском…

Родина Кадвана, маленькое государство Книвет, имела протяженную для своих размеров границу со Страной Господ, и потому одельтерский язык исторически перетек и на его территорию. Справедливо, что имперская речь была для парня близка в той же степени, что и родная, – правда, к ней все же примешивался книветский диалект.

Кадван кивнул и потянулся за оставшимся круассаном, опередив руку Чьерцема. Чародей злобно воззрился на парня, но Джасин легонько подтолкнула его локотком. Васбегард выразительно закатил глаза, однако юнца простил: чего не сделаешь ради любимой.

– Город Души – портовый? – Кадван аккуратно откусил от круассана, но несносная джемовая начинка все равно выстрелила ему на колени. Чьерцем, с присущей ему деловитостью зажигавший в тот момент сигару, окинул парня победным взглядом.

Джасин и я беспокойно переглянулись: у Берма отсутствуют даже простейшие представления о географии! Мы отрицательно покачали головами, и Кадван вздохнул:

– Жаль. А мне так хочется увидеть океан!

Я, Чьерцем и его возлюбленная были немногими, кто знал об особенностях отношений Цесс с государством Сотери. А именно о том, что властная держава оказала своему крошечному союзнику финансовую и огневую поддержку в захватнической войне с Книветом. Простые солдаты об этом и не ведали, именно поэтому Кадван с таким желанием ехал в Город Души. Перед отправлением мы решили сохранить цесситский грех в секрете, ведь, узнай Берм правду, он сошел бы с поезда на ближайшей остановке.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, Кадван, – вздохнула я. – Океан страшен. И страшнее всего в темноте: тогда он особенно черен.

Граничное море омывает острова Тари Ашш только со стороны Первого Континента; с других нас окружает необъятный, величественный Сибрентис – Небесный океан, Дю Сьель, как называют его одельтерцы. Как любой Ядовитый человек, я была связана с ним, любила его нежной любовью и боялась, когда он топил судна знаменитого флота Тари Ашш. И сейчас мне не хватало шума волн, звуков приморского города, ветреного и дождливого климата Ядовитых островов.

– Ты так часто наблюдала за океаном? – мечтательно спросил Берм.

– Я родилась в городке близ моря.

– Не в Ашш-Сетесс? – Кадван уже успел выучить диковинное название столицы Ядовитых островов.

– Нет… В Штайре. Мои родители тогда гостили у своих друзей.

В детстве я часто слушала рассказы о дне своего рождения. В ту субботу мама много плавала, братья играли на берегу, отец благоговейно читал газету. Июль был в самом разгаре, и отдыхающие заняли все «пляжные корзинки» на побережье. Мое время настало слишком рано, на месяц раньше положенного срока. Я все привыкла делать быстро – даже на свет появилась уже к заходу солнца, полыхавшему в тот день красно-оранжевым. Отсюда и имя Келаайи, созвучное на сетшенай-тайхаш с «закатной саламандрой», – хотя мама всегда настаивала, что именно море призвало меня.

Еще десять лет подряд мы с родителями часто приезжали в Штайр, останавливались у той же семьи и сидели на берегу. Подолгу, до заката.

– Воистину Ядовитые люди бесстрашны, – заметил Чьерцем, по особому случаю даже отвлекшийся от завтрака. – Даром что уродливы и совершенно не умеют одеваться.

– Неужели? – вступилась за родную кровь я.

– Определенно! – с чувством воскликнул месье Васбегард, и Джасин подавила язвительный смешок. – Но самых красивых людей ты увидишь в Цесс. Это вам не Собердан, край угрюмых мужчин и безобразно одетых женщин! Здесь правят бал уверенность и лицемерие, прикрытые дорогими тканями и овеянные яркими запахами духов и сигар.

Я знала, что по красоте костюмов цесситы могли соперничать только с фарогнейцами. Но если последние предпочитали однотонные наряды да пару украшений, то имперцы в модных стремлениях порой не знали меры.

– Как и во всяком высшем обществе, – заметила я.

– Может быть. Но здесь особенно, и скоро мы в этом убедимся: ты – в первый раз, а я – в тысячный, – ухмыльнулся одельтерский маг.

В вагон-ресторан начинали уже понемногу стекаться люди; они смеялись, громко разговаривали, шумели – словом, производили тот светский гул, за которым мы, направляющиеся в Цесс по душу Дезире Дуакрона, могли запрятать свои разговоры – сокровенные и не очень. Разговоры, до которых другим посетителям передвижной траттории, строго говоря, не было никакого дела.

Через четверть часа новая волна пассажиров принесла с собой и месье Алентанса. Фойерен уселся за оккупированный нашей компанией столик, подменив собою Чьерцема и Джасин, которые ушли, чтобы размять ноги и полюбоваться проносящимися за стеклом пейзажами.

Так, Хитрец сел напротив меня и Кадвана и оказался лицом к посетителям вагона. Он никак не ожидал, что они извлекут из этого пользу. Однако некая девица двадцати с лишним лет, заприметив Фойерена, сумела несколько раз столкнуться с ним взглядом, – и всякий раз она опускала глаза и выразительно краснела. Слишком часто для того, чтобы дама вспыхнула румянцем или, наоборот, сделалась чрезвычайно бледной, месье нужны лишь опрятный пиджак, умное лицо да отсутствие на пальце обручального кольца.

Смекнув, чего от него хотят, Хитрец состроил недовольную гримасу. Несчастная мадемуазель тут же окрестила себя навеки отвергнутой и покинула уютный вагон. Как говорили другие пассажиры, остаток пути она провела, сославшись на головные боли, в купе.

На следующее утро Фойерен и сам, ухитрившийся простыть из-за открытых ненадолго окон, проснулся совершенно разбитым. «У тебя пристрастие такое – болеть?» – качала головой Джасин, заваривая ему прихваченный с собою в Цесс травяной чай. «Нет, – отвечал ей хриплым голосом Хитрец. – Это лишь мерзкое стечение обстоятельств».

Вместе с чаем он послушно принял какие-то микстуры, от которых проспал до обеда и, проснувшись, вновь обрел способность думать.

Глава 2

Нефилим

[64]

В сердце одельтерского города Этидо каждый день снует бесчисленное множество людей: по делам или от безделья, для забавы или успокоения. Они смешиваются с толпой и быстро теряют лица. Одинаковые шляпки и ботинки, все те же мысли, маршруты под одну стать… Даже судьбы их похожи до отвращения.

Но есть среди них такие, кто одним лишь видом заявляют о своем отличии. Неправильные, ненормальные, вряд ли они способны хоть на минимальную мимикрию, даже форменная одежда не вклинит их в ряды равных. Они противопоставлены всему, они – холодное дуновение ветра в жаркий день. Но случайная встреча с ними ценна, как стылые осенние вечера: когда холодно, возрастает значимость тепла.

Он – один из них. Он – не тот, с кем ищут встречи добровольно. Он наполовину благословен и в той же мере проклят. Бледная кожа, квадратная челюсть, бесцветные губы, прямой нос, ниспадающие на плечи жесткие кольца черных волос – во всем его обманчиво болезненном облике угадывается старомодная стать, результат кровосмешения предков. Врачи с детства твердили ему про астению и нарушение кроветворения, давали бесполезные советы и не понимали главного: этот человек не мог существовать в ином обличье.

Темно-зеленые глаза – тусклые, с примесью грязи. Большие, с припухшими веками, они могли быть красивы, если бы взор их не был так тяжел. Говорят, что недобрый взгляд свойственен лишь носителям темных, карих глаз, но он был живым воплощением обратного.

Он пришел в этот мир ясной зимней ночью. Он был невинен и чист, как и все мы в первые секунды нашей жизни, но родился на алтаре порока. Серебристо-белая луна осветила его появление своим божественным светом, но старая повитуха коснулась его грязными руками, а затем его подхватила и собственная мать, руки которой были тоже по локоть в крови.

– Он никогда не станет моим ребенком, – прошептала Эстель Варроу. – Он – сын Озаряющей, что глядела на меня в ту ночь, когда я просила его.

– Так воздай ей почести и нареки его должным образом, – сказала ей баронесса Валеста, уже древняя старуха. – Пусть мальчик принадлежит ей.

Эстель ждала следующей полуночи, чтобы, взяв ребенка на руки, выйти с ним из дома в сад и встать под тусклым светом полнолуния.

– Наследник семьи Варроу будет носить имя Льенар Фольтин, наследник Бледной Луны. Благослови его, стань его второй матерью и береги его от беды так же, как охраняешь других своих детей.

Таковы все сыновья Бледной Девы – в них сливаются воедино черное и белое, свет и тьма. У Эстель Варроу не должны были появиться дети, но упрямство ее изменило предначертанное. Младенец, безразличный к ночному одельтерскому морозу, спал на ее руках.

«Старые боги – сильные покровители. Они – воля и желания наших предков, таящиеся в полутьме. И они всегда будут сильны, – думала баронесса Эстель. – Я не боюсь. Пускай же он ничего не боится. Я никогда не приведу его в церковь Всеведущих. Они не заставят его пройти через горнило бедствий».

Это было двадцать девять лет назад. Неизбежное течение времени растворялось в сонме неминуемых событий, страданий и радостей. Но каждый год выдавался несчастнее другого – состояние таяло на глазах, преставилась баронесса Валеста, погибла мать Лунного Наследника, а совсем недавно умер и старый барон.

Льенар Фольтин Варроу вырос странным и нелюдимым. Говорил он мало, в свет выходил редко, и в обществе составили теорию о том, что мать прижила его от кого-то из людей Мрачного Рассвета. С юности баронет не посещал бордели, вино позволял себе лишь пригубить, не брал в руки карт и распродал всю отцовскую коллекцию редких трубок. Вместо этого Льенар обзавелся другим паноптикумом[65], состоявшим сплошь из дорогих тростей с шафтами[66] ценных пород дерева и с начищенными металлическими ручками. В тростях он действительно нуждался: ведь в возрасте девятнадцати лет баронет по нелепой случайности упал с лестницы и сломал бедро, и, как ни старались и ни бились над ним врачи, кости срослись неправильно. После этого случая Льенар стал еще молчаливее, но запретил посылать за чародеями, способными избавить его от новообретенного уродства.

Сопереживающие (главным образом молодые дамы) вздыхали: дескать, такой молодой, складный да ладный – и уже хром. Тем не менее брачных предложений барону не поступало: никто не хотел родниться с дважды вдовцом.

Да, на любовном поприще провидение приготовило ему печальную участь. В двадцать пять он женился в первый раз. Тихая, молчаливая и болезненная жена подхватила чахотку и через несколько месяцев покинула этот мир. Забрала она с собой и часть сердца Варроу. С тех пор он впал в кошмарную меланхолию, а взгляд его приобрел воронью резкость. «Хоть не оставила нам слабых наследников, Всеведущие меня прости», – сказал старый барон своему другу в день похорон болезной. О словах его стало известно Льенару, и с тех пор между отцом и сыном началось неодолимое отчуждение.

В двадцать семь молодой Варроу вдруг необыкновенно влюбился и взвалил на себя груз брака во второй раз. Вторая его жена все время улыбалась и смеялась, а хрупкость ее сводила Льенара с ума. Девушка эта, слишком молодая, слишком веселая, была для него самой жизнью. Так продолжалось полтора счастливых года, и за это время охладевший некогда Варроу был до исступления счастлив.

Пока не нашел ее в петле. Еще живую.

В тот день она долго плакала у него на руках, говорила, чтобы Варроу покинул ее, что не может жить с ним. Она видела в нем лишь черствого, неразговорчивого мужчину, который подавлял ее молодость. Она не могла изменить супруга, как бы ни любила. Да и любила ли она его на самом деле? Закрывая глаза, она всегда представляла того – первого. С которым у нее были связаны воспоминания о тех счастливых событиях… что никогда не происходили наяву.

Варроу не знал, как помочь своей жене, и потому купил для нее восхитительного белого котенка, который скоро превратился в большого упитанного кота. Это было удивительное животное: он разбрасывал бумаги, раздирал в клочья дорогие подушки, раскидывал землю из цветочных горшков, ловко удирал от охотившихся на него слуг. Иногда и вовсе пропадал на пару недель, повергая молодую баронессу в безмерное беспокойство. Животное это забирало две трети всей любви, что жена Льенара давала этому миру.

Но кот стал лишь отсрочкой.

Она не смогла отпустить первую любовь, а Льенар Варроу не смог отпустить ее. Не смог отпустить и после того, когда нашел ее тело в их красивой керамической ванной – бездыханное тело с перерезанными венами. Красивое молодое тело в окрашенной кровью ночной рубашке. Мертвое. На этот раз он не успел.

Варроу с легкостью подхватил ее – промокли, пропитались розовым рукава его рубашки, с тела хлынула густыми потоками вода. Тяжело хромая на одну ногу, Льенар отнес жену на супружескую постель – ту самую, где она не познала счастья.

Там, у остывающего тела, он позволил себе опуститься на колени и, приложившись лбом к ее тонкой руке, застонать. Два дня он ничего не видел – и никого не подпускал ни к себе, ни к ней. Он все держал ее за руку, заботливо поправлял длинный рукав, закрывающий некрасивые порезы. До тех пор, пока могильщики не попросили его отойти, чтобы закрыть крышку гроба. Как они могли оставить ее, святую, на холодном и мокром осеннем кладбище? Как можно было опустить ее гроб в могилу, которую так предательски наполнила вода?

Подняв покрасневшие глаза к небу, Льенар Варроу вцепился руками в крышку гроба и кричал, кричал… И гостям казалось, будто старый ворон оплакивает свою любовь хриплым, отчаянным карканьем. Скорбный Ворон. С того октябрьского дня его редко называли по-другому.

Возвратившись с похорон, Варроу схватил листок и, бледный, почти бессознательный, записал ослабленной рукою:

Притянута за уши честность,

Губительна каждая роль.

Все больше горчит неизвестность,

Все радостней кажется боль.

21.10.88 Высокомерия

Слова эти, попадая на бумагу, забирали страдания. Помогали сохранить рассудок. Ведь Льенар переживал такую скорбь, на которую были способны совсем немногие…

С момента смерти второй жены Варроу считал свою персону свободной от обязанности быть женатым. Он вновь отринул чувства, потерял способность к искренним улыбкам, громкому смеху, к тому, чтобы испытывать многие радости и желания. И в своей аскезе[67] обрел нечто новое: удивительную, стойкую мораль. Та вела его за собой, как мудрый полководец, придавала ему силу духа и веру. Отныне Варроу знал, что, беспритязательный, он находился на голову выше других. Мораль его не приравнивалась к скромности – это были строгость и дисциплина, высокие ставки на себя и других, непримиримость к ошибкам и деятельность в работе. И пусть Варроу держал себя в рамках приличий, частенько он все же был высокомерен, ибо людям, знающим о своем умственном преимуществе, естественно вести себя иногда подобным образом.

Но теперь Льенар не был так несчастен. Ведь он вырастил силу из своего горя, как мифическая птица феникс возрождается из собственного пепла. В бароне проявилась другая, непоколебимая суть: желание властвовать, побеждать, завоевывать. Правда, настолько же, насколько Варроу был силен, настолько он оставался слаб.

Он – разбитое стекло. Он – порванная струна. Он – противоречие. Он – Скорбный Ворон, и тонкие женские руки, обхватившие некогда его шею, выжигают на нем клеймо бывшей вечной любви.

Его существо – пирамида из идеалов. Венчает ее сам Льенар Варроу, восседающий на золотом троне, гордый, маленький, под тяжелой короной из своих принципов. Но идеалы, как известно, берегут под стеклянным колпачком в музее. Если монета лежит на земле, как бы ни блестела она на солнце, другая ее сторона купается в придорожной пыли.

Он наполовину благословен – и в той же мере проклят. Он – тайна. Он – Нефилим.

* * *

«Осень умирает. Холодно, темно и упоительно спокойно – до отрешенности. Но не плохо.

Но лучше бы было плохо. Спокойствие убивает. Несколько месяцев назад я научился восхищаться суровостью и серостью бытия, – я родился в них, это мои удел и характер, зачем мне их отрицать? В увядании и холоде можно найти прелесть. Многие не могут, а я могу.

Я понял это, и рука, что растягивала нервы, ослабла. Истончилась. Теперь она эфемерна. Наступило чужеродное, неестественное для меня спокойствие. Период для размышлений. Осень для размышлений.

Осень – мое вдохновение. Но что есть вдохновение? Сложное, стихийно возникающее состояние кратковременного безумия.

Тишина… Слышите? Осень умирает.

21.11.89 Высокомерия».

Листок сиротливо лежал на полу – смятый, бесформенный, забытый. Ожидавший спасения и нашедший его в виде ухоженных женских рук, подхвативших его и увлекших подальше от камина, мусорной корзины и забытья.

Аккуратно сложив находку пополам, а затем еще вдвое, девушка припрятала ее за пазухой.

В кабинете барона забытые творения встречались повсюду. Уже через пару минут гостья нашла другую записку, до того скомканную, что, видимо, только чудо уберегло ее от попадания в мусор. Листок был разглажен, сложен, подобно первому, и отправлен туда же – в спасительный внутренний кармашек пальто (спеша, девушка даже не потрудилась снять верхнюю одежду). Затем обнаружились еще два отрывка; но гостья предпочитала не вести счет тем, которые сгорели в пламени большой чаши, стоявшей на краешке письменного стола и специально для таких дел предназначенной. Сегодня в чаше осела новая порция пепла – воспоминания о навеки ушедших порывах.

– Опять? – послышался голос из-за дверного проема.

Девушка оглянулась.

Походка его, по обыкновению, была тяжела, когда Варроу, опираясь на трость, поднялся в свои покои – чуть раньше, чем обычно. Но, увлеченная чтением и спасением сочинений, мадемуазель даже не заметила его приближения. Девушка читала с упоением, медленно, благоговейно и неторопливо, и прикасалась к каждому листку будто к святыне.

– Я же просил не врываться в мой кабинет, сестрица, – с еле уловимой грустью в голосе сказал Варроу.

Нежданная гостья, надо заметить, приходилась Льенару лишь двоюродной сестрой. Но ни одному человеку в здравом уме не пришло бы в голову, что в этих людях течет родственная кровь: один бледный, темноволосый, холодный – настолько, что все его движения были замедленны, а другая излучала здоровье, жизнь и душевную теплоту.

Иногда Селестина Варроу без предупреждения о нападении врывалась в кабинет барона и, как я уже сказала, обкрадывала его, умыкая с собой ворох исписанных листочков. По ее большому замыслу, через несколько лет, когда она наберет побольше отрывков и вручит их двоюродному брату, тот возьмется наконец за ум и сядет за собственный труд.

– Это мои воспоминания, – продолжил Льенар, прислонившись спиной к одной стороне дверного косяка, а вытянутой правой рукой опираясь на другую, – а ты хочешь, чтобы о них узнали все кому не лень?

Варроу будто преграждал своей кузине путь к отступлению.

– Уничтожать записи нечестно! – с вызовом бросила Селестина. – И я не собираюсь играть против тебя. Ты не доверяешь людям и даже не делаешь вид, что доверяешь!

Услышав знакомый голос, в кабинет примчался большой белый кот. Он запрыгнул на письменный стол, и девушка принялась чесать ему пузо. Кот замурчал, стал перекатываться с одного бока на другой, и так и сяк подставляясь рукам девушки, и нисколько не озадачивался вопросами этикета. Уже пару лет никто, кроме Селестины, не играл с ним, не гладил по шерстке, и кот был таким же несчастным, как и сам Варроу. Кузина беспрестанно просила отдать кота ей, но Льенар всякий раз отказывал: ведь этот зверек напоминал ему о любимой.

– Я просто не составляю об окружающих опрометчивых суждений, – равнодушно отозвался Варроу. – Разве это так важно?

– Бесконечно важно! И для начала с окружающими надо хоть как-то общаться! Только вместе с себе подобными можно вершить великие дела…

– Какие же? – холодно осведомился Льенар.

– Ты знаешь.

Селестина Варроу вступила в ряды «Освобождения» после того, как в Одельтере был введен налог на богатство, сильнее всего ударивший, однако, по кошелькам среднего класса. Однако справиться с разорением государства это не помогло. «Раз власть не может поддерживать экономику в Империи, грош цена такой власти», – заметила однажды девушка.

Строго говоря, Льенар был согласен. Грабительские законы и сомнительная политика были проявлениями кризиса власти, и более того, император вместе со своим Советом ограничивал решения обеих Палат Парламента. Как человек образованный и просвещенный, Варроу с легкостью понимал это. Он был бы даже готов разделить позиции освобожденцев и пойти с ними, – если бы хоть немного доверял людям.

– Попробуй не думать сразу обо всех плохо. Пусть сами покажут, кто они! Только дай им шанс. Все мы разные… Есть и совершенно потрясающие экземпляры.

Льенар и сам был бы рад видеть достойных персон, но ведь на людях не написано, какого они сорта. Зато барон прекрасно видел, что многие из них живут в особом, грязном мире. В страшном мире, в котором нельзя доверять и быть искренним. Где надо хватать и держать, чтобы пользовать, а что схватить нельзя или не полезно, следует немедленно раздавить.

Часто Варроу видел и тех, кто не желает окружающим зла, – тех, которым все безразлично. Хваленый одельтерский образ оказался лучшим способом наплевать на ближнего. В больших имперских городах бродило слишком много одиноких, несчастных людей. Варроу все гадал, почему, и наконец нашел ответ: наступило такое время, когда человеку не нужен был собрат, чтобы выжить. Отныне не надо было держаться друг за друга, чтобы пережить зиму или несчастье, следовательно, многие полагали, что о судьбе ближнего переживать не стоит. Но не такое ли равнодушие породило зияющую, разверстую пропасть между народом и властью?

– Верить в людей будет немного проще, если ты перестанешь без разрешения забираться в мой кабинет, – заявил Льенар с прежней холодностью.

– Братец мой, я ведь тоже могу обидеться! И никогда более не стану навещать тебя. И тогда ты останешься совсем один.

Воспитание не позволило барону даже подумать о том, что отсутствие в его жизни этой надоедливой девушки обернулось бы для него однозначным спокойствием.

– Но хватит разговоров! От них ты снова расстроишься… а затем изойдешь мизантропической слизью, – заключила девица. Казалось, она наконец успокоилась; но не прошло и пары мгновений, как Селестина, взметнув в воздухе репсовой юбкой, коршуном подскочила к Скорбному Ворону: – Пожалуйста, не сжигай больше свои записи!

Варроу более не мог противиться напору непримиримой кузины – и даже не потому, что та была девушкой: ее деятельность и участие способны были пошатнуть даже закостенелый цинизм.

– С таким даром убеждения ты могла бы стать суфражисткой, – смягчился он.

Барон оказался весьма близок к истине: часто освобожденками становились именно прогрессивные женщины – те, что были готовы бороться за равноправие. Те, кому хотелось наравне с мужчинами участвовать в выборе не только представителей в обе Палаты, но и добиться избрания высших советников народным голосованием.

– Но я бы решительно этому воспротивился, – добавил барон, вспомнив, что суфражистки, помимо всего прочего, ведут себя как гризетки, выкуривают по пачке сигар в день и выражаются так, что любой сапожник мог бы стыдливо зажать уши.

Варроу вздохнул и предложил проводить сестрицу до парадной. В ответ та попросила Льенара еще раз подумать над ее словами. Девушка ушла быстро, и с ней ушел и этот день, полный одиночества и тяжелых мыслей.

С бароном остались лишь размышления. Сегодня Льенар думал о новой статье, изобличающей массовое хищение трупов для медицинского университета, – размещать ли подобное на страницах своей газеты? Но о чем вообще было писать Льенару, если приставленные цензоры срезали его статьи под корень? Усиленная цензура – еще один из признаков кризиса власти, решил он.

Неожиданно мысли Льенара сбились и заметались, уступив место другим, пришедшим будто из вражеского лагеря. Освобожденцы… Они так хотят изменить существующий порядок, но оправданы ли их жестокие методы? Вопрос, маленькой змейкой проскользнувший по его сознанию, скрылся в нем так же быстро и неожиданно, как появился.

Глава 3

Дела общественные

Вечером 13 декабря 889 года Чьерцем Васбегард добровольно облачился в синий костюм с темными полосками, с черной жилеткой и часами на цепочке; густые волосы цвета темной яшмы он умело пригладил помадой. Шли последние минуты сборов: аниса Саджайки поправляла чародею воротник и одаривала его нежными взглядами.

– В Одельтере тебя окрестили бы за такое обладателем плохого вкуса. И ближайшие десять лет ты вряд ли смог изменить мнение общества, – сказала она. – Все эти годы мне пришлось бы делать вид, что я с тобой не знакома.

– Но за это время ты стала бы слишком стара, и мне бы пришлось с тобой расстаться, – сердечно заявил одельтерский маг.

Джасин легонько толкнула Чьерцема в живот – кажется, толкать Васбегарда куда придется было для нее одним из любимых занятий.

Фойерен решил, что сегодня возлюбленная чародея останется в отеле, а сам он, проводив нас, отбудет в свою съемную халупу. И если месье Алентанс к светским приемам относился с благородным пренебрежением, мансурская женщина чувствовала себя обделенной: ведь теперешняя ее роль свелась к тому, чтобы помогать нам. Полчаса назад Джасин завила мне щипцами волосы и, подняв локоны у боков, закрутила их сзади в небольшой пучок; потом она отвлеклась на Чьерцема. Обменявшись с ним любезностями, женщина снова вернулась ко мне и застегнула на моей шее подвеску с россыпью оправленных в белое золото фиолетовых камней. Драгоценность как нельзя лучше подходила лунно-молочному платью с воланами, сборками и шлейфом из фая.

– Самый большой из аметистов носила когда-то в своем обручальном кольце одна из жен шейха Хонгорзула, прелестная Гармсин. Она называла его «Саада», что на мансиди значит «счастье». Теперь этот камень принадлежит мне, и я желаю, чтобы он сегодня принес тебе удачу.

Мансуры издревле верили в магические свойства фиолетового кварца: он-де помогал пересекать пустыню, излечивал душевные болезни, восстанавливал зрение и оберегал от пьянства. А когда наставало время предстать перед Всевышним, родственники выбрасывали принадлежавший усопшему камень в реку: считалось, что нужно вернуть природе то, что взято из ее лона. Если же родственники оказывались меркантильны, именной камень продавали, и это было выгодно, ведь коллекционеры всего мира охотились за подобными экземплярами. Так камень Гармсин попал к мансурскому доктору: когда-то давно месье Васбегард весьма раскошелился на подарок для своей возлюбленной.

Мы суетились и совершали последние приготовления, а Хитрец сибаритствовал. Ему пришлось представиться гостем синь ора Васбегарда, чтобы распорядитель в отеле «Люминозо» позволил ему подняться наверх. Теперь Фойерен, считавший, что мы должны отплатить ему за перенесенное потрясение, подтащил тяжелое кресло поближе к камину, сел, закинув ногу на ногу, и свойским движением обнял резные ручки. В своей любви погреться у камина он чем-то походил на Ядовитых людей.

– А у тебя, Кадван, будет возможность почувствовать себя в благородной шкуре, – саркастически заявил Хитрец, наблюдая за жалкими попытками парня завязать галстук.

– Вот уж премного благодарен, – отозвался бесцветно Берм, – вот уж всегда мечтал.

Костюм, который Хитрец отписал своему помощнику для выхода, сидел на нем недурно, однако парень выглядел сконфуженным. Как будто мало ему было поездки в вагоне первого класса – теперь его тянули на светский прием!

Возлюбленная чародея, будто бы невзначай оказавшаяся рядом, мигом завязала на Кадване галстук и воткнула в темную ткань золотую булавку с шарообразным навершием из малахита.

Не прошло и десяти минут, как Фойерен снялся с насиженного места и, громко заявляя о том, что мы слишком увлеклись сборами и забыли о цели, по одному выдворил всех из номера. Он уже принялся расталкивать нас по повозкам, когда Чьерцем и Кадван, подняв в капитулирующем жесте руки, изъявили желание разместиться добровольно. Берм отправился первым, на отдельной двуколке; Чьерцем же сел в приготовленный для нас экипаж.

И каково же было мое изумление, когда у открытой дверцы Фойерен, словно лакей, подал мне руку! Не успела я заговорить, как тот приблизился ко мне и крепко сжал мою кисть.

– А ты, княгиня, – быстро прошептал он, – будь добра сегодня познакомиться с одной важной синьориной. Имя ей – Эрсилия Нолетт-Бессонти, и скоро тебе надо будет оказаться у той в фаворе. Чьерцем покажет тебе ее на приеме.

– Что? – так и застыла я, поставив одну ногу на лестничку.

– Все очень просто, – пояснил из недр экипажа Чьерцем. – Несколько дней назад на ум Хитрецу пришла замечательная мысль. Мы будем придерживаться стратегии желания: предложим потенциальному языку что-то захотеть. А дальше он – точнее, она – сделает все сама…

Все мои мысли о том, что мы едем в свет Цесс только для того, чтобы Васбегард мог восстановить старые связи – те самые, что помогут нам выйти на Дезире Дуакрона, – оказались на поверку бесплотной утопией.

– Ты должна, – Хитрец сжал мою руку еще крепче, до боли. – Запомни: здесь ты не Ядовитая княгиня, а простая актриса. И ей можно все.

Актриса, подумала я. Хозяйка фанерного замка и графиня в цветастом платье из костюмерной.

– Вряд ли все окажется мне под силу, – обидевшись, надменно сказала я.

– И что же тебе помешает, Келаи?

– Может быть, воспитание?

– Меня тоже воспитывали приличным мальчиком – и видишь, что в итоге получилось? – глухо рассмеялся одельтерский маг. – Неужели ты до сих пор думаешь, что мы с Фойереном страстно желаем подвергнуть тебя позору?

Да, я преспокойно могла так полагать, ибо мое знакомство с обоими месье носило еще крайне непродолжительный характер.

– Лучше сделать все так, чем идти по головам. Мы с Чьерцемом решили, что искать Дезире следует тихо, не ставя ничьи жизни под угрозу, – продолжил Фойерен. – Ты поступишь на благо всем нам, и тебе даже не надо будет рисковать.

Честно сказать, я вообще не была уверена в их замыслах и в том, говорил ли Хитрец в тот момент правду, и поэтому мне пришлось поверить на слово, – хотя бы для того, чтобы сберечь свое спокойствие.

– Va tutto bene? – осведомился извозчик, не удосужившись даже повернуться к нам со своего места. – Все ли у вас хорошо?

В Империи Цесс заказные экипажи ездили быстро и лихо, ведь возницы их отличались нетерпением. Кучер торопился и сейчас: промедление обозначало потерю денег.

– Si! Tutto a posto, – подчеркивая на цесситский манер согласные, воскликнул Фойерен. – Да, все в порядке, – и тут же добавил (далее для удобства я продолжу на одельтерском): – У нас были проблемы с платьем.

Извозчик подозрительно ухмыльнулся.

– И ты это сделаешь, княгиня. Нам очень нужно войти в цесситское общество, – назидательно, уже в полголоса, заявил Хитрец. – Ни одна деталь не должна ускользнуть от нашего внимания! Забудь про всякий стыд, про всякую стеснительность! Не бойся того места, куда едешь. Это не высшая имперская знать, в которую не пускают актрис. Эти люди ничем не лучше тебя.

* * *

Легкий наемный фиакр мчался быстро – драгоценное время нельзя было терять ни нам, ни вознице. Одна за другой проносились перед глазами незнакомые улицы; я видела их мельком, но с точностью могу сказать, что ни один человек на свете не спутал бы здешние места с Одельтером. Все здесь было исполнено в стиле романтизма, с вензелями, мезонинами, изысканными балюстрадами, архитравами и прочими деталями, что придают общей картине праздничное, легкомысленное впечатление. Все было охристым, оранжевым и медным; между щедро расставленными соборами и более сдержанными базиликами проглядывали фонтаны, которые, хоть и были закрыты с наступлением холодов, смотрелись теперь изящными статуями. Кроме того, в Городе Души до безумия любили арки и акведуки.

Место, где остановился наш экипаж, можно было назвать либо великолепным, либо отвратительным. К вычурной цесситской архитектуре позволительно быстро привыкнуть, полюбить ее всей душой, но с той же силой не грех ее возненавидеть. Ведь справедливо, что излишняя помпезность частенько вызывает отторжение. Но в моем случае вопрос о принятии здешних порядков или неприязни к оным должно было решить будущее; и будущее это подступало семимильными шагами.

Особняк, где собирались нынче важные персоны Империи Цесс, принадлежал той самой Эрсилии Нолетт-Бессонти, с которой мне предстояло сегодня познакомиться. Возможно, палаццо это и выглядело скромнее других, но зала для приемов поражала своими размерами. Мы прибыли сюда далеко не первыми, но и за нами к подъезду тянулась длинная вереница повозок.

Едва ступив на узорчатую плитку, месье Васбегард сделался вдруг настолько галантным и обходительным, что Джасин, увидев его, смеялась бы так долго, что ей бы пришлось восстанавливать силы нюхательными солями.

– Знаешь, чем мне нравится это общество? – еле слышно шепнул Чьерцем, ведя меня под руку в залитую светом ярче любой одельтерской залу. – В Одельтере мы редко рассматриваем человека как личность. Но когда люди сбиваются в массу, у них стихийно возникает лидер; это непреложный закон природы. Масса – она на то и масса, чтобы слушать. Но здесь, в Цесс, каждый сам за себя, и даже жена может пойти против мужа, на что не способны даже самые закостенелые индивидуалисты Одельтера. В этом отличительная особенность цесситов… и слабость.

В салоне Эрсилии Нолетт-Бессонти прожигали свои бесценные жизни цесситские нувориши, наследники крупных компаний, богатеи, дети богатеев и внуки богатеев. Чьерцем Васбегард вел меня мимо королевских проституток, принцесс крови и тех, кто настойчиво выдавал свою кровь за голубую. Половина присутствующих была парвеню[68]. Среди толпы мелькали также лидеры оппозиции. Была здесь и парочка незнакомых мне Ядовитых людей, и облаченные в длинные цветастые одежды геварликирцы с черной, как грифель, кожей, и несколько выходцев из Фарогны.

– Всякий раз, когда ты видишь фарогнейца, стремись сделать так, чтобы он стал твоим другом. Фарогнейцы, как никто другой, ценят приятельство, – шепнул одельтерский чародей.

Я знала, что нация эта славится уверенностью, доходящей до кичливости, и благородной ленью. Что неудивительно, Фарогна – единственное в мире государство, в отношении которого на протяжении всей истории не предпринимались захватнические войны.

Скоро беспорядочный людской поток начал распадаться на четкие группы и группки, но были здесь и одиночки. Например, в каждом углу непременно сидел какой-нибудь дряхлый дед, трясшийся, как ханнаньская фарфоровая кукла; но на почтительном отдалении от него крутились наследники постарше и помладше, и в кармане у каждого был свой вариант завещания, роспись на котором они хотели получить.

Но хуже всего этого пестрого общества была совсем еще маленькая девочка в ярком платье, заботливо окруженная шестью-семью взрослыми мужчинами.

– Смотри, ведь она совсем еще ребенок! – удивленно прошептала я. – Сомневаюсь, что она достигла хотя бы четырнадцати лет.

Чьерцема передернуло, будто от отвращения.

– Ничего удивительного, вокруг нее вьются коршуны. Это юное… даже чересчур юное создание, – вздохнул он, – видится мне, очаровательно в своей состоятельности. Впрочем, пойдем-ка отсюда.

Внезапно осунувшись, Васбегард потянул меня за руку. Мимо нас проплывали люди, разодетые в меха и бриллианты, в воздухе витал аромат дорогого парфюма, а изящные речи лились сладкими потоками.

– А кто здесь ты? – неожиданно вырвалось у меня; каким бы щеголем ни был Чьерцем, сущность его слишком разнилась с образами здешних обывателей.

Месье Васбегард вдруг стал посылать по сторонам улыбки куда усерднее: видимо, наш загадочный шепот начал привлекать внимание.

– Предатель Империи Одельтер, – так тихо ответил чародей, что я не была уверена, сказал ли он это или проделал телепатический трюк. – Предатели всегда высоко ценились в здешнем обществе.

Увидев мое удивление, Чьерцем поведал мне, что почти все его действия согласованы с Одельтером и Джасин знает, где искать чародея, если цесситская сторона вдруг наступит ему на пятки.

Через некоторое время Васбегард с возвратившейся уверенностью следовал среди бурных буржуазных потоков и крепко держал мою руку, будто я в любой момент готова была раствориться в нахлынувшей людской волне.

* * *

Каким бы претенциозным и азартным ни был Чьерцем Васбегард, в его компании я чувствовала себя безопаснее, чем на острове, равноудаленном от политики всех Шести Континентов, ведь чародей этот обладал титулом мастера иллюзии. Но иллюзии этот месье, кажется, умел выстраивать и без магии: очень скоро я поняла, что здесь никто не обращает на нас внимания. Позже мы с Хитрецом согласимся, что, раз общество не хочет видеть в своих кругах чужеродные элементы, оно их и не видят.

– Помни: здесь такие же люди, как и везде, с такими же грехами, – напомнил мне Чьерцем слова Хитреца. – Видишь вон того молодого человека по имени Агостино? Юн, неискушен, чист… А как смотрит он на темноволосую красавицу Франческу! Убьет ли его известие о том, что с этой синьориной, о которой он мечтает, одновременно встречаются пятидесятилетний граф и тридцатилетний герцог? Каким неуклюжим он стал в ее присутствии как заливисто она смеется! Они великолепны! – Чьерцем вдруг замолчал и с прищуром посмотрел на меня. – Мы ведь с вами вместе весь вечер, сестрица! Могут поползти слухи, а этого, боюсь, моя прелестница Джасин не перенесет. – Он рассмеялся собственной шутке, а потом сказал: – Пора, синьорина Келаи Васбегард, ввести вас в общество Города Души.

Чьерцем познакомил меня с несколькими незначительными дамами, и даже короткого разговора с ними было достаточно, чтобы понять, насколько они похожи на Ядовитых женщин, – только, пожалуй, хитрее и расположеннее к интригам.

– Мужской адюльтер считается недостойным переживаний благородных особ, – заявила вполголоса Вивианна Пьолетти, прикрываясь веером, – как и женский. Мужья заводят любовниц, а мы – друзей наших сердец, власть и деньги. Мой супруг тоже имел любовницу…

– Что же случилось с вами потом? – с придыханием спросила ее знакомая, недавно вышедшая в свет Фиоренца Чезаро.

– А потом супруг мой скончался.

– Ах, какая утрата! – зазвенело в несколько голосов.

Легкие веера в женских ручках волнительно затрепыхались – ими пользовались вовсе не от жары (ее в декабре и не было), но для того, чтобы скрывать непопулярные выражения лиц. Ведь беседы, которые вели здешние дамы, были весьма увлекательными и весьма затрагивали душу.

О мировоззрении цесситок ходили легенды. Например, они считали, что нет нужды быть большим оголенным сердцем, которое может пнуть каждый желающий, – гораздо выгоднее быть маленьким сердечком под толстым слоем бетона. Цесситки отчетливо чувствовали свободу – или искусно в этом притворялись; но свобода здесь не ассоциировалась с халатностью и необязательностью, как в Одельтере или Собердане. Даже совсем юные девушки заявляли о себе хорошо поставленным смехом и уверенной яркостью нарядов и смели тягаться в остроумии с мужчинами, чему последние были только рады.

Где-то в сонме этих лиц затерялся и Хитрец. Его присутствие было ощутимо во мне, в Чьерцеме и в Кадване; в словах и жестах, манерах и поведении, которым тот нас научил. В нас жили его мысли и идеи, а потому и сам Фойеренгер Алентанс незримо оказался здесь.

– А вот и наша синьорина! – шепнул мне Чьерцем, найдя взглядом кого-то в толпе. – Ты готова к судьбоносной встрече, любезная сестрица?

Честно сказать, единственное, к чему я была готова, – подобно Джасин, ткнуть Васбегарда локтем в бок, уничтожив тем самым даже не успевшее зародиться мнение цесситского общества о моей персоне.

Но впереди замаячило красивое платье из пурпурного шелка, которое, как мне казалось в тот момент, принадлежало врагу высшего разряда.

– Смотри внимательно, – прошептал Чьерцем. – Подмечай, какие ее слабые стороны можно взять в оборот.

На самом деле сыграть можно на чем угодно; главное – соблюдать сценарий. Ведь именно тот, кто его пишет, правит бал. Чтобы найти Дезире Дуакрона, Фойерен нарисовал просчитанную, хитроумную схему и подобрал людей для того, чтобы механизм запустился – и сработал.

Женщина, на которую указал Васбегард, приметно выделялась из толпы. Резкие черты лица выдавали в ней цесситское происхождение, но ее волосы – слишком блестящие, слишком роскошные – и амарантовые глаза оказались необыкновенно светлы. Цесситки обычно хвастались изумительными карими глазами и темными волосами, самый безобидный оттенок которых был на тон темнее цвета глинтвейна. Но в этой синьорине угадывалась северная кровь; она породила властный подбородок, смягченный большими губами, и квадратное лицо с высоким лбом, не лишенное, однако, изящества. Лишь нос ее был таким, какой полагается уроженке Империи Цесс: длинным и горбатым.

Красива ли она была? Романтичный юноша ответил бы: «Да, безусловно», и то же подтвердили бы старики и месье среднего возраста. Остальные же (к коим относятся, как вы догадались, женщины) с уверенностью заметили бы, что среди цесситок она оставалась белой вороной.

С виду ей можно было дать не более двадцати восьми лет, но Чьерцем клялся, что ей тридцать с лишним. Синьорина Эрсилия Нолетт-Бессонти была стройна, держалась уверенно и обладала аристократической осанкой, которая выглядела естественной, а не нарочито выправленной в результате тесных корсетов и утомительных упражнений.

Недостающую природную яркость синьорины компенсировала одежда. В кричащем мовеиновом[69] шелке бального платья угадывалось присутствие анилинового красителя. Бешеный спрос на фиолетовый в Цесс еще не успокоился, но дамы уже выбирали приглушенные оттенки. Лишь у синьорины Нолетт-Бессонти фиолетовые платья будут присутствовать в гардеробе всю жизнь, ведь они великолепным образом гармонировали с цветом ее глаз.

Поймав взгляд Васбегарда, Эрсилия кивнула ему, хотя чародей и синьорина и не были знакомы лично. Этот кивок можно было растолковать и как знак уважения, и как приглашение к флирту.

«Смотри, как играет, – применив, наконец, телепатию (которую он яростно ненавидел за то, какой концентрации она требует для исполнения), обратился ко мне Васбегард. – И тебя научит, стоит тебе того пожелать. Не всегда же перенимать полезные навыки лишь у друзей и приятелей, правда?»

* * *

Синьорина Нолетт-Бессонти была более знатна, чем богата. Но зимой 889 года уже все цесситы знали, что происхождение не имеет веса, если за душой не шелестят купюры. И потому люди вроде Эрсилии не докучали никому своей заносчивостью.

– К сожалению, я все равно не смогу представить тебя ей и отрекомендовать, – вздохнул Чьерцем. – Придется тебе действовать самой, но помни, что в наших интересах завести знакомство именно сегодня.

От ярких нарядов дам и нарочитого блеска драгоценностей у меня уже болели глаза. Поэтому идея как можно скорее справиться с задачей, а назавтра постараться навсегда забыть этот день, была особенно желанна.

Вдруг меня осенила догадка.

– Ты не мог бы создать какой-нибудь драматический прецедент? – обратилась я к чародею. – Что-нибудь такое, чтобы во всеобщей сумятице все забыли о правилах этикета.

– Хм… – Чьерцем принял задумчивый вид. – Отвлечь? Если здесь и есть детекторы магического воздействия, думаю, мне хватит мастерства, чтобы обойти их. Как только увидишь знак, начинай действовать.

Прежде чем я успела возразить, Васбегард подвел меня к одному из занятых оживленным разговором кружков и, удаляясь, добавил мысленно:

«Тебе сложно будет не увидеть. И помни, людям нужно так мало для того, чтобы понравиться».

К счастью, с этими людьми я уже успела прежде перекинуться парой слов. Мило улыбаясь, я спросила, на предмет чего ведется такой серьезный спор и могут ли актрисы что-нибудь в этом смыслить. Спорили, надо сказать, они о таком, о чем приличные дамы в Одельтере не решались сказать, а если и говорили, то краснея до ярко-алого и защищаясь от небесной кары веером.

Не прошло и пары минут, как крутившийся неподалеку Чьерцем вдруг закатил глаза, пошатнулся и начал ловить ртом воздух. Мгновение – и из носа чародея полилась кровь. Несмотря на беспомощные попытки месье Васбегарда прикрыть лицо рукой, красное выразительно сочилось меж его пальцев. Сам месье Васбегард вдруг сделался непередаваемо бледным, и весь его внешний вид выдавал в нем намерение вскорости сомлеть.

Первой на помощь к чародею поспешила сама хозяйка салона. Подойдя к нему так, чтобы заслонить неприятное зрелище гостей, синьорина Нолетт-Бессонти заботливо приложила ко лбу чародея одну руку, а другой попыталась нащупать на его шее пульс.

Сердобольность, отметила я ее первую слабую черту, а за ней и вторую – деятельность.

– Ах! – воскликнула наконец Эрсилия, и ее драматическое сопрано прокатилось по испуганной зале. – Платок, принесите платок! Быстрее!

Нескольким дамам сделалось дурно.

Где-то в толпе затерялся Кадван, весьма удачно превратившийся в незаметное подобие себя. Он понимал, что не был здесь нужен, но Хитрец отправил его с нами на тот случай, если для нашего спасения из разъяренной толпы потребуется лишняя пара мужских рук. На приеме мы с Бермом изображали незнакомцев, но в тот момент я все же нашла парня глазами. Переглянувшись, мы негласно сошлись на том, что беспомощность в исполнении Васбегарда выглядела весьма правдоподобно.

Разумеется, первой, кто согласился принести свой платок в жертву кровавым потокам, оказалась «родная сестра» пострадавшего Келаи Васбегард.

– Пропустите! – воскликнула я и, мягко расталкивая окружающих, стала пробираться к эпицентру катастрофы. – Драгоценный брат мой, с тобой опять это приключилось?

– Прошу прощения, прошу прощения, – слабым голосом лепетал Чьерцем, прикрывая нос рукой; однако между делом он успел посмотреть на меня недовольным взглядом.

Никто из окружающих прежде не видел, чтобы человек терял так много крови. Даже мужчины замешкались. Но Эрсилия отважно приняла мой платок; она вытерла кровавые подтеки с шеи чародея и его воротничка и только потом передала испачканную материю Чьерцему в руки.

– С ним такое уже бывало! Я знаю, как облегчить его страдания! – объявила я во всеуслышание.

– А я как хозяйка не могу оставить вас и вашего брата без присмотра, – откликнулась взволнованным голосом синьорина. – Подскажите, как вам помочь?

Я предложила сопроводить Чьерцема в небольшую комнату, где можно будет открыть окна, чтобы лопнувшие сосуды носа сузились на холоде. Эрсилия тут же попросила гостей расступиться; поддерживая чародея с двух сторон и выслушивая его слабые благодарности, мы покинули бальную залу. Синьорина Нолетт-Бессонти сама вела нас по ярко освещенной анфиладе[70], распорядившись, чтобы слуги не беспокоились и не шли за нами вслед.

Комната, где синьор Васбегард мог бы прийти в себя, была найдена за пару минут, и мы помогли ему разместиться на диванчике. Затем синьорина Эрсилия самостоятельно распахнула три больших, выходивших на задний двор окна. Сегодня по всему периметру особняка установили десятки фонариков, чтобы блистательный вечер не был омрачен темнотой.

В комнате тут же задышало морозом, и я поежилась.

– Ах, и почему я не имею привычки нанимать врача, когда у меня собирается множество гостей? – сокрушалась хозяйка салона. – За ним уже послали, но, боюсь, пройдет вечность, пока он доберется до нас!

– Не переживайте, – успокоила ее я. – К приезду врача мой брат совсем оправится. Уверяю вас, с ним такое случалось и раньше, и нам нечего бояться.

Мне пришлось проявить чудеса интуиции и изобретательности и вспомнить все свои познания в медицине, чтобы догадаться, какие же средства применяют в случае эпистаксиса. Синьорина участливо выслушала доводы и послала за полотенцем и льдом, которые, по моему замыслу, следовало приложить к носу болезного.

– Я не видела вас прежде, – сказала она, когда Васбегарду была «оказана помощь» и мы отошли к стойке с чашей, в которой могли ополоснуть руки. – Определенно, встреть я вас раньше, я бы наверняка запомнила это прекрасное аметистовое ожерелье! Смею заверить, у меня прекрасная память на все, что имеет фиолетовый цвет.

– У нас с Чьерцемом разные матери, – скромно улыбнулась я. – Долгое время мы спорили насчет отцовского имущества и потому не общались. Стоит ли говорить, что неприятное чувство соперничества не позволяло мне посещать салоны вместе с ним.

– Понимаю, – согласилась Нолетт-Бессонти. – Тем более ценно примирение! Я рада, что за синьором Васбегардом есть кому присматривать. Не окажись вы здесь, мы все не знали бы, как поступить!

Чьерцем полулежал на диванчике, закрыв глаза, будто кровопотеря лишила его сил и клонила в сон. Но на самом деле одельтерский маг, слушая всю эту глупую болтовню, силился не рассмеяться.

Мы с синьориной переглянулись и, видя «страдания» Васбегарда, перешли на шепот.

– Было бы интересно узнать, чем занимается такая великодушная синьорина, – сказала моя собеседница после того, как слуги ее унесли окровавленные полотенца.

– Я рано оставила дом, чтобы начать постигать актерское искусство, – невинным голосом заявила я и чуть не рассмеялась: насколько же эти слова были близки к истине!

– Ах, какой скандал! – восхитилась синьорина Нолетт-Бессонти. – Но подобные талант и красоту скрывать было бы предосудительно.

«Скандал», как выяснилось, было одним из любимых слов синьорины.

– Но теперь я на один сезон отказалась от выступлений и путешествую с братом, чтобы скрепить наше примирение.

– Ах, как прелестно! Как великодушно! – Синьорина, казалось, готова была захлопать в ладоши от воодушевления; лиловые глаза ее сверкали. – Вы ведь только-только приехали в Цесс? Пожалуй, нам стоит отобедать вместе! Скажем, во вторник, когда все толки о случившемся утихнут. Я расскажу вам о нашей жизни здесь, а вы в ответ снабдите меня парочкой историй из актерской жизни! Уверена, вам доводилось лицезреть скандальные случаи!

Силясь правдоподобно краснеть и подавить при этом совершенно не фальшивое желание закатить глаза, я приняла заманчивое приглашение синьорины.

В пустой безлюдной комнате мы с Эрсилией были свободны от любопытных взглядов толпы, но оставались под неусыпным наблюдением Чьерцема, который уже четверть часа стоически лежал с ледяным полотенцем на носу. Когда лед начал таять, и вода полилась ему в рукава, полотенце у него отобрали и велели пить холодную воду. Не будь Васбегард чародеем, от нашего лечения через пару дней он запросто слег бы с ангиной.

Мы все еще ожидали доктора, когда из-за стены послышались звуки: сначала слабые звуки струнных и духовых инструментов, а затем прибавилось пение. Синьорина Нолетт-Бессонти чуть прикрыла глаза и, покачиваясь в такт музыке, произнесла:

– Жаль, что мы пропускаем выступление музыкантов. Этническое пение… слышите? Эти надрывные, протяжные голоса. В них столько боли, столько откровения.

Оказалось, что синьорина, как никто другой, умела получать наслаждение от «маленьких» деталей. Она любила жизнь во всех ее проявлениях: причудливых и обыденных, важных и второстепенных.

Слушая печальные напевы, я вдруг подумала о своем князе. Где он сейчас, волнуется ли за меня? Я попыталась представить его и даже преуспела в этом, но из-за плеча Стайеша со зловещей ухмылкой вдруг вышел Хитрец. Он заслонил собою Посланника и зловеще улыбнулся. Он заслонил его своей огромной фигурой, он все знал и вел куда-то всю нашу компанию. Он все знал и не переставал улыбаться.

Я думала о позоре, который невольно навлекаю на себя, а еще о том, как жалко, должно быть, выгляжу со стороны. Выдавать себя за сбежавшую из дома актерку!

– Это пение прекрасно, – сказала я, расплываясь в деланой улыбке.

Вызванный синьорой Нолетт-Бессонти доктор пожаловал тремя минутами позже. Он удивился заживляемости сосудов синьора Васбегарда и посоветовал ему употреблять богатую железом пищу, перемежая сие с частым пребыванием на свежем воздухе.

Глава 4

Неслыханная дерзость

Ученые говорят, что абсолютной пустоты не существует, разве что где-то за пределами неба, выше звезд и дальше светил. В нашем мире при «нормальных условиях» любую точку пустого пространства заполняет воздух; в незначительных количествах воздух есть в земле и в воде. Пустоту нельзя почувствовать, увидеть, ощутить на вкус. И всему лишь одна причина: просто потому, что ее не существует.

Пустота – лучшая фальсификация, придуманная когда-то человеческим разумом. На самом деле пустоты не бывает. Но есть слово, ее обозначающее. И есть Я. Мое Я – не точка в пространстве, оно имеет границы, но какие – мне неведомо. Но что тогда располагается внутри меня? Оно, наверное, состоит из чего-то, но и это для меня неведомая загадка.

Я – нечто. Нечто страшное и неведомое.

Чувствует ли кто-то пустоту так же, как я?

Я… здесь. Расплывчатые очертания понемногу приобретают четкую форму, собираясь в некие темные ровные предметы, в нехитрое окружение. Откуда-то доносится запах хвои. Деревянные коробки? Гробы? Спиленные сосны? Нет, все не то… Дайте мне хоть каплю света.

Холодно. Тогда не было так холодно…

У меня не болит голова – ее нет. Я не могу плакать – мне нечем вырабатывать слезы. Но существует Я. Это Я слышит и видит, и кто-то даже видит его.

Я – разум без воспоминаний или воспоминания без тела? Но было ли тело? Если я умер, где-то рядом должно лежать мое тело. Но рядом нет ничего.

Я действительно принадлежу этому миру?

Я – осколок чего-то, лишь маленький, незначительный осколок.

Я познал истинное одиночество. То самое вяжущее, мерзкое одиночество, когда есть только ты. Даже когда само твое существование представляет собой лишь осознание собственного «я». Состояние, о котором никто и не ведает. Они голосят о своем одиночестве направо и налево, но они не знают ничего о пустых днях, наполненных только собой и усталостью от себя самого.

Многие не видят меня в упор, но есть и те, кто указывают на меня пальцем, громко кричат, хватаются за головы. Они все пользуются зеркалами, но их поверхность не способна отразить меня, даже когда я смотрю на себя со стороны, хотя в моем случае определить, где же «сторона», невозможно. Я проводил часы и дни у зеркала, но все бесполезно.

Я – невидимка для этого мира. Но будь я и вправду им, я мог бы двигать вещи и разбивать эти ненавистные зеркала. Но я не могу этого делать.

Я – призрак? Тогда я помнил бы свою земную жизнь, свою смерть. Но я ничего не помню и ничего не могу. Только наблюдать, думать и быть замеченным некоторыми людьми… и животными. Я не живу и даже не существую. Я лишь осознаю себя и свое одиночество. Будет ли эта пытка вечной?

Я не знаю, кто я такой… что я такое. Я в смятении.

Помогите мне. Спасите меня.

Или убейте.

* * *

В миниатюрном рабочем кабинете Варроу, находившемся на втором этаже издательства через стенку от главного редактора, вдобавок к центральному отоплению жарко разгорелся камин. Даже слишком жарко для того, чтобы в комнате можно было легко дышать, не говоря уже о том, что затопили его не по сезону. Так обычно обогреваются лишь в самые суровые зимние холода, до наступления которых оставалось еще как минимум полтора месяца.

Толпившиеся в кабинете люди только усугубляли духоту. Все они так или иначе относились к газете «Журналь дю ля Метрополь» при издательстве Льенара Варроу, и все они потели, выглядели нервными и обеспокоенными. «Задушить он нас вздумал, что ли?» – строил догадки старший репортер Гюстав д'Амбруаз, обнаруживший у себя первые признаки кислородного голодания. Примерно так же думали пара журналистов, корректор и аналитик.

Никто из них не любил встречаться с Льенаром лицом к лицу, никто не любил его самого, и никто не мог сказать точно, почему вдруг зародилось такое отношение; но людям вообще не свойственно сближаться с чем-то… странным. Неприязнь к Варроу, казалось, пробуждалась в окружающих еще до знакомства с ним.

Сегодня Льенар назначил очередное собрание, чтобы пресечь на корню настроения касательно готовящейся к выходу статьи. Обычно в Одельтере хозяева печатных изданий не вмешивались в редактирование, а следили за прибылью, но Льенар Варроу лично пропускал материалы в печать. К несчастью, с 887 года эпохи Высокомерия репортеры и редакторы получили право требовать с хозяина объяснения решений, и теперь, подначиваемые профсоюзами, устраивали за каждую вторую публикацию настоящие торги.

По этой причине барон не уставал проклинать день принятия Шату-ле-Пласской Хартии, обернувшейся несомненным успехом в борьбе рабочих против капиталистической эксплуатации. До подписания Хартии ему не приходилось в тысячный раз растолковывать сотрудникам, что проявления политической несдержанности с большой вероятностью обернутся для Льенара проблемами с полицией. А политическая инертность (хотя бы видимая), напротив, давала газете поблажки.

Но среди сотрудников то и дело вспыхивали протесты, и Варроу, как и все мудрые люди, вынужден был выслушать их мнение. А сотрудникам, как всегда, очень хотелось поиграть в политику, и одного барона было категорически мало для того, чтобы убедить этих людей не подставляться.

Предметом сегодняшнего обсуждения было сенсационное разоблачение верхушки демократической партии Одельтера. В подготовленной статье косвенно упоминалось о ее связи с чиновниками, подчиняющимися самим Высшим Советникам. Но сколько бы труда ни вложил в статью и как бы ни отстаивал каждую строчку неподражаемый Фабьен Шененталь, Льенар не мог смотреть сквозь пальцы на подобную крамолу. Положение дел осложнялось тем, что в душе Варроу был согласен с доводами месье Шененталя, и убеждать в неправоте того, чье мнение разделяешь, было невероятно трудно. Чтобы образумить людей, Варроу решил прибегнуть ко всем ухищрениям риторики.

Пусть барон из-за титула был на голову выше своих подчиненных, но происхождение из плоти и крови равняло его с ними. Через некоторое время от начала спора он взял кочергу и сам растащил угольки в камине. Однако Льенар продолжал совершенно неизящно потеть и, возможно, именно поэтому силился выдворить из своего кабинета всех недовольных как можно раньше.

– Посему я прихожу к скорбному заключению, что мы не сможем это напечатать, – заключил он. – Я вижу здесь клевету, и это же увидят цензоры.

Разве мог Варроу во всеуслышание согласиться с написанным? Ведь это означало бы уличение высших государственных чиновников в связях с оппозицией!

В кабинете поползли недовольные шепотки.

– Ваша Светлость, вы только представьте, какие деньги мы все потеряем! – взмолился автор статьи. – Почему вы так боитесь?

– Господа, поймите же: нас зарежет цензура. Даже мое личное мнение не в приоритете. Я бы с радостью напечатал о продажных демократах, но… это еще что за чертовщина?

Варроу резко повернул голову в сторону и непонимающе прищурил глаза.

– Что случилось, Ваша Светлость? – недовольно спросил один из журналистов.

– Показалось, – словно опомнившись, отмахнулся Варроу. – Да… сначала мы понесем убыток. Но это не самое страшное. Затем, ручаюсь, начнутся внезапные проверки, в ходе которых окажется, что у нас не сосчитать сколько нарушений. И не надо быть четырежды умным, чтобы понять, что скрывается между строк месье Шененталя. Перекроите текст, – лукавил Варроу, – и мое вам слово, статья тут же появится на страницах «Журналь дю ля Метрополь».

Пока барон распинался перед теми, кто не хотел его слышать, взгляд его бегал от одной стены к другой; при этом Льенар Варроу часто моргал. Один раз он даже потер сначала левый, а потом правый глаз и затем побледнел. Собравшиеся переглянулись и подумали, не подействовало ли так на барона слияние двух каких-нибудь лекарств… или, быть может, спертый жаркий воздух в кабинете. В любом случае состояние Льенара вызывало опасения.

– Никаких правок! – возмутился месье Шененталь. – Говорю я вам, намеки в статье неочевидны.

Присутствующие, хотя большинство из них уже были ознакомлены с сомнительным текстом, спешно организовали чтение статьи вслух. Закончив, собравшиеся наперебой голосили о том, что Варроу ушел в излишнюю эскалацию.

«Может, я и вправду погорячился?» – подумал Льенар, но тут же пришел к выводу, что осмотрительность еще никому не вредила. Он продолжал отбиваться от претензий, но теперь, заметили окружающие, все чаще стал… запинаться.

– Тогда найдите способ обмануть цензуру. Даю вам два дня на размышление и еще пять – на работу. Помните о том, кто мы есть: новостное издание, а не политическое, – скрепя сердце подвел черту уставший от препирательств барон.

Так он сократил толки еще на добрых полчаса; благо подобная концепция пришлась по душе и ему, и работникам – двум сторонам, испытывающим друг к другу крепкую неблагосклонность. Выпроводив из кабинета подчиненных, Варроу закрыл дверь на замок, развернулся на каблуках и снова уставился на стену напротив письменного стола.

И вновь увидел пятно в воздухе – то самое, что не давало ему покоя на собрании.

Пятно было почти прозрачным, и, если через него не преломлялись лучи света, Льенар мог бы его и не заметить. Так происходит обычно, когда контуры предметов колеблются в жаркую погоду, но здесь погода и жар были ни при чем.

Варроу единственный из всей толпы увидел этот сгусток, а теперь уже и вовсе понял, что нечто могло похвастаться внушительными размерами: три руки в длину и две в ширину.

Внезапно сгусток заволновался: части бесплотного тела стали передвигаться и наскакивать друг на друга, еще больше искажая рисунок на обоях.

«И долго ли так будет продолжаться?» – негромко прозвенело в кабинете.

Раздавшийся голос нельзя было назвать ни мужским, ни женским, ни детским, разве что непонятной мешаниной из оных. Приправленной тем, что тот звучал в голове Льенара; хотя сейчас Варроу, еще не догадываясь об этом, недоверчиво озирался по сторонам.

«Я жутко стесняюсь, когда меня так беспардонно рассматривают. Мне это льстит, но ты мог бы для начала поздороваться».

Видимо, непонятное прозрачное пятно оказалось разумным и смекнуло, что его заметили. Неужели это призрак? Сведя все мысли в логическую цепочку, Варроу остолбенел. «Вот ведь ересь!» – подумал он и спросил вслух, от удивления забыв даже услышанную просьбу о приветствии:

– Что ты такое?! Что ты здесь делаешь?

«Я… я не знаю, – скорбным голосом ответило существо. – Смотрю на людей, пожалуй. Просто мне… очень одиноко».

Чуть позже это странное пятно расскажет Льенару, какая горестная жизнь была отпущена ему свыше. Существу приходилось молча взирать на мир, с которым у него никак не получалось взаимодействовать. Ночевало оно на помойках, среди выпивох да кошек. Первые в затуманенном рассудке разговаривали с ним, а вторые задумчиво сидели рядом, грея его призрачный бок. Более существо ни с кем не общалось: остальные – те, кто способен был видеть этого «призрака», конечно, – боялись его и в ужасе убегали.

Но Варроу почему-то не испытывал страха. Возможно, оттого, что смекнул: не имеющее тела образование вряд может причинить ему физический вред. Несчастное создание это и существом-то назвать было сложно… Единственное, чего боялся Варроу, – помутнения рассудка или предобморочного состояния, что сначала в себе заподозрил.

Существо меж тем продолжало:

«Я никому не желаю испытать подобное. У меня нет ничего, даже имени».

– Но ты с легкостью можешь его для себя придумать, – внезапно нашелся Льенар. Обычно барон предпочитал не растрачивать время и силы на то, что считал малозанимательным. Однако сейчас его мысли вдруг полностью поглотил интерес к странному разумному пятну, так, что Варроу даже отложил другие дела. – Ты хоть что-нибудь… знаешь о себе?

«Нет. Совсем ничего… У меня есть пара воспоминаний, и все. Будто я был кем-то прежде, а сейчас я лишь осколок этого существа…»

– Осколок! – воскликнул Льенар, усмехнувшись собственному остроумию. – Тебе нравится это имя?

«Пускай будет Осколок, – согласилось нечто и вдруг спросило трепещущим, опасливым голосом: – Могу я остаться с тобой, Варроу? Мне очень нужен собеседник. Я в отчаянии».

Молодой барон промолчал, предпочитая не связывать себя по рукам и ногам необдуманными ответами. «Собственный призрак, что будет вечно плыть за моей спиной? Незавидная участь», – невольно подумал он.

Словно услышав его мысль, существо обиженно, совсем как маленький ребенок, засопело и… будто всхлипнуло. Неужели оно так быстро, за считаные минуты, привязалось к Льенару?

«Я же могу быть полезным! – с чувством заявил Осколок. – Например, незаметно подслушивать твоих конкурентов. С таким знанием ты станешь непобедим».

– Интересно… – проговорил Варроу с невнятной, ни к чему не обязывающей интонацией. – Но поменьше громких фраз. Неправильное решение убьет мое мнение о собственной персоне.

«Почему же?»

– Потому что я часто оказываюсь прав. Привычка у меня такая. А ошибаться я не люблю.

Осажденный холодным ответом Варроу, Осколок скуксился.

«И каким все-таки будет твое решение?»

Льенар подумал еще немного и, наконец сжалился, ибо въевшаяся в его душу мораль не могла позволить барону поступить по-другому:

– Оставайся на первое время. Но с парой условий.

«Я слушаю!» – нечеловеческий голос Осколка окрасился радостными интонациями.

– Ты не будешь вечно ошиваться за моей спиной, я бы даже сказал, не более двух часов в сутки. Если я попрошу тебя уйти, ты уйдешь. Также ты не осмелишься мешать мне работать. И если я вдруг замечу, что ты вражеский шпик…

При этих словах Варроу пятно чуть зашевелилось в воздухе, выражая таким образом то же самое, как если бы человек отрицательно покачал головой. Но Льенар пока не понимал «жесты» Осколка.

– И еще, – продолжил барон, – ты не будешь появляться в моем доме, пока я сам тебя не приглашу, и уж точно не станешь смотреть на меня по ночам. Отныне считай, у тебя испытательный срок. Если ты расстроишь меня в первые несколько недель своего пребывания, я откажу тебе от места.

Доверие Льенара Варроу не относилось к категории самых легкодоступных вещей на свете, но существо не упускало случая выказать барону свою исполнительность. И тому были причины, ведь (только представьте, месье Монгрен!) несчастное создание так долго было лишено общения. И в конце концов случилось то, что случилось: Варроу, понимая, каким «призрак» был горестным и беззащитным, проникся к нему расположением.

Через пару недель обнаружилось, что Осколок умеет выдавать остроты, причем отпускаемым им фразочкам мог бы позавидовать иной сочинитель сатиры. Работники издательства обнаружили, что Льенар Варроу стал иногда беспричинно прыскать, сдерживая смех, и решили, что это верные симптомы помешательства.

Для собственного удобства Льенар решил называть Осколка призраком, хотя и догадывался об ошибочности сего суждения. Призраки, как говорят, хорошо помнят себя и свою прежнюю жизнь и возвращаются в этот мир с определенной целью. Но Осколок пребывал в трагическом неведении, и Варроу даже стал задумываться над тем, как помочь существу найти хоть немного сведений о своей природе, в те моменты, когда не слушал его курьезные шуточки.

Иногда существо, будучи в игривом настроении, глумилось и над самим Варроу. Особенно оно любило поддеть барона за его морализаторство, в которое Осколок до последнего не верил и даже напоминание о котором считал ненужной напраслиной.

«Тебя снова назвали странным», – изрекло как-то существо, выплывая из-за стены, за которую благоразумно пряталось, когда к Варроу приходили посетители.

– Да надоели они мне, как сто чертей, – раздраженно бросил Льенар. – У них в голове дерьмо, они говорят дерьмо, они живут в дерьме, а странный я. Нет, вы только подумайте!

Стоит заметить, любовь Льенара к морали не всегда распространялась на чистоту речи. И это было хорошо, поскольку еще старый барон опасался, что единственный сын его настолько проникнется идеей святости, что забросит все дела и пойдет по миру с сумой. Но опасения его были напрасны: Льенар, хотя и выступал за мораль в мирской жизни, вовсе не призывал к отказу от благ. Варроу скорее поклонялся бы человеку, добившемуся многого честным трудом, чем святому, проповедующему всю жизнь огульную доброту. Молодого барона скорее можно было назвать светским человеком с моралью, нежели схимником.

Отшельники, полагал он, люди не самых крепких принципов. Им легче оставить мирскую жизнь, чем каждый день бороться с подступающими искушениями. Меж тем настоящая сила заключается в умении жить рядом с грязью, но не наступать в нее. А Льенар Варроу был силен. Он не любил людей, но готов был помогать им, и не только им, но даже бесплотному страдающему существу. Льенар не верил, что страдания неизбежны, и некий неведомый, неписаный кодекс обязывал его вести именно таким образом.

«Ты выше всего этого, ты лучше их, ты не можешь поступить плохо», – повторял он себе в моменты, когда искушения подступали особенно близко, и это давало ему сил придерживаться намеченного курса. В этом и был весь секрет его морали.

«Тогда почему тебя не любят и не уважают?»

Осколок говорил не самые приятные вещи на свете, но он был честен, а подобная честность импонировала Варроу.

– Потому что это люди, – вполне ожидаемо ответил барон.

Существо хоть и телепатически, но заливисто захохотало.

Осколок был странен. Но Льенар давным-давно пришел к выводу, что из чудаковатых, воспринимающих мир под другим углом зрения людей получаются лучшие друзья и спутники. Они могут видеть что-то такое, что недоступно другим; большая часть людей лишена того, что знают и ищут они. В них всего неизмеренные глубины: чувствительная душа, бесконечный поиск, собственные взгляды – целый выстроенный мир. Всю жизнь Варроу искал таких, но их было так сложно разглядеть среди людей.

Теперь же он нашел именно такого приятеля – с отличительным восприятием и великолепным на все мнением, – и не важно, что это существо даже не было человеком.

* * *

Мы вернулись с приема Эрсилии в съемные комнаты Хитреца почти в третьем часу ночи – уставшие, но впечатленные зрелищем. Чьерцем утверждал, что с подобных мероприятий важно уезжать домой вовремя, ибо, хотя они и продолжаются до пяти-шести утра, с каждым часом разгул становится все более и более сомнительным.

– Уверена, одельтерские салоны не бывают столь изнуряющими, – вздохнула я, бессильно опускаясь в кресло поближе к камину.

Отсюда открывался удивительный вид на обветшалую сырую каморку, и я с усмешкой огляделась: каким убогим казался пейзаж после сверкающей золотом залы! Покрытый сажей камин еле отапливал комнату. Стены, окрашенные когда-то в белый цвет, давно уже посерели от времени. От дешевых керосиновых ламп тут и там осела копоть.

А снаружи пустели нищие холодные улицы; окажись ты выброшен на них – и те приведут к пьянству и недолгой, но до одури несчастной жизни. Нам даже пришлось сменить экипаж на недорогую повозку, ибо только пропахший хмелем возница согласился довезти нас до этого места.

В открытом цесситском платье (которое предоставила мне Джасин, ибо мои собственные слишком выдавали Ядовитое происхождение) я совершенно замерзла. Увидев, что я долго не могла отогреться, Кадван скрылся в своей комнате и вернулся оттуда с тонким, но теплым одеялом, которое набросил на мои плечи.

– Зато у вас все получилось, – ободряюще сказал он.

– Но все это было до умопомрачения глупо! Синьорина настолько доверчива и непритязательна!

– Теперь-то ты понимаешь, почему Чьерцем посоветовал именно ее? – рассмеялся Хитрец. – Это очень легкая добыча.

Фойерен попросил рассказать наконец о том, как мы преуспели на приеме, во всех подробностях, и, воодушевленные, мы с Кадваном были рады исполнить его просьбу.

– Продолжай играть свою роль, – присоветовал мне месье Алентанс, выслушав нелепую историю знакомства с синьориной Нолетт-Бессонти. – Тебе следует оттачивать… навыки.

За время, проведенное подле Эрсилии, я еще успею понять, что она принадлежала к тому невротическому типу людей, которые постоянно заключают мезальянсы. Свое влияние она разменивала на сомнительные знакомства, красоту – на негодных любовниц, а из-за необдуманных сделок деньги постоянно уплывали у нее из рук. Но каждый раз, совершая ошибки себе в убыток, она была до смешного уверена в своей правоте, ибо жила исключительно эмоциями и переживаниями. «Тот, у кого во главе стола сидят чувства, а не разум, ничего не добивается в этой жизни», – скажет мне однажды Чьерцем Васбегард, и я удивлюсь, услышав такие слова от человека, который в проявлении чувств сам никогда не стеснялся.

Но все эти мысли придут потом, а в тот вечер я лишь состроила Фойерену недовольную мину. Но распаляться было незачем: тяжелый день наконец закончился, и в ближайшие положенные природой восемь часов отдыха нас не должно было беспокоить ничего.

Кроме состояния Чьерцема, пожалуй.

Васбегард, отправившийся вместе с нами в съемную квартиру Хитреца, всю дорогу молчал и отмахивался от вопросов, а по приезде объявил, что побудет некоторое время на чердаке. Чьерцем и Джасин обосновались в хорошем отеле, и не одну меня насторожило, что одельтерский чародей не захотел сегодня там ночевать.

– Вероятно, мне надо извиниться перед ним за экзекуции со льдом, – терзаемая чувством вины, призналась я Хитрецу. Ранее я наивно полагала, что никогда не испытаю по отношению к Васбегарду что-то, даже отдаленно похожее на стыд, но порядочность Ядовитых людей проявилась и здесь.

– Попробуй. Думаю, он еще не спит, – кивнул Хитрец. Способность Фойерена ощущать состояние людей, находящихся с ним в одном доме, становилась для нас уже привычной.

Я поднялась на второй этаж и прошла по маленькому коридорчику до ведущей на чердак лестницы. Мы не платили за его съем, но, так как никто не проверял жилище ежечасно, могли в любой момент подняться под крышу.

Очутившись в мансарде, я тут же поняла, что комнатушка эта испытывала небывалое для себя оживление. Здешняя тьма ритмично прерывалась зажиганием сувенирной свечки, покоившейся на столе, на дне перевернутого стеклянного купола. Свечка занималась ярким пламенем, горела так пару секунд, пока восковая капля падала на стеклянный поддон, а потом вмиг угасала. Будь это огнем на маяке, можно было бы спутать вспышки света за послание, но то был лишь старый чердак, забитый по углам пыльным хламом, а в середине комнатки по прихоти хозяина стояли кресло и стол.

Именно здесь в ночь после приема у синьорины Нолетт-Бессонти сидел согнувшийся в три погибели человек. На темной деревянной поверхности стола близ него стояли фарфоровый чайник с отколотым от носа кусочком, уже названный мною стеклянный купол со свечкой и стакан с мутной жидкостью на дне.

Человек выглядел совершенно подавленным. Голова его склонилась вниз, взгляд безотрывно следил за несчастной свечкой, которую чародей то зажигал, то гасил усилием своей магической воли. Локти его опирались о стол; шикарные волосы потеряли свой прежний блеск, спутались и сбились, терзаемые нервными, тревожно гулявшими по коже головы пальцами.

– Келаи, – услышав мои шаги, вымученно произнес он. – Не бойся, я всего лишь пытался обратить виски в чай. Вышла какая-то мутная жижа.

Васбегард, казалось, бредил, ведь он пытался совершить невозможное. Чародеям было под силу ускорить процесс брожения алкоголя или же вмиг остудить кипяток, но они не могли обратить одну материю в другую.

Позабыв о заготовленных извинениях, я склонилась над Васбегардом, проверяя, не пьян ли он.

– Прости, что видишь меня таким… – Чьерцем слабо улыбнулся, и с этого момента я совсем отказалась верить, что передо мной сидел тот самый одельтерский маг, которого я знала. – Но сейчас я не могу предстать перед тобой во всем своем блеске.

Никаких разъяснений – только мертвенно-бледный, замученный Чьерцем, оставшаяся гореть свечка и чайник, по носу которого пробежала новая трещина. Чародей был совсем плох.

– Что с тобой случилось? – не выдержав, спросила я.

Васбегард помедлил, но потом решился ответить:

– Я… не могу более держать это в себе. Оно пожирает меня как адские муки! Помнишь ту девочку, окруженную банкирами? Это дитя двенадцати лет вызвало во мне… – Маг запнулся. – Оно уже давно не заявляло о себе, понимаешь? Я думал, что эта напасть уже забылась, осталось в прошлом. Но я… – Чьерцем собирался с силами, чтобы совершить постыдное признание. – Я не могу перестать думать о ней, Келаи.

У меня тут же отнялся язык, тело застыло от изумления. Признание Чьерцема было слишком неожиданным… и слишком серьезным.

– Ты, вероятно, не поняла? – мрачно усмехнулся он. – Я болен, Келаи, я ужасно болен. Я выродок!

Более чародей говорить не мог: он обхватил голову руками и замер в позе непередаваемого страдания.

Взгляд его был теперь совсем замылен; мой собственный тоже помутился. Болезнь такого рода была последним, в чем я могла заподозрить одельтерского мага; и мне с трудом удалось убедить себя в том, что все происходящее не сон.

– Я много лет борюсь с этим, – через какое-то время продолжил Васбегард. – Только сил уже почти не осталось…

Это неправда. Это не может быть правдой! На мои глаза навернулись слезы – нет, целые потоки слез. Да, я не так долго знала этого человека… но плакала о несправедливости, о чудовищной ошибке, которая произошла где-то в его теле; об ошибке, которая, очевидно, сломала ему жизнь. Он все понимал и не заслужил таких страданий.

– Ты… когда-нибудь поддавался своему противоестественному влечению?

– Нет. Еще нет. Я так думаю… Не помню точно. Но этот день может настать. Но скажи мне, разве я похож на растлителя?! – глухо прошептал Чьерцем. Переведя дух, он продолжил: – Маги, использующие право на жертву, живут в три раза дольше людей, а значит, и я буду вынужден страдать в три раза больше. Но я решил не пользоваться этим преимуществом. Потому что мне лучше умереть. Я никогда не позволю себе пасть ниже убийц! Никогда! И я сразу же убью себя, если пойму, что не смогу более контролировать свои порывы.

В этот момент стаканчик с мутной жидкостью со страшным треском лопнул. Непонятная субстанция разлилась по поверхности стола и стала капать на пол. Я почувствовала, как у меня начинает щемить сердце, но это была боль чародея. Не от того, что тот не получил желаемое, – Чьерцем был противен себе самому.

И он желал покончить с жизнью.

– Не вздумай! – воскликнула я, задыхаясь и растирая катившиеся по щекам слезы. – Не вздумай, Чьерцем Васбегард, ты понял меня? Ты нужен Годеливе и Джасин, с помощью своих талантов ты можешь помочь Ядовитым магам… помочь многим! Это все в тебе – не скотская блажь, это – страшное недоразумение! Ты все осознаешь и всеми силами пытаешься вести нормальную жизнь. И в том мы будем поддерживать тебя. Всегда! Как только мы разберемся с делами Хитреца, мы найдем способ излечить твой недуг, я обещаю! Мы найдем чары…

– Колдовство не врачует рассудок, – обреченно отозвался Чьерцем. – Как ты думаешь, если магия зародилась с началом времен, почему в истории были безумные короли? Почему после использования права на жертву часть магов сходит с ума? Я даже не смогу облегчить свои страдания! Разве что напиться до беспамятства и вскорости заснуть, чтобы хоть ненадолго забыться.

– А как же Джасин? Она… знает?

– Знает. Как и то, что мои истинные чувства не имеют к ней никакого отношения.

Он никогда не любил ее.

Он никогда не любил ее, но именно Джасин была той, кто пытался спасти его от непоправимого. Мансурский доктор делала ему дурманящие настойки, поила успокоительными чаями, но, как оказалось, все бестолку. Наваждение, отступившее на недолгое время, возвратилось, и Чьерцем чувствовал собственное бессилие.

– Мы познакомились с Джасин несколько лет назад… – вздохнул Чьерцем. – Она лечила меня и моих приятелей после грандиозной облавы на отступников. Тогда я отделался несколькими ссадинами, но лучше бы был смертельно ранен… Она стала очередным из моих развлечений (ибо есть во мне и здоровые наклонности), но, поддавшись и уступив моим уговорам, Джасин влюбилась по-настоящему… За случившееся мне не грозило ничего, а ей – смерть, ведь мансурский Всевышний строг и грозен. Она не могла более вернуться в семью. И тогда я понял, что должен, как смогу, заменить ей родных. Я не посмел оставить ее…

На первый взгляд, да и после, Васбегард частенько создавал впечатление человека поверхностного, меркантильного и эгоистичного. Но кто бы мог поверить, что жертвенность проходила сквозь его жизнь красной нитью! Когда-то давно он совершил чудовищную ошибку… но не преминул взять на себя ответственность, какой бы горькой та ни была. Ему хватило мужества и чести забрать к себе мансурскую девушку и обеспечить ей достойное существование, вместо того чтобы бросить на произвол судьбы. Как часто мы ошибаемся в людях, как многого мы о них не знаем!

Но иногда незнание бывает спасительным.

– Есть такие люди, на которых нет и следа испорченности… – вздохнул Васбегард. – И такая чистота не должна прозябать в грязи.

Я сразу поняла, о чем он. Джасинеджа обладала, пожалуй, самой чистой натурой из всех, кого я знала. Мягкая и заботливая, даже когда она повышала голос, тот все равно оставался нежным. Возможно потому, что Джасин никогда и никому не желала зла.

Она была женственной. Мансурские женщины часто считаются некрасивыми: слишком яркая внешность, слишком длинные носы и неприлично густые брови. Мансурский говор горяч и быстр, и многие находят его ужасающим. Но в Джасинедже бинт Балькис Саджайки не было ничего ужасающего, напротив, она была чистой рассветной звездой Балькис-Уруджи.

Аниса Саджайки неотрывно находилась при одельтерском чародее. Она выслушивала его рассказы, отлично знала, какое вино он предпочитает, лечила его, когда он нечаянно подхватывал бронхит, – и, как сказали бы соберданцы, была воплощением его ангела-хранителя. История ее появления в Стране Господ долгое время оставалась загадкой. Лишь в одном нам не приходилось сомневаться: дочерей уважаемых Пустынных Странников вы никогда не увидите в Одельтере, а тем более без синей паранджи.

Джасин обладала тонкой красотой, и она преображала собой все, выйди она на грязную и невзрачную улицу. Она любила зажигать благовония и свечи и варила вкуснейший кофе.

«Сколько вы вместе?» – однажды спросила я у нее.

«Пять лет».

«Никогда бы не подумала… – искренне удивилась я, ибо в первую встречу неосторожно причислила Чьерцема к категории неисправимых дамских угодников. – Но почему у вас нет детей? Маги же могут иметь детей?» – позволила я себе совершенно бесцеремонный вопрос.

«Конечно, – ответила Джасин, и взгляд ее темных очей наполнился тоской. – Но он не хочет. Знаешь, что он ответил мне, когда я спросила у него об этом? “Ты понимаешь, какая это ответственность – выпустить в мир другого человека? Ты можешь вложить в него всю душу, а он выйдет негодным. Или несчастным. Ты хочешь стать причиной несчастья другого человека?”».

Васбегард изъяснялся столь ярко, что Джасин и в голову бы не пришло, что он просто-напросто не хочет иметь детей от нее. И не хочет становиться отцом, зная, что (будучи магом) может не дожить и до того, как ребенок научится говорить.

– Ты понимаешь, что никогда не должен огорчать ее? – сказала я в ту ночь чародею. – Джасин уже посвятила жизнь заботе о тебе.

– Я знаю. Поэтому постараюсь держаться на этом свете так долго, как я смогу.

Теперь, после откровения, Чьерцему стало толику легче. Я нашла среди хлама еще один стул и просидела с Васбегардом еще минут десять, после чего мне удалось вытянуть его вниз. Остаток ночи мы строили планы на будущее, а в шесть утра Васбегард уехал в свой дорогой отель. К мягкой самоотверженной женщине, которую он хотел полюбить всей душой… и не мог.

Глава 5

Мим и мимикрия

По словам Хитреца, для того чтобы нравиться людям, требуется крайне мало: достаточно полутора часов, чтобы совершенно очаровать человека. Приятная внешность хотя и не является подобных в делах главным, только сокращает это время. Вы можете изобретать какие угодно способы и уловки, но побеждают всегда заинтересованные глаза, улыбка и увлеченный разговор на темы, которые более всего волнуют вашего собеседника.

Весь первый обед синьорина Эрсилия Нолетт-Бессонти болтала без умолку, и уже через тридцать минут я оставила попытки запомнить услышанное, порешив лишь молчать, улыбаться и изредка переспрашивать что-нибудь о ее персоне. Фойерен чутко следил за происходящим, а сама синьорина нисколько не обращала внимания на светловолосого господина, увлеченно читавшего книгу за пару столиков от нас.

Подсказки Хитреца помогли мне быстро сблизиться с Эрсилией. Странная, чувствительная синьорина Нолетт-Бессонти стала для нас изящным пропуском в закрытый мир цесситских богачей. Мы надеялись, что она могла свести меня со знакомыми Дезире Дуакрона, адресата важной посылки Хитреца.

Первые пару недель встречи с Эрсилией продолжались с завидной регулярностью и были не слишком обременительны. Мы гуляли по заснеженным паркам, здороваясь с теми, кто был интересен синьорине, и игнорируя тех, кто интересен не был. Правда, вторая категория почти пустовала, включая в себя либо совсем уж городских парий, либо тех, с кем у синьорины установились крепкие недружественные отношения.

Мы посещали премьеры и выставки, рестораны и салоны, чаепития и магазины и прочие светские места, где я обязана была беспрестанно улыбаться и запоминать множество цесситских имен. Синьоры и синьорины улыбались мне в ответ, и я успела составить мнение о цесситах как о нации чрезвычайно чувствительной, импульсивной и шумной и поняла, как много и безотчетно врали в Империи Цесс.

Беда нагрянула 26 декабря 889 года. В тот день Эрсилия спросила, куда ей подать экипаж, чтобы мы могли вместе прибыть к открытию выставки неких художников-импрессионистов. Они – посредством отказа от принципов академической школы – создавали чудные морские пейзажи, и последние произвели в Городе Души небывалый фурор.

Узнав о приглашении, Фойерен сразу забил тревогу и пусть не сразу, но настоял на том, чтобы Васбегард снял для «своей сестры» приличную квартиру. Тогда же за несколько часов в богатом северном районе города были подысканы апартаменты, куда при помощи Берма я и перевезла свои немногочисленные вещи.

Через пару дней Чьерцем Васбегард, ставший с момента откровения медлительным и задумчивым, уехал по делам в Одель-тер, и Джасин на всякий случай увязалась за ним. Фойерен с Кадваном, видимо, отправились отвозить новую посылку – и пропали на несколько дней. В пустой квартире и чужом городе я осталась одна.

На несколько длинных, бесконечных, холодных дней.

И это был лучший момент для того, чтобы заскучать по своей семье и супругу. В моих руках не осталось даже небольшой, несущественной вещички – ни фотографии родителей и братьев, ни святыни вечной любви, к которой я могла бы прикладываться губами каждый свой одинокий вечер.

Я не могла ничего: ни попросить о помощи, ни написать близким – и все думала о том, верят ли мои родители на Островах письмам, написанным под диктовку Стайеша рукой человека, которому прежде мы много раз платили за подделку почерка. Самое сильное одиночество в своей жизни я чувствовала, когда проводила целые дни в темной комнате за закрытыми портьерами. Я никогда не любила зиму с ее ослепительными, но бесконечно холодными днями. Теперь же от навалившихся на меня тревог я слегла и за каких-то четыре дня потеряла около семи фунтов.

У Эрсилии началась паника. Та присылала мне всевозможные травяные сборы в модных разукрашенных пакетах, лечебные камни для принятия ванн, нюхательные соли в разноцветных бутылочках, но все это не помогало. Улучшения были недосягаемы до тех пор, пока синьорина не поделилась со мной одним из своих главных наблюдений.

Хотите жить – открывайте окно. Именно так: если вы когда-нибудь, не приведи Сетш-Отец, попадете в подобный переплет – просто откройте окно. Не надо недооценивать влияние солнечного света: под ним сразу же захочется жить, двигаться и выбираться из своей тесной скорлупки.

Напросившись вскорости на обед, Эрсилия Нолетт-Бессонти раскрыла для меня окна – и в прямом, и в переносном смысле.

– Нельзя же проводить дни в таком унынии! – воскликнула она, самостоятельно раздвигая портьеру. – Жизнь – это великолепный шанс, и бросаться им глупо.

– Я бы сказала, шанс бессмысленный и пресный, – отозвалась я со вздохом; настроение было слишком скверным, чтобы никому не перечить.

– Как бы не так! Смысл жизни – в самой жизни, – без стеснения отрезала синьорина. – В собственных счастье и радости. А все потому, что нет глубинного смысла, ну нет его…

Я никогда не устану повторять, что, на зависть другим, Эрсилия умела чувствовать себя в этом мире уютно. Ей претило думать о том, зачем она появилась на этот свет, но жизнь ей искренне нравилась: приемы и танцы, карточные игры и домашние беседы, сплетни и – о Сетш! – научные статьи, вечера и рассветы… даже то, что окна квартиры Чьерцема Васбегарда выходили на площадь со статуей средневекового героя. Синьорине тут же вздумалось нарисовать воина в доспехах. Она приказала поместить в гостиной мольберт и каждый день, заезжая в гости, проводила за ним пару безмятежных часов.

– О чем ты еще говорила? Жизнь пресна? – осведомилась Эрсилия на этот раз. – Пусть нам сейчас же принесут свежий коричный порошок! Смотри: я бросаю в кофе немного корицы – совсем чуть-чуть, лишь щепотку, – и напиток мой тут же становится терпким. Это все тот же кофе, но присутствие специи придает ему совершенно другой вкус. Так же и с жизнью. Чтобы иметь свободу наслаждаться ею, порой не надо даже слишком стараться.

Пожалуй, это было самым изящным, что я слышала за последний год. Деликатное количество специй лишь нежно улучшает вкус. Деликатная игра вносит в жизнь красоту и легкость, она нежна и приятна в исполнении. Деликатность дает выбор. Как часто мы обращаемся к резким словам, горячным поступкам, мы ведем себя так, будто это – единственный выбор. Но стоит только остановиться и подумать, как у нас появляются варианты.

Выбор дает свободу.

Однако состояние это обманчиво и опасно: слишком многим оно оказывается не по зубам. Десятки тысяч революционеров столетиями погибали в борьбе за свободу, которой никогда не смогли бы распорядиться. На протяжении всей истории ни одно крестьянское восстание не увенчалось успехом: всегда подневольные, простые люди не знали другой жизни; предоставь их самим себе, они затерялись бы на отшибах бытия. Кто-то порою должен решать за людей, как им жить, будь то государь, политический режим, чиновник, родители. Но разве все они знают наверняка, какие поступки в этой жизни верны, а какие – нет? Разве у них настолько больше опыта?

Теперь, в чужой стране, как и все компаньоны Хитреца, я была… свободна. Я могла выбирать, и я выбрала путь без предательства, без лжи и без ненужных обязанностей; и совладать с выпавшим карт-бланш[71] стало моей первостепенной задачей.

* * *

Четвертого января 890 года, через несколько дней после того, как мы с синьориной на широкую ногу отметили наступление Новопришедшего года, по гостиной моей новой квартиры расползался дивный аромат свежесваренного кофе, приправленного молоком, кардамоном и бадьяном. Близ чашечек с горячим напитком устроилось небольшое вытянутое блюдце с мелко порубленными гвоздикой и имбирем, и не было в нем никакого смысла, кроме распространения терпкой ноты.

– Каким был твой первый любовник? – не отрываясь от мольберта, вдруг спросила Эрсилия.

Кажется, я была готова к любому вопросу на свете, кроме этого. Пять несложных слов, и ты совершенно безоружен, унижен и лишен всякой защиты. Свобода привносила обязанность отвечать на невероятные вопросы, рождавшиеся в мыслях синьорины, избравшей меня второпях фавориткой.

– И не вздумай врать мне, дорогая! Я все про тебя знаю, – на секунду вынырнув из-за мольберта, шутливо сказала она, покачав из стороны в сторону указательным пальчиком.

Я поджала губы. В моей голове развертывались десятки ответов, и нужно было выбрать правильный – так, чтобы ничто не выдало правду. Слава Сетшу, что Эрсилия слышала в этот момент тишину! Наконец я громко выдохнула.

– Он… обжег меня. И более ничем интересен не был.

Синьорина обладала богатой мимикой, но особенно ей удавалось разочарованно-брезгливое выражение. Выслушав меня, она состроила именно такую рожицу.

– Понимаю. У меня тоже был такой. Влюбляешься в них, как глупая девчонка, но потом они приносят лишь разочарования. И мы, обожженные, плачем горькими слезами и хотим испытать эту боль снова.

– А твой первый? – сделала ответный выпад я.

– Он был великолепен и не заставлял меня решать проблемы, которые возникли из-за него. Но видишь ли, про него я тоже не могу сказать более пары слов. А значит, все это было не важно… Важно лишь то, что происходит сейчас. Хочешь посмотреть?

Прошла всего неделя с момента, когда слуги синьорины установили мольберт в моей гостиной, и теперь Эрсилия объявила, что труд ее закончен. Я не видела раньше ее рисунка, потому что, уходя, она занавешивала мольберт плотной тканью. Сейчас же моему взору предстал… нет, не холст – лист белой бумаги. И на листе том были различимы всего два цвета: черный и красный, и сочетание их выливалось в портрет юной девушки. Она, облаченная в латы, стояла посреди ветреных вересковых полей и держала в руках шипастый моргенштерн. Воительница казалась тонкой и изящной – может быть потому, что обозначены были лишь контур и тени.

– Чтобы творить прекрасное, совсем не обязательно водить по толстому холсту кистью всех цветов радуги, – чуть улыбнулась Эрсилия. – И уж точно не стоит приводить себя в истощение, силясь выбрать на палитре правильные цвета.

В словах ее была сущность всей Империи Цесс. Они ценили возрождение, новизну, энергию, свет и жизнь. Их гимн походил более на легкий вальс, цвета их флага – зеленый, желтый, белый – взывали к миру, познанию и жизнелюбию. Цесситы будто делали все легко и изящно, со смехом и радостью – даже развязывали войны. Их грозная сила светилась лучезарным сиянием. Они любили слово «душа» и часто его использовали: «благодушный», «душевный», «душеполезный». Все, что наполняет душу, насыщает ее благодатными переживаниями, – правильно. Удивительно, как при всей своей легкости цесситы уберегли свое мировоззрение от превращения в культ вечных радости и гедонизма.

Но от цесситской «души» до духовности было так же далеко, как от времен Благоденствия до эпохи Высокомерия.

– Настало время показать работу ценителям! Выпьем кофе, а затем поедем в свет. Желаешь знать, куда? – воскликнула она и, дождавшись моего утвердительного кивка, хитро улыбнулась. – К мимам, полюбившим мимикрию и деньги пуще себя самих.

Одним из многочисленных увлечений синьорины было превращение собственных фраз в пышные цветники, расшифровать значение которых было не под силу даже лучшим из поэтов.

Эрсилия встала из-за мольберта, и, чтобы размяться, подошла к большому зеркалу. Она долго крутилась перед ним, рассматривая, как на ней сидят новые серьги с оправленными в золото головами колибри. «Таксидермистские» украшения в то время носила даже сама Императрица Цесс, Лаццарина: были у нее и ожерелья из зубов оленя, и камеи из резной кости.

– Это политики? – опасливо проронила я, гадая, в какое же общество мы сегодня с Эрсилией попадем.

– Упаси Создатель! Нет, они все нувориши, – с легкостью выдала она, продолжая разглядывать собственное обрамленное пышными светлыми локонами личико. – Политика всегда опасна. Но мы же с тобой слишком умны, чтобы туда лезть, верно?.. Нувориши все игроки, и я могу поспорить, что они сразу же захотят выиграть этот портрет!

Через двадцать минут мы завернули картину в холщовый мешок и поехали в один из салонов, куда была вхожа синьорина Нолетт-Бессонти и где, кроме азартных игр, не занимались ничем другим.

Считалось, что в Цесс от еле заметных усов до порога гробовой доски играли все. Алчность одних была мерилом прегрешения других. Синьорина Нолетт-Бессонти также была грешна и непременно хотела прославиться в кругах картежников.

В тот день ее скандальную картину выиграл некий Джианни Ринелло, известный в Городе Души коллекционер редкостей. Воистину коллекционеры – удивительные люди: они самозабвенно охотятся за редкостями, чтобы потом запереть их от всего мира в своих галереях за тяжелыми железными дверьми.

* * *

На рассвете 5 января 890 года месье Фойеренгер Алентанс вместе со своим наемником возвратился в Город Души. Он вернулся из провинциальных окраин, куда должен был доставить бывшим подданным Страны Господ одельтерские сообщения.

Хитрец будто знал, когда ему следует появиться, ибо объявлялся он всегда вовремя. Уже в десятом часу утра он, пренебрегая всеми соображениями безопасности, поднялся на второй этаж дома, в котором находилась квартира Чьерцема Васбегарда (а вместе с тем и моя), и с порога попросил поведать обо всем, что случилось в его отсутствие.

Мой рассказ пестрил названиями мест и новостями цесситской столицы, и Хитрец внимательно слушал каждую деталь. Он прислонился к дверному косяку и придерживал дверную ручку, будто кто-то мог внезапно ворваться и нарушить великое таинство исповеди.

Среди прочего я говорила, что люди, в окружение которых попала неизвестная доселе актриса Келаи Васбегард, исповедовали культ азарта. Они поклонялись деньгам и игральным картам и совершали молебны не в храмах, а за покрытым суконной тканью столом. Карты в Городе Души главенствовали всю зиму, пока не начинались летние скачки с их возможностью ставить немыслимые суммы на полюбившегося скакуна.

Внимательнее всего Хитрец прислушивался к описанию персоналий из круга богатенькой синьорины; наконец, очередь дошла до встреченного нами человека, который никак не мог приходиться Империи Цесс подданным.

– Повтори-ка, – ошалевшим голосом перебил он меня на полуслове.

– Я точно помню этого человека. Большой, рыжий, с огромными руками и странным, будто напряженным и одновременно подозрительным, взглядом. Цесситы так не выглядят.

– Что-нибудь еще ты заметила? Какие-нибудь отличительные черты?

– Родимое пятно над левым глазом… полагаю.

Лицо Фойеренгера, выражавшее до сих пор необычайное оживление, теперь налилось беспокойством.

– Чрезвычайная Полиция забралась в Цесс! – растерянно объявил Хитрец. – Сомнений нет: это их главарь, и он почти не скрывается. Они не боятся ничего.

Нечего было и любопытствовать о том, преследовала ли одельтерская полиция Дуакрона: в международном скандале опальный наследник оказался бы замечательным козлом отпущения, а для гражданского спокойствия в Одельтере – и вовсе первостепенной жертвой.

Но при чем же здесь Хитрец?

– Ты ведь не хочешь сказать, что скрывался от Чрезвычайной Полиции во Фье-де-ля-Майери, верно? – вопросительно взглянула на него я.

– Нет, – отозвался Фойерен.

– Но?..

– Но не все доставленные мною посылки соответствовали интересам Одельтерской Империи, – закончил он.

Страна Господ, видимо, об этом не знала, а если и знала, то притворялась в неведении, – иначе как еще Фойерен мог выписывать документы «на собственные нужды».

– Значит, ты… против власти?

– Я против выродков, – коротко ответил Хитрец.

Фойеренгер, хотя он и доставлял порою личные письма императора, скрывался от бича одельтерской государственности в лице верхушки Тайной полиции и на чужой земле был в очевидном выигрыше.

Конечно, Хитрец не мог знать, что именно главе Тайной полиции поручили найти Дезире и Либертину. Но Фойерен не сомневался и секунды, что отпрыска опального монарха ему, Хитрецу, нужно было найти первым.

Поэтому месье Алентанс уже к вечеру набросал два письма, несколько раз перечитал их – и тут же выбросил: написанное не выдержало критики его придирчивого глаза. Хитреца знало достаточное количество одельтерцев, и одно неловко оброненное на бумагу слово могло с легкостью выдать его цесситское расположение, нарушив тем самым все последующие планы.

На то, чтобы выбраться из порочного тупика, требовалось время. Почти день он просидел в своей комнате и о чем-то меланхолично размышлял, пока вернувшаяся вместе с Чьерцемом Джасин не зашла к нему и не поприветствовала его, отрывая от дел, своим мягким голосом.

Но вероломный визит мансурского доктора пришелся как раз кстати, ибо Фойерен тут же сорвался с места и просиял:

– Великолепно! Женщина!

– Ах, женщина, значит, – оскорбилась аниса Саджайки, подумавшая, что сие было обращением к ней.

Но месье Алентанс подразумевал другую даму.

– Дуакрон не мог не заручиться защитой Империи Цесс, и самое меньшее, что власти были способны для него сделать, – приставить для охраны мага! – воскликнул он.

Так вместе с Джасин к Хитрецу пришла новая догадка. Фойеренгер предположил, что, подобно тому, как он довольствуется помощью Чьерцема, Дуакроны должны поддерживать тесную связь с некоей чародейкой – и все потому, что колдовство в Империи Цесс многие века считалась подлинно женским искусством. До сих пор особой популярностью пользовались именно чародейки, будь они даже иногда слабее, безучастнее и не всегда походившими на настоящих женщин.

Кроме того, как любая уважающая себя страна, Цесс вела учет магических сил. Она записывала их в Государственный реестр – увесистый документ, в котором указывались имена, специализации и места работы чародеев. Документ этот существовал в двух частях: одна предназначалась для «белых» работ, другая – для всего, связанного с государственной тайной, шпионажем и прочими закулисными делами. Разживись Хитрец Реестром, поиск Дуакронов упростился бы в несколько раз: Чьерцему ничего не стоило бы навести справки о чародейке, о которой и так почти все известно.

Но, задавшись целью обзавестись Реестром, Хитрец обрек бы себя на сложную авантюру. Она потребовала бы от него усилий не только физических, но и моральных: переступить через себя, через свои принципы, опуститься до презираемого им воровства. Ведь городские Ратуши, где хранились документы, были современными неприступными крепостями, при проникновении в которые нежелательных лиц отстреливали без суда и следствия. Здешние солдаты могли попасть пулей даже в крысу, ненароком забежавшую на территорию.

Оставалось только решить, стоит ли игра свеч?

Хитрец поразмыслил и рассудил, что стоит.

Пару дней спустя он изловчился узнать, что чиновники, служащие в городской Ратуше, по старому цесситскому обычаю хранят у себя в домах копии документов – на случай, если в самом градоуправлении случится пожар или потоп. Разумеется, такой привилегией пользовались не мелкие бюрократы, а только уполномоченные на то лица, три или четыре человека. И поскольку жилища их были однозначно уязвимее Ратуши, Фойерену оставалось лишь определить, к кому наведаться в гости.

Думал он недолго: выбор почти сразу пал на родную сестру Эрсилии, которая силой долгих политических ухищрений заняла в администрации города пост Почетного советника синдика[72]. В отличие от сестры, Савиенна ничего не имела против участия в политике, тем более порядки Цесс в этом ей благоволили.

Через мою покровительницу мы могли выведать планировку и порядки в доме Савиенны, а в нужный момент – и вовсе увлечь синьорину на какое-нибудь светское мероприятие.

К несчастью, зимой 890 года сестры Нолетт-Бессонти находились в ссоре. Мне пришлось выступить в роли миротворца, упросившего Эрсилию пожаловать к Савиенне с дорогим подарком и демонстрацией неуемного желания возобновить мир. Трюк сей, хотя и вызвал поначалу недоверие у старшей сестры, завершился удачей, и в честь слезного примирения старшая синьорина Нолетт-Бессонти вознамерилась устроить в своем салоне пышный прием.

Узнав об этом, я еле сдержала вздох облегчения: какой выгодной оказалась для нас столь свято почитаемая цесситами крепость семьи!

Через день, как и предполагалось, у Савиенны Нолетт-Бессонти бодро отплясывали мазурки, экосезы и бесконечные вальсы; и уже в первые часы мой карне де баль[73] густо пестрел новыми именами. Высвободившись из безумного танцующего общества лишь под утро, я тут же поехала к Фойерену и поспешила рассказать ему об увиденном.

– По дороге Эрсилия все рассказывала о своем детстве, – простонала я, опираясь на услужливую руку Хитреца и стаскивая с ноги туфлю, послужившую поводом нескольких болезненных мозолей. – О Сетш, я выслушала все ее воспоминания, все былые обиды на сестру… но вместе с тем и целый доклад о том, как устроен быт в ее доме. И, надо сказать, он поразительно напоминает ей порядки родительского гнезда! Например, синьорина Нолетт-Бессонти, подобно старой чете, печется о самочувствии, а потому ежедневно в десять часов вечера приказывает открывать настежь окна…

– Отличный повод доказать ей, что свежий воздух не всегда полезен для здоровья, – заметил Хитрец.

В то, что благородный месье Алентанс действительно собирался залезть в чужой дом через окно, верить упорно не хотелось. Но был ли у нас другой способ заполучить столь желанные бумаги? Добровольно нам никто бы не показал их, а сильная иллюзия, примененная Чьерцемом близ домашних ловушек магии, выдала бы нас с потрохами.

Оставалось лишь старое доброе воровство.

– Допустим, ты туда проникнешь… – взволнованно проговорила я. – Но вдруг окажется, что сейф с документами запирается на ключ? Что тогда?

– Ключ? Очень вряд ли. Обычно нужна лишь комбинация цифр, – невозмутимо отозвался Фойерен и, будто оправдывая себя, добавил: – Я готов пойти на риск исключительно оттого, что мы крайне ограничены во времени.

Вечером следующего дня на адрес моей квартиры доставили записку. В листок этот были вложены два билета в Оперу Гран-дэ, и я тут же поспешила нанести Эрсилии визит с приглашением. А наутро выяснилось, что послание с примерно таким же, как у меня, содержанием от лица неизвестного обожателя получила и Савиенна Нолетт-Бессонти. Старшая синьорина тут же рассказала обо всем Эрсилии, и, узнав, что обе они едут на премьеру не за свой счет, сестры радостно обнялись. И только Чьерцем Васбегард, из кошелька которого были оплачены четыре лучших места на «Коломбину», был вселенски недоволен. Еще более горевал он потому, что природная жадность не позволила ему раскошелиться еще на два места для себя и Джасин, глаза которой загорались при одном только упоминании об Опере.

К слову, Империя Цесс была родиной оперного искусства, и каждая премьера приравнивалась здесь к великосветскому празднику. На один вечер жизнь в Каполь-кон-Пассьонэ останавливалась, вся знать сосредотачивалась на площади Пьяцца Сан Эбе, и экипажи с именитыми гостями съезжались сюда даже из соседних провинций. Говорили, на первый показ «Коломбины» обещали пожаловать сам император Элиджио с супругой. Поэтому Опера Грандэ могла бы стать идеальным местом для террора, – да только охранять ее приказали пуще зеницы ока.

Глава 6

Неудачи

Скоро настал вечер 9 января 890 года, когда аристократия Империи Цесс наполнила собою зрительный зал Оперы Грандэ. Я отправилась туда вместе с сестрами Нолетт-Бессонти и молодым офицером Борелли, прямо-таки исходившим ревностью к неизвестному поклоннику, что возымел дерзость подарить его прелестной Савиенне билеты.

Хитрец же в тот вечер остался в съемной квартире где-то в захолустьях Города Души – и был уже в шаге от того, чтобы учинить богомерзкое дело. Он совершал последние приготовления под неусыпным взором Джасин, которая, вместо того чтобы горевать о безнадежно потерянном для нее вечере, пыталась отговорить Фойерена от безумной затеи.

– Ты не боишься несчастных случаев в своей… – мансурский лекарь, недовольная, оглядела его с головы до ног, – деятельности?

Принадлежавшая к нации Песчаных Странников аниса Саджайки трепетно относилась к таким вещам, как везение и неудача, и частенько о них упоминала.

Фойерен стоял к Джасин спиной. Рубашка его была расстегнута, а сам он старательно фиксировал на груди ремешки от странного и плоского кожаного кармана. Тогда же Хитрец и попросил женщину уточнить про несчастья.

– Например, если у тебя вдруг сведет ногу посередине реки, – уклончиво ответила Джасин.

– Такие состояния изначально несут в себе ошибку, – пожал плечами Фойерен. – Я не настолько уверен в себе, чтобы переплывать Сорель в одиночку: ведь тогда мои шансы утонуть увеличатся в несколько раз. К тому же я не настолько самонадеян, чтобы лезть в холодную воду – ведь именно там часто сводит ноги. И потом, всегда можно перевернуться на спину и не спеша плыть к берегу. Ибо у тебя есть еще две руки и одна нога.

Месье Алентанс закрепил как следует импровизированный бювар[74] и принялся застегивать пуговички рубашки, а затем, уже развернувшись к женщине лицом, накинул на себя короткополую куртку.

– Но если судьбе будет угодно, тебе не помогут даже… – Джасин кивнула в сторону его груди, – самые изощренные инструменты.

– Инструменты? – насмешливо повторил Фойерен. – Все делают голова, руки да ноги, остальное – блажь. Или я не прав?

Женщина поняла, что Хитреца ей сегодня не переубедить, а потому решила, как могла, облегчить ему участь. Она открыла один из своих кошельков, вытащила оттуда небольшой предмет, похожий на керамическую запонку, и протянула его Фойерену.

– Мне будет спокойнее, если ты возьмешь вот это. Чьерцем сотворил эту штуковину, чтобы мне больше везло в охоте. Он очень старался, дабы сделать ее… невидимой для другой магии.

– Как и любую свою иллюзию, – подхватил Хитрец.

– Возьми! – Красивая рука анисы Саджайки еще ближе подвинулась к Фойерену. – Там, как и везде в Цесс, наверняка держат собак, и тебе будет намного легче, если они не заметят тебя.

На этот раз Фойерен покорился и, забрав магическую безделушку, безропотно прикрепил ее к своей рубашке. Хитрец так и не сказал женщине, что на случай собак и прочей неугодной живности он приладил к поясу привезенные из Одельтера метательные ножи.

– Только никому не говори, – подмигнула ему Джасин, смягчившись. – Вещица пусть и старая, но ценится очень дорого. Если Васбегард узнает, что я ее тебе дала, у него случится сердечный приступ.

Месье Алентанс торжественно поклялся молчать.

За окном набрал свою полную силу вечер; грязно-светлые фасады бедняцких домов посерели, и тени от них расплылись длинными темными полосами. Пускай цесситские зимы и были на десяток градусов теплее одельтерских, но январь оставался январем, и только безумец мог выйти из дома в столь легкой одежде, какая была сегодня на Фойерене. Для пущей свободы движений Хитрец даже снял с тонких сапог высокие теплые краги[75]!

«Я не вор, – в очередной раз напомнил себе курьер. – Много лет я перевозил посылки, что получил из одних рук, и законно передавал в другие. Так было прежде, и так будет продолжаться после. Все, что произойдет сегодня, – ужасающее исключение».

Поправив кобуру с пистолетом, Фойерен поклонился на прощание Джасин и вышел из комнаты. Вслед ему с губ женщины слетели несколько «заветных», как их называли мансуры, слов: та пожелала, чтобы каждое из них мягко опустилось на его плечи и обернулось для Фойерена незримой помощью в делах.

* * *

На своем веку месье Алентанс ненавидел длинный список вещей, из которых – если те записать на бумаге – можно было составить хорошенький памфлет. Туда бы непременно вошли воровство, лазанье по крышам, приспособленчество, предательство и прочие вещи, недостойные не только порядочного месье, но и всякого уважающего себя человека. Поэтому, карабкаясь по стене особняка Савиенны, Хитрец не видел в своих действиях ни капли благородства.

Он и размышлял в ту минуту не особенно напряженно.

Обычно Фойерен избегал подобного состояния «расслабленного» ума; ведь основу успеха, по его словам, составляли умение мыслить, анализировать и замечать мелкие детали – и уж точно не действовать по наитию. Но сейчас Хитрец придерживался одного из немногочисленных советов Чьерцема Васбегарда (немногочисленных, ибо советами у нас промышлял именно Фойерен). Когда дело доходит до физических усилий, говорил маг, весьма здраво поддаться «стереотипному мышлению», а именно – делать, не нагружая себя сбивчивыми раздумьями. Поэтому Хитрец карабкался все выше и выше, и, казалось, руки его сами знали, за что ухватиться, а ноги – куда наступать.

Зимний холод, ощущаемый в легкой одежде явственнее положенного, заставлял Фойерена двигаться быстрее, и так месье Алентанс выгадывал бесценное время. В темноте он оставался незаметным, а шаги в сапогах из мягкой кожи были не слышны. Сначала у Хитреца все получалось как нельзя лучше, он быстро забирался по выступам и выемкам стены и почти уже достиг цели…

Но внезапно плохо закрепленная перекладина опасно заходила под его подошвой. Нога Фойерена сорвалась, и курьер, едва успев зацепиться за мраморные столбики балкона, пребольно ударился о стену ребром. Однако он изловчился не упасть – и цепко повис на руках. Хитрец поступил очень правильно, когда не стал жалеть пальцы и снял перед особняком синьорины Нолетт-Бессонти кожаные скользкие перчатки. И как повезло ему, что в те времена не применялась еще дактилоскопия!

Но кое-что все же могло выдать Фойерена, и причем еще до начала следствия. Оторванная ногой перекладина гулко упала в грязь, исполнявшую в тот день роль январского снежного покрова, и этого было достаточно, чтобы с заднего двора подала голос собака. Вспомнив всуе имена нескольких Падших, Хитрец подтянулся на руках и взмахнул на балконную балюстраду. Даже если сам он оказался теперь в относительной безопасности, ошибку его можно было считать непростительно серьезной, ибо Фойерен нарушил одно из своих главных правил: не оставлять следов.

Хитрец тем не менее не собирался играть против себя и дальше – а потому притаился, опираясь на балюстраду двумя ногами и левой рукой. Но тут он заметил движение слева; в памяти его всплыла еще парочка оскверненных имен. К месту падения перекладины бежала псина, – та самая, что залаяла. Сейчас она обнюхает деревяшку и подаст голос еще раз, решил курьер, а на лай этот обязательно найдутся уши.

Фойерен уже приготовился вынуть из-за пояса один из прихваченных метательных ножей, что способны были с одного попадания смертельно ранить собаку в шею. Но одна только мысль об убийстве несчастного животного вызывала у Фойерена содрогание. Более того, если мертвую собаку и не обнаружат до того, как он выберется отсюда с ценной находкой, Хитрецу придется, чтобы замести следы, натолкать во все карманы напитавшуюся кровью грязь и вынести на себе труп куда подальше. Смешно же!

На лбу у Фойерена выступил пот. Огромный дог подбежал к упавшей перекладине, уныло обнюхал ее и, лениво оглядевшись, поплелся обратно. Радости Хитреца не было предела: похоже, артефакт Джасин подействовал! Курьер с облегчением прикрепил нож на место. «Но везение может внезапно покинуть тебя», – вдруг вспомнил он слова женщины.

Дождавшись, пока собака скроется за углом, Хитрец мягко соскользнул с балюстрады, подошел к балконной двери и аккуратно толкнул ее. Та оказалась заперта. О черт… Фойерен должен был подоспеть к вечерней уборке, когда, как мы узнали, все окна в особняке Савиенны открывают, чтобы впустить свежий воздух. Но за гардинами и портьерами расстилалась все та же темнота, как и во всем крыле. Похоже, курьер немного поторопился с визитом, и теперь не ему оставалось ничего, кроме зябкого ожидания.

* * *

По ощущениям Хитреца, прошло уже минут семь, когда за окнами особняка начал загораться свет. Фойерен поднялся со своего стылого убежища, потер дрожащие от холода руки и вновь залез на низенький балконный парапет. Замерзшие ноги слушались с неохотой, и, пытаясь сохранить равновесие, Хитрец прижался боком к стене. Прислуга должна открыть балкон и, погасив газовые рожки, наконец покинуть комнату.

«Спокойно, спокойно. Нельзя торопиться, нельзя выдать себя. Совсем скоро можно будет зайти в комнату и отогреться в тепле. Надо лишь чуть-чуть подождать», – уговаривал себя Хитрец.

Послышался скрип: как и предвидел курьер, кто-то потянул вверх металлическую щеколду и растворил стеклянную дверцу; и в этот момент Фойерен даже не дышал. «Пусть это будет слуга, Всеведущие, пусть это будет слуга, – взмолился он. – И пусть он сразу уйдет».

Мольба его оказалась услышана: балкон, как и многие дни до этого, оставили открытым. Однако, когда свет внутри комнаты погас, ноги Алентанса уже исходили крупной дрожью: если одеваться не по погоде, даже цесситские зимы окажутся холодны.

Но преграда была устранена, и теперь у Хитреца в запасе было около десяти минут.

Мигом пробравшись внутрь, Фойерен забился в угол комнаты и прислушался. Вблизи царила сонная тишина, но из-за стенки и с первого этажа доносился неясный шум. Кабинет синьорины соседствовал с комнатой для чтения (а именно там оказался сейчас Хитрец) и находился от нее через стенку слева.

Озираться по сторонам было некогда. Ступая мягкими подошвами, Фойерен, спешно пересек расстояние до двери, замер… и неслышно повернул ручку. Судя по звукам, занятые уборкой слуги переместились по этажу дальше, – а значит, настало лучшее время для кражи.

На трясущихся ногах Фойерен вышел в коридор, змейкой проскользнул вдоль освещенной газовыми рожками стены и оказался на пороге кабинета. В желанную – и приоткрытую! – дверь был врезан замок, но тот пустовал. Месье Алентанс подавил разочарованный вздох: как славно было бы обнаружить здесь ключ, а потом запереть кабинет изнутри! Вздумай кто-либо войти в комнату, шум ругательств и поисков запасного ключа заставил бы Хитреца в мгновение ока испариться… и материализоваться где-нибудь за окном.

Но приходилось довольствоваться малым, и Фойерен бесшумно пробрался в кабинет.

Интерьер этой комнаты изобиловал мрамором, что вырисовывалось даже в сумраке: статуя Создателя, богатый каминный портал, благородная отделка пола. Недруг мог бы обвинить синьорину Савиенну в отсутствии чувства меры, но, насколько видели глаза Хитреца в темноте, все смотрелось вполне органично. Кое-где на стенах светлыми и темными пятнами проглядывали картины – в основном портреты, но были среди них и классические пейзажи. Женскую природу хозяйки выдавал сладковато-дымный запах недавно потушенных ароматических палочек, привезенных в Город Души по специальному заказу из Шинхэ.

Искавший сейф Фойерен знал, что владелица кабинета слишком умна (сказать точнее, хитра и проницательна), чтобы прятать его за картинами. Однако в том, что копия Государственного реестра магов находится в сейфе, курьер не сомневался: ведь где еще ему быть?

На письменном столе синьорины лежала кипа писем. Такой сорт посланий, подумал Хитрец, можно держать хоть на столике в опочивальне: все они искусно зашифрованы, и ничего не подозревающий домочадец, как бы вдумчиво он ни вчитывался, никогда не догадается об истинном содержании написанного.

Бумаги на письменном столе, к слову, пребывали в порядке, слишком подозрительном для славившейся нетерпением особы. Впрочем, порядок этот мог быть заслугой одной из горничных, но с малой долей вероятности: недоверием к людям синьорина Нолетт-Бессонти славилась не меньше самого Императора Одельтера. Некоторые шутили, что подозрительность и послужила причиной того, что Савиенна никогда не была замужем.

Хитрец продолжил поиски. Он заглянул под столешницу и открыл несколько ящичков, но усилия не оправдались. Однако стоило курьеру открыть небольшой шкафчик у стены, как он вдруг наткнулся на то, что искал, – дверцу сейфа. Дверца взирала на него плоской ручкой, замком и крохотными дисками с вытравленными на них цифрами. Хитрец знал эту модель: о ней недавно писали в газетах. Небольшой ящик, снабженный жаропрочной прослойкой из асбеста и совершенно огнеупорный, получил невиданное доселе одобрение в обществе.

Именно его и предстояло сейчас взломать Хитрецу. Фойерен достал одолженный у Джасин медицинский стетоскоп и потратил почти все оставшиеся минуты на подбор комбинации из четырех знаков – по числу маленьких циферблатов. Он не мог, используя свою обостренную чувствительность, угадать правильные цифры, но по примеру знаменитых взломщиков своего времени выслушивал тихие щелчки, раздающиеся внутри сейфа при наборе нужной цифры.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Наконец сейф открылся, разверзнул свой металлический живот.

Копии бумаг из Ратуши лежали в отдельных папках. Хитрец схватил их и, быстро перебирая, нашел среди них ту, в которой был Государственный реестр магов. Мгновение – и документы отправились в кожаный карман, прилаженный под рубашкой к телу. Хитрец сам придумал это приспособление после того, как однажды, спасаясь от погони, упал в пруд и промочил стратегические карты вражеских укреплений. За это Жнец избил его и чуть не выставил из отряда.

Фойерен не тронул ни наличности, ни иных документов. Еще мгновение, – и драгоценные папки легли на прежнее место. Сейф закрылся. Но, забрав копию Реестра, Хитрец отдавал себе отчет в том, что мог в любую секунду подписать себе смертный приговор: случайная ошибка или неосторожная улика с легкостью оборвали бы его жизнь.

Застегнув наспех карман, а затем пуговички рубашки, курьер еще раз огляделся по сторонам – так ему подсказали ощущения. И только сейчас заметил странное, исходившее откуда-то из угла свечение. Неужели он был настолько увлечен поиском, чтобы пропустить столь очевидную вещь?

Свечение исходило от внушительных размеров статуэтки паука, выполненной из металла, а потому казалось, что насекомое облачено в железную броню. Огромный металлический птицеед покоился на высокой подставке и выглядел зловеще. Беззвучно выругавшись, Хитрец пригнулся; он знать не знал, что это за чертовщина! Курьер успокаивал себя тем, что, будь это сигнальным магическим устройством, его давно бы уже притащили бы в полицейский участок. Но паук – казалось, хоть и бездействовавший – неотрывно следил за происходящим четырьмя парами ярких каменных глаз. Или, может… птицеед открыл свои глаза не сразу?

Решив более об этом не думать, Хитрец предположил, сколько времени находился в кабинете Савиенны. И тут же понял, что через балкон в читальной комнате ему уже не уйти: слишком долго он взламывал злополучный сейф…

Теперь для выхода следовало использовать одно из окон кабинета, и, раскрывая его легкие створки, месье Алентанс предположил, что невезение, может быть, сегодня и не вспомнит о его существовании.

Но именно неудача стала в тот вечер верной спутницей Фойерена. Сидя тяжелым грузом на его плечах, она заботливо протягивала Хитрецу предательскую руку; но стоило курьеру ухватиться за нее, как та, хохоча, незамедлительно растворялась в воздухе.

Фойерен быстро пролез сквозь раму и почти перевалился через нее всем телом. Он уже пытался ухватиться за скользкий козырек соседнего окна, чтобы удержать равновесие, когда в кабинет вошел кто-то из слуг Савиенны.

Негромкий звук открываемой двери – и Хитрец, слишком увлекшийся лазом, чтобы следить за комнатой и снующими людьми, вздрогнул всем телом. И тут же нога его подкосилась, где-то внизу скрипнуло, и Фойерен полетел вниз.

Падение завершилось громким хрустом кости, – и месье Алентанс тут же вцепился ногтями в замерзшую землю, чтобы подавить стон.

Совсем рядом с курьером лежал артефакт Джасин, разбитый на мелкие кусочки… Собаки, дремавшие у парадного входа особняка, были разбужены шумом и зашлись громким лаем.

«Идио-о-от!» – протяжно завыло в мыслях Хитреца. И на несколько секунд все другие мысли оборвались.

Ведь дальше была одна только боль. Боль повсюду, она едкая, гремучая и острая – настолько, что мгновенно пронизывает все тело и стучит в висках. Слабо соображая от нахлынувших страданий, Фойерен все же поднял голову вверх и увидел свет, падающий на землю от зажигаемых по всему дому светильников.

Две секунды. Он может потратить на себя ровно две секунды. Скатившись с раздетого, примятого падением кустарника, Хитрец быстро попытался найти источник боли; им оказалась левая нога. Прикоснуться к той было невозможно: здесь его пальцы превращались в раскаленные иглы, с налету врезавшиеся в пораженное место.

Нога болела нестерпимо.

Перед лицом Фойерена всплыл образ Чьерцема Васбегарда. Одельтерский маг еще несколько месяцев назад пытался продать ему втридорога свое новое изобретение – пропитанную магией марлевую повязку. Повязка эта, по словам чародея, могла создать великолепную иллюзию отсутствия боли. Но Хитрец тогда лишь посмеялся, заявив, что купит эту фитюльку лишь за половину сорэ, да и то если Чьерцем изловчится разделить монетку на две части. Теперь же Фойерен готов был проклинать свою скаредность.

К действительности Хитреца возвратил новый шум: два огромных, спущенных с цепи волкодава неслись сейчас с лаем прямо на него. Каждый из этих бесов был намного сильнее и быстрее человека, и нетрудно было догадаться, каким оказался бы исход встречи с ними.

Теперь уже не было смысла нежничать.

Рука сама потянулась за пистолетом. Поймав взглядом движение, месье Алентанс прицелился и дважды выстрелил. Он, может быть, и поспешил; но он хотел жить – возможно, даже слишком – и при этом со всеми полагающимися частями тела.

Скуля, будто маленькие щенки, собаки повалились; Хитрец выиграл для себя пару мгновений. Теперь он понял, что ему нужно перебороть боль и наступить на ногу. Положиться на очевидно сломанную ногу, добежать до ограды и перелезть ее – если в самого Фойерена не пустят пули раньше, конечно.

Все происходило в доли секунды.

Хитрец решился.

Вы ведь знаете, месье Монгрен, знаете такую иллюзию организма, который не различает вкус еды после того, как вы на спор проглотили слишком много острого? После этого съешьте вы хоть три жгучих перца – все по боку. Так же и с болью: раз наступив на сломанную ногу, месье Алентанс не чувствовал более разницы.

Он даже не помнил, как перемахнул через забор, – возможно, в минуту смертельной опасности способности его организма необычайно усилились, и именно это придало ему сил.

Началось ужасающее бегство – оно-то и врезалось в память курьеру. Фойерен обливался потом, петлял подворотнями, запутывал свой путь, пережидал в грязных переулках. Он подобрал на помойке палку, с которой нельзя было показаться на глаза приличным людям, и теперь опирался на нее, помогая себе бежать. Перед ним расстилалась полубесконечная дорога страданий, ведущая, как говорят, к искуплению. Но Фойерен в это не верил.

С рассветом он рухнул у порога кондитерской на углу одного из безымянных переулков Города Души. Когда вышла хозяйка, Хитрец на ломаном эсналуро попросил ее послать за знакомым врачом. Он невероятно рисковал, но силы покидали его, а до пристанища оставалось еще далеко.

Напуганная видом курьера, сердобольная женщина долго сокрушалась, но Фойерену все же помогла: она отправила по указанному адресу своего сына. Сам же Хитрец был спрятан ею в подсобке, и там хозяйка все пыталась накормить его свежим хлебом, будто это могло чудодейственным образом помочь.

Через некоторое время в кондитерскую пожаловали по душу Хитреца. Но это были не охранники Савиенны, не полиция и даже не мансурский доктор: сюда влетели Чьерцем и Кадван. Именно они всю ночь поджидали Фойерена в назначенном месте, подальше от наших квартир.

– Пропади ты пропадом! – разразился Васбегард, едва только увидел измученного курьера.

И это было неудивительно: каждый из нас воскликнул бы то же самое. Месье Алентанс хлипко распластался на присыпанному мукой полу. Лицом тот почти не выдавал потрясений – лишь странно смотрел исподлобья; но его тело колотило, одежда промокла от пота и посерела от грязи. Левую ногу его омерзительно раздуло, а Фойеренгер, терпевший боль уже несколько часов подряд, еле ворочал языком.

– Помогите… мне… дойти… – с трудом проговорил он.

Кадван подхватил месье Алентанса под руку и помог ему встать. Чародей тем временем одарил вдову-кондитершу несколькими ассигнациями; при этом он весьма странным голосом спросил, правда ли, что этим утром к ней никто не заходил. И хозяйка, пряча деньги, охала и кивала. Чьерцем насмешливо потрепал по голове ее маленького сына, протянул ему монетку и, злобно вздохнув, покинул маленькую, пропахшую дрожжами черную комнату[76].

Вслед за Кадваном и Фойереном Васбегард вышел на порог, а затем все трое растворились среди одинаковых петлистых улочек бедного района Города Души.

* * *

О том, чтобы показать Хитреца цесситскому врачу, не могло быть и речи: все обязанности по выхаживанию Фойерена легли на спутницу месье Васбегарда. По правде говоря, это было даже к лучшему, ибо в ведении Джасин находились и традиционные, и мансурские методы врачевания. Более того, аниса Саджайки была известна тем, что, помогая магам Фье-де-ля-Майери, бралась даже за самые безнадежные, казалось, случаи – а значит, лечение переломов не представляло для нее затруднений.

В Городе Души аниса Саджайки освоилась самым благоприятным образом. Здесь никому не было дела до ее яркой внешности: в Цесс давно перестали смотреть на иностранцев будто на диковинную живность. Основу ее досуга составили неспешные прогулки по городу, который для нужд лекарей слыл землей обетованной: здесь можно было достать лекарства, справочники и медицинские приборы любого назначения. Ей даже не требовалось знание эсналуро: Джасин называла требуемое медицинскими терминами, а их фармацевты понимали с полуслова. Первое время доктора удивляло, что в здешних аптеках никто не спрашивает рецептов, но после несчастья с Фойереном она пришла к мысли, что это ей только на руку.

Думаю, месье Монгрен, вы уже догадались, что за время нашего пребывания в Каполь-кон-Пассьонэ Джасин успела израсходовать добрую часть капитала месье Васбегарда. Она тратила на медикаменты и труды по врачеванию столько денег, сколько обычные женщины не спускают на покупку модных шляпок и перчаток.

Одним из главных приобретений Джасин стал великолепный медицинский чемоданчик работы местных кожевенных мастеров, подобный тем, с которыми расхаживают семейные врачи богатых цесситских фамилий. Его-то она и распахнула, когда Кадван и Чьерцем сопроводили Хитреца в съемную квартиру и помогли опуститься на тахту.

– Теперь ты можешь высказать все, что обо мне думаешь, – Фойерен слабо улыбнулся мансурской женщине.

– Я уже все сказала вчера! – Джасин взяла большие ножницы и рывком распорола ими штанину Фойерена до самого бедра.

Последовавший за этим осмотр показался нам обрядом изощренной экзекуции, – но ужаснее всего оказались диагнозы.

Левая нога курьера, по заверению Джасин, была сломана в двух местах. Половину тела Хитреца покрывали ссадины, но кое в чем Фойерену все-таки повезло: его левая рука, когда та с легкостью могла получить перелом с десятком осколков, осталась невредимой. Однако ушибы и сотрясение мозга подразумевались само собой.

– Безумная же у тебя получилась вылазка! – вздохнул Кадван, выслушав вердикт доктора. Но с определением парень чуть ошибся: вне сомнений, это была самая неудачная из вылазок Фойерена.

– Все могло быть намного хуже, – мрачно отозвался Хитрец.

Чьерцем издевательски улыбнулся: сначала курьеру, а потом Берму.

– И этот человек еще хочет тебя чему-то научить, – сказал он. – Ты его слушай, слушай, мальчик. И верь.

– Лучше все же верить, – Фойерен, не успевший дать достойный отпор, страдальчески сморщился: Джасин туго стянула его ногу с шиной.

– Сиди так, покуда будет готов гипс, – велела она.

Сводя переломанные кости, аниса Саджайки успевала роптать – дескать, таская все время с собой ненужную трость, Хитрец и накликал себе перелом; но Фойерен лишь отмахивался.

Освободившись от светских обязанностей лишь пополудни, мне довелось застать Хитреца уже с застывшим на ноге гипсом.

– Как здоровье? – сочувственно спросила я, присаживаясь рядом и невольно разглядывая то, во что прекратилась его конечность.

– Не имеет значения. Важно лишь то, что сейчас я бесполезен, – изрек Фойерен и обреченно постучал по ноге той самой тростью, которая так не понравилась Джасин. – Когда ты просто можешь бежать, ты уже способен на многое. А я сейчас не годен ни на что.

– Но ты же достал бумаги?

– Достал. Но только какой в них прок…

Хитрец уже успел внимательно изучить Реестр, но о приставленной к Дезире чародейке в нем не было ни слова. Как, впрочем, не упоминалось и о самом Дуакроне.

Вожделенные некогда бумаги теперь беспорядочно лежали на столе, укрывая собой всю его поверхность; часть из них, не выдержав напора своих соседей, упала на пол. Я поднялась с тахты, собрала документы и сложила их в нагрудный кожаный карман, который подняла здесь же с пола.

– Ты здорово разбогатеешь, продав эти бумаги одельтерцам, – заметила я.

В иной день Фойерен засмеялся бы и похвалил мою деловую хватку, а затем поздравил Васбегарда с распространением меркантильности в массы. Но сейчас курьер лишь презрительно фыркнул.

Ведь его занимали другие мысли. Сломанная в двух местах нога исходила постоянной болью, а Хитрец все думал о том, насколько одиноким и беспомощным он стал в чужой стране. Его усилия окупились лишь убытком, а принцип работать в одиночку (Берма он не считал) дал серьезную трещину. Фойерену было совершенно не к кому податься: хоть в столице Империи Цесс и промышляло небольшое общество одельтерцев, интересы их слишком разнились с нашими.

«Непозволительно! Как мог он отправиться в Цесс без четкого плана?» – захотите сказать вы, месье Монгрен, и окажетесь не правы. Потому что план у него был.

Риск.

Риск в этой жизни ценят немногие, но те, кто хоть однажды распробовал его настоящий вкус, навсегда становятся его рабами. Именно риск заставил Хитреца отложить на время дело Ядовитых магов. Риск толкнул его в Цесс. Ведь он знал, что Дезире Дуакрон находился здесь, и для начала этого было достаточно.

– Позови-ка сюда Чьерцема, – попросил меня Хитрец. – И будьте добры оставить нас.

Как я поняла, с чародеем он собирался обсудить дальнейшие действия.

* * *

– Я вынужден признать, что мои попытки найти Дуакрона потерпели оглушительное фиаско, – с сожалением объявил Фойерен, когда Чьерцем зашел в комнату и прикрыл за собой дверь. – А потому сам собой напрашивается вывод о том, что необходимо призвать помощь извне.

– Помолиться? – тут же осведомился чародей.

– Нет, – спокойно ответил Хитрец. – Обратиться к надежным источникам. Но уместнее будет проделать первое, конечно. И если ты так страстно желаешь, можешь приступать прямо сейчас.

Чьерцем дежурно хмыкнул, даже не изменившись в лице, а Фойерен продолжил:

– Для поисков Дезире нам нужен…

– Тебе нужен, – перебил его маг.

– Хорошо, мне нужен тот, кто подвешен между двумя мирами: криминальным и законным. Тот, кто знает, что творится в обоих из них, кто не совсем чист перед одним и перед другим. Иначе ничего у нас не выйдет.

Васбегард согласился – причем неожиданно быстро.

– Есть кто на примете?

– Надо поразмыслить, – чародей задумчиво потер свой квадратный, начисто выбритый, будто тот никогда и не обрастал щетиной, подбородок. – Риньяре Моретти, подпольный маг под прикрытием. Йерлинго Гудьир, мастер по оружию. Или, быть может, обратиться к проституткам? Они-то уж точно могут выведать чьи-нибудь секреты. У моей обожаемой Элиан здесь наверняка наличествуют знакомые.

– Сифилитики. Думаешь, они помогут мне быстрее, чем сдохнут от своей заразы? – с презрением промычал Хитрец. – Да и первый слишком опасен. Что скажешь о Гудьире?

– Знаешь, друг, этот кузнец тот еще… Словом, его тоже не приставляют к стенке с неудобными условиями, – усмехнулся месье Васбегард. – Гудьир сам решает, кому взяться помочь.

– Но ведь он помогает и тем, и другим?

– Разумеется.

– И у него, конечно, есть государственная лицензия на производство оружия?

Чьерцем подкинул в горящий камин пару полешек, вздохнул о том, как те нынче стали дороги, и силой воли заставил огонь ярко и славно разгореться. Лишь после этого, отряхнув руки от приставших к ним щепок и опилок, Васбегард ответил:

– Вне всяких сомнений.

– Занятно! – проговорил Фойерен без выражения. – Уже не терпится с ним познакомиться.

– Но в нем сомневаюсь я, – со всей серьезностью отозвался Чьерцем: в вопросах, подобных этому, он предпочитал не скабрезничать – или по крайней мере скабрезничать не так часто.

– Все это – излишняя патетика, – махнул рукой Хитрец. – Я вообще никому и ничему не верю. Мне нужно сперва все увидеть и прочувствовать: в этом плане я очень примитивен.

– Но ты же ничего о нем не знаешь, – чародей принялся гадать, не зря ли он намекнул Фойерену о такой властной персоне.

– Так придется узнать. Может, это будет не напрасно, – отозвался Хитрец, одарив Чьерцема тяжелым, исходящим исподлобья, взглядом. Такое случалось, когда Фойерен подходил к границе скрываемой ярости, за которой, вероятно, таилось полное разрушение. Чтобы судить об истинных настроениях курь ера, зачастую нужно было возвести внешние проявления их в третью или четвертую степень.

– Тогда подумай уже сейчас, что ты будешь делать после того, как заведешь с синьором Гудьиром знакомство, – присоветовал Чьерцем.

Он забавлялся с огнем, заставляя оранжевые языки то взвиться, то мирно тлеть в угольках.

– За меня не волнуйся.

– Пфф! Не на того напал, Хитрец.

Чьерцема всегда было трудно взять на крючок, и, каким бы сдержанным он ни любил казаться, ответы его слишком часто содержали издевательские мотивы. Поэтому некоторые – немногие, но были и такие – воздерживались от дел с Васбегардом: в словесной дуэли он оказывал изящное, но меткое противодействие. А поражений люди не любили.

Но сегодня с его помощью было найдено достойное решение: обратиться к мастеру Йерлинго. Выяснять, где найти этого кузнеца, послали Кадвана Берма, и уже через полчаса парень вернулся. Он достал из-за пазухи оторванную рекламную листовку оружейного дома «Гудьир» и недовольно покосился на Фойерена, вопрошая того взглядом, не слишком ли тот стал стар и ленив.

Глава 7

Йерлинго Гудьир

Фойерен часто твердил мне о неизбежном духовном развитии, на которое обречен каждый, кто отринул привычную жизнь, – но столь же часто меня посещали мысли о том, что я лишь бесплатное к кому-то приложение и ничего не меняется, кроме человека, за которым я стояла. Когда вслед за передвигающимся на костылях Хитрецом я вошла в Оружейный дом синьора Гудьира, это чувство было особенно сильно.

«Но даже если в пьесе тебе отведены две строчки, ты должен произнести их так, чтобы зал провожал тебя с овациями», – вспомнился мне недавний совет все того же Фойерена Алентанса.

О Йерлинго Гудьире было хорошо известно в городе – по крайней мере в заинтересованной его части. Цесситские аристократы обращались к нему за охотничьими ружьями, главари разномастных банд просили о легких и бесшумных пистолетах, представители государств заказывали партии штуцеров. Как уже знал Хитрец, отнюдь не каждый аристократ мог рассчитывать на согласие Гудьира, а что влияло на его положительный ответ, оставалось тайной.

И раз уж такие важные персоны не могли заручиться его поддержкой наверняка, для меня оставалось загадкой, почему Фойерен, собираясь к нему на встречу, не потрудился хотя бы надеть костюм. У Хитреца, очевидно, водились деньги, но при этом он имел привычку одеваться если не как голодранец, то согласно моде низшего слоя среднего класса – самого разномастного общества, которого принесло с собою девятое столетие. Потрепанное темно-синее пальто, неопределенного происхождения брюки, светло-серая рубашка, умбровый жилет, видавший виды шарф и большие кожаные перчатки – таким был в тот день костюм Фойерена.

О Гудьире же говорили, что тот был высок, широкоплеч, благообразно полон и обладал донельзя приятным лицом. Строго говоря, всем своим видом мастер вызывал доверие. В основном он унаследовал черты своей изящной матери-цесситки и мало чем напоминал отца-мансура, но в том, что среди предков его затерялись Песчаные Странники, никто бы не усомнился. По слухам, Йерлинго носил модные очки, за которыми прятались миндалевидные серые глаза, и модную, коротко стриженную бородку. Скоро ему должно было исполниться сорок восемь лет.

После десятиминутного ожидания нас пригласили пройти в комнату, – и первым, за что здесь зацепился глаз, стали ее нестандартные размеры. Комната оказалась намного больше кабинета богатого дома, но куда меньше залы. Даже внутреннее убранство ее представляло собой нечто среднее между кабинетом и гостиной.

Второй вещью, которая бросала здесь вызов обыденности, стала огромная металлическая арахнида, прикрепленная на стену чуть поодаль от стола Гудьира. Птицеед был составлен из тысяч идеально прилаженных друг к другу деталек – чтобы обнаружить это, нам хватило и беглого взгляда. Детальки эти повторяли паучьи анатомические особенности. Шесть длинных лап могли вращаться при помощи подшипников и механизмов ротации; но две мощные хелицеры глядели на нас настоящими пистолетами. В какую-то секунду мне привиделось даже, что механическое чудовище шевельнулось – дернуло металлической челюстью.

Мастер Йерлинго царственно восседал за рабочим столом; когда мы вошли, он оторвал голову от бумаг. Нам повезло: сегодня он не трудился в кузне, как это делал большую часть недели, а сводил финансы.

Завидев гостей, хозяин Оружейного дома расплылся в широкой улыбке, отчего его пухлые щеки стали казаться еще больше и еще круглее. Если бы не этот оскал, Гудьира можно было бы назвать благородным месье, однако благородство и благопристойность часто сравнивают с холодом, а Гудьир был пропитан горячим духом кузнечного горна.

– Фойеренгер Алентанс, – назвался Хитрец, не дожидаясь, пока ему официально дадут слово. Затем он кивнул в мою сторону и продолжил на плохом эсналуро: – А это моя переводчица, мадемуазель Келаи Васбегард.

Йерлинго, явно привычный к выведению людей на чистую воду, пробежался по нашим лицам хватким оценивающим взглядом. В тот же миг в мое кольцо с обсидианом, превратившееся в раскаленный жернов, будто специально, чтобы поглумиться, подсыпали еще углей.

– И вы думаете, что я не узнал бы Ядовитого человека под этой не слишком искусной магией? – указывая на меня пальцем, строгим тоном спросил Гудьир.

– Поверьте, маска была надета на мою спутницу отнюдь не для визита к вам, – ничуть не смутился Хитрец. – Ибо для одного дела это слишком дорогое удовольствие.

Умению Фойерена производить куртуазно-равнодушные ответы мог позавидовать любой политик, от мэра самого захолустного городишки и до Его Императорского Величества.

– О да, не сомневаюсь! – захохотал Гудьир. – Вы нарушили колдовские запреты виною слишком важных причин! Но оставим это. Лучше расскажи-ка о себе, Фойерен Алентанс. Уж не тот ли ты Хитрец, что устранил одного из моих любимых клиентов?

Похоже, Йерлинго если и не знал, то догадывался обо всем на свете. Об этом свидетельствовали его умный, проницательный взгляд, сметливость, поставленная речь. Пока синьор Гудьир говорил, его пухлые пальцы чуть слышно барабанили по столу, и мне трудно было поверить, что именно эти неказистые руки ковали лучшее оружие в Империи Цесс.

К большему удивлению, оружейник пользовался парфюмом. В последнем угадывались ароматы коричного листа, померанца и лиметты, и запах этот щедро распространялся на всю комнату.

– Вы, очевидно, подразумеваете Альконе Эрмелини, – велеречиво заговорил Фойерен о «любимом» покупателе цесситского мастера. – Да, я избавился от него, и потому приношу вам свои извинения. Однако вместо упущенного клиента я рекомендую вам нового – себя.

– Весьма заманчивое предложение! Но зачем мне такая кандидатура, если ты, очевидно, теряешь хватку, – иллюстрируя собственные слова, Гудьир указал на загипсованную ногу Фойерена.

– Именно поэтому я и надеюсь на сотрудничество, – Хитрец отчаянно пытался держать нос по ветру, и это получалось у него, увы, с переменным успехом.

И сейчас он совершил оплошность: ведь Йерлинго был весьма проворным собеседником.

– Ха! Мы же в государстве, где ничего не работает и никому нет до сего дела! У нас все пущено на самотек. Но разве этого мало, чтобы провернуть здесь свои дела? – усмехнулся Гудьир, властно разведя руками.

– Пожалуй.

– А известно ли тебе, – продолжал свои остроты мастер, – сколько длятся переговоры у Песчаных Странников?

– Две недели, – так уверенно отозвался Фойерен, будто ему уже приходилось вести дела с мансурами.

– Верно. Это особенность моей нации – тщательно обговаривать детали контракта. Но у тебя ведь нет такого времени, верно? Поэтому мы поступим как цесситы, ведь не обязательно же всегда и во всем быть мансуром. Решим все быстро и без лишних сантиментов.

Фойерен покорно кивнул, однако в мыслях его бесчинствовала подозрительность. Каким бы надежным ни выглядел Йерлинго, с Хитрецом он говорил слишком хлестко и слишком вкрадчиво.

– Тогда потрудитесь объяснить мне свою просьбу, – распорядился меж тем синьор Гудьир.

Ничего более Хитрец поведать на цесситском наречии не мог. Он продолжил на одельтерском, а я подхватила его слова и пересказывала на эсналуро все, о чем говорил Фойерен: о поиске четы Дуакронов, о найденных в Этидо жертвах и о международном скандале. О том, что встреча с Дезире и его женой окажется судьбоносной для целой империи.

Оружейный мастер слушал внимательно, вдумчиво, но не кивал и, когда месье Алентанс закончил (и вместе с этим завершился мой перевод), изрек:

– Я не знаю, где находятся Дуакроны сейчас. Не имею также понятия, как они выглядят и где имеют обыкновение появляться… Но стоит мне отдать приказ, как мои люди займутся сбором сведений. Это и есть твоя просьба, Хитрец?.. И ты, конечно, понимаешь, что наемникам нужно платить деньги? Большие деньги. Десятки тысяч лир.

– Да, – только и ответил Фойерен.

– Но даже наличность не сможет гарантировать их преданность. Ведь всегда найдется тот, кто предложит больше, верно?

Месье Алентанс выпрямился, будто школяр у классной доски, и с почтением кивнул. Он рисковал, а Йерлинго напоминал ему об этом. Ни один цессит не будет верен тому человеку, коего знает полчаса. Однако на гордое одиночество у Фойерена совсем не было времени: поисковая система целого Одельтера наверняка работает лучше, чем Хитрец, привыкший полагаться только на себя.

Металлический паук на стене вновь пошевелился: дернул огнестрельной хелицерой. Я невольно вздрогнула, а курьер, также заметивший движение птицееда, подумал: «Изумительно! Орден Паука, очередная братия с неповторимым пониманием мирового порядка. Уж лучше бы к освобожденцам примкнули, ей-богу». Надо заметить, что по возвращении из особняка Савиенны Нолетт-Бессонти Фойерен взялся читать о «Пауках» книгу. Но даже после знакомства со слезливой историей образования ордена их знаменитый механический символ не вызывал у Фойерена чувств, кроме, пожалуй, снедающей тоски.

– От вашего дела должна быть выгода и мне, – продолжал тем временем Гудьир, – при этом значительная. Сможешь ли ты, Хитрец, прямо сейчас убедить меня ввязаться в это дело?

– Конечно, – кивнул Фойерен. – Ты заберешь себе все, каким бы оно ни было, цесситское имущество Дуакронов и получишь пятнадцать тысяч лир сверху.

Присутствуй здесь Чьерцем Васбегард, он мигом побледнел бы и стал вопрошать срывающимся голосом, в порядке у Хитреца рассудок. Но сейчас одельтерский чародей вместе с Кадваном был слишком занят: он делал вид, что изучает утренние газеты в парке, на который выходили окна Оружейного дома «Гудьир», – и при опасности мог в любую секунду забросить в окно кабинета Йерлинго разрушительную магию.

– А ты прав, Хитрец, – пытливо разглядывая курьера, вновь усмехнулся оружейник. – Единовременно заполучить Дуакронов и их деньги – слишком большая удача для одного человека.

Бьюсь об заклад, всех компаньонов Хитреца мансурский синьор Гудьир не видел полноценными участниками дела – максимум забавным довеском к месье Алентансу.

Впрочем, Фойерен и сам в подобных размышлениях ушел недалеко от Йерлинго. Самым полезным из нас он считал Чьерцема Васбегарда. И пусть Хитрец не жаловал чародея, он все же полагал, что магия служит хорошим подспорьем для определенного сорта дел.

Впрочем, решать задачи месье Алентанс предпочитал без колдовского вмешательства: дескать, уж больно заметный оно оставляло след. Второй причиной, побудившей Фойерена терпеть претенциозную компанию чародея, была способность одельтерца соединять два логичных утверждения и рождать из них заключение нелогичное, но весьма оригинальное и заманчивое. «Васбегард способен на обман, – говорил Хитрец. – А что есть обман? Лишь нестандартное поведение в стандартной ситуации. Человек попадается в сети мошенников лишь потому, что действует стереотипно. В то время как дельцы находят весьма интересные пути. Не всегда во благо, но всегда изощренно». Васбегард не был мошенником, но он мыслил нестандартно, как и Хитрец, а потому месье Алентанс его и ценил.

– Я согласен, – сказал наконец оружейник. – Будут вам сведения.

Механический паук за спиной Гудьира дернулся еще раз, и в тот же миг я запретила себе так нескромно разглядывать интерьер. Ведь интерьер, похоже, и сам не желал, чтобы его рассматривали.

– Когда нам повторить визит, – аккуратно осведомился Фойерен, – чтобы получить то, о чем мы условились?

– О, не стоит! – воскликнул Гудьир. – Я пришлю вам письмо. Скажите лучше, по какому адресу его направить.

– На почту в квартале Грандо-Салерто, – со всей вежливостью ответил Хитрец: он знал, что с такой персоной, как этот синьор, обращаются уважительно и никак иначе.

На прощание Йерлинго Гудьир, высокий, будто мансурский минарет среди других зданий, неожиданно поднялся с места и галантно поцеловал мою руку. Это был некоронованный государь преступного мира Империи Цесс – пусть даже никто и не прокричал ему «Виват!»

* * *

Через пять дней, 16 января 890 года, на почте самого богатого квартала Каполь-кон-Пассьонэ уже лежало долгожданное письмо, адресованное синьорине Келаи Васбегард. Выдавать в руки Хитрецу его отказались, и поэтому курьеру пришлось возвращаться на станцию вместе со мной. Уплатив почтовый сбор – порто – из своего кармана, Фойерен выхватил штемпельный конверт из рук служащего и, не позволяя мне рассмотреть даже надписи, запрятал его в своей одежде. Всю обратную дорогу письмо пролежало во внутреннем кармане зимнего пальто-питершем[77], но, когда мы переступили порог съемной квартиры, Фойерен немедленно достал его.

Непримечательная бумага, дешевая марка франкоболло, простые чернила, кривоватые буквы имени адресата, выведенные, очевидно, без всякого старания, – и секрет государственной важности, сокрытый в непрочитанных еще строчках. Такое письмо стоило человеческой жизни – если не больше. Весточка, из-за которой можно было лишиться головы, – и из чего она состояла? Лишь из таких же небрежно нацарапанных на бумаге слов, которые Хитрец, убедившись, что нас никто не подслушивает, озвучил в своей каморке:

«Здравствуйте, моя любезная подруга!

Об интересующей Вас особе мне по-прежнему ничего не известно, кроме пространных намеков о том, что ее нечасто можно встретить в компании мужа. Она носит траур и темную вуаль, скрывающую черты ее лица, а потому невозможно сказать, как она выглядит сейчас. Полагаю, у нее темные волосы и светлые глаза, а ростом она едва достанет до плеча не только своему супругу, но даже Вам.

Мужчину же ищите в самых неприметных кварталах города или карточных домах. Ищите талантливых игроков, а лучший из них носит прозвище Короля Желаний. Он обладает, как мне довелось узнать, “приятной внешностью, беспрестанно улыбается и носит исключительно белое”. Говорят, Король Желаний уже растерял свои волосы, но это “нисколько не умаляет его природной привлекательности”. Быть может, мне стоит меньше прислушиваться к своим впечатлительным кузинам?

Более того, могу доподлинно знать, что вышеуказанные синьоры действительно имели тесную связь с некоей чародейкой, однако Вам не стоит разыскивать ее даже среди цесситских отступников. Родственники Ваши разорвали с нею связь (причины не имею чести знать), и та преспокойно скрылась в неизвестном направлении – скорее всего, покинула наше славное государство.

Искренне желаю Вам удачи в поиске потерянных родственников и напоминаю: за Вами должок.

Доподлинно Ваш, Синьор Г.».

Полученных сведений было вполне достаточно, чтобы начать толковые поиски в Городе Души. Сразу после прочтения, не утруждая глаза повторным изучением строк, Хитрец бросил письмо в камин, – и оно, ярко вспыхнув, сгорело. Так была уничтожена единственная улика, свидетельствующая о том, что Хитрец обращался к знаменитому цесситскому оружейнику Йерлинго Гудьиру.

Отвернувшись от жадного трескучего пламени, месье Фойеренгер Алентанс торжественно обратился к нам:

– Думаю, господа, из полученных нами сведений вы догадываетесь, что мы располагаем только одним способом отыскать Короля Желаний.

– А именно, сойтись с ним в карточной игре, – поддержал его одельтерский чародей.

– При этом, должен заметить, из всех нас только мой юный помощник владеет картежным искусством. Сам же я никогда не возьму карты в руки, ибо есть замечательная одельтерская пословица: не умеешь – не берись. Но доверить судьбоносную игру незнакомцу, при всем уважении, я не смогу. – Взгляд светлых глаз Хитреца, сделавшись вдруг горящим и диким, остановился на вытянувшемся лице Берма. – А значит, играть будет как раз Кадван.

– Нет! – в ужасе произнес парень. – На деле все не так, как вам кажется! Умелые игроки – это отдельный класс. А я был среди нищих неудачников! Лишь попусту потратил время!

Окинув парня скептическим взглядом, Фойерен тут же спросил:

– Ты жив?

– Жив… – недоверчиво протянул Берм.

– Здоров?

– Относительно.

– Все. Остальное не имеет значения. Если ты жив и здоров, то все это было не напрасно… К тому же ты выигрывал. Нетрудно догадаться, откуда взялась сумма денег, которую ты прячешь в потайном кармане, – подвел черту Хитрец, а затем снова обратился к нам: – Мой юный помощник сыграет со всеми бросившими ему вызов противниками и одержит победу над каждым из них. И чем быстрее это произойдет, тем лучше. Он будет играть столько, сколько потребуется, – день, неделю, месяц. И я ручаюсь: когда настанет время, сам Дезире Дуакрон захочет поставить Берма на место.

Голос Фойеренгера звучал жестко. Хитрец знал, что трудные решения принимаются распорядителем, начальником, генералом, но не человеком с чувствами и притязаниями.

Другие этого не понимали.

– Ты сошел с ума, Алентанс?! – закричала Джасин и ожесточенно захлопнула веер, который понадобился ей, так как от слов Фойеренгера всю ее бросило в жар.

– Кадван даже не знает эсналуро, – в свою очередь добавила я.

– У тебя будет пара дней, чтобы научить его основным фразам. Благо покерные игроки обычно не говорливы, – безразличный к доводам, сухо ответил Хитрец. – Если бы я не был уверен в этом пареньке, я бы никогда не нанял его.

– Но другие картежники будут играть с мастерством, качественно отличном от уровня обычных одельтерских игроков! Да и шулеров тоже, – продолжала я. – Ручаюсь, они пойдут на изобретательный блеф! С ними могут быть маги…

– Увольте! У нас тоже есть маг. И если будет нужно, мы сделаем так, чтобы Чьерцем сел рядом с Кадваном за игорный стол. Но перед этим Джасин купит для него дорогой пиджак, Келаи научит говорить на цесситском, а я растолкую, как себя вести, чтобы не попасться в расставленные ловушки. Но эта игра неизбежна, и Берм отправится на нее – по своей воле или нет.

На следующий день под аккомпанемент мученических вздохов месье Васбегарда Хитрец положил в плотный бумажный конверт пятнадцать тысяч лир, и Кадван, для пущего спокойствия спрятав в одежде свой пистолет, отнес вознаграждение человеку Гудьира в квартале богачей Грандо-Салерто.

Глава 8

Карточный король

Льенар Фольтин Варроу, хотя в том и не было острой необходимости, приходил в издательство каждый день. Педантичный хозяин, он был прекрасно осведомлен обо всем, что происходило в его стенах, и, надо полагать, именно поэтому дело его непотопляемо покачивалось на буйных валах государственного надзора и ревущие волны его не накатывались сверх ватерлинии. Именитые цензоры не ходили у Льенара в друзьях, но публикуемые Его Светлостью материалы были почти безукоризненны, и все благодаря титаническим усилиям Варроу.

Иногда по долгу службы к нему наведывались посетители. Это вынуждало его откладывать ненадолго свои дела, и в такие минуты издательство – по крайней мере наиболее приближенная его к Варроу часть – испытывало сладостное умиротворение. Суета в «Журналь дю ля Метрополь» утихала, люди с облегчением выдыхали, и даже бумаги в их руках шелестели тише. В такое время служащие приноровились собираться стайками и, продолжая имитировать работу, обменивались свежими сплетнями.

Сегодняшний визитер явился к Варроу внезапно, без предупреждения. Дверь он открыл самостоятельно, не воспользовавшись услугами секретаря, и Осколок даже не успел скрыться за стеной. Гость, в свою очередь, покосился в сторону существа и подозрительно ухмыльнулся; судить о том, что тот не заметил «призрака», было бы неразумно.

На посетителе были старомодный некрасивый плащ, явно не новая черная рубашка, каких не носят приличные люди, и темные брюки из грубой и дешевой ткани. Внешность незнакомца тоже оставляла желать лучшего. Из-за больших темно-серых глаз, что, казалось, вот-вот выкатятся из глазниц, и широкого рта с невыразительными тонкими губами гость напоминал лягушку. Настолько, что человеческий облик в нем выдавали разве что крохотный нос да пухлые щеки. Гость не был полон, но казался на порядок тяжелее из-за слишком круглого лица, а пропорциями тела напоминал ребенка.

– О вас не доложили, – заметил Льенар, по доброте душевной решив-таки уделить неизвестному толику внимания.

– Чего и не должны были делать, – бесстрашно парировал гость; голос его оказался неожиданно низок. Мужчина почесал рукой переносицу, и Льенар заметил, что у него были подозрительно маленькие, короткие пальцы, а кисти рук выглядели непропорционально широкими.

Не выпускавший незнакомца из виду, Варроу, со сложенными властно на трость руками, был совершенно спокоен. На случай бесцеремонных посетителей в верхнем ящике его рабочего стола покоился револьвер работы оружейного дома «Гудьир», новая модель образца 887 года, в которой появилась удобная «шпора»[78] и использовались патроны центрального воспламенения. Револьвером Варроу гордился и хранил его заряженным.

– Можете называть меня Юс, – визитер произнес свое имя так, будто оно было для него неприятнейшим из слов. – Надолго я вас не задержу, но к Вашей Светлости у меня будет любопытнейший разговор.

– Хотите опубликовать революционную статью? – попытался отшутиться Варроу, заподозривший уже что-то неладное.

Собеседник его, надо заметить, чем-то походил на тех неприятных типов с отрывистой походкой и дергаными движениями, которые обычно не женятся и не заводят семей, а посвящают свою жизнь науке и расчетам.

– О нет, это дело ни в коем случае не касается марания бумаги, – с престранным уважением ответил Юс.

Льенар знал нескольких месье, чье поведение вызывало много вопросов: они пытались шутить, но юмор их был плосок и неуместен, они вальяжничали и допускали фривольности с девушками, но тем самым лишь подрывали свою репутацию. Однако Юс и не пытался выдавать себя за обаятельного человека, ибо знал, что это пошло до безумия.

– Тогда у вас будет гораздо меньше шансов меня заинтересовать, – прохладно отозвался издатель. – Что же, говорите.

– Но сначала будьте добры удалить посторонних.

Не снимая с лица будничного выражения, гость кивнул в сторону завешанной картинами стены. Удивленный и настороженный, Льенар вынужден был произнести негромко:

– Оставь нас, Осколок.

Призрачное существо телепатически хмыкнуло, надменно поплыло в сторону и мягко просочилось через стену, чем вызывало у посетителя Льенара неподдельный восторг.

– Благодарю, – отозвался Юс, как только в комнате остались лишь двое. – Занятные у вас помощники, однако.

– Какие нашлись, – на этот раз барон не растерялся; однако его вновь удивило, с каким спокойствием гость признал, что в кабинете водится «призрак».

Юс же, недолго думая, обрушил на Варроу сокрушительный вопрос:

– Вы же осведомлены о своем… потенциале?

Льенару вспомнилось, что ключи от заветного ящичка с револьвером лежат в потайном кармане его жилета. Но Варроу решил удивить своего гостя, побыв еще немного, даже в качестве развлечения, честным.

– Боюсь, это личное дело, – холодно заметил он.

– Да? А я думаю, что это дело приходится личным чуть большему числу людей, чем тебе и твоей матери. От себя не уйдешь, как ни старайся. То, что внутри тебя и что дано тебе по праву рождения, – Юс выразительно указал пальцем на солнечное сплетение барона, – должно быть использовано.

На пару секунд в кабинете воцарилось молчание: Варроу напрочь лишился дара речи.

– Уж постараюсь как-нибудь обойтись без этого, – заговорил наконец он, и вежливая, но трескучая холодность в голосе могла превратить каленое железо в хрупкую льдинку.

Нежданный гость лишь уставился на Льенара прямым, лишенным пытливости и потворства взглядом. Весь его вид говорил о том, что он не согласен принимать отговорки.

– Ты – Зверь, – с торжественной серьезностью объявил Юс. – Все Звери – дети одной Матери. Не смотри на меня таким непонятливым взглядом и не думай о том, что ты произошел от плоти земной женщины. Все вы поначалу так думаете. Но ты – часть иного духа.

Хитрец рассказывал мне однажды, что среди обычных людей в нашем мире встречаются особенные: люди-Звери, люди-Птицы, люди-Амфибии… Это невероятное обличье не зависит от расы, ума, возраста, характера, социального положения – все кроется в их сущности.

Люди-Звери – самый редкий типаж. Они имеют человеческий облик только внешне; но посмотришь на них внимательнее, как взору представится совершенно нечеловеческое наполнение. Они понимают только силу, и состояние, в котором они живут, называют состоянием убийцы.

«Что значит быть Зверем?» – спросила я в тот день у Хитреца напрямую. «Быть Зверем? – задумчиво повторил он. – Это… как будто ощущать некую связь с чем-то очень большим и властным. Вы называете это природой, они – естеством мира. Природа – это сильная, древняя и полноводная жила, из которой можно черпать. Религии запирают вас в храмах и лишают этого, хотя у вас, Ядовитых, это не столь очевидно. Но их вера, вера Зверей, позволяет почувствовать единение со всем живым и неживым миром. Они становятся самой природой и потому чувствуют других людей так, будто сами стали их частью. Иногда Звери видят все пороки окружающих – и потому желают предать их смерти».

– Кроме того, ты обладаешь магическим талантом, – продолжал странный гость. – Бремя чародейства – тяжелая ноша, но ты, как мне известно, придерживаешься некоей чести и неких правил. Поэтому ты должен пойти с нами. Со своими. Маро приглашает тебя. – Видя, что слова его Льенара нисколько не впечатлили, Юс вновь почесал переносицу. – Неужели ты ничего не помнишь?

– А что именно я должен помнить?

– Разве ты не помнишь, что сделал на Всемирной выставке?

– Но я никогда не посещал…

Юс расхохотался громким, низким басом.

– Уж поверь мне, посещал. Именно поэтому ты никогда не будешь светом, как бы ни хотел, как бы ни стремился. Но вместо этого ты можешь стать праведной тьмой, что карает тех, кто достоин наказания.

Слушая Юса, Варроу лишь пару раз качнул из стороны в сторону дорогой тростью, на которую опирался. Лицо барона не выражало никаких эмоций. Ко всем доводам Его Светлость относился будто к представлению, и скоро Юс понял, что до Варроу сегодня ему не достучаться.

– Ну, что же, – не без тени разочарования вздохнул гость. – У тебя еще будет время подумать.

Юс поднялся со своего места, нацепил на широкую макушку котелок, а потом вдруг занес правую руку – и с размаху стукнул ею по столу. Когда он отнял ладонь, на столе зеленой рубашкой вверх лежала игральная карта.

– А это для того, чтобы ты вспомнил.

Кончиками пальцев Юс небрежно подвинул карту ближе к Варроу; барон послушно взглянул на нее – и не смог оторваться. На рубашке красовался странный зеленый орнамент: растения, вписанные в ленты из округлых линий, образовывали диковинную решетку. Чем дольше Варроу смотрел на этот рисунок, тем больше ему казалось, что растения на орнаменте движутся, а решетка шатается, будто на петлях. Карта манила, и Варроу протянул к ней руку.

Подхватив карту, он развернул ее. Это был король пик.

Барон поднял взгляд, но не увидел перед собой никого. Варроу не слышал звука скрипнувшей двери кабинета, не уловил звука шагов – странный гость будто растворился в воздухе. Напоминанием о нем служила только эта выдернутая из неведомой колоды карта.

Пару минут спустя в кабинет Варроу через ту же стену, что и удалился, вернулся Осколок. Существо всегда оказывалось рядом неслышно, и Варроу нечасто был готов к внезапным его появлениям.

«Не будь так критичен, Варроу, – нервно заявил Осколок, который подслушал весь разговор, находясь в кирпичной кладке. – Он всего лишь хотел помочь тебе. Вдруг бы потом он мог помочь и мне?..»

– Вряд ли. Это лишь посредник какой-то властной женщины. Или не властной, а выдающей себя за оную.

Последние пару недель существо все чаще спрашивало у Варроу, собирается ли тот разузнать что-либо относительно его, Осколка, происхождения. Однако барон и без всяких проверок мог заявить, что бестелесный прихвостень его был существом неизвестной природы, но с великолепной свободной волей. На исследование собственного происхождения «призраку», вообще говоря, отводилась целая вечность: ведь то, что не имеет материальной оболочки, не может и умереть. Время же самого Варроу было до смешного ограничено.

«Однако он вернется», – не унимался Осколок, узревший в незнакомце важное предзнаменование.

– Да и черт с ним. Но знаешь, что во всем этом самое приятное? – вдруг оживился Льенар, закрывая карту на ключ в том же ящичке, где лежало припасенное оружие. – Тебя он тоже видел, а это значит, что ты не плод моего воображения.

«Представь, как я закатываю глаза», – буркнуло существо.

– Для меня одного ты стал слишком несносен, – прикрикнул на Осколка Льенар. – Пожалуй, я все же познакомлю тебя с моей сестрицей Селестиной. Она уж точно сможет тебя приструнить.

«Если та меня увидит, ха-ха!» – тут же парировал Осколок.

Тем не менее существо обиженно удалилось из кабинета. Когда барон остался в одиночестве, он невольно задумался: что, если этот полоумный Юс не так уж и ошибался и отрицать собственную природу – великий грех?

Грех таился на острие масти пик.

* * *

Никто не знает, единолик ли карточный король или он – фигура о двух головах, о двух противопоставленных друг другу телах и душах, что коротают в борьбе между собой вечность. Ту самую вечность, что умещается на одной карте, в ее темных, грозных элементах; в широких, жестких, обрисованных четко изгибах, в безучастном лике фигуры, оправленной в замкнутый квадрат. Вечность в глазах самого Льенара Варроу. В черных глазах необоримого, жестокого короля пик.

Масть пик разверзнется волчьей пастью, выгнется черной луной, сложится в знак бесконечности. Льенар – сам из этой масти, или масть поглощает его?

Пиковая корона – из черных засушенных листьев, из мора и войны, из порочного чувства азарта. В руки королю пик вкладываются не скипетр и держава, а два остро наточенных клинка. Льенар тянется за мечами, что протягивают ему руки неизвестных, и не замечает, как с рукояти их – даже не с лезвий – сочится мутный поток трупного яда. Но для него это не имеет никакого, ни малейшего значения.

Теперь он и сам – король. Король-воин. Король-игрок. Король пик.

Варроу, не то вглядываясь в карту, не то засыпая, падает в беспроглядную темноту.

Через пару минут глаза его открываются, и солнце, замершее ненадолго в полуденном зените, бьет в них неистовыми лучами. Нос с трудом вдыхает тяжелый, походящий на приморский воздух, а тело мигом потеет под несколькими слоями ткани. В Империи Одельтер не сыскать такой погоды…

Так обычно ощущается климат маленького царства Тари Ашш, родины Сетша-Отца, Мудрого Змея, как звали его Ядовитые люди столетия назад. Теперь же Льенар восторженно смотрит вокруг: никогда прежде он не видел ничего столь самобытного, столь причудливого и манящего.

Старый священный город Ашш-Сетесс! Все его здания – одного цвета, будто оранжево-землистый смешали с красным, а затем игриво добавили синевы. У домов сплошь округлые, мягкие формы, будто они и вовсе лишены углов. Круг – священный символ. Круг – это змея, пожирающая свой хвост. Круг – это вечность. Круг – это жизнь. Они называют этот стиль аншши-аайе, образ Вечного Потока.

Огромный город испещрен реками: число их достигает шести или семи. Через спокойные воды перекинуты широкие мосты с лаконичными парапетами – у каждого моста свой, неповторимый. Несмотря на очевидный недостаток места, здешние дороги широки, вдвое больше одельтерских. По краям их – да и в самом городе – густо насажены высокие кипарисы. В имперских же городах деревья безжалостно вырубают, и крупные промышленные центры задыхаются в смрадном дыму.

А какие на Островах люди! Высокие, худощавые – Варроу не отыскал среди них ни одного толстяка; все сплошь в темнозеленом, коричневом или черном; с татуированными лицами, открытыми бесстрашными взглядами… И у каждого из них переливистые глаза цвета жаркого янтаря. Льенар украдкой вглядывается в лица прохожих, чтобы вдоволь налюбоваться этим чудом божественного творения.

Постепенно яркие оранжевые глаза прохожих разбавляются серыми, голубыми и зелеными одельтерскими, фиолетовыми астари, карими цесситскими и мансурскими, ореховыми десаринайскими – тысячью оттенков. Нынче, в середине июня 880 года, острова Тари Ашш ломятся от прибывших со всего света гостей, жадных не только до светской толчеи, но и до последнего слова науки. Изобретения быстро входят в повседневную жизнь, а использование передовых технологий свидетельствует о хорошем вкусе. Конструкторов становится так много, что они вступают между собой в соревнование, и здесь, на краю света, в старинном городе Ашш-Сетесс открывается первая Всемирная выставка!

В эпоху расцвета промышленности технические новшества появлялись по всему миру как грибы после дождя. Были среди них и вполне обыденные, бытовые, как, например, печь на коксовом газе, с модным закрытым контейнером; и до конца века от этой печи дым на кухнях стоял коромыслом. Или центральная система отопления, весьма взрывоопасная из-за высокого давления в котлах. Но встречались среди изобретений и совершенно безумные, вспомнить хотя бы этот дирижабль – образину невероятных размеров, что сегодня должна подняться в воздух прямо на глазах у зрителей. Именно в сторону дирижабля и направляется сейчас Варроу.

Барон чувствует, как спина его холодеет, а вслед за тем по всему телу пробегает дрожь – мелкая, быстрая. Он взял след, он знает, кто ему нужен. Кто нужен Зверю.

Купол главного корпуса выставки остается за спиной; зажимая в руке билет, Варроу садится на омнибус. Скоро он доберется до полигона, откуда тысячи людей будут смотреть на публичный дерзновенный сеанс воздухоплавания. Вот оно – техническое чудо! Великолепная разработка военных ученых, с огромной матерчатой оболочкой, наполненной гелием, и крошечной по сравнению с ней гондолой аэростата. Этому дирижаблю предстоит открыть эпоху управляемых свободных полетов.

Толпа, напирающая на ограждения, жужжит, будто рой разбуженных ос. Лоточники продают маленькие одноразовые бинокли, и престарелые дамы, привыкшие взирать на театральные постановки через лорнет, спешат их купить. Парочка детей, не понимающих всей важности события, плачет.

Но неожиданно толпа затихает. На полигон выходят два статных оранжевоглазых пилота, а за ними – главный спонсор изобретения: одельтерский богач пожелал сегодня и сам подняться в воздух. Уже через секунду толпа взрывается криками восхищения и аплодисментами. «Невероятно! – записывают в блокноты именитые журналисты. – Эти люди так самоотверженны! Они готовы рискнуть своей жизнью на глазах у тысяч зрителей!»

Пилоты и единственный пассажир скрываются из поля зрения толпы, и теперь только зоркий глаз может разглядеть их за крошечными окошечками гондолы.

Несколько волнительных минут, и под ревущий шум двигателя дирижабль неторопливо, плавно отрывается от земли. «Взлетает, взлетает! – слышатся восторженные крики. – Нет ничего невозможного! Ядовитые ученые покорили небо!»

«Невероятно! – строчат в блокнотах именитые журналисты. – То, что на протяжении столетий было лишь фантасмагорией ученых, становится действительностью».

Варроу, неотрывно следящий за набирающим высоту дирижаблем, закрывает глаза.

…И тут же взгляд его упирается в широкую приборную панель, а затем – в смуглые руки, еще пять минут назад чужие, а ныне – его собственные. Варроу аккуратно поворачивает голову и видит по левый бок от себя первого пилота, сосредоточенного на штурвале, а за спиной, чуть поодаль – единственного их пассажира. Его кровного, непримиримого врага в блестящем цилиндре и невероятной дороговизны плаще.

Льенар опасливо шевелит чужими смуглыми пальцами и, убедившись, что все они слушаются, отступает на шаг назад от приборной панели. Ведь он здесь вовсе не для того, чтобы следить за углом тангажа.

– Турзо, что ты творишь? – гул двигателя приглушает крик первого пилота. – Вернись на место! Быстро!

Но Варроу не слушает: Ядовитое наречие, сетшенай-тайхаш, ему чуждо. В голове его звенят собственные мысли: «Как ты мог, сволочь, как ты мог! Разрушить все, разрушить меня и ее…» Наслаждаясь мгновением, Зверь подступает к жертве все ближе, кожа новых начищенных сапог скрипит при малейшем движении. Он силен и физически, и морально, он могуч и не хром более, и он одержим неуемным желанием мести. Зверь в нем слышит участившееся сердцебиение противника. Противник изменнически слаб.

– Бесх, ты меня слышишь?.. У нас проблемы со вторым пилотом! Проблемы со вторым пилотом! Шшшшессс! – кричит человек у штурвала и несколько раз отчаянно нажимает на кнопку включения рации. Но та отказывается работать: не то сильные помехи глушат сигнал, не то в устройстве вдруг обнаружилась критическая неисправность.

– Что происходит? Это заговор? – непонимающе вскрикивает богач, пятясь, будто это может его спасти.

– Не спасешься, – шипит сквозь зубы Зверь.

Локоть Льенара Варроу со всей силы толкает в грудь пилота, пытающегося заслонить пассажира своим телом, и тот, звучно выдыхая, падает рядом с приборной панелью. Еще шаг – и сжатая в кулак правая рука с филигранной точностью устремляется в челюсть аристократа. Никогда прежде в руках Льенара не было такой силы! Теперь пальцы Зверя смыкаются на шее одельтерца, и с каждым мгновением силы жертвы угасают все быстрее. Забывшись, Варроу получает ощутимый удар по затылку – то пилот, поднявшись, вступается за жизнь богача.

Завязывается драка – недолгая, неравная, и вскоре оба противника падают без сознания, и Варроу несколько раз с силой ударяет подошвой в горло каждого из них. Сломанные кадыки входят в хрустнувшие позвонки.

Зверь настиг свою жертву. Зверь доволен.

Но в тот же момент что-то неладное происходит и с летательным аппаратом: Варроу явственно чувствует запах дыма. Пламенем занимается ткань матерчатой оболочки, горит состояние убитого аристократа, шум двигателя заглушает крики испуганной толпы. Падение неизбежно, и у барона в распоряжении не больше минуты… Человек, чьим сознанием завладел сейчас Льенар, может достать парашют и спуститься на нем, сохранив себе жизнь. Но он этого не сделает.

Ибо выхода у Варроу нет.

Оставшийся в живых пилот открывает дверцу и шагает в пустоту на высоте восьми туазов от земли. В полете он закрывает глаза.

…В толпе становится дурно невысокому мужчине с зелеными глазами и кудрявыми черными волосами: он принимается страшно кашлять и хрипеть, ему не хватает воздуха. «Какое чувствительное сердце! – гремит над ухом Варроу низкий голос. – Что поделать, несчастный случай! Пойдемте отсюда, месье, вам не стоит так переживать, приступ – дело не шуточное». Рука человека, все это время стоявшего рядом, подхватывает барона за локоть. Небольшое нескладное тельце его уверенно прокладывает дорогу сквозь нервного потока людей, спешивших поскорее покинуть место катастрофы. Льенару наконец хватает сил поднять голову – и он тут же видит полоумного Юса, что приходил к нему в издательство… или вспоминает?

Прошлое, будущее, собственное тело и чужое – все запуталось и перемешалось, растеряло связи; а в голове барона навязчиво и хаотично плясала единственная фраза: «Человека… убил… я? Убил… человека… я… убил… человека…»

Рассудок, деталь за деталью складывавший картинку, отчаянно сопротивлялся. Из памяти Варроу исчезли целые пласты времени. Часы, дни, недели – он не знал, сколько их отсутствовало прежде в мнеме[79]. Но страшнее всего были поступки, что он совершал в забытьи.

Страшнее всего был грех, в который он окунулся с головой.

Он был Зверем и он был магом: по случайности в нем соединились два редчайших гена, породив нечто невероятно опасное – то, что никогда не должно было родиться.

* * *

Во всех игорных клубах Города Души Кадвана Берма представляли как протеже синьора Чьерцема Васбегарда, и некоторое время ушло на то, чтобы ввести парня в нужные круги. Поначалу юнца там просто не воспринимали всерьез, но с каждым новым выигрышем Кадвана насмешливость цесситских буржуа ослабевала.

Мы опасались, что парень может в любой момент выдать себя незнанием эсналуро, но Чьерцем нашел великолепное решение: пусть Кадван станет Безмолвным. Так, не произнося за всю игру и слова, Берм одерживал одну победу за другой, пока прозвище его не заиграло на устах именитых цесситских игроков. И вскоре, как того и желал Хитрец, некоторые из них пожелали испытать мастерство молодого покерного мастака.

Вечер 12 февраля 890 года начался в одной из комнат игорного дома «Френессия»[80], где собрались игроки высшего, как выражался Кадван, класса. Чтобы угодить важным гостям, сам хозяин «Френессии» вызвался быть сегодня крупье.

В заведение сегодня было не пробраться, но наше волнение оказалось настолько велико, что Васбегард, сжалившись, предоставил возможность мне и Хитрецу видеть происходящее во «Френессии» так, как видел его своими глазами Кадван.

– О Сетш! – воскликнула я, впервые разглядев воссозданную магией картинку. Чтобы понять, в каком кошмаре жил юный мальчик, хватило и доли секунды. – Неужели он…

– Слеп на один глаз? – продолжил за меня Фойерен. – Ловко же у него получалось скрывать сию деталь, верно?

К сожалению, это было правдой. За первый же большой выигрыш в Одельтере Кадван Берм был избит до полусмерти. Деньги достались ему, можно сказать, честным образом: случайность и удача сыграли свое дело. Никто не мог отобрать у него куш, выигранный при свидетелях, поэтому обиженные игроки, изловив Берма на выходе, приказали бить счастливчика голове. Ловкий удар – и левый глаз Кадвана навсегда перестал видеть. Вкупе со всеми свалившимися на него бедами это почти на год выбило Берма из жизни.

Теперь мне прояснились многие мотивы Фойерена. Сразу после того, как Алентанс нанял парня на работу, они попали в переделку в «Лю Солидитэ», потому что неуловимый Хитрец позволил тогда себя поймать – и там были вынуждены отбиваться. Они оба были биты как собаки, но Берм неожиданно для себя начал драться, будто разъяренный бык. Он не желал потерять еще один глаз. И когда Кадван уложил на лопатки третьего оппонента, он впервые после долгого времени почувствовал, что не бесполезен.

Примерно ту же роль играл для него теперь карточный турнир.

Войдя в комнату «Френессии», Кадван первым делом оценил своих противников. Их было пятеро: Маджино Онори, Белизарио Вернуччьо, Вальтеро Пеларатти, Паскуале Энцино и Томасино Ирнери – сплошь солидные мужчины, денежные мешки. Однако сегодня парень будет играть с ними не на деньги (хотя без последних не обойдется), не на власть, не на гордыню – он будет играть на Короля Желаний, на возможность с ним встретиться. И правом на ошибку Берм не располагал.

Осознав это, Кадван почти перестал дышать.

Богачи посматривали на парня свысока, и весь их вид говорил о том, что сегодня те уж непременно оставят его без половины его состояния – а деньги здесь проигрывались такие, что обычный цесситский горожанин продал бы за них душу.

Кадван поздоровался, перекинулся парой фраз с самым толстым денежным мешком, после чего противники бросили жребий. За этим столом парню выпала средняя позиция – не такая уязвимая, как ранние, но не такая сильная, как поздние. Из-за слепого глаза парень не мог в полной мере следить за поведением противников, но с этим ему оставалось только мириться.

Занимая места, один из присутствующих обратился к Кадвану с вопросом, и по натянутому молчанию Берма мы с Хитрецом сразу догадались, что парень ничего не понял. Однако спокойствие Кадвана не пошатнулось: его блеф начинался еще до игры.

– Прошу вас, синьоры, не говорите со мной. Сегодня для меня существуют только этот стол и эта колода, – сообразил парень и, поднеся ко рту одну из самых дорогих сигар из коллекции Чьерцема, закурил так, будто это давно входило в его каждодневные привычки.

Найдя остроту Кадвана донельзя уместной, денежные мешки засмеялись.

– Выкрутился, черт, – широко улыбнулся Фойерен. Я вспомнила, как он говорил нам с Кадваном о том, что многие, даже самые состоятельные, люди на деле – лишь блеющая масса, бегущая туда, куда их погонят. И сейчас Кадван смог погнать «тузов» в нужном направлении.

– Сегодня играем турнир, – обратился к присутствующим один из старейшин этого круга, Маджино Онори. – Посмотрим, кто из нас лучший в карточном мастерстве.

Так начиналась игра обманщиков, и первый же раунд задавал ее тон. Играли в покер на пятидесяти двух картах, игру изящную, стандартную и вечно актуальную. Согласно правилам, Кадван должен был составить лучшую комбинацию из двух выданных ему «карманных» карт и пяти общих, чтобы затем забрать сумму всех ставок: иного пути встретиться с Королем Желаний у нас не было.

Пухлощекий банкир Вальтеро первым выдвинул фишки. Обязательные ставки, одна больше другой, еще до раздачи карт легли на сукно игрового стола. Именно в них заключался весь интерес игры: не будь в покере слепых ставок, участники просто ждали бы счастливых рук[81].

Первые несколько кругов Кадван ничем не выдавал себя, присматриваясь к поведению других игроков. Вскоре он понял, что лишь двое из них представляют для него настоящую угрозу: промышленный магнат Паскуале Энцино и Томасино Ирнери, наследник ювелирного дела. Еще один, Белизарио Вернуччьо, на поверку оказался мыльным пузырем, слабо понимающим, что происходит, но при этом… удачливым.

Неудачником же стал сегодня Вальтеро Пеларатти: он проигрался первым. Вскоре такое же злоключение постигло и Маджино Онори.

На четвертом круге Берм вновь посмотрел на выпавшие ему карты. Это оказалось красивое, но слабое сочетание: двойка треф и двойка червей. Но комбинацию можно было разыграть, так как все остальные оппоненты, кроме Белизарио Вернуччьо, уже избавились от неподходящих рук. Воцарилось молчание: все ждали ход Безмолвного.

Но Кадван не торопился. Он вздохнул пару раз, смерил взглядом каждого из противников, постучал по столу фишкой – и наконец решил поднять ставку. Синьор Вернуччьо, выдержав столь же драматичную паузу, уравнял сумму. Две минуты подряд в комнате слышалось лишь прерывистое дыхание престарелого синьора Онори. В тот момент Дезертир из Книвета играл «по чутью», и чутье подсказало ему поставить все.

Гора фишек Кадвана аккуратно приблизилась к центру стола.

Напряжение нарастало.

– Да чтоб тебя!.. – воскликнул Вернуччьо и злобно выкинул карты: тройка бубен и тройка червей.

Послышались смешки: Кадван без боя получил треть «банка».

Новый успех юнца раззадорил синьоров, и те принялись играть в знаменитом цесситском стиле, таком, про который знающие люди всегда упоминают с содроганием. Соперники злились, беспрестанно поднимали ставки и готовы были разорвать не только Берма, но и друг друга; а богатый наследник Томасино Ирнери со своей последней позиции и вовсе норовил «украсть» обязательные ставки до раздачи карт. От волнения на лбу у Кадвана выступила капелька пота, и он смахнул ее.

Получив еще раз сильную руку, Берм поспешил троекратно увеличить ставку: так он избавлялся от оппонентов еще до раздачи общих карт. Теперь противников осталось трое: сам Кадван, Паскуале Энцино и Томасино Ирнери.

К несчастью, после этого везение вдруг напрочь отвернулось от парня: ему выпадали одна слабая карта за другой. Кадван страдальчески морщился и злобно выкидывал приходящие ему недоразумения обратно.

– Думай, дурень, – злостно шипел Хитрец. – Игра еще не окончена.

И тут Кадван будто услышал слова патрона: он расслабленно откинулся на спинку стула и неслышно выдохнул. Тильт[82] всегда опасен; и парень бросил все внутренние силы, чтобы успокоиться. Сделать это было непросто: в предыдущем раунде он потерял внушительную часть фишек. Однако он по-прежнему оставался в игре, и ему предстояло избавиться еще от одного противника – и чем, как не старым добрым блефом?

Парень ничего не знал о математическом описании вероятностей, но природная сметливость подсказывала, какие у него должны быть ходы, как его рука может усилиться и как подгадать выгодность собственных действий. И потому после открытия карты терна[83] Кадван поставил еще. Синьор Томасино Ирнери почесал подбородок и задумчивовысокомерно посмотрел на оппонента. Кадван изображал, будто располагает тузом, а Томасино якобы имел флеш – карты одной масти. На самом деле у Берма не было ничего. И он вновь повысил ставку.

«Silenzioso, – прошептал разъяренный, наблюдавший за противостоянием игроков Вернуччьо, – Безмолвный».

Ирнери пропустил ход, ожидая, что Кадван ничего более не сможет сделать, но парень поставил все. Синьор Ирнери задумался. Размышлял он долго – настолько, что, казалось, за это время Маджино Онори мог совсем одряхлеть, а Вальтеро – сбросить вес и превратиться в цесситского черноглазого красавца.

Наконец Томасино не выдержал напряжения: он с ругательством сдал карты и отодвинулся от стола, обеспечив тем самым Кадвану как минимум второе место в поединке.

У Берма оставался еще один противник – Паскуале Энцино, самый загадочный и скрытный из всех игроков. Он был спокойнее всех и, подобно Кадвану, удостаивал противников лишь парой фраз. Синьор Энцино походил на безумного гения или, самое малое, – на профессора университета, но ни в коем случае на азартного игрока. Берм сразу понял, что бой будет неравным.

Теперь начинался поединок, – но когда за покерным столом остаются двое, игра затягивается. Иногда даже на пару часов, ибо при малом количестве игроков все чаще попадаются «мусорные» руки, которые невозможно разыграть, а значит, следует скинуть.

Но ожидание завершилось, когда Кадвану выпали король червей и такая же семерка, а противнику его – два туза, бубновый и крестовый. Сейчас Кадван не блефовал. Вместе с Энцино они честно поднимали ставки до тех пор, пока на флопе[84] не оказались три общие карты: четверка червей, крестовый король и семерка бубен. Тогда Берм пропустил ход, а Энцино снова повысил ставку. Еще две карты, и все решится.

Тяжелый взгляд, промедление, напряженность.

Нервный кашель синьора Маджино.

Энцино, уже неспокойный, повысил опять. Кадван поднял тяжелый, гипнотический взгляд от происходящего на столе и… поставил все: ведь у него уже была комбинация «две пары». Два короля и две семерки, и пока что парень побеждал, хоть и не знал об этом.

Оставалось только открыть последние общие карты.

Оба противника, взволнованные, вскочили со своих мест.

– Мне нужна двойка червей! – громко и на этот раз блефуя, воскликнул Берм: ему более не хватало терпения, чтобы молчать. Он «заказал» эту несчастную двойку, чтобы та, никак не влияя на карты соперника, отняла у него один аут[85].

Но Паскуале Энцино ждал туза – отчаянно и затаенно.

Четвертой общей картой стала двойка пик. Карта эта не значила ничего, и противник Кадвана, обхватив голову руками, сделал шаг назад и громко выдохнул через вытянутые губы. Это был апофеоз риска. Выпадет ли наконец туз, что станет третьим в комбинации Энцино и принесет ему победу?

Хозяин «Френессии» мастерским движением перевернул пятую карту.

Пиковая дама!

Кадван изменился в лице. Дрожащими руками он показал, чуть не выронив, три свои карты – и все присутствующие, охая, повскакивали с мест. Парень выиграл с комбинацией «две пары».

Да, в тот вечер Кадван выиграл – обливаясь по том, кляня свой слепой глаз и скрывая дрожь в руках. Он вырвал победу по воле несчастливой масти пик, по воле двух королей. Кто-то из денежных мешков недовольно кряхтел, кто-то давился сигарой, хозяин «Френессии» бездумно хлопал глазами, а Паскуале Энцино, не говоря ни слова, тут же покинул комнату.

Но как бы ни презирал все это надутое общество Кадван, его недавние соперники с блеском сыграли отведенную им роль: они пустили слухи. Именно стараниями этих игроков новость о покерной победе Безмолвного уже через пару дней дошла до самого Короля Желаний.

Возмущенный Дезире Дуакрон тут же бросил удачливому юнцу вызов, записав свою претензию на тисненной золотом бумаге:

«Желаю видеть Вас в заведении “Ла Карта Фиерра” 16 февраля 890 года, не ранее девяти и не позднее десяти часов вечера. И раз удача весьма благосклонна к Вам в покере, будьте готовы проверить свои силы на дуэльной партии в пикет.

Король-Игрок».

Конверт, запечатанный сургучной печатью, передали Кадвану из игорного дома «Френессия» уже через тридцать шесть часов после памятной игры с цесситскими виртуозами; и Джасин, первой выхватив послание у парня из рук и зачитав вслух строки, радостно и прилюдно поцеловала Чьерцема.

Роспись Дезире Дуакрона, красовавшаяся в нижнем углу письма, была крупной и витиеватой: такую ставит только властная рука. Эта же рука, видимо, вложила конверт пропуск в игорный клуб «Ла Карта Фиерра»: большую карту с золоченой рубашкой.

Выудив ее и развернув к себе лицом, Кадван обнаружил, что это была десятка бубен.

– Король назвал меня десяткой, – кисло объявил он. – У самого-то какая масть?

– Все та же, – без промедления ответил ему Хитрец. – Король бубен. Самая младшая масть в колоде.

Глава 9

Месть короля

Пятнадцатого февраля 890 года, через три дня после получения записки от Короля Желаний, мы все расплатились за комнаты и отдали свой скудный багаж Кадвану. С ним парень – по наставлению Хитреца – должен был отправиться в соседнюю провинцию Моденто-Тальяри.

Несмотря на свой недавний триумф, Кадван был угрюм и нахохлен: редкому человеку понравится, когда от него избавляются, как от истертой игрушки! Но Берму так или иначе необходимо было исчезнуть из Города Души: мы боялись, что в вечер нашего с Хитрецом (да и Чьерцемом) отсутствия его настигнут посрамленные игроки, как тогда, в Одельтере. По этой же причине парень, отправляясь в путь, закутал нижнюю половину лица в теплый шарф, хоть и чувствовал себя при этом немногим лучше, как если бы надел шутовской колпак с ро гами.

С грудой чемоданов наперевес Кадван походил на бедного студента из тех, кто за скромную плату подрабатывают носильщиками. В то время школяры в городах изощрялись кто во что горазд: кто-то устраивался официантом, кто-то истопником, фонарщиком, резчиком льда… Юноши почестнее заступали на «белую» работу, а жаждущие легкой наживы промышляли выкапыванием свежих трупов для нужд медицинского университета – разумеется, на далеких от закона основаниях.

Не попади Кадван на фронт, он, как знать, тоже затерялся бы теперь среди рабочей толпы.

– Когда прибудешь в Моденто-Тальяри, – распорядился Фойерен, протягивая парню серый конверт без надписей, – отправляйся вот с этим посланием к синьору Ануаро Скапельзе.

– И как скоро мне нанести ему визит? – Кадван покорно положил письмо во внутреннее отделение дорожной сумки.

– Все, что я требую, должно быть сделано еще вчера, – едко отозвался месье Алентанс. – Синьор Ануаро Скапельзе, не забудь! Ну, пошел!..

Кадван обиженно закатил глаза, накинул на голову шапку, схватил удобнее багаж, переступил, не прощаясь, порог – и был таков. Он ушел поздно вечером, когда Город Души, подернутый искусственным освещением, был настолько красив, что казался декорацией; Кадван ушел, когда темнота уже застлала город, чтобы неприметным сесть на ночной поезд.

К половине десятого в Каполь-кон-Пассьонэ наконец начался снегопад, и крошечные снежинки, опускаясь на землю, поблескивали в свете фонарей. Все мы любили вечернее время, и вся (кроме меня) компания наслаждалась сегодня зимней тишиной, временными спокойствием и безмятежностью. Проводив Берма, Чьерцем, Джасин и Фойерен, оставшиеся совсем налегке, перебрались в арендованные на одну ночь комнаты. Васбегард, не привыкший обходиться без прислуги, ворчал; но теперь мы все опасались слежки, а потому сменили местоположение.

Впереди нас ждало осуществление дела, ради которого мы и прибыли в Город Души. Завтра Фойерен и я должны были встретиться с Королем Желаний и передать ему послание; а значит, через день мы уже будем ехать в поезде в Найтерину, чтобы вернуться к проблеме Ядовитых магов. Кадван же, как мы полагали, получит письмо Фойерена и вернется в Одельтер чуть позже, другой дорогой – а может, в обмен на карточную победу Хитрец и вовсе простит ему «паспортный» долг и отпустит на все четыре стороны.

Пока Хитрец с компаньонами перебирался в новое убежище, я проводила время в салоне Эрсилии. Поскольку все мы, и даже Чьерцем, слабо представляли, что творилось сейчас за кулисами Одельтера, я рассчитывала узнать хоть какую-то новость. О возгораниях, потрясших Империю в ноябре, ничего не было слышно; в мире воцарилось подозрительное спокойствие.

Надо сказать, иногда до нас все же доходили слухи из цесситских газет и сплетни из общества синьорины. Но вряд ли они могли претендовать на достоверность; к тому же самих цесситов происходящее за тридевять земель интересовало не так уж часто. Вот и сегодня вместо одельтерских сенсаций Эрсилия весь день смаковала новость о дерзновенном воре, что пробрался в дом ее сестры Савиенны и «навел в кабинете бардак», – и мне стоило великих усилий изобразить блаженное неведение.

Кадван уже успел сесть на поезд, когда я прибыла в новое убежище по записанному Хитрецом адресу. Компаньоны еще не закончили с размещением, и Фойерен между делом посвятил нас в то, как он собирется вести себя на встрече с Дуакроном… и даже поинтересовался, что мы об этом думаем, – и это было просто удивительно.

Но наше мнение спросили, и все мы согласились в одном: Хитрецу с переломанной ногой отправляться на встречу было не крайне, а прямо-таки безумно опасно. Чьерцем даже предложил вместо него свою кандидатуру, но Фойерен мужественно отказался. Чародею Хитрец велел дожидаться нас в условленном месте.

В одиннадцать мы разошлись спать. Почти все мы любили зимние вечера, однако не каждый из них приносил с собой умиротворение.

Последний сон слетел с Фойерена чуть позже полуночи: нога его с незажившими переломами часто – и особенно в сегодняшнюю разыгравшуюся метель – болела. Поднявшись с постели, Хитрец долго ходил по комнате, и старые полы скрипели под его весом. В половине второго он испытал острую необходимость разбудить Чьерцема; через четверть часа он осуществил желаемое.

– Какого рожна?! Что за нелегкая подняла тебя? – пробурчал чародей в попытке держать заспанные глаза безнарекательно открытыми. – Разве ты не мог подождать до утра?

– Не мог, – бесцветно ответил Фойеренгер. – У меня появилась великолепная идея, как сделать предстоящую встречу с Королем Желаний чуть менее… как вы там говорили… безумной.

Не дожидаясь ответа, Фойерен с ликом святого страдальца попросил чародея сделать что-нибудь с его ногой – что угодно, лишь бы он мог на нее наступать. Когда речь зашла о колдовстве, сонный маг тут же встрепенулся и посерьезнел.

– Как ты уже знаешь, – откашлявшись, начал он низким голосом, – я не специализируюсь на искусстве Избавления и потому не в силах тебя исцелить. Но я могу сделать так, что ты не будешь чувствовать боли.

Месье Васбегард, как никто другой, умел наводить чары, действие которых было сродни опьяняющему морфию.

– Иллюзия, – поддакнул Хитрец.

– Верно. С ее помощью ты спокойно встанешь на ногу. Если тебя будут избивать, резать и колоть, тебе до этого будет мало дела. Но ты можешь не почувствовать смертельных ударов – и, следовательно, рискуешь не пережить предстоящую встречу. Ты действительно готов пойти на это?

Фойерен закивал, не думая, – и в тот же момент на пороге комнаты возникла Джасин. Минутой ранее она лишь подслушивала разговор, но теперь не могла остаться в стороне.

– Уму непостижимо! Я запрещаю! – взвилась доктор, подаваясь вперед так, чтобы встать между чародеем и пациентом. – Он же останется без ноги! У тебя нет сердца, Васбегард!

Впрочем, восклицание мансурской женщины устрашило лишь воздух: Фойерен и Чьерцем оставили ее слова без какой-либо реакции.

– И сколько будет длиться действие твоей иллюзии? – нетерпеливо спросил Хитрец.

– А сколько тебе надо? – язвительно-иронично хмыкнул Чьерцем. – День? Неделю?

– Пару недель, наверное. Но сделай так, чтобы чары затронули только ногу: я все же хочу знать, если мне вдруг изрешетят какой-нибудь жизненно важный орган.

– Тогда смотри мне в глаза и слушай, что я скажу. Внимательно, – понизив голос, произнес Чьерцем, и Хитрец, кивнув, послушно направил взгляд на чародея. – Мои слова – огонь, отраженный на глади воды…

Это не было заклинанием: настоящая магия вообще не признает слов.

Но для фраз Чьерцема была веская причина: чары не всегда действовали на Фойерена. Васбегард говорил, чтобы Хитрец внимал ему, безотрывно смотрел в глаза – и благодаря этому стал восприимчивее для колдовства.

– Готово, – сообщил наконец одельтерский чародей. – Но обожди несколько часов: даже моей воле пробить такого увальня как ты, дорогого стоит.

В тот день Васбегард впервые не взял с Фойерена денег за услугу. «Черт с тобой, – махнул рукой он. – Я же не настолько свиреп, чтобы брать деньги с человека, которого, возможно, обреку своими чарами на гибель». Месье Алентанс удивленно пожал плечами и отпустил чародея досыпать полагавшиеся ему часы.

Гипс на левой ноге был отныне Хитрецу не нужен, и недовольная Джасин, бормоча себе под нос на мансиди, стала его снимать. Аниса Саджайки всегда отличалась терпением; она и теперь терпеливо ждала, пока закостенелые слои размокнут в воде, а затем, перепачкавшись с головы до ног, разрезала их большими ножницами. Взамен лекарь соорудила на голени Хитреца странную конструкцию из тонких ремней и легких прутьев – по ее убеждениям, необходимую для того, чтобы не разошлись кости.

Пополудни, едва только проснувшись, Фойерен потребовал принести ему кухонный ножичек и, получив его, самозабвенно на виду у изумленных компаньонов потыкал им свою ногу. Затем Хитрец привстал, выпрямился, сделал несколько аккуратных шагов и под возглас ужаса Джасин подпрыгнул пару раз на месте.

Окутанная иллюзией нога не чувствовала ничего.

– Потрясающе! Ты превзошел себя, Васбегард, – довольно заключил Хитрец, и чародей, показавшийся на пороге его комнатушки в распоясанном шлафроке, со спутанными от сна волосами, по своему обыкновению, манерно поклонился.

* * *

Игорный дом «Ла Карта Фиерра»[86], принадлежавший некоему синьору Алеманно Скравьено, формально не был в Каполь-кон-Пассьонэ лучшим: ведь чаще всего так величают лишь те заведения, что нарочито подходят для всеобщего пользования. В отличие от подобных богаделен, «Ла Карта Фиерра» располагал весьма ограниченной аудиторией. Можно сказать, это был карточный клуб с внушительными ставками и клиентурой высоких кругов, но синьор Скравьено отбирал претендентов лично.

Да, потенциальный новичок общества Скравьено получал однажды особую игральную карту – и эта карта означала его самого. Человек мог быть крестовым тузом, валетом червей или семеркой пик, и ошибался Алеманно редко.

Приглашения в клуб изготовлялись по секретным технологиям, и каждое из них особым образом пронумеровывалось так, что их невозможно было подделать. Эти загадочные картонные открытки, исполненные настолько живописно, что тонкость их рисунка походила на гравировку интальо[87], быстро приобрели в Цесс полумистическую славу. Вызванный ими ажиотаж был грандиозен. Горожане десятилетиями ходили по игорным домам, растрачивая свои доходы и капиталы, и все в угоду призрачной надежде, все для того, чтобы однажды агенты Скравьено заметили их и пригласили в лучшее покерное общество Империи Цесс.

Кадван Берм получил приглашение по распоряжению самого Дезире Дуакрона, известного в Городе Души под именем Короля Желаний. Дезертиру из Книвета выпала десятка бубен с зеленой рубашкой и оттиском из золота – карта внезапного удара, денег и свидания.

Но приглашение это 16 февраля 890 года при входе в игорный дом предъявила не рука молодого парня, а широкая мужская пятерня в бессменной черной перчатке. Вторая рука держала под локоть меня – лже-сестру одельтерского мага.

Так, выдавая себя за Кадвана Берма, а меня – за его жену, Хитрец преспокойно прошел внутрь. Синьор Скравьено, надо сказать, был милосерден и позволял некоторым из гостей приходить с супругами, особенно если их приглашал сам Король Желаний. Иногда женщины принимали участие в партиях, но чаще всего дожидались окончания игры в соседней комнате, гадая, выйдут ли их спутники сказочными богачами или останутся без гроша в кармане. Как правило, случалось второе.

Чьерцем – с помощью своих талантов – уже позаботился о том, чтобы Алеманно не знал, что мы были вооружены. Но в моем чулке запрятался маленький ножичек; я хотела взять с собой и револьвер, но Хитрец запретил. «Твоя рука еще успеет выстрелить. Но не этим вечером и не в Короля Желаний», – сказал он за пару часов до визита. Сам Фойерен прихватил пистолет, правда, с надеждой на то, что ему оружие тоже не понадобится.

Итак, мы с Хитрецом вошли в «Ла Карту Фиерру», и в нос нам ударило терпким запахом табака, в голову – чудаковатостью этого места и в грудь – стойким ощущением опасности. Мы обнаружили себя в небольшом коричнево-малиновом фойе, обставленном в экзотическом стиле далекой страны Шинхэ: картины с изображением пагод, фонарики, карликовые деревья в горшках, веера и даже немаленьких размеров статуя «усатого дракона». Удивительная, обманчивая гармоничность холла играла на руку синьору Алеманно: она настраивала посетителей на философский лад, и те с большей легкостью оставляли здесь проигранные деньги.

Мы оказались в фойе одни: игорный дом пустовал, пребывая в непривычной для себя тишине выходного дня. Лишь несколько человек знали о том, что сегодня здесь появится сам Дезире Дуакрон – Король Желаний, Король Пустых Престолов. Но Дезире не любил громоздких прозвищ, коими щедро одаривали его сплетники. Более всего ему хотелось уйти в тень. Он отказался от второго, третьего и четвертого имени, распродал половину привезенного отцом из Одельтера добра и женился на цесситке из городского сословия. Вряд ли можно было встретить человека, столь отторгающего прошлое своих предков.

Еще с порога Хитрец сказал служащим, что перед началом игры мы, синьор Кадван Берм и его жена, желаем быть представленными Королю Желаний, и нас почти без промедления сопроводили в небольшое приватное помещение.

Комната, в которой мы оказались, вопреки всем игорным заблуждениям была недурно освещена. Посередине стоял стол, покрытый синим сукном, и прямо над ним нависала яркая электрическая лампа. На стенах виднелись невзрачные картины, на отдельном маленьком столике примостились вода и вино… было и что-то еще, но таких деталей здесь никто не запоминал, ведь сюда приходили играть, а не смотреть на элегантность интерьера.

Но сегодня главным достоинством этой комнаты оказалось то, что чуть поодаль от нас на небольшом диванчике в углу вальяжно восседал Король Желаний. Легендарный карточный игрок, наследник опального монарха.

И при всем этом – живой человек из плоти и крови.

Он был до великолепия статен и спокоен и держался так, что, даже не зная о его происхождении, нельзя было наградить его иным эпитетом, кроме как «царственный». Красивое прямоугольное лицо Короля заканчивалось чуть заостренным подбородком. Нос его, прямой, с развитой косточкой, лишь немного нарушал геометрию лица. Губы его не были тонки, но Дезире поджимал их. На голове совершенно отсутствовали волосы: ни бровей, ни усов, ни шевелюры.

Парадный фрак Король Желаний сменил на новомодный пиджак: ослепительно белый, на пуговицах с узором из сложного литья, чем-то походивший на форменный китель. В вырезе рубашки покоилось завязанное сложным узлом белое кашне. Дуакрон сидел во фривольной позе, заложив ногу на ногу так, что лодыжка одной ноги лежала на колене другой, и штиблеты из окрашенной в белый цвет кожи смело взирали на мир металлическими кнопками.

Дезире окружали четыре облаченных в темное охранника, трое рослых и один приземистый; все они скрывали лица под капюшонами. Должно быть, венценосный месье неким потаенным чутьем догадался, что на карточный поединок к нему выйдет не совсем тот, кого он ожидал; но нельзя было исключать и тот вариант, что Дезире просто не доверял незнакомцам.

– Кадван Берм? Безмолвный? – властно спросил он, и приятный баритон его разлился по комнате низкими и мягкими потоками. – Уж чему, а этому я верить отказываюсь. В соперники мне обещали молодого парня, а не сие подобие джентльмена.

Фойерен смотрел Дезире прямо в глаза – открыто, храбро, но без вызова. Я уже знала, что он никогда не выказывает неуверенность, и это помогало Хитрецу сохранять лицо при любых обстоятельствах. С разъяренной собакой или с запальчивым убийцей, как мы знаем, следует обращаться невозмутимо и уверенно – так повышаются шансы спасти себе жизнь.

– Боюсь, нам и вправду пришлось прибегнуть к обману, – ответил курьер, и смиренный голос его переливался нотками силы и спокойствия.

– И о чем же мне беседовать с лжецами? – надменно поинтересовался Дезире.

Размеренность выиграла для Фойерена несколько секунд: Король Желаний только сейчас вскинул руку, приказывая охранникам вытащить из-за поясов тяжелые металлические палки. И месье Алентанс, уже готовый к подобному подвоху, смог остановить Дуакрона прежде, чем взмывшая в воздух кисть оказалась в наивысшей точке.

– Мы лишь просим аудиенции, – медленно и отчетливо проговорил Хитрец, – ничего более нам от вас не требуется. Мы представляем ваши одельтерские интересы, а потому вынуждены действовать столь убедительным образом.

Король Желаний усмехнулся: даже один из его охранников, вооруженный своим нехитрым приспособлением, выглядел убедительнее всех наших слов. Но рука Дезире полетела вниз, заняв свое законное место на полированном подлокотнике, а поза его потеряла значительную часть напряжения.

– Ну что же, наглецы… – величественно заключил Дуакрон, явив наконец ту самую улыбку, о которой упоминал в письме Гудьир. – Вы осмелились прийти сюда, осмелились начать со мной разговор, и, следовательно, ваша смелость должна быть вознаграждена. Так уж и быть, я дам вам слово. Но раз вы так честны, раскройте мне для начала тайну: сколько еще вас снаружи? К чему мне готовиться после окончания беседы?

– Никого. Нас лишь двое. Я и женщина, которая будет переводить. После этого мы уйдем и с большой вероятностью не покажемся вам на глаза никогда в жизни.

На этом запас слов, коим располагал Фойерен на эсналуро, закончился, и все его последующие фразы следовало переводить мне.

Дезире поставил обе ноги на пол и чуть подался к нам, дав понять, что слушает. Хитрец, заметивший, что охранники не убрали своих инструментов, сделал мне украдкой упреждающий знак.

– Один человек приказал мне передать вам кое-что, – перевела я первые слова Фойеренгера. – Документы. Они помогут восстановить то, что было неправомерно отобрано у вашей семьи. Утерянное положение, опечатанные капиталы. Возможно, даже власть.

Король Желаний нервно вздохнул.

Мы с Хитрецом тут же почувствовали неладное: отступившее волнение вновь вернулось к Дезире. И к этому волнению сейчас примешивалось искреннее недовольство тем, что какие-то незнакомцы посмели говорить с Дуакроном о подобных вещах напрямую.

– Старые порядки изживают себя, и монархи сидят на шатких тронах, – со вздохом, будто он смертельно устал от этой темы, ответил Король Желаний. – Кто сейчас правит в Десарине? Его называют Народным Президентом, верно?

– Да, – осторожно откликнулись мы.

– Вот видите, – продолжил Дезире. – Мир уже не тот. Правители уже не те. Они не носят корон. А это значит, что ни один человек не должен более за корону умирать. Я не приму ваши бумаги, что бы в них ни было написано, и никогда не появлюсь при одельтерском дворе.

– Но вы отвергаете то, что причитается вам по крови! Вы отвергаете труд людей, которые жили только ради того, чтобы сохранить эти документы.

– Что поделать! Я привык все отвергать. Еще с рождения то, что я имел, вызывало у меня желание от него избавиться, – с прежней легкой улыбкой сказал Король Желаний. Одним именем своим Дезире был обречен на великую судьбу, но упорно бежал от нее. – Правда, все это длилось слишком долго, и я успел привыкнуть.

Я успела подумать, что откровенность, с которой он говорит, не может закончиться для нас с Хитрецом ничем хорошим.

Взгляд Дуакрона, все это время изучавший нас с пристрастием, остановился на Печати Грешника – кольце, которое я не снимала с большого пальца правой руки. В ответ на внимание Короля драгоценность пропустила сквозь мою руку сильную, болезненную дрожь. Сжав кисть в кулак, я невольно завела ее за пояс, чтобы спрятать.

В ту секунду Фойерен ничего не ответил Дуакрону, а один из охранников Дезире, тот, что был ниже всех, откинул капюшон… и обнажил прическу из длинных темных волос, убранных в фантазийные косы.

Женщина стояла ближе всех к Королю Желаний и теперь положила правую руку ему на плечо. На безымянном пальце у нее красовалось витое кольцо из белого золота, точно такое же, как на руке Дезире. Вне сомнений, это была синьора Либертина, цесситская жена Дуакрона. Та, что ради любви и азарта променяла спокойную жизнь на вечные скитания с внуком опального монарха – и всегда была подле него. Та, которой уже не хватало стойкости духа на то, чтобы спокойно смотреть на искушавших Короля Желаний проходимцев.

– Неужели вам не понятно с первого раза? – вступилась за супруга она. – В Одельтере нам никогда уже не будет жизни. А мы хотим просто жить – в отличие от королей, которые, как и сотни лет назад, имеют свойство быстро и внезапно умирать. Провидение одарило моего супруга привольной жизнью лишь потому, что дед его потерял власть! Так зачем же разбрасываться эти подарком?

Именно в недружественной Одельтеру Империи Цесс Дуакроны могли надеяться на счастье. Лишь здесь они могли выдавать себя за обычных людей – ведь порою бывает очень трудно поверить, какие тайны могут скрываться в жизни обычного прохожего.

– Нам уже доводилось выслушивать подобную чушь – поддержал супругу Король Желаний. – Сказки о золотых горах и полновластии. Но знаете, что помогло мне выжить?..

В тот момент, когда Дезире замолчал и потянулся за сигаретами, лежавшими близ него на столике, синьора Либертина Дуакрон оглушительно крикнула:

– Схватить их!

Фойерен выхватил было из-за пояса пистолет, но подоспевший охранник выбил оружие у него из рук.

В комнатку тут же высыпали странные люди: разномастно одетые, свирепые и быстрые, словно колибри. Они во много раз превосходили нас числом, и была среди них даже парочка с ярко-оранжевыми глазами. «Откуда у Дуакрона деньги, чтобы оплатить все это?» – пронеслось в моих мыслях прежде, чем нас с Хитрецом оттащили друг от друга. Нам вмиг скрутили руки – и ударяли металлическими образинами по ногам, чтобы повалить на пол. Здесь не было мастерских, отточенных ударов либо хитрых приемов. Нападение не могло похвастаться зрелищностью; оно было более жалким, чем храбрым. Но самыми жалкими выглядели наши попытки защититься: и мои ожесточенные вскидывания ног, которыми не так и не удалось никого оттолкнуть, и то, как из стороны в сторону, пытаясь высвободить хоть одну руку, дергался Фойерен.

Может, Алентанс и сумел бы даже за себя постоять, не будь их такая толпа. Но их было несносно, предательски много, и против них мы оказались бессильны. Навалившись на Фойерена, наемники ударили его чем-то по голове, и Хитрец тут же обмяк, словно безвольная марионетка. Человек, заявивший о себе как о неуловимом дельце, вот так запросто повис на их руках, и его небрежно поволокли по полу.

Первым, что получалось у Фойерена хуже всего, были азартные игры. Вторым – рукопашный бой. Обе эти стороны жизни Алентанс пытался обходить стороной, потому что именно там он мог себя скомпрометировать. Но сегодня он поступился этим обыкновением, и одна из заповедей Хитреца – не попадаться – тут же была нарушена.

Как и Фойеренгера, меня схватили несколько рук и потащили из игорной комнаты прочь. Я вырывалась, пыталась расталкивать окруживших меня людей, но вряд ли это помогло бы мне в самом сердце боя.

Мощный удар по затылку – и окружающий мир схлопнулся в точку.

* * *

Семнадцатого февраля 890 года неторопливый поезд увозил Кадвана Берма в цесситскую провинцию Моденто-Тальяри. Погода за окном буйствовала, но поезд не попадал в снежные заносы, как в Одельтере, и железнодорожное расписание совсем не путалось. Неудивительно, ведь государство Цесс находилось достаточно далеко от Одельтера, чтобы попасть в иную климатическую зону.

Берма удручало то, что он, как ишак, был весь навьючен чужим грузом. Больше всего ему хотелось вытащить из поклажи женские платья, сжечь и сказать, что он никогда не забирал их из Города Души.

Однако состояние парня можно было описать не иначе как двойственным: с одной стороны, Хитрец наконец доверил ему самостоятельно доставить заказ, с другой – поручил выполнить работу, с которой Берму едва ли достанется и заржавевшая монетка.

Но немало поводов у него было и для радости. Кадван потратил три цесситских лиры, чтобы купить местную газету, и – о, чудо! – он, хотя и не без труда, смог прочитать слова и фразы на чужом наречии. Как приличествовало гражданину его костюма, он был грамотен! Пускай даже литература на родном языке все еще оставалась для него недоступной.

Берм обрадовался было и тому, что доедет до Моденто-Тальяри в блаженном одиночестве, но на одной из станций, вскоре после Каполь-кон-Пассьонэ, в купе к нему зашел попутчик. Это был мужчина средних лет, тяготевший еще больше к молодости, нежели к старости. Он слишком отличался от всех цесситов: через одежду проглядывали очертания мускулов, рыжий цвет волос был неприлично ярок, а белая кожа отливала красным.

Вошедший с явным неудовольствием прошелся взглядом по купе, в котором ему предстояло ехать: вряд ли можно бы говорить здесь о просторе, вдобавок чемоданы парня были расставлены там и тут. Это были места для новоявленного среднего класса, который экономил на всем, даже на перевозке собственных сумок.

Пристраивая свою поклажу под сиденье, мужчина поздоровался с Кадваном на эсналуро. Он выкупил все оставшиеся места в купе, но пока Берм не мог знать об этом. Дождавшись, пока ему принесут слабо заваренный чай, попутчик Кадвана устроился напротив, сделал глоток и обратился к парню уже по-одельтерски:

– Итак, юный подельник Хитреца, вот мы и встретились.

Внутри у парня что-то оборвалось.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил Кадван на эсналуро, и, делая вид, будто не знает язык Страны Господ, предпочел с особым интересом углубиться в газету.

– Не устраивайте дешевое шоу, Кадван Берм, – строго обратился к нему незнакомец.

Парень вынырнул из «Ла Нотиции», с чувством захлопнул ее и отложил в сторону. В нем не было страха – только раздражение от всеобъемлющего нахальства неизвестного. После того, как Берм вернулся с фронта, со страхом у него установились весьма необычные отношения: встретившись, они предпочитали вести себя как добрые друзья – пожать друг другу руки и мирно разойтись, не выясняя, кто кого сильнее.

«Надо бы узнать, что это за хлыщ», – подумал Берм и недовольно произнес на одельтерском:

– Я вас слушаю!

– Честно говоря, я удивлен, что ты до сих пор не узнал меня, – в неторопливой светской манере продолжил попутчик, чем вызвал у парня удивление: тот готовился иметь дело с неотесанной деревенщиной.

– И с какой же стати я должен знать вас?

– Разве Хитрец не говорил тебе о моей скромной персоне? Видимо, отношения у вас не больно-то доверительные, – усмехнулся мужчина. – Ты имеешь дело с Гостейном Швехом, главой Тайной полиции Одельтера! И знай бы ты, кто я, раньше, подметки твои сверкали бы сейчас пуще начищенного твоей мамочкой хрусталя, верно? Хотя откуда тебе знать, как выглядит хрусталь?..

Единственным, что успел сообразить Кадван, было то, что такие люди не путешествуют в одиночку и, скорее всего, весь вагон заполнен людьми Швеха, облаченными в гражданское.

И поэтому в интересах Берма было не отказываться от разговора.

– Ты ему должен, верно? – спросил Горячая Голова. – Иначе как бы еще он заставил тебя находиться при себе? Ну, так сколько ты задолжал ему и за что? Может, за поддельные документы?

Кадван, нахмурившись, промолчал.

– Больше полутора тысяч экю, верно? На эти деньги можно было бы купить хороший дом, да еще взять жену.

Парень подумал о том, что и правда мог быть уже женатым на какой-нибудь юной прелестной девушке. Она, вероятно, была бы уже в тягости, готовая разрешиться двойней… и ему пришлось бы работать за троих, чтобы его семья не голодала. Нет, такая жизнь обладает спорным преимуществом.

Но он мог быть свободным, а не переправлять к черту на рога чужие записки и чемоданы.

– Твой патрон уже знает обо мне, – говорил Швех. – Его переводчица видела меня в цесситских кругах и, конечно же, обязательно ему об этом сказала. Думаю, Хитрец вызовет меня на поединок. Я его слишком хорошо знаю и потому с легкостью могу предсказать это. Мы с ним давние враги: это похоже на столкновение закона и преступного мира, знаешь ли.

– Значит, Хитрец вне закона? – спросил парень, не слишком удивившись.

– Абсолютно. Когда-то он работал в полиции, но предал нас, убив одного из наших и списав все на несчастный случай. Мы искали его много лет.

Горячая Голова говорил с таким чувством, что если это и являлось актерской игрой, то игра была хороша. И Кадван стал прислушиваться.

– Хитрец умеет читать чувства людей, – продолжал полицейский. – Страх, ярость – все, что вызывает у нас этот мир, и потому он почти неуловим. Но ты можешь помочь нам его одолеть. Ты же не видел от него добра?

Кадван в ответ почесал плечо, натертое веревкой от тяжелого чемодана, и пнул ногой злополучный багаж.

– И еще много всего, – язвительно протянул он.

– По крайней мере, он пока не оборвал твою жизнь, как распорядился с жизнью нашего взводного. Но… когда придет время поединка, ты ведь будешь рядом с ним? Он нанял тебя для охраны, но не удосужился заполучить твое расположение – вот ведь глупец, правда? – Швех пристально вгляделся в неморгающие глаза Кадвана. – Сможешь ли ты развернуться и выстрелить ему в голову?

– Я… не уверен.

– Может быть, ты сомневаешься? Сомневаешься в том, что Хитрец обманывает тебя, как прежде обманывал нас? Тогда у меня есть еще аргумент. Знаешь ли ты, где сейчас находишься?

Кадван пришел к мысли, что отвечать что-либо будет беспросветно глупо, а потому лишь утвердительно кивнул.

– Не думаю, парень, ох как не думаю! Рассказал ли тебе Хитрец, прежде чем привезти сюда, что Империя Цесс помогала Сотери развязать войну против Книвета… и выиграть ее? Что такое? Почему ты побледнел? Тебя что-то связывает с Книветом?

Челюсть Кадвана дрогнула.

– Это… правда? – выдохнул он.

– Правда. Хитрец знал об этом и подговорил всех молчать. Они все обманывали тебя.

Кадван понял, что никогда не сможет простить Фойеренгера за подобный обман. Боги… по собственному желанию поехать в логово врага, да еще хотеть когда-нибудь безмятежно окунуться в океан, омывающий его землю! Друзья, с которыми он рос, были убиты на этой войне, сам он был отрезан от семьи, будто ее и не было никогда! И о сговоре двух государств знали все, кто был в окружении Хитреца: и чародей со своей любовницей, и Ядовитая переводчица… Один лишь Кадван ничего не знал.

Берму захотелось разрушить все, что он видел перед собой.

– Я вижу, что ты уже почти готов, но окончательно принять мою сторону тебе помогут деньги. Я заплачу больше него.

– Сколько же? – Кадван, выпалив короткую фразу, поджал губы, чтобы они не дрожали. Теперь он так хотел казаться смелым и отважным, каким и заслуживал быть.

– Весь твой долг плюс пять тысяч лир сверху. Ты всегда сможешь обменять их на одельтерские экю.

– Простым людям не предлагают таких денег, – уклончиво пробормотал Берм.

– Но такие деньги предлагают за непростых людей. Ты не представляешь, какая заноза в заднице Одельтера этот Хитрец! Убив его, ты сможешь и дальше работать с нами, если захочешь, конечно. Подумай: сытая жизнь на законных основаниях или постоянный страх быть застигнутым и отправленным на рудники? Пуля, выпущенная в Хитреца, будет для тебя искуплением всех твоих грехов перед законом и билетом в новую жизнь. Ты же так хочешь этого – начать все сначала?

Слова Горячей Головы отзывались горячей болью в сердце Кадвана. Он слишком хотел этого – и был готов выкинуть из воспоминаний двадцать один год скотской жизни. Ему нужны были деньги, ему нужно было расположение закона. Он был так молод… один выстрел – и он перейдет под защиту Им перии.

Выстрел – это же быстро, правда? И этот Хитрец… Что он знает об этом проходимце? Что тот бьет в переулках прохожих по голове, приставляет им к шее нож и промышляет поддельными документами? Что он врет всем о своих занятиях и никогда не говорит о прошлом? Что вся его мудрость – это напыщенный театр?

Кадван и раньше думал, что не останется при месье Алентансе: стоит выйти амнистии для военнослужащих, и парень тут же будет таков. Ведь Фойерен уже давно изготовил для Берма одельтерский паспорт, а значит, Кадвана держала при Хитреце одна только совесть.

Правда, положение дел осложнялось одним обстоятельством: амнистии Берму было не дождаться. Поэтому Кадван ответил:

– Я согласен.

– Прекрасно. Залог – две тысячи экю, или же три с небольшим тысячи лир.

Гостейн Швех полез в карман и вынул оттуда свернутые в трубочку ассигнации. Голодным движением руки Кадван забрал сверток и положил его во внутренний карман своего жилета. Что, в сущности, было ему терять?

– Считай, я принес клятву на крови, – сказал Гостейн, по-прежнему глядя Кадвану прямо в глаза.

– Тогда и мне стоит проделать то же самое.

Берм вынул из-за пазухи нераспечатанное письмо для синьора Ануаро Скапельзе и порвал его. Затем парень двумя руками собрал обрывки, сложил их в эмалированную вазочку на столе и подпалил отцовской зажигалкой, что всегда носил при себе. Бумага ярко вспыхнула, выбросив в воздух еле ощутимое количество тепла, и быстро истлела.

Гостейн Швех вышел незадолго до прибытия в Моденто-Тальяри. Кадван же, сойдя с поезда, выкинул все эти клятые чемоданы, которые вот уже несколько часов отравляли ему жизнь.

* * *

От Перстня Меченого по моей руке прокатывался такой сильный жар, что тот вырвал меня из забытья и заставил, хоть и не сразу, открыть глаза. Вскоре до меня стали долетать звуки. И надо сказать, были они не самыми приятными: удары, кашель, скрип стула, грохот передвигаемых или падавших на пол предметов.

Подельники Короля Желаний приволокли нас с Хитрецом не в тюремную камеру, не в затхлый погреб, а в жилую, натопленную залу. Окна ее прикрывали ламбрекены, гардины и портьеры; освещение было слабым.

Белоснежный пиджак Дезире висел теперь на стуле, а сам Король Желаний, закатав до локтей рукава рубашки, пристрастно выпытывал у Хитреца сведения, которых тот никак не мог знать. Я лежала чуть поодаль, в самом выгодном положении, – ведь Дезире, думая, вероятно, что сознание ко мне вернется не скоро, даже не смотрел в мою сторону.

Однако я очнулась и теперь уверенно могла заявить о целостности своих конечностей, головы и живота, чего нельзя было сказать об одежде: правый рукав моего платья лопнул, отсутствовали черные ленты, украшавшие плечи, и несколько фиолетовых бархатных пуговичек. Но то была малая кровь, которой мне повезло отделаться. Фойерену посчастливилось меньше: с ним Дезире решил говорить первым, и почти каждое свое слово Король Желаний сопровождал ударами. Он был дьявольски зол.

– Какого черта вы сюда явились?! – кричал он, ожесточенно взмахивая руками. – Что вам от меня надо?!

– Может, выслушаешь меня, наконец? – сдавленно прохрипел Хитрец, лицо которого украшали теперь страшные кровоподтеки.

– Заткнись! – вскричал Дезире и вновь ударил Фойерена: злобно, неистово, сокрушительно.

Надо было скорее прекращать этот фарс.

Приподняв голову и оглядевшись вокруг, я поняла, что здесь не было ничего, что я могла бы использовать для того, чтобы ударить Дуакрона и лишить его сознания. С тем, чтобы подползти к камину и схватить кочергу, оставшись незамеченной, не справился бы и Чьерцем. Подаренный компаньонами нож, мое единственное оружие, почти сразу вылетел из чулка – кажется, когда я пыталась оттолкнуть ногой одного из наемников, самого мерзкого… Чуть поодаль от Дуакрона покоился на постаменте бюст знаменитого цесситского военачальника, но мне вряд ли хватило бы сил, чтобы столкнуть его на Короля Желаний.

Наше спасение стояло на столе. Это была открытая бутылка коньяка, в темном стекле которой отражались огоньки прирученного камином пламени. Прекрасная, безукоризненная бутылка «Грандэ Кристоль» с выдержкой почти в половину века!

Убедившись, что мои руки не связаны, я бесшумно поднялась на четвереньки. Два быстрых выверенных «шага» – и моя рука уже тянется к столу, чтобы схватить бутыль за горлышко… и уничтожить сию редчайшую вещь об исключительный, августейший затылок Короля Желаний.

Спасение так близко!

Но рука, на которой расплылась гематома от удара, подводит меня, дрогнув, и черная бутылка из-под коньяка падает на пол, разлетаясь с театральным отчаянным грохотом.

Дуакрон обернулся в ту же секунду.

– Проснулась-таки, шлюха! – взревел он и, отвесив Хитрецу мощный удар в живот, после которого тот долго еще не смог бы подняться, подскочил ко мне.

Те обрывки воспоминаний, которые сохранились в моей памяти о той ночи, сплошь состоят из криков. Кричала я, таскаемая за волосы рукой наследника, громко ругался Фойерен, еще громче изрыгал проклятия Дуакрон… В зале мы были втроем, но шума производили за десятерых.

– Что ты задумала, одельтерская филерка[88]?!

Я прошипела, что мы не шпионы и вряд ли могли бы желать Дуакронам зла, а потом, когда Дезире вырвал из моей головы клок волос, громко и сердечно выругалась на сетшенай-тайхаш.

– Ну, разумеется! – воскликнул Дуакрон.

Он тут же поднял меня за руку и дерзостно толкнул к камину: нечеловеческая злость налила мускулы Короля Желаний невероятной силой – такой, что заставила меня почти потерять равновесие. Одним рывком он откинул тяжелую заградительную решетку, еще одним – подставил мое лицо под языки пламени. Единственное, что я смогла ему противопоставить, – крепко сжать веки. На удивление, Дезире не стал держать меня в пламени и развязно рванул за волосы к себе, но за несколько мгновений огонь успел поджечь мою иллюзорную маску.

Проведенных в пламени секунд было недостаточно для того, чтобы превратить мое лицо в жженое месиво без носа, глаз и губ, но колдовство теперь отслаивалось с моего лица горящими полупрозрачными пластами.

Раскрыв глаза, я с ужасом наблюдала, как пламенела, спускаясь от подбородка к шее, груди и рукам, иллюзорная маска. Занялась, как горит фантик от конфеты, вся фальшивая оболочка, а вместе с нею и покрывавшая плечи ткань. Ткни Король Желаний меня лицом в огонь второй раз, исход был бы уже совсем другим… Но Дезире Дуакрон оказался благоразумнее обыкновенного садиста.

Через пару секунд колдовство полностью догорело, и я подхватила руками то, что осталось на плечах от платья и нижней рубашки.

– Так вот ты кто, – проговорил Дезире, с отвращением разглядывая мои ярко-оранжевые глаза. – Я и подумать не мог, что здесь замешаны Ядовитые люди!

Мне непременно хотелось плюнуть ему в лицо.

– Ничего, Келаайи! – крикнул Фойерен. – Всегда настает время снимать маски. Она тебе больше не нужна. Эй, ты! – звучно обратился он к Королю Желаний. – Ты сделал хорошее дело: избавил ее от неприятных ощущений и к тому же уничтожил все следы преступления. Благодарю за услугу!

Дуакрон развернулся и наотмашь ударил Фойерена по лицу, а когда тот свалился вместе со стулом, к которому был привязан, на пол, продолжил бить его ногами в живот.

Хитрец заскулил от боли.

– Я встречал и юных мудрецов, и старых дураков. Но с такими идиотами, как ты, я не сталкивался никогда, – простонал он.

Даже корчась в мучениях, Фойерен пытался смотреть Дуакрону в глаза. Он знал, что взгляд отводят только слабые, малодушные твари. Они могут говорить что угодно: дескать, смешно им или омерзительно смотреть в лицо противника, но на самом деле тем просто не хватает духа. Хитрецу же хватало.

Однако Дуакрон был другого сорта. Отличительной особенностью его характера было хроническое раздражение. Король Желаний не умел сдерживаться, и от позерства Фойеренгера в нем тут же заклокотала ненависть. За этим последовал новый удар, невероятно сильный, а затем второй, адресованный уже мне. И тот удар невероятно удался: он лишил меня сознания. Хитрец не кричал мне, чтобы я его не теряла, а значит, не видел другого выхода.

Короли, даже если они владеют иллюзорными землями, землями Желаний, могут быть невероятно опасны. Никогда не злите королей.

Глава 10

Узники из плоти и духа

Место, в котором я очнулась, было упоительно темным, а затхлый воздух его пропитался влажностью. Правое плечо нестерпимо горело; должно быть, меня разбудило именно это ощущение. Кроме того, драконовски болел затылок, и поначалу я с ужасом подумала, не произошло ли со мной нечто, подобное несчастью Кадвана. Но фортуна оказалась благосклонной: мое зрение не пострадало. Глаза, к которым вернулся их естественный оранжевый оттенок, скоро приспособились к полутьме. Из крошечного, размером в два портсигара, окошка лился свет, и оттуда же пробивался морозный воздух. Возможно, снаружи он был свежим, но здесь его переполняло гнилостное зловоние.

Я поняла, что лежала на некотором возвышении, не таком сыром, как земляной пол. Мою импровизированную койку можно было с легкостью назвать нарами, как помещение, в котором я оказалась – камерой. Нетрудно было также догадаться, кто затащил мое бессознательное тело наверх: напротив меня, опираясь спиной о стену, сидел Хитрец.

Очертания Фойерена были слабо различимы, но мне удалось его разглядеть. Одна нога его была согнута в колене, другая вытянута. Изувеченной, лишившейся перчатки правой рукой курьер держался за бок, на который несколько часов (или дней?) назад обрушились сокрушительные удары Дезире. Голова Фойерена чуть запрокинулась назад, и в тишине я слышала его громкое и размеренное дыхание: должно быть, сейчас Хитрец дремал.

– Фойерен… – негромким голосом позвала я.

Звуки, доносившиеся от стены напротив, прекратились. Убедившись, что меня слушают, я продолжила:

– Неужели мы так и закончим?

– Вот еще! – ухмыльнулся Фойерен, хоть и с трудом, в ответ. – Пока мы вместе, тревожиться тебе не о чем. Выберемся мы отсюда. А вот вызволять тебя из соседней камеры было бы утомительно, да…

Не знаю, храбрился ли Хитрец в тот момент или говорил честно, но мне наше будущее казалось куда менее отрадным. Так я была приучена – сомневаться.

Фойерен пересилил себя и, подтащив левую ногу поближе к себе, затянул на ней ремешки потуже. Конструкция из металла и кожи вновь удерживала сломанную кость в естественном положении.

– Но почему Дезире совершил такую оплошность – бросил нас гнить сюда вместе?

Хитрец зашелся глухим, булькающим смехом:

– Из вежливости, полагаю.

– Однако от вежливой беседы, – угрюмо заметила я, – Король Желаний отказался.

– И в этом я его понимаю. Сложно быть доверчивым, когда каждый второй хочет получить за твою голову вознаграждение, – не будь Фойерен избит, здесь он непременно пожал бы плечами. – Но Дезире должен был смекнуть, что нас с тобою не посылали для его убийства… И к тому же я не думаю, что мы сейчас действительно нужны Королю Желаний. Устранять нас ему тоже нет нужды: уж поверь, если бы Дезире захотел, мы бы уже взирали на него с того света. Но не мог же он просто отпустить нас! Он предпочел бы просто забыть о нашем существовании… следовательно, чего ему заботиться об отдельных камерах.

– И куда же он нас приволок?

– Если бы я знал! Мы по-прежнему где-то в Цесс, и здешняя тюрьма похожа на частные казематы; это единственное, что я могу сказать. Полагаю, Дуакрону просто экономически невыгодно вывозить нас отсюда…

– Но нам-то уж точно выгодно спасать себя!

– Мы должны пробыть здесь хотя бы неделю, – флегматично заявил Фойерен. – Сейчас я слишком слаб, чтобы бежать. И обижен. Могу же я обидеться, в конце концов! И за клеймо на плече – в особенности.

Хитрец, кстати сказать, очень ревностно относился к целостности своего тела.

Только со слов Фойерена я поняла, почему мое собственное плечо так горело и пульсировало. О Сетш, клеймо, новообретенное выжженное уродство!.. С трудом поднявшись на ноги, я подошла к оконцу и попыталась извернуться так, чтобы рассмотреть под скудным светом, что сотворили со мной люди Дезире Дуакрона.

Все предплечье покрыла запекшаяся кровь, и взгляд на нее вызвал еще большее недомогание. Проглядывавшие под тонкой кровяной коркой выжженные борозды намекали о местоположении будущих шрамов. Это была старинная метка рабов: круг, пересеченный пятью параллельными наклонными линиями, поверх которых прямо посередине проходила шестая, горизонтальная. Окружность олицетворяла человека, пять линий – это пять ипостасей невольничества: тело, душа, этот мир и загробный, а также рабство, которое будет передано детям. Навеки, как предвещала последняя, шестая линия, означавшая течение времени.

Измазанная тюремной грязью окровавленная рубашка Хитреца была изодрана на правом плече, рваные края ее прилипали к такой же, как у меня, стигме.

– Ладно, – рассудила я, прикрывая плечо обрывками нижней рубашки. – Пускай до поры до времени заживает.

Провести остаток дней с такой безобразной меткой мне решительно не хотелось, и я задалась мыслью найти когда-нибудь чародея, который сумеет быстро и безболезненно удалить клеймо с кожи.

Хитрец, у которого затекла правая нога, произвел слабую попытку повернуться – но тут же неестественно вздохнул. Вздох его был похож на сдавленный стон, и Фойерен задержал дыхание, чтобы вздымающаяся грудь не усиливала боли. Кажется, он был совсем плох, а разговор еще более утомил его.

Я же в тот момент обнаружила, что, в отличие от раздираемого незримым пеклом предплечья, кисть моей правой руки была до удивления холодной и спокойной. Ужасающая пропажа объявилась только сейчас.

– Кольцо Меченого… Дезире забрал его! – с ужасом воскликнула я, и от возгласа этого запершило в горле.

В мыслях заиграло недоумение: как может Король Желаний оказаться вором? Наследники императорских династий не опускаются до кражи безделушек! Вероятно, Дуакрон посмеялся таким образом над Фойереном и забрал трофей – награду, причитавшуюся победителю?

Выслушав меня, Хитрец усмехнулся:

– Дезире ничего не сможет сделать с Кольцом Извечного мага, если не разберется, как им пользоваться.

По-видимому, странный перстень, который курьер надел на мою руку в Одельтере, был предметом весьма интересного происхождения… и назначения. После откровений Фойерена у меня появилось много вопросов, но, видя его страдания, я решила не беспокоить Хитреца лишний раз. Только одна фраза не усидела в моих мыслях, и касалась она судьбы другой, не менее ценной вещи. Той, из-за которой месье Фойеренгер Алентанс вероломно забросил дела Ядовитых магов и сгоревших женщин:

– А как же посылка, которую ты должен был…

– Я уничтожил ее еще до приезда в Город Души, – невозмутимо ответил Хитрец.

У меня пропал дар речи.

– Конечно, я мог оставить ее у Джасин вместе с дорогими мне вещами, – процедил сквозь зубы Фойерен, очевидно, имея в виду скрипку и трость. – Но я не имел права позволить этой вещи существовать. Просто не имел…

Неестественный, страдальческий вздох Хитреца повторился.

– Зачем же тогда было…

– Все это оказалось не напрасно, поверь.

– Ох, не знаю, верить тебе или нет, Хитрец, – с тоской призналась я. – Но что, если Король Желаний согласился бы принять конверт?..

– Он никогда бы этого не сделал.

Больше в тот день мы не разговаривали. Много часов Хитрец даже не шевелился, а я ломала голову, как ему удалось затащить меня на нары: тюремщики вряд ли утруждали бы себя таким занятием. В моих мыслях мелькнуло также опасение о том, не воспользовались ли люди Дуакрона моим бессознательным состоянием, но, признаться, это не особо меня занимало; главное, что я осталась в живых.

Пару раз нам приносили скудную еду, и поначалу я приготовилась горделиво отпихнуть от себя тарелку. Но Фойерен, даже будучи в самом скверном положении, умудрился прочитать мне гневную лекцию. «Какое геройство! Разве ты не хочешь, чтобы тебя держали ноги, когда настанет время?.. – грозно шипел он. – Ешь, здесь никому не нужно тебя травить». Когда Хитрец сам набросился на жидкую похлебку, я впервые видела, как трясутся его руки.

Следующий день мы также провели в молчании, за исключением только одного вопроса, который я озвучила, по моим подсчетам, около полудня:

– Как ты думаешь, синьорина простит меня за то, что я покинула ее без предупреждения?

– Обязательно, – на губах Хитреца заиграла еле заметная улыбка. – И обрадуется твоему возвращению, будто родная сестра. Когда ты поймешь, Келаи, что люди способны прощать десятки раз, ты завладеешь миром. Особенно уязвимы те, кто всегда подле тебя.

Однако Фойерен приказал обязательно извиниться перед Эрсилией по возвращении; он был слишком уверен, что мы вернемся. «Один твой неверный шаг, – объяснил Хитрец, – и синьорина сотрет тебя в порошок. Она достойна уважения и почтения, как и все те, кто может сделать зло, но никогда не делает. А те, кто просто не ведают зла, блаженные да юродивые».

Через день дверь нашего каземата с лязгом открылась, и в камеру вошел плотный рослый мужчина. Одного взгляда на его кулаки хватило для того, чтобы заставить меня молчаливо вжаться в угол: когда болит все тело, решения принимаются несколько иначе.

Здоровяк заломил Хитрецу руки за спину, и Фойерен, несмотря на то что я в своих мыслях умоляла его бежать, не сопротивлялся. Хитрец предпочел поддаться – и в том был прав: еще позавчера он еле мог шевелить руками и ногами, а планировать побег на сегодня, когда тюремщики втайне ожидали от него такого шага, оказалось бы худшим из решений.

Его толкнули к выходу, и он, нетвердо ступая на ноги, последовал туда, куда его хотели отвести. Но вдруг его все же вели на казнь? На секунду мне показалось, что стоящая прямо за дверьми охрана уже готова сделать из его обманчиво целого тела жалкое месиво из костей и мяса.

Фойерен, однако, выглядел подозрительно спокойным: должно быть, он не уловил шестым чувством смертельной опасности.

За спиной тюремщика захлопнулась дверь, и для меня потянулись страшные дни – холодные, темные, полные страха. И я считала их: первый… второй… третий… четвертый… пятый. Пять дней абсолютной безнадежности, пять дней неведения и смятения.

Мне хотелось громко ругаться, выть и колотить стены кулаками, но не хватало сил. Где мы находились, куда увели Фойерена, что с нами будет – об этом можно было думать целыми днями. Думать – и сойти с ума. Поэтому я часами вглядывалась в темноту – бездумно, запрещая себе облекать размышления в словесную форму; и такое безмыслие отвлекало меня от невыносимой, ущербной действительности.

Теперь мы с Фойереном были разделены, и я даже не была уверена, смогу ли когда-нибудь выбраться из своей камеры… и придет ли мне когда-нибудь на помощь Хитрец.

* * *

Уже к обеду солнце совсем скрылось за тяжелыми облаками, и холодный зимний воздух сделался хватким и сухим. Одетые не по погоде люди зашагали по улицам быстрее и находили тысячи предлогов, чтобы как можно скорее заиметь крышу над головой. Расторопнее всех в этот час была молодая светловолосая девушка, быстро-быстро перебиравшая по расчищенной мостовой нестучавшими из-за мороза каблучками. Девушка двигалась по направлению к одному из издательств Старой столицы.

– Мне назначено! – бросила она, проносясь с неуловимой скоростью мимо секретаря Льенара Варроу и удостоив того прикосновением легчайшего аромата парфюма, не самого дорогого, но весьма приятного: в нем угадывались нотки мускуса, ветивера и абсолю.

Секретарь уже не раз видел эту особу. Укрепившийся во мнении о том, что это не одна из тех безумных суфражисток, что обивают пороги издательств со своими дрянными листовками, он бросил себе под нос пару возмущенных восклицаний: дескать, нравы у людей нынче совсем дурные. Сказал – и тут же забыл об этом, невозмутимо уткнувшись в новенький детективный романчик.

Когда вечно незваная гостья мадемуазель Селестина Варроу переступила порог кабинета Льенара, она была взволнованна. Девушка нервно захлопнула за собой дверь, бросила перчатки на кожаный диванчик и без всяких приветствий попросила барона закрыть дверь на ключ. Льенар в ответ лишь скучающе, хоть и не без облегчения, оторвался от бездарной рукописи некоего графомана, много месяцев ошивавшегося у издательства и вынудившего сердобольного барона сжалиться.

– Мне все известно! – воскликнула наконец Селестина, поправляя между делом прическу у напольных часов, начищенное стекло которых послужило ей зеркалом.

Девушка уже успела чуть успокоиться, но в голосе ее еще проскальзывал тремор.

Когда Льенар Варроу услышал слова кузины, под плотными пиджаком, жилетом и рубашкой у него похолодела спина. Тем не менее, придав своему голосу правдоподобное спокойствие и прикрыв руками неказистые строчки на случай, если сестрица внезапно проникнется к ним интересом, барон ответил:

– Я тебя слушаю.

Селестина заметила, что Его Светлость был сегодня бледнее обычного, но не обратила на то должного внимания, ведь ее занимал совершенно другой вопрос.

– Осколка здесь нет? – торопливо спросила девица.

– Нет, – Льенар, ожидавший, что на него сейчас свалится обвинение в убийстве пилота и богача с дирижабля, перевел дух. – Я отослал моего помощника по делам.

Теперь барон подумал, что девушка пришла поговорить о призрачном существе, последний месяц не отходившем от Варроу ни на шаг, – и оказался прав.

– Чудно! – радостно выпалила девушка и, загадочно понизив голос, прошептала, – Так вот, мой дорогой Льенар, слушай: твой незримый помощник – эгрегор.

Здесь Варроу еле сдержал выдох облегчения. Молодой барон был обрадован сохранению «убийственного» инкогнито и ошарашен умозаключением Селестины одновременно. Тем не менее Льенар саркастично скривил лицо, и природная черно-белая привлекательность его тут же обратилась подозрительным подобием морщинистого шарпея.

– Эгрегор? – небрежно выронил он. – Это еще что такое?

Мадемуазель Варроу вытащила из сумочки сложенную вдвое книжную страницу с описанием названного ею феномена, положила ее на стол и разгладила рукой. Барону оставалось только догадываться, библиотечную книжку испортила его кузина или магазинную. Варроу перевернул страницу рукописи текстом вниз и брезгливо взял в руки предложенный листок.

Автор неизвестной ему книги рассуждал об эгрегорах как о незримых носителях знания, что существуют на некоем отдаленном от людей уровне. Селестина, не заботясь о том, что голос ее крайне мешает Льенару читать, взахлеб рассказывала, как пару дней назад за шитьем вспомнила о своем разговоре с давнишним приятелем. Этот мистически настроенный студент любил участвовать в спиритических сеансах и рассказывать ей о «противоестественных явлениях». Селестина говорила о том, как, вспомнив его слова, уже не могла уснуть и с рассветом помчалась в книжный магазин, потому что в городскую библиотеку в столь ранний час ее не пустили. В магазине она нашла нужную книгу и выдрала из нее листок, ибо не могла ее купить: по рассеянности девушка забыла и деньги, и чековую книжку.

– Осколок, паразитирующий на твоей доброте, действительно походит на призрака или фантома, но ни в коей мере не может им быть! Он – колдовское творение, и об этом можно судить, зная о его способности к телепатии. А если он порожден колдовством, то… Знаешь ли, дорогой братец, что в магии, как и в любых явлениях природы, есть свои законы и порядки? – со знанием дела выпалила девушка. – Осколок появился под влиянием определенных событий, и на то были свои причины. И если он появился, значит, кому-то это было нужно.

Трудно представить, что это говорила мадемуазель Варроу – та самая, что, впервые увидев бесплотное существо, схватилась за канделябр и от страха потеряла дар речи! Еще пару дней назад ноги ее подкашивались при одном только упоминании об Осколке, а теперь эта девушка бойко рассуждала о его природе и о том, как расправиться с несчастным эгрегором. Она считала, что ее дорогому братцу непременно следует обратиться к магу, который сумеет разобрать Осколка на составные части.

– Нет, сестрица. Существо это удивительно в своем роде, раз может общаться с людьми… на их уровне. И разумеется, мы сохраним этот уникум, – отрезал барон, теперь и вовсе убирая ненавистную ему рукопись. Голос его был натянут, и хотя барон говорил о своем бесплотном приятеле, мыслями он находился далеко, где-то в городе Ашш-Сетесс.

– Пойми же, братец, – взмолилась Селестина, – Осколок никогда не существовал… как живой организм. Он, как, собственно, и догадывался, всего лишь воспоминания других людей, сплавленные воедино. Его рассудок – результат слияния чьих-то знаний и опыта. Скорее всего, Осколка видят те, кто был знаком с людьми, память которых он составляет, – но в этом я не уверена. И мы не должны бояться уничтожить его, ведь это существо никогда не существовало… как человек.

– Но у него есть имя. Он чувствует одиночество, радость и горе.

– Как чувствовали другие. Это их чувства.

– Нет, Селестина, мы не будем этого делать, – повысив голос на полтона, отрезал Льенар.

Девушка возмущенно вскинула руки: она не знала, какой еще аргумент применить, чтобы склонить барона на свою сторону.

– Это все из-за твоей морали, верно? – воскликнула она, и, разъяренная ответным молчанием Льенара, в сердцах продолжила: – Ты лицемерен, братец, ты все повторяешь себе: «Я не могу это сделать, я не желаю это делать, у меня же мораль», пока сам не убедишься в этом! Твоя хваленая мораль… она… она… механическая! Да, верно – механическая мораль!

– Ты хоть знаешь, к чему она сводится? – презрительно усмехнулся Варроу, которого слова девушки задели в высшей мере. – С собой ты можешь делать что угодно. С другими – нет. Следовательно, по велению моей механической морали причинять вред эгрегору мы не станем.

Варроу не мог забыть слова Осколка, что прозвучали однажды в его собственной голове:

«Если бы я мог быть материальным… хотя бы из дыма, хотя бы из тонкого слоя песка… Прикасаться к вещам, быть видимым. Когда ты существуешь, но тебя не замечают, ты страдаешь. Когда ты страдаешь, но можешь кому-то сказать об этом, тебе намного легче».

Но мадемуазель, которой завладела идея постижения сокрытого в эгрегоре знания, не собиралась отступать без боя.

– Мы здорово помешаем кому-то, уничтожив Осколка, – предположила она. – Только представь, о чем мы сможем узнать!

– Он боится смерти, как и все мы. Допустим, он подвергнется умерщвлению, а мы станем убийцами, но ради чего?

Здесь Селестина не смогла ответить.

– А посему отныне я запрещаю тебе даже говорить об этом! – Варроу выждал пару секунд, пока девушка успокоится, и, тяжело сглотнув, спросил: – Скажи-ка мне лучше, сестрица, что ты знаешь о дирижабле, сгоревшем на первой Всемирной выставке?

Селестина замерла, удивленно захлопав глазами.

– Я читала об этом в газетах. Помню, говорили, по несчастному случаю загорелась ткань… И кажется, один одельтерский банкир, вложившийся в это дело, умер от разрыва сердца. Не помню точно, это было давно… Но не сбивай меня с мысли, Варроу!..

В тот день барон ненадолго отвоевал для своего призрачного друга право жить.

Но когда Льенар спросил у Осколка, известно ли ему что-нибудь об эгрегорах, существо недовольно насупилось и отплыло поближе к стенке, за которой могло скрыться в случае опасности.

«Эгрегоры – заносчивые аморфные существа, – с брезгливостью заявило оно. – Пытаешься заговорить, а они лишь молчат и выдают себя за невидимок. Властных и кичливых невидимок. – Манеру Осколка выражать свои мысли отличала обиженность на весь мир и все, что в нем творилось. – О! Так, если я эгрегор, у меня есть право вести себя точно так же?» – нашелся бесплотный спутник барона и сразу повеселел.

– Ты и до этого не отличался вежливостью, – снисходительно ухмыльнулся Льенар.

Варроу и не догадывался, какими последствиями обернется его решение сохранить Осколку жизнь.

Глава 11

Схватка с неизбежностью

Хитрец всегда держал свое слово. Как он и предсказывал, ему потребовалась целая неделя, чтобы восстановиться. По истечении этого срока и еще двух дней сверху он почувствовал себя здоровым настолько, чтобы встать на ноги, размяться, сделать насколько шагов к тяжелой железной двери, а затем, привлекая внимание надсмотрщиков, с грохотом навалиться на нее.

Никаким пыткам всю эту неделю Хитреца не подвергали – возможно, берегли его язык до подходящих времен. Сам же Фойерен редко поступался собственными представлениями о том, какие поступки считать правильными, а какие – нет, и потому не навязывался на новые побои. Окрепнув, он готов был раздавать их сам.

Итак, 25 февраля 890 года ключ в замке моей камеры повернулся, но вместо дюжего тюремщика я увидела в дверном проеме куда более скромного в росте и мускулах Фойерена. Я сразу узнала его, хотя свет от фонаря болезненно ударил мне в глаза. Хитрец предстал передо мной в волевой стойке с расставленными на ширине плеч ногами – и склонил голову в нескрываемом упреке. Я тут же увидела, что его висок страшно окровавлен: даже новый шрам Фойерена полностью скрылся за темными потоками.

– На выход, Келаи Васбегард, или вам требуется особое приглашение? – как ни в чем не бывало скомандовал Хитрец. Ручаюсь, мой словоохотливый компаньон сказал бы еще что-нибудь, да только рот его наполнился кровью, и Хитрец вынужден был сплюнуть ее.

Исполнить его приказ оказалось непросто. Ослабевшей от голода и дрянных условий, мне было трудно даже подняться, и к физическому истощению прибавилась также моральное. Ступив за тюремный порог, я острее, чем в камере, почувствовала холод, сквозняком струившийся по полу.

– Мы отморозим себе ноги! Как можно бежать босыми по снегу? – почти проплакала я и детским движением отдернула ногу назад. Сейчас я была бы рада даже одельтерским сапогам, на пуговицах и с отвратительным каблуком-рюмкой, столь модным в последнее десятилетие!

Должно быть, во мне было сложно узнать гордую Ядовитую женщину: немытые волосы сбились в колтуны, кожа покрылась слоем грязи, а подпаленное сходившей иллюзией платье пропахло сыростью и нечистотами. Но и Фойеренгер в своей одежде, превратившейся после встречи с Королем Желаний в изорванное рубище, выглядел не лучше. Все время заключения и Хитрец, и я были лишены обуви: должно быть, это служило предупреждающей мерой от побега.

Зашипев не хуже Ядовитого человека, Хитрец схватил меня за руку и вытащил в коридор, и при этом он убедительно предсказал, что случится со мной, вздумай я ослушаться его приказов.

Я переждала, пока Фойерен втаскивал в темноту открытого каземата лежащих без сознания тюремщиков. Обшарив их на предмет пистолетов, Хитрец выругался: видимо, для приличного оружия здешние надзиратели были слишком бедны. Фойерену удалось разжиться лишь странной железкой, по форме напоминающей дубину.

– Обувь! – декларировал он, и из недр камеры мне в руки вылетели два сапога. В темноте Хитрец и сам натянул пару огромных бурок и вытер, чтобы те не затекали ему в глаз, кровавые подтеки. После этого Фойерен запер камеру с надсмотрщиками на ключ и накинул на плечо веревку, которую поднял с пола.

Удивлению моему не было предела.

– Веревка? Зачем?

– Чтобы вязать узлы, это же очевидно, – невинным тоном отозвался Хитрец. – Всегда хотел научиться. Столько живу, а узла для виселицы не знаю. Наверняка же пригодится! Врагов много, патронов мало, а топором – грязно… Да и есть ли сейчас пули и топор!.. Ну что, готова? Так вперед!

Мы бесшумно прокрались по коридору и скоро очутились у двери. Здесь Хитрец прислушался, а затем жестами приказал мне следовать за ним. Он толкнул дверь, и та с тонким скрипом открылась; нас обдало холодом раннего и темного февральского утра. Это был один из тех зимних дней, в которые тяжелые тучи обволакивают беспроглядной завесой все небо и сумрак держится целые сутки.

Лишь небольшая каменная лестница отделяла нас от выхода на поверхность. Мы быстро поднялись по ней и оказались на заснеженном заднем дворе незнакомого особняка. Зданием, судя по всему, не пользовались по назначению уже много лет, а про капитальный ремонт и вовсе забыли – и потому особняк обветшал. Огромная, растерявшая остатки красоты двухэтажная махина стояла к нам задом, а место, в котором мы оказались, изобиловало хозяйственными постройками. Поместье неизвестного хозяина выглядело так, будто его построили пару веков назад; об этом можно было догадаться даже в казематах, лишь кинув беглый взгляд на старомодные двери камер, в которых нас держали.

Еще находясь взаперти, Фойерен изловчился уловить несколько человеческих сердцебиений и рассудил, что задний двор был здесь под непременной слежкой. Поэтому сейчас он жестом приказал мне держаться ближе к стенам строений. Ступать полагалось так, чтобы снег не хрустел. Хитрец намеревался пройти до стены, которой была обнесена территория поместья, и там подсадить меня; потом закинуть на ограду петлю и, подтягиваясь, подняться по веревке и перемахнуть через забор самому.

Но этому не суждено было случиться.

Кто-то, обманув обостренные ощущения Хитреца, вдруг возник в двадцати шагах от нас. Пламя ярко разгоревшегося факела осветило его лицо: человек внимательно следил за нами.

Он был плечист и широк, и будто весь состоял из рыжего и красного. Непокрытая голова отливала рыжим; пальто, даже не скрывавшее одельтерского фасона, смотрелось на нем игренево-пегим. Красными казались налитые кровью глаза, но краснее всего был увесистый нос. Если внимательно присмотреться, можно было увидеть некрасивое родимое пятно над его левым глазом.

Этот человек словно был живым пламенем – горячий, подвижный, сильный. Он пришел сюда как завоеватель.

– Стой, Хитрец! – громогласно крикнул он.

Послышалась пара неуверенных выстрелов. Одна из пуль пролетела рядом с виском курьера; Фойерен не дрогнул, но со лба его тут же соскочила капля холодного пота.

– Не стрелять! – рявкнул человек таким голосом, что у охранников поместья дрогнули руки. – Не стрелять! Я хочу сперва с ним позабавиться.

– Черт возьми! Гостейн Швех, – процедил сквозь зубы Хитрец, который не спутал бы эту рыжую голову ни с чьей другой.

– Хочешь сдаться сразу? – крикнул ему мужчина.

– Ни за что! – с чувством воскликнул Фойеренгер Алентанс. – Давай за мной! – тихонько обратился он ко мне.

Полагая, что безумнее поступка Хитрец совершить уже не сможет, я каждый раз ошибалась. Мы все привыкли считать чудаковатым и эксцентричным Чьерцема Васбегарда, но именно одельтерский маг поступал по велению пусть циничной, но логики. Хитрец же предпочитал действовать… спонтанно.

Мельком осмотревшись, Фойерен увидел наше спасение в том, чтобы бежать в противоположную ограде сторону.

Гостейн Швех дал нам пару секунд.

Уже не скрываясь, мы быстро пересекли двор и остановились у деревянной двери, служившей, как решил Хитрец, «черным» входом в особняк. Судя по тому, что тонкий слой снега не был здесь притоптан, дверью никто не пользовался. Несмотря на почтенный с виду возраст, деревянное полотно выглядело крепким. И поскольку замок в нем был закрыт, в отсутствие ключа любому понадобился бы топор.

Но и нам с Хитрецом надо было во что бы то ни стало попасть внутрь: лишь в доме мы могли найти хотя бы какое-то оружие. Там мы могли выиграть время. На улице же мы оставались совершенно беззащитными. И поэтому Фойеренгер, собрав свои силы, остервенело и безумно навалился на дверь – и в этот момент сердце мое жалобно сжалось: шанс был до смешного невелик.

Заледеневшая дверь не поддавалась. «Ну же!» – крикнул с яростью Хитрец и сделал еще одну попытку: многие двери в Цесс открывались внутрь, и эта, судя по расположению петель, не была исключением. Наконец, к моему великому удивлению, деревянное полотно поддалось и по инерции увлекло за собой Хитреца – так, что он чуть не упал. Но быстро отшатнувшись в противоположную сторону, Фойерен удержался на ногах – и тут же вбежал в особняк. За ним поспела и я; все это заняло доли секунды.

Следом, уже настигая нас, гнался Гостейн Швех. Замысел полицейского заключался в том, что, если он убьет Хитреца в Империи Цесс, одельтерский закон не будет над ним властен.

* * *

Сегодня ли или когда-то еще, но встреча Хитреца со Швехом была предопределена. Если бы мы беспрепятственно сбежали из заточения и вернулись в Город Души, Фойерен сам назначил бы Швеху место и время.

Написав приглашение, Фойеренгер Алентанс запечатал бы его в конверт, а конверт сей попросил бы передать человеку, который уже не раз сталкивался с Горячей Головой на закоулках игорной жизни Цесс. Мне. «Пока ты на людях, твоей безопасности ничего не угрожает, – добавил бы он. – Не бойся вручить ему письмо. Главное, сделать это в салоне, откуда ты не уедешь в одиночестве».

Так мы поменялись бы с Хитрецом ролями, и курьером бы стала я. Именно моя рука быстро, чтобы скрыть дрожь, протянула бы Горячей Голове конверт с дерзновенным посланием, и Гостейн Швех, тут же прочитав его, возвестил бы негромко о том, что приглашение принято. Остаток вечера мы бы провели, играя в «фараон», и за каких-то несколько часов Эрсилия Нолетт-Бессонти лишилась бы двух тысяч лир. Таким мог быть один из вариантов.

Встреча Хитреца со Швехом была предопределена, и на откуп богам оставались лишь ее обстоятельства. Боги распорядились, чтобы встреча эта состоялась в гостиной заброшенной резиденции неизвестного хозяина.

Окинув беглым взглядом залу, Хитрец понял, что здесь нет ничего, кроме нескольких предметов мебели, занавешенных покрывалами, а трофейное оружие было снято со стен уже много лет назад. С потолка свисала заиндевевшая паутина; холодный, но затхлый воздух вызывал желание прокашляться. Грязные, пыльные окна не пропустили бы свет даже в солнечный день, а до восхода солнца здесь и вовсе устанавливалась почти беспроглядная темнота.

Когда Гостейн Швех ступил на порог, Хитрец успел оттолкнуть меня за отстоявший на пару футов от стены шкаф. Сам же Фойерен бросился в противоположную сторону, к другому мебельному заграждению. Как раз в тот момент, когда Горячая Голова, проделав два быстрых шага внутрь комнаты, выхватил с пояса два пистолета и выстрелил.

И по непреложным законам физики пули его должны были попасть в Хитреца.

Однако в тот момент, когда пули (неожиданно ставшие походить на горящие головешки и потому заметные в темноте) находились от Фойерена на расстоянии двух рук, перед курьером вдруг материализовались странные полубесцветные сгустки. Образования эти мгновенно растянулись в воздухе, образовав мерцающий барьер, – и выпущенные Швехом пули, ударившись о них, искорежились и упали на пол.

Послышался спешный и громкий стук каблуков – кто-то сделал шаг вперед и залихватски приставил одну ногу к другой, словно в танце. Гостейн Швех поднял взгляд и увидел, как на главной лестнице залы, что была за спиной Хитреца, показался мужчина.

Он спускался со второго этажа – хоть и быстро, но с таким видом, будто по закону сей особняк причитался именно ему. Человек был разодет, как на светский прием: расстегнутое пальто, темно-зеленый костюм-тройка, высокие сапоги на кнопках; а на голове – цилиндр, непременный атрибут аристократии. Здесь я и узнала одельтерского мага Чьерцема Васбегарда. Руки его отдавали красно-желтым свечением, и я, видевшая всю сцену из-за своего укрытия, тут же поняла, что используемое Васбегардом колдовство никак не могло быть магией иллюзии.

По правую руку от чародея остановился шедший следом за ним парень – помощник месье Алентанса Кадван Берм.

– Минус два патрона, Гостейн, – едва кратковременная защита близ Хитреца растворилась, объявил месье Васбегард с усмешкой. – У тебя осталось десять.

Похоже, Чьерцем и Кадван наблюдали за Швехом с тех пор, как тот показался во дворе. Парень, узнавший в отблеске факела давешнего попутчика, тут же снял полицейского с прицела. Чьерцем этого не увидел.

«К черту пули! Я придушу вас голыми руками», – подумал Швех. Он упал на пол и предусмотрительно откатился к занавешенному материей дивану – и тут же подавил приступ тошноты. Мебель в особняке, похоже, несколько десятков лет сражалась за свое существование, но давеча сдалась и от сырости и плесени начала гнить, испуская теперь настолько едкие миазмы, что даже холод не смог усмирить их.

Надо заметить, Хитрец и ранее готов был вступить в схватку, и пускай вместо оружия он располагал лишь железной дубиной тюремного надсмотрщика. Но появившийся Васбегард разрушил концепцию честного боя: теперь преимущество оказалось на стороне Фойерена. Впрочем, чародей и сам говаривал о том, что хвастаться честностью ему не приходилось.

Вот и теперь одельтерский чародей окликнул Хитреца, вынул из-за пояса пистолет и бросил его курьеру. Ловким движением Фойеренгер поймал его и, проверив заряд, тут же устремился по направлению к Швеху.

За своим укрытием я вжалась в стену. Будь у меня в руках хоть завалящая огнестрельная единица, мне бы хватило смелости выстрелить в Швеха со спины; но мне оставалось лишь молиться, чтобы все это скорее закончилось. Стрельба – вещь опасная, а в темноте она становится опаснее во сто крат. Однако Горячая Голова был не так прост и не думал сдаваться. Грохотали звуки выстрелов, звенели разбиваемые пулями стекла, с шумом падала переворачиваемая мебель, и все это оглушило меня. Замечу, во времена моей молодости, месье Монгрен, никто не заботился о том, чтобы револьверы и пистолеты стреляли тихо.

Кадвану вдруг представилась возможность зарядить в голову полицейскому пулю, но он этого не сделал.

Чьерцем и Фойерен не сказали друг другу ни слова; однако, встретившись, они принялись биться слаженно, как будто состояли в одной банде и не раз уже принимали участие в таких передрягах. Наблюдая за их действиями со стороны, я тут же поняла, что целью завязавшейся перестрелки было выманить Гостейна Швеха на середину залы – тогда он стал бы легкой мишенью для колдовства Чьерцема. Но полицейский был ловок и всячески уклонялся от пускаемых в него магических зарядов.

Дезертир из Книвета бездействовал.

* * *

Как и предсказывал Чьерцем, стрельба закончилась прежде, чем Хитрец и Швех успели перезарядить оружие. Когда приспособившееся к темноте зрение мага приметило замершую на долю секунды фигуру Гостейна, Васбегард вскинул руку – и чары тут же толкнули полицейского, сбив его с ног и лишив сил. Горячая Голова звучно распластался по полу.

Кадван не выстрелил снова.

Чьерцем взмахнул руками еще раз, и огарки свечей в запыленных канделябрах загорелись по всей гостиной неярким пламенем. Теперь особняк был освещен.

Однако одельтерский чародей, даже при всей феерии колдовства, что он учинил в то раннее утро, был не всесилен. Чьерцем не мог щелкнуть пальцами и тут же превратить Гостейна в горстку пепла, но сумел подпалить ему кожу. Пару раз Швех, почти поднявшись на ноги, уворачивался от магических снарядов; но наконец разрушительное колдовство попало на его кожу и прожгло ее, будто кислота. Надо сказать, чары лишь немного задели Горячую Голову и поразили только левый его бок: был слегка прожжен висок, чуть больше пострадали ткань и кожа, и смертоносные потоки добрались до предплечья. Но жжение колдовства нестерпимо; тяжело дышавший от страданий Гостейн пошатнулся.

«Давай!» – скомандовал чародей Кадвану. Готовясь к схватке, Васбегард наложил на себя кратковременные чары телепатии и заодно одарил той же способностью Берма – за некоторую плату, разумеется. Ибо не для того, чтобы заниматься благотворительностью, Васбегард проходил все муки обучения во Фье-де-ля-Майери. Но в этот раз Чьерцем взял за свои чары чисто символическую, на его взгляд, плату.

Парень медлил.

«Давай же! – злобно повторил чародей, в глубине души желавший отвесить Кадвану нравоучительный пинок. – Стреляй!»

Чьерцем хотел уже выкинуть в сторону парня чары убеждения, но не успел: ошарашенный громким приказом чародея, Берм поднял купленный недавно штуцер и, наспех прицелившись, выстрелил Гостейну Швеху в ногу. Глава Тайной полиции взревел. Боль была настолько пронзительной, что Швех бессильно опустился на колени и выронил разряженный пистолет.

– Да здравствует новый Меченый! – торжественно воскликнул Хитрец и зааплодировал. – Что, не нравится тебе?! И мне не нравилось! Может, я и был виноват перед тобой, но мои близкие не были!

Глаза его горели, взгляд и ухмылка стали настолько страшны, что во всем его виде нельзя было узнать прежнего Фойерена. Воистину гнев уродует: он портит даже самое миловидное лицо, а угрюмое и вовсе становится бешеным и извращенным. Нельзя смешивать злорадство с гордыней и яростью; каждое из этого грех, но вместе они, как говорят люди Мрачного Рассвета, открывают дорогу в Преисподнюю. Поддаться триединому греху – значит надеть Маску Дьявола. И она бывает до исступления безобразной.

– Сопляк! – заревел полицейский в сторону Берма. – Ты нарушил условия договора!

– Не так, – парень, которого отпустила прежняя задумчивость, говорил теперь громким и твердым голосом. – Я всего лишь остался верен Хитрецу.

На краткий миг в гостиной установилась тишина; за это время Фойерен неслышно подошел к Швеху и приставил пистолет к его виску. Металл забурился в освежеванную магией плоть, причиняя Горячей Голове новые страдания. Тот стиснул зубы и простонал сквозь них грязные ругательства.

– У меня остался один патрон, а у тебя – нет. Мы же предупреждали тебя не тратить их попусту, – сказал Хитрец и с размаху ударил Швеха пистолетом – сильно, но хирургически аккуратно, так, чтобы тот не потерял ненароком сознание.

Ведь Фойерен хотел для начала посмотреть ему в глаза. Его интересовало, выдал ли Одельтер Швеху за содеянное убийство орден и во сколько смертей оценивалась одна такая бляшка – стоило ли для этого вырезать целый взвод.

Какой была цена предательства?

Хитрец вновь ударил Швеха – теперь под дых, и я могу поклясться, что в тот момент я слышала хруст ломаемого ребра. Швех прикусил губу, но не издал ни звука.

Ранним предрассветным утром 25 февраля 890 года Хитрец был уверен, что многие – те, кто уже умер, – собрались посмотреть на эту схватку. Он ощущал присутствие Жнеца, их могущественного главаря. Фойеренгер знал, что Гостейн Швех выжег ему глаза и вырезал язык, а затем скормил его собакам. Мертвые тела – Жнеца, его жены и еще нескольких соратников – Швех повесил в лесу, чтобы их клевали вороны, а тех, кому он оставил жизнь – Маску и Костолома, – заставил смотреть на это.

Гостейн Швех был патологически жесток. И сейчас одного только взгляда на него хватило, чтобы жилы на шее Хитреца надулись и начали пульсировать. Страшная гримаса ненависти исказила лицо Фойерена, придав ему черты бесов, какими изображают их на картинах.

Хитрец был уверен, что мертвецы наблюдают за ним, и знал, что должен убить Гостейна Швеха – приставить ко лбу пистолет или затянуть петлю на шее.

На пути его часто встречались люди особого, противоестественного типа; и если бы то не было наказуемо законом, Хитрец бы, наверное, всех их убил. Просто потому, что таким выродкам нельзя жить; просто потому, что есть на свете такие люди, которым более идет быть мертвыми. В особенности – предателям. Но человечность в нем побеждала, и курьер не поднимал на них руки.

В случае со Швехом Хитрец тоже замялся. Медлил. И Гостейн, встретившись с ним взглядом, мигом сориентировался – с молниеносной скоростью вынул из потайного кармашка нож и ударил им Фойерена. Ударил не целясь, куда попадет, – и попал в бедро.

Прежде чем Хитрец успел понять, что произошло, глава Тайной полиции скривил свою красную, обожженную магией физиономию и, набрав побольше воздуха в легкие, крикнул:

– Отряд!

Горячая Голова все же был не так глуп, чтобы явиться сюда одному – он привел с собой тщательно задобренный ассигнациями отряд цесситских наемников – лучших из тех, что он смог найти. Кажется, их было около пятнадцати, если не двадцать, и все они за пару секунд высыпали в ветхую гостиную.

Кадван тут же выстрелил Швеху в голову, и тот упал мертвый.

– Стойте! – закричал Васбегард наемникам. – Ваш главарь убит, вам незачем сражаться с нами!

В ответ ему прозвучали несколько выстрелов. Но пули не достигли своей цели: остановленные новой магической защитой, они, искореженные и изуродованные, снова упали на землю.

Все говорило о том, что эти люди были жадны до драки, а не до чести: сегодня они хотели убивать, и даже смерть нанимателя не удержала их.

«Будет вам драка», – подумал Чьерцем, разозлившись: в последнее десятилетие девятого века патроны, а не отступники или политические силы, были главными врагами магов. Васбегард щелкнул пальцами, и колдовство в нем разгорелось еще сильнее – так ярко, что могло ослепить. Чьерцем вскинул руку, и все подсвечники попадали со своих мест и мигом потухли, а стены особняка зловеще задрожали. С потолка посыпались пыль и побелка, и цесситы в удивлении замерли.

После выброса магия в руках Чьерцема погасла, и в гостиной тут же воцарилась кромешная темнота – казалось, еще страшнее, чем до нашего вторжения.

«Бегите! – телепатически приказал Васбегард мне и Хитрецу. – Бегите что есть сил!» На голос его накладывались звуки выстрелов.

Хитрец тут же, без всяких возражений, сорвался с места. Он проскользнул между стеной и шкафом и, взяв меня за руку, повлек за собой. Вместе мы бросились к окну, где курьер снял с петель раму и швырнул ее в толпу цесситов. Мы перемахнули через проем и спрыгнули вниз.

Когда мы оказались на улице, я оглянулась и увидела, что гостиную особняка охватывает пламя – не мелкие, как бывает в начале пожара, огненные язычки, а бушующие, палящие, вздымающиеся до потолка порывы. То Чьерцем Васбегард раскидывал по всему дому сгустки пламени, которые через секунду уже вырастали в огромные пылающие смерчи. Теперь одельтерский чародей был очень силен – и мог спустить на колдовство годы жизни, отобранные у его недавних жертв. Сейчас он располагал большим могуществом, чем мастер магии. Так сражались мэтры.

Затем в оконном проеме мелькнул силуэт Кадвана: у паренька уже закончились пули, и он пошел врукопашную. Хитрец окликнул меня, и я отвернулась, так и не увидев, как этот скромный прежде мальчик без удержу бьет по хребтам врагов подобранной с пола железной дубиной. Как размахивают его налившиеся силой руки, как яростно блестят глаза. Дезертир из Книвета Кадван Берм понимал, с кем им предстоит драться, и понимал также, чем это может кончиться: ведь судьба выставила против него больше десятка врагов. Он мог погибнуть, как мог погибнуть Хитрец, – все мы могли погибнуть сегодня.

Но каждый из нас пытался выжить, кто-то – успешно, а кто-то, быть может, – и нет.

Глава 12

Освобождение кровью

Выскочив на присыпанный снегом двор, мы с Хитрецом побежали по заледеневшей слякоти на другую его сторону, прямо до коновязи с оставленными наемниками рысаками. Мы быстро отвязали лошадей, и я придерживала поводья, пока Фойерен пытался оседлать одну из них.

Однако сделать это ему удалось не сразу: перекидывать через седло израненную ногу – непростая задача. Лицо Фойерена налилось густой краской, и он, стиснув зубы, схватился за бедро двумя руками – и чуть не упал.

В ту же секунду я почувствовала неладное. Знакомый удар в грудь – и сильное, отчетливое ощущение угрозы, нависшей в ту секунду над нашими жизнями. Мне даже почудилось, будто я слышала сердцебиение; от удивления я тут же повернула голову на звук…

…и увидела целившегося в нашу сторону наемника – тот, надеясь на измотанную и легкую добычу, выскочил за нами через окно особняка. Я успела заметить, что преследователь был среднего возраста, ладно скроен, но не слишком высок.

Но цессит держал ружье, и его дуло смотрело мне в сердце.

Быстрее, чем я успела подумать, мои руки выхватили из-за пояса Хитреца пистолет, взяли наемника на мушку и нажали на спусковой крючок. Звук выстрела, отдача – и преследователь повалился на землю, выронив ружье и схватившись за начиненный пулей бок. Теперь я разглядела – и запомнила – его лицо: узкое, с карими глазами, черными волосами и короткой курчавой бородкой. Лицо первого человека, которого я, возможно, убила.

– Целиться мы не умеем. Что один, что вторая, – оглянувшись, саркастически заметил Хитрец. – Впрочем, для начала сгодится. Может быть.

Это был первый раз, когда месье Алентанс позволил мне выстрелить. Ведь сомневаться в том, что Фойерен умел чувствовать опасность и плошал, только слишком отвлекаясь от ощущений, уже не приходилось.

Пришпорив лошадей, мы со всех сил погнали прочь, благо люди Горячей Головы открыли ворота усадьбы и, заехав во двор, уже не позаботились о том, чтобы их затворить.

Неширокая протоптанная дорожка вела от заброшенного дома к большому торговому тракту. По нему мы и гнали галопом полтора часа – подальше от места своего заточения. И все это время Фойерен дрожащей рукой зажимал израненное бедро; удивительно, как он умудрился не потерять сознание.

Признаться, я слабо помню дорогу и виды, проносившиеся мимо нас: почти все время перед глазами расстилалась темнота. В памяти остались лишь ощущения: каким испытанием казался мне побег, как холодно было поначалу рукам и как горячо легким – даже несмотря на врывавшийся в них ледяной воздух, от которого дыхание сипело и свистело, а самой мне хотелось кашлять. От неудобного седла тело принялось болеть, а измученные стременем ноги, напротив, потеряли чувствительность – ко всему, кроме холода. Мы убегали, но даже не знали куда: Хитрец просто выбрал направление, которое показалось ему правильным.

Перед рассветом холод, как то заведено в природе, усилился, и теперь нам с Фойереном нужно было раздобыть теплую одежду. К тому же кобылам, с которых от натруженности пот стекал пеной, требовалась передышка. Поэтому, завидев на горизонте очередную небольшую деревушку, мы пустили лошадей аллюром. В этом забытом богами месте, даже если за нами и была пущена погоня, мы могли хотя бы пару минут перенести дух.

– Подумать только, мы убили Горячую Голову! – выдохнула я, когда скорость наша замедлилась и можно было говорить, не рискуя при этом задохнуться от нехватки воздуха.

– Как бы не так, – ответил Фойерен болезненным голосом. – Это был самозванец.

– С-самозванец? – еле выговорила от удивления я.

– Один из двойников Швеха, который мастерски справился с ролью. – Хитрец утвердительно качнул головой. – Настоящий Гостейн никогда не попал бы под магию Чьерцема… и не стал бы устраивать театр на коленях. Он стрелял бы без промаха и убил бы нас сразу.

Так вот почему Хитрец медлил и не умертвил опустившегося на колени «Гостейна»! Ведь он почувствовал неладное, а невиновных людей Фойерен не трогал из принципа. Магия, изменившая облик человека, была настолько искусной, что даже Хитрец обманулся и поверил сначала в подлинность подставного Швеха.

Однако в том, что настоящий Гостейн также пребывал в Цесс, Хитрец не сомневался, хотя волноваться о местонахождении Горячей Головы было сейчас делом совсем не первой важ ности.

– А Дезире? – спросила я, уже и не знавшая, чему верить.

– Король был настоящим, – усмехнулся Фойерен. – Здесь сомневаться не приходится.

«И теперь я знаю, что он из себя представляет. Я увидел лицо Короля Желаний, рассмотрел вплоть до мельчайших деталей, запомнил его голос, прочитал чувства… – подумал он. – И, возможно, обрек на смерть Чьерцема и Кад…»

Хитрец оборвал свою мысль прежде, чем она успела сложиться в законченное предложение.

– Дезире виновен в смерти тех женщин?.. – не унималась я. – В ночь одельтерского приема… Ты это почувствовал?

Ответа я так и не услышала.

Когда мы пересекли неогороженную границу деревни, Хитрец спешился и, извиняясь так, как то полагалось уважаемому во всех отношениях месье, оторвал от подола моего платья лоскут. Фойерен крепко затянул им проколотое бедро, а затем испарился в темноте.

Вернулся он уже через семь – десять минут и держал в руках немного еды, нож, а в голове – бесценные знания о точной дате, нашем местонахождении и двух дорогах до Каполь-кон-Пассьонэ: безопасной и короткой.

– Это деревня Тренно земли Сен-Фолри, – объявил Фойерен, протягивая мне горбушку хлеба с положенным на нее ломтем холодного мяса. – Если нам повезет, мы сумеем добраться отсюда до Города Души за пару дней. Правда, положение дел осложняет одна небольшая деталь…

– Какая же?

– Человек, в поместье которого нас держали, может в любую секунду сообщить Гостейну о выжженных метках, и тогда Горячая Голова снарядит погоню по нашему магическому следу. Клейма у нас на плечах – очень сильные знаки, и не надо быть могущественным магом, чтобы их почувствовать.

– Но ведь поблизости ни одного знакомого чародея, чтобы удалить это с кожи… – недоверчиво протянула я.

– Мы можем решить этот вопрос куда проще. Просто вырезать эти метки, – Фойерен сказал последнее с такой безучастностью, будто объявлял о том, что вечером ожидается снегопад. – Мы так и поступим, когда я раздобуду все, что для этого понадобится. Смотри, нож у нас уже есть.

Я вдруг почувствовала резкую необходимость сесть там, где стояла.

Рассвет еще не наступил, но Хитрец, который прекрасно знал, как приставлять клинок к горлу и какими это делает людей милосердными, разжился одеждой, едой и прочими мелочами в дорогу. К слову, у месье Алентанса остался пистолет, который дал ему Чьерцем, но Хитрец предпочитал не доставать его – наоборот, запрятал сие оружие подальше.

Спешно, как только могли, мы покинули деревню Тренно, и по дороге нам встретилась лишь пара-тройка повозок, хозяев которых не заботил даже сам факт нашего существования.

Наконец забрезжил восход: утреннее небо было еще совсем зимним, но где-то вдалеке уже красилось в весенние тона, переходя из светло-голубого в розово-фиолетовый, а затем – в светло-синий. В это время, думал Хитрец, в Одельтере еще лежит глубокий снег и фонарщики на улицах гасят фиолетовые магические светильники.

Но мы были в сердце Империи Цесс.

Скоро мы с Фойереном съехали с тракта и продолжили путь, спешившись и ведя лошадей под уздцы. Скудный снежный покров рыхло проваливался под нашими ногами, и с каждым шагом мы удалялись все дальше от дороги и вообще от людских глаз. Это был путь в безумие.

Наконец мы забрели в редколесье, где, чуть запутав следы, наткнулись на поваленное дерево. Здесь и было решено остановиться на привал. Однако не успела я привязать кобылу и сесть, чтобы вытянуть уставшие ноги, как Хитрец вручил мне бутылку, которую вынул из седельной сумки.

– Будешь первой, – глухо сказал он и приноровился к заточке добытого в Тренно ножа. Видя мой негласный протест, Фойерен продолжил.

– У тебя есть выбор: либо палкой по голове, либо пьешь. Я советую второе: будет меньше болеть голова.

И как я могла забыть, кем являлся Хитрец – взрослым мужчиной, единоличником и проходимцем, который не станет нянчиться с чужой дамой! Поэтому разумнее всего сейчас было покориться, выбрать второй вариант и принять бутылку.

Отхлебнув, я закашлялась: бесцеремонные руки крепкого алкоголя мигом разодрали мне горло.

– Чистейший огонь, – выдохнула я.

– Чистейший дистиллят. Пей еще.

Фойерен с усердием точил и без того острый нож, то и дело поднимая лезвие и оценивая свою работу в лучах неяркого зимнего солнца.

Десяток сделанных на голодный желудок усилий-глотков привели к затруднениям в фокусировке взгляда. Теперь надо было спешить с операцией, пока не подействовали ферменты Ашши Саар, ускоряющие выведение алкоголя из тела. Хитрец тем временем уже разорвал на бинты единственную имевшуюся у него чистую рубашку: сам он под верхней одеждой остался в старой, изодранной сорочке.

– Если тебе так будет легче, – душевно посоветовал он, – можешь зажать в зубах какую-нибудь деревяшку.

– О нет, благодарю.

– Как знаешь. Только если ты прокусишь губу, будешь страдать еще больше, – пожал плечами Хитрец. – Готова?

– Приступай, – кивнула я, оголяя левое плечо и подставляя его под цесситский мороз – не такой крепкий, как в Одельтере. – Ох, Фойерен, знаешь же ты, как грамотно отравить жизнь!

Жженые раны на месте клейма еще не затянулись шрамами; изувеченная кожа болела и страшно сочилась. Холод чуть присмирил ее, ведь даже малейшее прикосновение близ метки оборачивалось страданиями.

Времени и материалов на то, чтобы разжечь костер для каления ножа, у нас не было, и это означало лишь одно: последствия этого утра могли стать фатальными. Решение Фойеренгера было безумным, опасным, отчаянным, но я понимала, что продолжать путь с магическими знаками на коже мы не могли.

Хитрец подсел ко мне, туго перетянул руку свернутой в жгут тканью, затем полил из бутылки на свои руки, нож и мое плечо. Спирт, попавший на незажившую кожу, принялся остервенело ее щипать. Изуверство! Левой рукой я вцепилась в колено Фойерена, и тот не сбросил ее: он сделал вид, будто не заметил моего испуганного жеста.

– Переживешь, – негромко проговорил Фойерен, и это было последнее, что я услышала.

Ибо я потеряла сознание быстрее, чем Хитрец приступил ко второму разрезу.

* * *

– Последний сопротивлялся пуще всех, – выдохнул Фьелор Йостен, вытирая меч от крови убитого королевского гвардейца. – Эх, а ведь магическая клятва начисто отбирает у них волю!

Йостен был правой рукой Дуакрона, всегда находился при нем и уже много раз спасал ему жизнь ценою собственных тяжелых ранений. При Повстанце также всегда держались Тармор и еще несколько сильных воинов, защищавшие жизнь Дуакрона не по зову чести, а по звону монеты.

Ноктем снял тяжелый, обвитый темно-синей ленточкой топфхельм и огляделся. Даже при потушенных свечах Главный Тронный зал королевства, пестревший черным, белым и синим, вызывал восторг и трепет. Свет, лившийся сквозь витражные окна, казался благословением Всеведущих, а дорога, ведшая к трону, – тропой на Небеса. Снаружи клубившийся в воздухе страх можно было резать ножом, но здесь установилась атмосфера чинного, царственного спокойствия.

Со стороны входных дверей послышались быстрые шаги. Чуть погодя с Ноктемом поравнялся капитан Ареталь, народный герой Одельтера и будущий генерал: после осады ни для кого не было секретом, что Дуакрон пожалует ему этот чин. Вытянув по струнке свое уставшее тело и отдав честь, капитан произнес приятным, низким баритоном:

– Ваше… Величество, разрешите доложить.

– Разрешаю, – не отрываясь от созерцания, дозволил Ноктем.

– Город взят, – сверкнул пронзительными зелеными глазами Ареталь. – Сейчас наши войска опустошают его. Король, его жена и дети заточены в казематы и содержатся под надзором пятидесяти лучших воинов.

– Скажи солдатам, что у них есть час, по истечении которого бесчинства должны быть остановлены, – распорядился Дуакрон. – Иначе мы останемся без города, который так тяжело взяли. И через час же приведите Короля вместе с семьей на площадь. Суда не будет.

Закончив, Ноктем махнул рукой, веля капитану и остальным удалиться. Ареталь почтительно поклонился (чуть ниже, чем того требовали приличия) и попятился. За ним удалились и остальные; двое солдат Дуакрона закрыли дверь и встали подле нее с наружной стороны.

Новый король, должно быть, решил наконец вознести молитвы Всеведущим. Но тишина в Тронном зале оказалась недолгой.

Из правого верхнего угла вдруг донесся звук разрываемой плоти, а затем – глухой удар тела о мраморную плитку пола. Ноктем инстинктивно повернул голову – и увидел то, что осталось от скрывавшегося на верхнем ярусе убийцы. Сомнений не было: Тиран нанял его на случай капитуляции города, и этот человек, сидевший всю осаду под крышей Веарно, только что спустился, дабы выполнить свое предназначение.

Но теперь наемник был мертв, и в почерке его убийства угадывалась прекрасная работа Меральмиры. На памяти Дуакрона только она могла, проникнув внутрь другого тела, разорвать его изнутри.

Почти в этот же момент уха Ноктема коснулось ласковое женское дыхание… и нежный голос тихо прошептал: «Теперь последний».

Дуакрон ухмыльнулся и попытался поймать в объятия материализовавшуюся близ него чародейку. Попытался, но не успел – она растворилась в воздухе и возникла неподалеку от трона, залилась звонким смехом и силой мысли подожгла свечи в расставленных в ряд торшерах[89].

Ноктем медленно и покорно двинулся в сторону престола; женский смех доносился то с одной, то с другой стороны зала. Когда Повстанец опустился на трон, невысокая женщина, вся перепачканная в крови, села у ног Дуакрона и принялась расстегивать его покореженный доспех.

«Самая воинственная из всех женщин», – признал недавний Повстанец.

– Ноктем Дуакрон, новый Властитель Одельтера… – сладко промурлыкала женщина. – Боги одобряют тебя, как никого из твоих предшественников.

– Мы никогда не победили бы без твоей помощи, Меральмира. Я хочу поблагодарить тебя… Какой титул ты бы хотела носить?

– Мне не нужны подачки. Награды – они для тебя…

Могущественная, красивая чародейка сидела перед новым королем. Сидела на коленях, но никогда не подчинялась его приказам. Удивительно, подумал Дуакрон, как столько своеволия умещалось в таком маленьком, стройном теле, в этих темных карих глазах…

«Самая красивая из всех», – подумал Ноктем.

– Тогда что тебе нужно? – спросил он.

Меральмира не ответила. Она взяла руку нового Правителя и положила на свое бедро – и разгоряченная победой ладонь сразу почувствовала благородный холод металла.

«Корона, – пронеслось в мыслях Ноктема голосом чародейки, – и скоро она будет твоя. Совсем скоро».

«Самая ловкая из всех», – улыбнулся новый Правитель.

Части помятого доспеха – нагрудник, налокотник, наплечник, наручи, латная юбка, набедренники, наколенники, наголенники… – теперь, отстегиваясь будто по собственному желанию, по очереди падали на пол.

Чародейка же поднялась и, отступая, потянула Ноктема за собой. Рукой она опрокинула один из подсвечников, и огонь быстро растянулся по ведущей к престолу ковровой дорожке. Вскоре своды зала были окурены тонким запахом дыма.

«Самая желанная из всех».

Корона, прикрепленная прежде к поясу чародейки, сорвалась с крючка и покатилась по полу.

…Вдвоем они расположились на троне, наслаждаясь особенной, тягучей безмятежностью. Новый король, невысокий, светловолосый, с грустными голубыми глазами, и маленькая белокожая чародейка. В тот момент Ноктем получил безграничную власть над Империей, а Меральмира – над ним. Он любил ее безумно; любовь крепнет среди препятствий, а сегодня они вместе преодолели одно из главных препятствий в своей жизни.

Король-Повстанец был одним из множества ее любовников, но свою безграничную любовь она подарит не ему. Она посвятит себя другому – тому, которого создаст сама. Но сегодня она была с Ноктемом.

«Мы – королевские любовницы, тайные спутницы греха. Мы стоим рядом с троном и держим руку на плече монарха в тот момент, когда законная королева сидит на расстоянии трех локтей. Мы ближе, и мы честнее. О нас не знает никто – или знают все. Вы – кособокие, несчастные жены в царственных белых одеяниях, зачатые без любви, холодные и убогие, но мы… мы рождены в любви и познали любовь сами.

А потому мы сильнее».

Всю монаршую семью Гизо казнили этим же вечером.

К тому времени Главная площадь Этидо была насильно и до отказа заполнена людьми – жалкими и трясущимися от страха больше, чем от майского холода. Ближе всего к помосту располагалась аристократия; за ее спинами на почтительном отдалении сгрудились горожане. Огромная толпа молчала: порядок поддерживался охраной, которая угощала плетьми каждого, кто пытался заговорить. Где-то вдалеке еле слышно всхлипывала женщина; она прижимала к себе тело забитого до смерти ребенка. Другой горожанин придерживал дрожащей рукою вытекший глаз. Стражники Повстанца, на совести которых были эти несчастья, сейчас переглядывались и посмеивались. Похоже, они были довольны тем, что содеяли.

Главное действо разворачивалось на помосте.

Ноктем Дуакрон, разодетый в парадный сине-золотой котарди, с накинутым поверх меховым пелиссоном, отдавал приказы. Меральмира, облаченная теперь в темно-синее блио и белый эннен, сама держала старого короля и его жену за волосы. Чтобы те смотрели на смерть своих детей. В сумерках, понемногу застилавших город, карие глаза чародейки выглядели еще больше. Их животный блеск извивался змеей.

Детей было шестеро: четыре мальчика и две девочки. Щуплых и раздетых до рубашек, их по одному подводили к плахе.

– Не бойтесь! – кричал король Маркеллин всякий раз, когда палач заносил топор над очередным его ребенком. – Смотрите на меня, дети! Не бойтесь! Сегодня мы встретимся с вами на Небесах!

Иногда в толпе начинался плач, и тогда стражники Дуакрона брали батоги и били ими всякого, кто осмеливался оплакивать монаршую семью – вне зависимости от его происхождения.

Вслед за детьми настал черед королевы. Она была уже мало похожа на человека: с сорванным голосом, красными от лопнувших сосудов глазами и ободранными ногтями, которыми в истерическом припадке пыталась разодрать дерево помоста. Королева не переставала кричать и отбиваться и не хотела выйти к плахе с достоинством. Палачу пришлось ударить ее по голове, чтобы подтащить к месту казни.

Маркеллин Гизо был единственным, кто принял смерть с достоинством.

Да здравствует новый король!

– Весь город теперь мой, – объявил Повстанец, когда с казнью было покончено. – Старая столица старого Королевства. Этого достаточно, чтобы вскорости подчинить его полностью. – Дуакрон знал, что недовольных наместников его армия уберет в течение месяца. – Подчинитесь мне! Я – Ноктем Дуакрон, истинный сын Одельтера, освобожу вас от нужд и лишений! Вы познаете новую жизнь, и земли наши расцветут, как во времена былой славы! Мы поразим мансуров и заберем всех торговцев Лурэа! Когда-нибудь мы пойдем на Вольные острова Тари Ашш! Мы сделаем из Одельтера империю, и во всем нам помогут Всеведущие: они поведут нас за собой. Отныне их воля – моя воля!

Четвертого мая 226 года Ноктем Дуакрон вдоволь надругался над Этидо. Но для Одельтера Повстанец стал достойным правителем; он положил начало новой династии и сокрушительной военной мощи королевства.

Однако до конца своей жизни Дуакрон не мог спокойно спать по ночам. Кто же был настоящим Первым Предателем, думал Ноктем: он, посягнувший на своего государя, или незаконнорожденный король, приверженец Церкви Мрака, узурпировавший некогда монаршую власть?

Теперь я знаю, что сценарии повторяются. Каждую новую жизнь мы отыгрываем жертву, победителя, священника, развратника – тысячи ролей. Меняются тела, времена и костюмы, но мы остаемся прежними.

* * *

Кровь заструилась из моего носа густым, темным потоком и стала затекать в рот. Тогда я очнулась и невнятно замычала: в первые секунды язык напрочь отказывался двигаться. Изображения накладывались друг на друга, и все во мне болело – даже глазные мышцы. Отчасти потому, что избавиться от двойной картинки перед глазами не получалось. Оживающие образы причиняли основную, невыносимую боль, и пробиться через них я не могла. Этот сон – этот кошмар – был совсем другим.

Особенность всех ночных кошмаров заключается в том, что в самом сновидении почти невозможно закричать; а если при виде своего ужаса вы все-таки изловчитесь завопить, то непременно начинаете горлопанить во весь голос в действительности, чем вселяете страх во всех домашних.

Тем, кого напугала я, стал месье Алентанс.

– Фой-е-рен, – слоги, по-прежнему не желая выговариваться как положено, безнадежно запутывались один в другом. – Фойерен… Ч-что происходит?

«Ты не готова. Еще не время, еще совсем не время…» – послышался, будто откуда-то издалека, скрипучий голос Хитреца – такой обеспокоенный и участливый, каким я не слышала его прежде.

– Прости, – сказал месье Алентанс вслух и тут же с размаху ударил меня по лицу.

Это было последнее, что я услышала перед тем, как снова потеряла сознание. На этот раз без картинок.

Я вновь ощутила свою принадлежность этому миру, когда Хитрец обхватил мои плечи, оторвал от земли и стал трясти. Укоризненно взглянув на Фойерена из-под прикрытых век, я увидела привычное, чуть нахальное спокойствие льдистых глаз. Над курьером простиралось чистое синее небо.

– Хоть не ударил. И на том спасибо, – заявила я слабым, но полным презрения голосом.

– Живая? Великолепно, – саркастично заметил Фойерен, будто все могло быть по-другому. – Сейчас то же самое проделаешь и со мной.

Я поднялась: голова закружилась, в глазах потемнело, подкосились ноги – но равновесие я удержала. Плечо нарывало пуще прежнего; желая посмотреть, как обработана рана, я потянула накинутый на спину плащ. На месте вырезанного клейма чувствовалась теплая влажность: это была вышедшая из раны кровь.

– Не смотри туда, – оборвал меня Фойерен. – Не смотри. Бери лучше нож в руки, и давай покончим со всем этим.

Полагаю, Хитрец мог справиться с удалением метки сам, но он рассчитывал на более аккуратный шрам.

«Ты сделаешь это», – сказал он и протянул мне нож.

Я чувствовала его спокойствие – и теперь не боялась сама. Ни вида тряпичного жгута, туго затянутого на его плече; ни остро наточенного лезвия, вспоровшего кожу; ни крови, обильно хлынувшей из разреза. Моя уверенная рука подхватила один из тканевых бинтов. Поймав левую кисть Хитреца, я вложила в нее сверток и прислонила к исходившему кровью предплечью. Это утро надо было всего лишь пережить; утро – это же так недолго, это несколько скоротечных часов.

Когда мое сознание становилось до опасного некрепким, я пыталась отвлечься: слушала собственные вдохи, тяжелые и ровные, а затем, после секундной остановки, продолжала вновь. Фойерен тихо стонал от боли – почти неслышно. В исступлении он ронял голову и вновь поднимал ее к небу. Мы оба дрожали – он и я, подхватившая пальцами, чтобы отрезать, кусок человеческой кожи.

В то утро у нас была одна боль, одно страдание на двоих.

Отнятый от тела лоскут остался в моей руке, и я завернула его в один из окровавленных бинтов. Хитрец не лишился чувств, но несколько минут оставался без движения: кроме присущих дыханию движений грудной клетки да редкого моргания в нем не менялось ничего.

Но вскоре Фойерен заговорил:

– В этом куске магии было больше, чем во всем моем теле… чем в целой деревне Тренно. Я долго носил ее… на себе, а теперь лишился. Как и ты. Потому так больно. Теперь… теперь мы можем понять страдания Ядовитых магов. Надо скорее возвращаться в Одельтер.

Вместе с перевязью освежеванного плеча Хитреца закончился и утренний кошмар. Казалось, он остался в этом чуть присыпанном снегом редколесье среди каштанов, кипарисов и пробкового дуба. Еще пошатываясь от слабости, мы с Фойереном вывели лошадей на тракт. Там мы наконец спокойно проверили подпругу, отрегулировали под себя длину стремян и, устроившись в седлах, поехали дальше.

Разгорался день. Показавшееся на пару часов солнце выглядывало из-за поросшего лесом горизонта и норовило сильнее ударить в глаза. Сначала мы ехали среди полей и редких деревенек, но скоро на пути нашем стали вырастать небольшие города. Мы видели, как подтаявший снег скатывался по крышам встречавшихся нам зданий и грудился у водосточных желобов.

В полдень все переменилось. Погода сделалась совсем ветреной и зябкой, будто в Одельтере; снег, пусть и редкий, подхваченный дерзкими порывами, летел прямо в лицо, и не было от него спасения даже в теплых шерстяных плащах. Солнце скрылось за плотными тучами, а народ, попрятавшись в домах, почти весь исчез с улиц. Малочисленные прохожие, непривычные к холоду и закутанные в теплую одежду пуще одельтерцев, занимались в основном тем, что тянули красными, замерзшими руками прикрытые тканью тележки.

Мы ехали медленно. Каждые несколько часов Фойерен объявлял остановку, чтобы сменить окровавленные бинты, но не тогда, когда это было действительно необходимо, а в соответствии со строгим расчетом тканевых полосок.

Когда мы удалились от места своего заточения на полтора дня и до Города Души оставалось уже совсем немного, у Хитреца началась лихорадка.

* * *

Одельтерский детектив Кавиз Брийер привык укорять себя за малодушие: дескать, нечасто ему хватало смелости отправиться в эпицентр подпольного мира или, подобно старику Лангерье Надашу, ночевать чуть ли не на месте преступления, истязая себя голодом до тех пор, пока решение криминалистической задачи не будет найдено.

Но дело о жертвах в ночь на 2 ноября 889 года в корне изменило его существо. Расследование возгораний захватило весь его интерес, и не было ничего для Брийера желаннее, чем распутать эти преступления. Как только Кавиз понял, что на островах Тари Ашш он отыщет зацепок чуть больше, чем в Одельтере, он тут же надумал отправиться в поездку. Поиск подозреваемого мага, бывшего прихвостня Советника Тайных дел Вольнира Эостры, Кавиз планировал на время поручить Лангерье.

Но не успел месье Брийер подготовиться к дороге, как подхватил пневмонию. Болезнь скоро разразилась осложнением – плеврит, как назвали его врачи. И два месяца молодой детектив безвылазно и бездумно лежал в своей городской квартире, от слабости неспособный даже соединить слова в распространенное предложение.

Как только слег Брийер, старика Надаша, развернувшего в его отсутствие самовольную деятельность, полиция вежливо попросила удалиться.

Следствие ожидаемо затянулось. Произошло это главным образом стараниями островов Тари Ашш, которые либо откладывали дачу показаний неделями, либо громко заявляли о противоречивости фактов и требовали от полиции проведения очередной экспертизы. А поскольку экспертизы эти устраивало преимущественно Тайное ведомство, на теневое расследование одельтерской стороны также перекинулась неразбериха. И справиться с ней было некому, ибо Советник Тайных дел опрометью умчался «искать виновных Дуакронов» в Цесс.

В разных уголках Одельтера уже почти вслух говорили о нестабильных настроениях Ядовитых людей. Император Ресильен удивлялся, почему острова Тари Ашш не начали выступление сразу, едва только были найдены женские трупы, а потому ожидал худшего. Стачки обнищавших рабочих в Одельтере продолжались, а Державный совет пребывал в крайне взволнованном настроении.

В один из безликих дней болезни молодому детективу Брийеру доставили записку:

«Проверил почерк. Все это – жуткий фарс, невразумительная попытка подделать все под левую руку месье И. Кто-то хочет подложить ему свинью».

Нетрудно было догадаться, чьему авторству принадлежал сей опус. Лангерье Надаш, этот старый ловкач, сумел каким-то образом найти образцы почерка Ройема Исангара (что сделать было непросто, ибо все документы от его имени подписывала Флави Гертин). Должно быть, старик также вытащил из-под следствия и сфотографировал клиентскую книгу отеля «Бержерон» – того самого, где, по сообщению Исангара, останавливались на ночь предполагаемые возжигатели Дуакронов. Дело принимало весьма интересный оборот, и Кавиз силился быстрее встать на ноги.

Так, через два месяца от начала болезни месье Брийер, еще слабый, но уже не страдавший кашлем, надумал вернуться хотя бы к одельтерскому поиску Эостры.

И вскоре он преуспел: в руках его оказались некие вырванные листы, что было верхом смелости для такого законопослушного следователя. Ведь это можно было считать кражей улики, пусть даже и весьма косвенной. Но ведь все нынче воруют вещдоки, даже небезызвестный граф Ройем Исангар, от которого уже три недели ни слуху, ни духу!

Началось все с того, что месье Брийер не смог вспомнить, сколько часов провел в пыльных архивах, отыскивая нужные ему записи. Он искал их среди совершеннейшего хлама, невзначай попавшего под определение строжайшей секретности. Вот скажите, уважаемый месье Монгрен, какую ценность представляет из себя недельное расписание давно почившего императора? Ан нет, хранятся же эти документы среди военных дневников и карт фортификаций врага, доживают, никому не нужные, свою вечность среди подлинных алмазов!

Когда воспаленные, красные глаза Брийера отказались читать новые строчки, а усталое сознание произвело заключение о том, что никаких сведений об исчезнувшем чародее Вольнире Эостре здесь нет, детектив сдал все документы смотрителям; с чувством выбежав на холодную улицу, он спешно покинул Центральный императорский Архив Найтерины.

Цепкий морозный воздух одельтерского февраля освежил месье Брийера, придал ему новую волну бодрости. И пусть уже через несколько секунд детективу пришлось натянуть теплую меховую шапку, закутать шею шарфом и идти еще быстрее, рассудок его принялся, будто укушенный столичным морозом, буйствовать. Кавиз шел в одиночестве по заснеженным улочкам Найтерины; шел вдоль домов с наглухо запертыми на ночь ставнями, вдоль редких, облаченных в тяжелые белые одеяния деревьев авеню Руэлль-дез-Эраблю – и думал.

Он искал не только Эостру, но и предполагаемого мага Дуакронов, который мог бы с такой же легкостью фигурировать в деле о возгораниях. Но как трудно искать слугу хозяев, даже имена которых известны с натяжкой! Однако некоторые догадки могли подтолкнуть молодого детектива в нужную сторону.

Так, Кавиз понял, что мог составить портрет личности чародея Дезире, опираясь на знания о том, каких придворных магов выбирали его венценосные предки. Вдобавок к этому Брийер решил проверить, не имел ли с Дуакронами отношений сам Вольнир Эостра. Правда, за давностью лет сделать это можно было, только прорыв траншею в Центральном императорском Архиве.

Стало быть, месье Брийер задумал искать магов династии Дуакрон – но вездесущая судьба, приложившая руку к этой истории, распорядилась иначе: детектив наткнулся на сведения об одной примечательной личности – первом чародее монаршей династии де Брольи. И сведения эти оказались любопытнейшими.

Да будет вам известно, уважаемый месье Монгрен, что совсем скоро после выздоровления Кавиз Брийер вышел на одну занимательную женщину. Звали ее мадам Жаклин Дюбуа, и когда-то эта женщина служила фрейлиной у Ее Высочества Гислены, супруги императора Ренгуара де Брольи. Неудивительно, что в то время Дюбуа была осведомлена о всех комеражах[90] и подковерных ходах найтеринского двора.

Еще при первой императрице де Брольи Жаклин Дюбуа было чуть более тридцати, стало быть, дожив до 890 года, она уж слишком задержалась на этом свете. Возможно, сделала она это лишь для того, чтобы однажды показать детективу хранящиеся у нее в сейфе исторические документы.

Итак, мадам Дюбуа, ныне вдова, почти забытая своими многочисленными детьми и внуками, тихо доживала свой век в отписанном ей особнячке. Она почти не выбиралась в свет, не разговаривала с соседями и проводила часы, слушая, как какая-нибудь из трех ее горничных читала ей классическую литературу – ту, что мадам Жаклин не осилила в молодости. Когда Кавиз Брийер пожаловал к ней в гости, женщина как раз слушала «Оду морским походам».

– А! Детектив, стало быть, – проскрежетала мадам Дюбуа старческим голосом, – проходите-проходите! Не думала, что эта вещь заинтересует кого-нибудь через столько лет.

Пожилая женщина поднялась – что примечательно, без помощи своей сиделки – и, сделав несколько шагов, скрылась в соседней комнатке, которая, должно быть, десятилетия назад служила кабинетом месье Дюбуа. Когда вдова вернулась, сухонькие руки ее в красивых лайковых перчатках протянули Брийеру небольшую аккуратную книжечку в дорогом кожаном переплете.

– Будьте с нею осторожны, месье! – предупредила мадам Дюбуа. – Это крайне ценный исторический документ!

Уносить с собой дневник императрицы (очевидно, выкраденный когда-то из Найтеринского дворца) запрещалось. Поэтому Кавиз Брийер, приняв с поклоном исписанную книгу, примостился на кресле подальше от опасного для бумаги камина и бережно перевернул титульную страницу.

Глаза его побежали по ювелирно выведенным строчкам.

«18.05.863. Сегодня госпожа Меральмира, чрезвычайно рассвирепев, разразилась проклятиями и с обещанием когда-нибудь спалить одну из своих служанок дотла пнула бедняжку ножницами в живот. Придворный лекарь не знает, выживет ли та, говорит, если продержится ночь, то у нас будет надежда. Ах, эти несчастные горничные, как незавидна их судьба! Ах, эти несчастные чародейки, как легко они могут впасть в беспамятство!

Но эта женщина дала нам все, что мы сейчас имеем, а значит, мы должны всевелико почитать ее и прощать ей всяческие огрехи».

Молодой детектив вспомнил гимназистские классы истории: Император-Победитель взошел на престол в 847 году эпохи Высокомерия, и подле него непременно должен был вращаться некий властный маг. Или чародейка – учитывая, как молод и охоч до женщин он был в это время. Ренгуар де Брольи провел на престоле тридцать шесть лет, что для правителей Одельтера, которых щедро травили, закалывали, убивали на охоте или же просто бросали в казематы, было неслыханной редкостью. Многие годы надевание одельтерской короны приравнивалось к подписанию себе смертного приговора, однако всегда находились смельчаки, которых нисколько не страшил опыт предков.

Для того чтобы преодолеть «проклятье одельтерских государей», монархам приличествовало иметь при себе одного из сильнейших магов, а лучше двух или трех; в целом – столько, сколько позволят держать государственная казна и связи.

Чародейку, что служила при императоре Ренгуаре де Брольи, звали Меральмирой.

«03.06.865. В том, что эта женщина мудра, мне не приходится сомневаться. Но, думаю, она мудра настолько же, насколько безумна. Вечерами, когда я подслушиваю ее комнату через предназначенный на то лаз, я вижу ее у зеркала. Она может часами сидеть, глядя на свое отражение, раскачиваться на своем кресле и негромко говорить.

“Такие, как я, должны вечно находиться при государях, а в том, чтобы размениваться на меньшее, нет толка. Успех – это сила, нужная для того, чтобы преодолеть все трудности, и я в полной мере ею располагаю. И я уже проходила через все это, – говорит она. – Много раз проходила. А потому нельзя бояться. То, что я вижу, не должно обязательно исполниться. Не должно”.

Она в чем-то убеждает себя, но потом все равно принимается плакать. Она громко рыдает и причитает о том, что ей нужно сотворить себе защитника – человекоподобное существо, что будет охранять ее. Потом она вдруг вспоминает о том, что ей негде “взять плату”, и рыдает еще сильнее.

В комнате долго слышатся ее всхлипы: “Что же я наделала, что же я наделала! Извечный маг не может переродиться! Как же я могла так неосторожно поступить? Мир рушится… Мир горит! Он сгорит будто карточный домик!”

Успокаивает ее все то же зеркало, в которое она принимается потом рассматривать свои глаза. Она уже совсем безумна. Она жалка».

Состроив презрительную рожу, Кавиз пролистал еще несколько страниц.

«04.10.865. Вчера вечером, несмотря на запрет покидать замок и на живот, который уже можно катить впереди нее на повозке, Меральмира отправилась в город. Вернулась в свои покои она за полночь и вся в крови. Она не хотела, чтобы ее видели, но прислуга обо всем мне рассказала. Узнал об этом и Ренгуар – он в гневе отправился к ней.

Элиз также прошептала мне на ухо, что при попытке уличить ее в помешательстве госпожа одарила Его Величество звучной пощечиной. У женщин в тягости бывают всяческие причуды, но это не укладывается ни в какое понимание.

Сегодня с утра в западном крыле тушили пожар, и супруг долго кричал, что не желает более видеть “эту женщину”».

«Любопытно-любопытно, – подумал детектив. – Безумная элементалистка в замке – это определенно к несчастью».

Молодой человек уже захотел узнать, чем закончился разлад императора с придворной чародейкой и, если точнее, какое той было определено наказание.

«20.12.865. Сегодня Меральмира, промучившись два дня, наконец произвела на свет императору двух сыновей, но те уже через три часа умерли от горячки. Да и сама госпожа, хоть она и необычайно властна, еще две недели не должна вставать с постели – так говорят лекари.

Ренгуар же до сих пор не желает ее видеть.

В бреду чародейка говорила про какого-то Извечного мага и про то, что надо помочь ему, надо восстановить порядок, но все мы сошлись на том, что это лихорадка. Мадам Сержери посоветовала дать ей больше обезболивающего состава, но я запретила: мои пожелания этой женщине самой страшной из смертей все еще сильнее, чем всякие другие чувства».

Очевидно, супруга короля и его любовница вели противостояние. Выиграла первая.

«11.01.866. Сегодня госпожу Меральмиру вывезли из замка – кажется, в лес. Они хотели сделать все тихо, но весь двор слышал эти протяжные, надрывные крики: “Твой замок – карточный домик! Такой хрупкий, такой легкий! Смотри, как он весело занимается пламенем – раз, и вдруг вспыхивает словно спичка! Полыхающее зарево и клубящийся дым”.

Полагаю, эта женщина уже совсем безумна. Ведь она давно уже не молода. Она устала. Она, как и я, слишком долго жила в заточении, в мире своих иллюзий. Но сегодня мы избавимся от нее, теперь настала пора положить этому конец».

«А не та ли это Меральмира, что помогала королю Ноктему Дуакрону взойти на престол?» – тут же подумал Кавиз.

Сведения, что были изложены в дневниках императрицы Гислены де Брольи, были слишком ценны, чтобы преподнести их кому-то другому или же оставить под присмотром немощной женщины. Попросив еще один том дневника и дождавшись, пока престарелая мадам Дюбуа вместе со своей сиделкой покинет комнату, Кавиз Брийер быстро вырвал несколько страниц о чародейке Меральмире и положил в карман.

Когда молодой детектив показал свою добычу месье Лангерье Надашу, он тут же получил увесистую затрещину. Вслед за тем Надаш громко сетовал на нравы нынешнего поколения, однако докладывать о случившемся в полицейские инстанции не стал. Напротив, прочитав записи императрицы Гислены, он вдруг оживился, встал на ноги и поклялся, что не отправится на ту сторону, покуда во всем не разберется.

– Вот ведь интересная персоналия! – заключил он, все бодрее расшаркивая по фарогнейскому ковру в своей гостиной. – Ручаюсь, эту Меральмиру не берет время и она до сих пор продолжает творить бесчинства!

* * *

Осень 889 года выдалась в Найтерине холодной и сухой: в положенное время дожди так и не выпали. В первой половине октября у жителей столицы более всего страдали носы да легкие: поднимаемая ногами и повозками пыль норовила попасть в ноздри, вызывая досадное раздражение.

Одельтерская зима проявила себя и того хуже: она оказалась мерзкой и холодной настолько, что по вине промокших от снега ног переставали дышать все те же несчастные носы.

В Империи Цесс же, с ее дождливыми и в большинстве своем грязно-теплыми зимами, все было по-другому: снегопад сюда наведывался редко, а если и наносил визит, то не задерживался более чем на пару дней. Как правило, в феврале после короткой замети здесь устанавливалась гнусная влажность. Именно она и послужила в этот раз причиной лихорадки Хитреца.

– Спасите скрипку, я прошу вас! – причитал он в бреду. – Я убедительно прошу вас!

Фойерен уже почти падал с лошади, когда окружавшие нас лесные пейзажи сменились охристыми предместьями Города Души. Мы оба понимали, что курьер не справится и с десятком пеших шагов, а потому даже безопасности ради не стали избавляться от краденых скаковых. Нам следовало торопиться, покуда месье Алентанс не потерял сознание: ведь на подступах к городу у него проявлялись все признаки скорого обморока.

Виды перед глазами Хитреца преисполнились черными точками, слабое тело его свешивалось над крупом лошади, со лба градом катился пот; и только надломленный голос указывал, где повернуть, а где проехать прямо. Видимо, Фойерен успел когда-то изучить карту и теперь вполне сносно ориентировался в Каполь-кон-Пассьонэ.

Вечером 29 февраля 890 года, когда уже совсем стемнело, а рассудок Хитреца ненадолго прояснился, мы благополучно прибыли к апартаментам, где теперь жила Джасинеджа Саджайки.

Джасин встретила нас в цесситском платье из синего муара: она всегда одевалась празднично, будто желала восполнить этим будничность своей постылой жизни. Черные кудрявые волосы были подвязаны голубой лентой – как последнее напоминание о мансурской парандже, от которой аниса Саджайки отказалась, едва только ступила на одельтерскую землю. Женщина эта была все так же по-мансурски красива, но теперь она похудела. Длинный нос на осунувшемся лице казался теперь еще больше, а руки ее стали совсем тонки.

Ведь она неусыпно, неустанно ждала нашего возвращения.

У порога ее дома курьер выскользнул из седла и грузно приземлился на ноги. Сделав пару шагов, он пошатнулся, и мы с Джасин, подхватив его под руки с двух сторон, помогли дойти до квартиры.

Уже с порога аниса Саджайки принялась упражняться на нем в искусстве врачевания. Она щедро напоила Хитреца лекарствами и отварами, ловко обработала и зашила колотую рану на ноге. Всего через полчаса месье Алентанс, который до этого даже языком ворочал, покрываясь испариной, почувствовал себя настолько хорошо, чтобы не провалиться сразу же в коварный, обещавший избавление и отдых.

Вместо этого в нем пробудилась странная словоохотливость: он в мельчайших деталях рассказал Джасин обо всем, что случилось с нами во время и после встречи с Королем Желаний. Рассказал, потому что воспаленный рассудок действовал на него, как алкоголь на говоруна – и еще потому, что Хитрец должен был это рассказать.

И все это время в комнате явственно ощущалось отсутствие чародея и молодого парня. Прежде они всегда были при нас, и трудно было представить наши беседы без острот Чьерцема и просторечных замечаний Кадвана. Разговор об их судьбах был неизбежен, и Фойерен наконец спросил, появлялись ли у мансурской женщины в доме ее возлюбленный маг и помощник курь ера Кадван Берм.

Ответ был отрицательным.

Это могло означать, что те либо сразу покинули Цесс, либо… нет, я не хотела об этом думать!

Но ответ был отрицательным.

Джасин вдруг странно изменилась в лице и попятилась. Окровавленные бинты, которые она держала в руках, упали на пол. За ними полетели вниз несколько склянок, которые доктор случайно смахнула со стола, когда хотела на него опереться. Дрожащим голосом лекарь произнесла что-то на родном мансиди, языке Песчаных Странников, и руки ее затряслись, а на глаза навернулись слезы.

«Потеря, – завертелось в моих мыслях. – Одно лишь слово: потеря».

Часть ощущений Джасин перешла сейчас и ко мне: от мансурских лекарств разум мой прояснился… и я вдруг пробудилась, вспомнив в мельчайших деталях то, что раньше, не присматриваясь, положила на дальнюю полку воспоминаний. Я поняла, что в последние дни успела обесценить смерть, запретила себе даже думать о тех, кто в последние месяцы всегда находился рядом.

Мэтр Чьерцем Васбегард, одельтерский маг. Человек язвительный и меркантильный, обожающий роскошную жизнь даже больше, чем любят ее продажные политики. Который, несмотря на пограничное состояние психики, несмотря на то что у многих людей его таланта на рукаве висит ценник с точным указанием суммы, честь свою не продавал никогда. Васбегард добровольно остался в окружении множества врагов, хотя вообще не обязан был приходить к Хитрецу на помощь.

Молодой парень Кадван Берм. Он прежде и сам видел смерть. Много смертей на ненужной, проклятой войне. Парень ничего не рассказывал нам об этом, ибо знал, что война – это не тема для обсуждений. Многие возвращаются с войны обезумевшими. Многие – калеками. Многие – сиротами. Он же вернулся… но не героем. Но он стал им. Отдав свою жизнь, чтобы спасти нас с Фойереном от смертельного натиска цесситских наемников.

Чьерцем и Кадван – их было двое. Противников было двадцать.

Моя душа принялась протяжно рыдать, стенать, оплакивая павших, и я проклинала себя за то, что два дня назад мне не хватило духа… недостало смелости остановить ускользающего от схватки Хитреца.

Горе подкрепилось циничным решением Фойерена незамедлительно покинуть Империю Цесс. Он считал, что нам надо спасти хотя бы себя и на этот раз будет выгоднее затеряться в Одельтере.

Выслушав Фойерена, Джасин тут же сорвалась с места, чтобы отправиться за билетами до Найтерины. Я проводила ее взглядом и приблизилась к маленькому окошку; и видела, как та, выйдя из дома, бессильно упала на пороге и закрыла лицо руками. Теплая земля Цесс обратилась для нее теперь юдолью[91] скорби. Как переживет она смерть своего возлюбленного? Нетрудно догадаться, что не пройдет и пары месяцев, как Джасин сама отправится за ним…

И в ту же секунду все, что внутри меня страдало и плакало, перешло в неконтролируемую ярость.

– Что же ты наделал? – злобно воскликнула я, накидываясь на Хитреца. – Все это было напрасно! Все это принесло только горе! Мы возвращаемся ни с чем! Ты собственными руками убил Кадвана и Чьерцема! Ты допустил их смерть! Ничего не добился и упустил к тому же Кольцо! Я же знала, что ты убийца, и, о Сетш, как я могла верить тебе?!

– Келаи… – мрачно пригрозил Фойерен.

– Ты использовал их жизни! Использовал способности Васбегарда! Ты же знал, что Чьерцем не хотел жить! Что он давно уже искал повод покончить с собой! Ты не мог не знать! – уже кричала я, и слезы катились по моим щекам буйным потоком. – Ты всего лишь дал ему удобную возможность!

На этот раз Хитрец промолчал.

– Именно из-за твоей стычки с Тайным ведомством мы все теперь в опале! И даже если Васбегард вдруг чудом выпутался, где гарантия, что Кадван остался в живых?! О, почему на их месте не ты, почему?!

– У тебя вдруг появился характер, чтобы подвергать мои приказы сомнению?! – воскликнул Хитрец, обезобразив лицо нечеловеческим гневом.

Обезоруженная столь резким выпадом, я молчала, и только разъяренное дыхание вырывалось из моих легких.

– Все это было необходимо, – прорычал Хитрец.

Моя рука стремительно ринулась к столу и нервно схватила с него металлическую коробку из-под сигар – и на секунду задержалась в воздухе, пока мозг раздумывал, не ударить ли этой коробкой месье Алентанса. Необходимо, говорил он, не так ли?

У меня и правда вдруг появился характер: сомневаться в этом не приходилось.

Хитрец вырвал из моих рук жестянку и с ожесточением швырнул ее в камин – та раскрылась, ударившись о дрова, и дорогие сигары Чьерцема (которыми тоскливо любовалась в его отсутствие Джасин) превратились в рассыпающийся пепел.

Нервно выдохнув, Хитрец развернулся ко мне и произнес:

– Неужели ты думаешь, что я не поступил бы по-другому, не будь я в той ситуации лишь пешкой? Чьерцем и Кадван, как надлежало, приняли бой, и от меня там ничего не зависело. Только еще одна напрасная смерть. Мы были настолько слабы, что толпа растерзала бы нас. Ты должна понять.

От клокотавшей во мне злости я по-прежнему тяжело дышала: как можно было простить Фойерену игры с жизнями наших соратников?

– Но они могли и не погибнуть. Мы будем ждать их в Одельтере. Я сказал Чьерцему, куда надо будет приехать. Мы будем ждать, – продолжал белить свое имя Хитрец. – Что до упущенной драгоценности… Ты, вероятно, забыла, что я тебе говорил об этом кольце. У него есть еще одно название: Кольцо Извечного мага.

– Я помню, – резко перебила его я. – Но какая разница, если ты упустил нечто большее, чем этот клятый перстень!

Хитрец бессильно покачал головой.

– Я позволил забрать эту вещь, потому что лучше всего Дезире сейчас было бы скрыться с этим кольцом в неизвестном направлении, – объяснил он. – Чтобы оно не досталось человеку похуже.

– Не понимаю…

– Помнишь, мы как-то говорили про мансурского чародея Хафиза М'хаарта? Этот чародей и есть Извечный маг, который перерождался раз в сотню лет и следил за порядком в применении магии. Только известно ли тебе о том, что за последнюю пару сотен лет М'хаарта никто не видел? Это значит, что теперь он не переродился. Его последнее обличье не помещено к остальным в обсидиан Перстня Меченого. Бесплотное, оно застряло между жизнью и смертью и витает где-то поблизости. М'хаарт не может переродиться, и поэтому среди магов творится беззаконие. Поэтому кто-то смог украсть у Ядовитых чародеев силу. И пока душа М'хаарта не найдена, кольцо не должно попасть в руки негодным магам.

Фойерен закончил, но я, не знавшая ничего о произошедшем с Чьерцемом и Кадваном после нашего бегства, еще долго не могла найти себе места.

Наконец вернулась с билетами Джасин, и как мы были рады, что она вернулась, а не выбросилась по дороге с моста! Передвигалась она теперь как сомнамбула и все время молчала, а если ей задавали вопрос, отвечала не сразу. До отправления оставалось еще несколько часов, и мы наконец могли воспользоваться медицинской помощью – обработать освежеванную кожу и повторно наложить гипс на ногу Хитреца. Аниса Саджайки взялась сначала за меня, будто желая, чтобы на Фойерена не хватило времени, и я чувствовала, как механически, будто отдельно от тела, двигались ее руки.

Чтобы Джасин не пришла в голову мысль составить себе яд и принять его незадолго до отправления поезда, я решила говорить с ней. Поэтому, когда она латала мою рану, я все спрашивала у нее про Чьерцема, ибо говорить о чем-то другом было бесполезно.

Глава 13

Голоса из прошлого

Арденкранц Манеора никогда бы не посмел отнести себя к тем людям, которые отчаянно борются за каждый свой вздох, – ведь многое в жизни доставалось доктору благодаря удаче. Может быть, именно поэтому к сорока годам он и вовсе растерял навык бороться и всецело покорился течению судьбы. Он и теперь сидел в темной камере, смиренный и растерянный, и лишь слушал писки пробегающих рядом тюремных крыс.

Наверное, кто-то весьма и весьма могущественный не желал, чтобы доктор вышел на волю, ибо его не отпускали даже под залог. Но разве мог психиатр быть виновен в возгорании пациента? Этот «кто-то», видимо, решил, что мог – и что Манеора являлся непосредственным виновником. На Арденкранца повесили витиеватое обвинение, и, несмотря на то что оно было шито белыми нитками, соберданское общество заняло обвинительную позицию.

Новость о том, что Доргев Надаш, его старый знакомый адвокат, будет представлять в суде интересы матери Огюста Альдельма, и вовсе подкосила Манеору. Человек, с которым доктор столько раз пил коньяк и обсуждал политику, который однажды успокаивал его, уверяя в невиновности, теперь будет добиваться того, чтобы власти обрекли Арденкранца на смерть.

Как вы прекрасно знаете, месье Монгрен, тридцать лет назад вынесение смертного приговора убийце было выигрышным делом. Государство не желало тратиться на пожизненное содержание тех, кому в принципе было жить не положено. Суд присяжных, за которым формально числилось последнее слово, охотно оперировал принципом «око за око» и всегда был на стороне несчастных жертв.

Даже врачи иногда попадали под раздачу, и пули из начищенных казенных револьверов решетили их сердца. Так случилось в 884 году, когда под смертный приговор был подведен персонал одной из больниц северного города Сирк, проводивший над пациентами опыты, после которых бедняги не выживали. Преступление это было предано широкой огласке и навсегда запечатлено в истории как «Дело сиркских врачей». За ним последовала целая волна разбирательств, в том числе и арест знаменитого гомеопата Жанвье Феррана с последующим обвинением его в мошенничестве. Но за лекаря заступились благодарные пациенты, и он, много месяцев спустя получивший-таки освобождение, испарился из Собердана, будто никогда там и не жил.

Но кто мог замолвить слово за доктора Манеору? Безумцы?

Уважаемый адвокат, которого знал психиатр, отвернулся от него. Арденкранц почти сразу догадался, что поступок Доргева Надаша был чем-то большим, чем предательство, и чем-то совершенно отвратительным. Видимо, дела Надаша обстояли не самым лучшим образом, и кристально чистая репутация адвоката грозила замараться, раз он взялся за подобное дело.

Более того, Доргев Надаш почти никогда не проигрывал, а недавнее дело врачей троекратно увеличивало вероятность нового выигрыша. Даже несмотря на то что Итэльмина Манеора, воспользовавшись знакомствами всех вылеченных Арденкранцем от истерии аристократок, нашла отцу другого адвоката, надежд практически не было.

До финального слушания оставалась неделя.

Находившийся в камере доктор Манеора почти все время спал: так его меньше мучили тягостные мысли. Он спал, наверное, по двадцать часов в сутки, и теперь, готовясь заново погрузиться в пустое забытье, он размышлял о том, сколько не успеет сделать для психиатрии и скольких пациентов, увы, не сможет наблюдать.

Но ровно за неделю до заключительного судебного заседания доктора лишили последней отрады, заставив взбодриться и вернуться в бренный мир.

– Заключенный один-девять-девять-четыре, на встречу с посетителем! – раздался мерзкий голос зашедшего в камеру надзирателя.

Из темного угла послышался шум, будто кто-то нехотя переворачивается с одного бока на другой, отдаленный крысиный писк, а затем слабый голос Арденкранца. Доктор, у которого в душной камере беспрестанно болела голова, возразил надзорному еле слышно и с большим усилием:

– Но я не жду посетителей.

Он точно помнил, когда в следующий раз должны были пожаловать Итэльмина и новый адвокат, но произойти это должно было не сегодня.

– Посетитель настаивает, – нехотя ответил надзиратель, звякнув увесистой связкой ключей; он явно считал себя слишком важной персоной для того, чтобы разговаривать с убийцей. – Выходить будем, заключенный один-девять-девять-четыре?

Вопрос этот звучал как приказ, и доктор согласился, подумав мельком, кого же могла принести нелегкая.

Долго собираться ему не пришлось: он позволил надеть на себя наручники, а затем в сопровождении двоих тюремщиков прошел по широкому, слабо освещенному коридору одной из самых известных тюрем Собердана – Керкара. Маршрут сей доктору был уже знаком: несколько раз его водили по этому коридору на встречи с теми, кому судьба его не была безразлична.

Коридор этот упирался в отдельную, не похожую на остальные комнату. Помещение для свиданий всегда освещалось ярко, чтобы ни одно движение разговаривающих не ускользнуло от глаз закона. Всю меблировку небольшой комнатушки составляли невзрачный деревянный стол, на котором следовало держать руки, и по краям стола – две лавки.

Помимо полицейских Арденкранц увидел наконец своего посетителя. Правда, сначала отвыкшие от света глаза уловили только вытянутое темное пятно. Оно напоминало женский силуэт и составляло резкий контраст с лишенной изящества обстановкой. Через долю секунды расплывчатая фигура превратилась в маленькую женщину в вишневом платье и черной шляпке с наспех убранной наверх вуалью – наверняка полицейские обязали даму сделать это, несмотря на возражения с ее стороны. Но саму шляпку женщина предпочла не снимать, и та весьма удачно прикрывала ей половину лица.

Рассмотрев гостью как следует, Арденкранц побледнел. Ему хватило пары секунд, чтобы понять, что посетительницей была отнюдь не его дочь и даже не одна из многочисленных сестер сумасшедшего дома, которым он заправлял.

Женщина в темном платье присела за стол; каждое ее движение попадало под строгий взгляд еще одного блюстителя закона, приставленного лично к ней и готового отобрать у нее какую-нибудь заточку, которую она, как и другие гости, потенциально могла передать доктору при встрече.

Посетительница эта могла одеться сколь угодно просто, она могла поседеть и изойти морщинами – даже тогда Арденкранц узнал бы ее. Ведь это была та самая женщина – из минувших времен и полузабытых снов, из долины тысяч наслаждений и страданий, из сладкой патоки и грозовой бури. Явившаяся теперь в настоящее, живая – ее грудь чуть заметно двигалась, пока легкие вдыхали и выдыхали воздух.

Доктор Манеора тут же диагностировал себе помутнение сознания. Он сходит с ума от здешних холода и сырости, а отсутствие частых контактов с людьми вызывает в нем видения – должно быть, все сходится.

– Итэльмина? – выдохнул он, беспомощно вглядываясь в свою нежданную посетительницу, будто зрение его вмиг ослабло до полуслепоты. Доктор не оставлял попыток уличить свои глаза в обмане.

Но его гостья отнюдь не была молоденькой восемнадцатилетней девочкой, она была видением, воплощенным наяву. Но видения никогда не бывают такими живыми. Они никогда не склоняют голову набок, и взгляд их никогда не бывает укоризненным.

Смотря на посетительницу, доктор Арденкранц Манеора, дипломированный врач-психиатр сорока пяти лет от роду, беспомощно хлопал глазами и открывал рот, будто сам вдруг стал одним из своих многочисленных пациентов. Женщина же, тряхнув каштановыми волосами, обиженно воззрилась на него большими и проницательными карими глазами:

– Неужели я состарилась настолько, что вы меня совсем не узнаете?

Манеора не верил в происходящее, а потому думал, что болезнь его рассудка, проявлявшаяся ранее во снах, прогрессирует. Из-за этого, должно быть, он видит в собственной дочери покойную возлюбленную. Ему даже показалось, что теперь к его недугу добавились и слуховые галлюцинации.

Но это была она, и никто другой: те же самые буйные каштановые волосы, ничуть не поседевшие, те же большие карие глаза, ни на полтона не потускневшие, та же легкая фигурка, те же маленькие руки… Она была правдой – живой, настоящей; значит, ее могила под раскидистой ивой… оказалась ложью, что довлела над ним восемнадцать лет?

– Если бы я могла помочь, – сказала она. – Если бы я приехала раньше…

– Я оплакивал вас восемнадцать лет, – тяжелым шепотом сказал еще не верящий своим глазам Арденкранц. – А теперь мне даже нельзя вас обнять…

– Но я не забыла о вас, доктор, – ответила она.

– Зачем же вы здесь? – пересиливая свою обиду, спросил Манеора. «Дразнить меня молодостью и красотой? Оживить болезненные позывы, успокоившиеся в моей душе много лет назад?» – хотелось продолжить ему, теперь совершенно бледному и нездоровому.

– Чтобы вызволить вас отсюда, конечно. Смертный приговор… меня не устроит. Я сделаю все, чтобы вы оказались на свободе, – прошептала женщина, потупив свои неприлично большие глаза.

«И я буду очень осторожной, – мысленно закончила она. – Я так боюсь ошибиться, когда цена не только моя».

Визит этой женщины был вызовом, брошенной в лицо Арденкранцу перчаткой… и одновременно спасительной рукой, протянутой в час беды.

Руки гостьи были беспокойны: они перебирали платок, они так хотели прикоснуться к бывшему возлюбленному. Но любые прикосновения были запрещены.

– Я не могу использовать свои… таланты, чтобы вызволить вас, – с горечью призналась женщина. – Я даже еле скрыла их наличие, чтобы пройти сюда. Так странно уметь многое и при этом… не уметь ничего. Но запомните: вы все еще дороги мне! Вы будете мне дороги всегда.

Арденкранц чувствовал по отношению к ней то же самое. Он был влюблен в нее большую часть своей жизни.

– Вы ведь останетесь со мной, когда я буду на свободе? – с надеждой спросил доктор: он не сомневался в том, что у этой женщины все получится.

Но что могла ему ответить возлюбленная? Что упадок был неизбежен и, чтобы построить одно, часто надо разрушить другое? Что, не сгорев, невозможно и воскреснуть? Что разрушение – это великая способность, и уничтожение препятствий – только одна, незначительная ее сторона? Что некогда любимый ею доктор и сам однажды оказался препятствием?

– Поймите, тогда у меня не было почти ничего… Но отринув последнее, что у меня было, – вас, – я получила то, что имею. Да, я получила все, – наконец сказала она, и слова давались ей так тяжело, будто она вырывала их из собственной кожи. – Но есть обстоятельства, что выше наших желаний.

Дыхание Арденкранца стало предательски тяжелым. Может, это все иллюзия, думал Манеора, и его проверяют на прочность? Не будь на нем наручников, не будь полицейского, с интересом наблюдающего за ними, он перевернул бы этот стол и сбил бы кулаки об стену в кровь. От боли, от собственного бессилия. Ведь перед этой женщиной он был совершенно беззащитен.

– Вы предали меня! – почти плачущим голосом сказал он, и слова застревали у него в горле. – Когда покинули много лет назад! А теперь убиваете снова – своей недосягаемостью, своей холодностью. Думаете, вы спасаете меня теперь? Ничуть: вы обрекаете меня на куда большие страдания.

– Не говорите так! – воскликнула женщина и тут же успокоилась: строгий взор тюремного надсмотрщика осадил ее, заставил кротко опустить взгляд и поджать губы.

«Мне сорок пять лет, – думал доктор, глядя в покрасневшие глаза своей возлюбленной. – Какая может быть любовь, какие бури чувств? Но я снова чувствую себя молодым юнцом…»

– Не могу поверить. Кажется, вы вмиг растворитесь… – прошептал Манеора. – Мой рассудок словно хочет обмануть себя.

«И как же хорошо, что вам так кажется! – вдруг оживилась женщина; но голос ее Арденкранц услышал звенящим у себя в голове. – Я обязательно представлю следствию доказательства того, что у ваших родственников были проблемы с рассудком. Тогда вас поместят в лечебницу для душевнобольных, а оттуда, я уверяю, выручить вас будет куда проще. Возгорание… Мне известно о том, что это было возгорание, и известны его причины. Поверьте, дорогой мой, моей вины в этом нет, но то случилось из-за меня… Бедный мальчик, ваш пациент, пал жертвой чудовища, которое взывало ко мне. Которое искало меня, пытаясь поймать на удочку из вашего спасения. И чудовище преуспело: я пришла к вам… Но не будем сейчас об этом».

Надсмотрщик засуетился, заметив, что разговор между Манеорой и его посетительницей прерван, а потому женщина продолжила вслух – достаточно громко для того, чтобы успокоить блюстителя закона:

– Мы оба прекрасно знаем, что ваш рассудок в последнее время был не в порядке. Кто всю жизнь смотрит на умалишенных, и сам может заболеть их недугом.

– Ведь я до сих пор люблю вас, Маро… Я любил вас всю свою жизнь, – вздохнул доктор Манеора, и глаза его наполнились слезами: безумный, он наконец дал волю чувствам.

Ведь теперь, пусть и ненадолго, они снова были вместе.

* * *

Вечер изошел холодом, отчего звезды, столь высокие и недоступные в своей вышине, сверкали ярче обычного. Но ни свет их, ни мягкое лунное свечение не проникали в спальню через два маленьких занавешенных окна. Ведущим цветом опочивальни был терракотовый, однако пополуночи стены все равно окрашивались в черный. И не было уже видно ни сложного узора на обоях, ни увековеченных на картинах пейзажей. Вечерами комната безмолвствовала и впадала в удивительную неподвижность. Лишь ядовитые частицы мышьяка по-прежнему отставали от темных обоев невидимым потоком и густо разносились по комнате, подрывая день за днем и без того слабое здоровье Хит реца.

Сегодня здесь тоже расстилалась тишина. На протяжении всего вечера над Фойереном довлела скорбная задумчивость, и он уже по привычке тер большим пальцем изуродованной руки новый шрам, появившийся у левого уха. Хитрецу даже чудились вопли новообретенного рубца: «Смотрите, господа, смотрите все: я не так прост, я заметен – ведь обычные люди не носят на лице шрамов!»

Привыкнув за несколько лет рассчитывать только на себя, Фойерен с настороженностью относился к свалившейся на его голову компании. А чародей и молодой помощник явились, чтобы спасти его, вызволить из вражеского капкана, и теперь Хитрец не был уверен, остались ли те после этого в живых. И потому он так же затаенно, как и я, надеялся… и считал минуты до их возвращения, которого могло никогда и не быть.

Мы только что приехали в Одельтер и проделали долгий путь в одну из самых отдаленных земель Империи – Ле-Тер-дю-Нор. Там, сменив несколько транспортных средств, мы закончили маршрут пешком; так наша троица – Хитрец, Джасин и я – налегке добралась до глухой деревушки, с одной стороны окруженной лесом Ажите, а с другой – заснеженным полем. Через деревушку, правда, проходил один из северо-западных почтовых путей, но вряд ли это заботило Хитреца.

Приютившее нас селение оказалось для своего захолустья подозрительно чистым. Быть может – учитывая близость к лесным угодьям, – здесь совсем недавно проезжал какой-нибудь государственный чиновник с кавалькадой охотников, и ради него все вывески заменили на новые, заборчики покрасили, а самый срам густо засыпали снегом. Но здешние люди могли быть настолько счастливыми, что забывали тяготиться своей бедностью и потому успевали ухаживать за собственными жилищами. В деревеньке никто не узнавал Хитреца: должно быть, он и раньше появлялся здесь нечасто.

Неожиданно для меня мы заселились не в комнатки постоялого двора и даже не к какому-нибудь знакомому Фойерена, а в дом, который он открыл собственным ключом; ключ этот, надо сказать, во время нашего пленения вместе с другими ценными вещами оставался у Джасин. Дом Хитреца – или, как мы его называли, Убежище – был каменным, с черепичной крышей, и выглядел чуть богаче остальных. Здание это примостилось на отшибе, но никому – ни местным жителям, ни проезжающим по тракту, – почему-то не пришло в голову разворовать его, точно некое колдовство защищало строение от непрошенных гостей.

Внутренне убранство дома кричало о запустении, однако когда-то все здесь было обустроено со вкусом. Остатки прежнего пасторального уюта угадывались в салфетках, развешанных некогда на стульях заботливой женской рукой; в пожухлых веточках в красивых фарфоровых вазах, превратившихся ныне в гербарий; в сделанных вручную занавесках и премиленьких декоративных вещичках, расставленных то тут, то там.

В этом доме мы ждали еще два долгих, бесконечных дня. Джасин почти все время плакала в подушку, я не отходила от окна и все смотрела на пролегающую рядом дорогу, Хитрец занимался приведением дома в порядок и не спал ночами.

И вот 6 марта 890 года эпохи Высокомерия в условленное еще до встречи с Королем Желаний место, маленькую одельтерскую деревушку Абри, приехали два человека. Они носили примечательно новые одежду и обувь (один – побогаче, другой – подешевле) и кутали лица в теплые шарфы. С поезда они сошли в ближайшем городе, а до деревни добрались на перекладных – и там, спешившись, зашагали по крепкому имперскому морозу. Один из них, в одежде попроще, волочил на спине два вещевых мешка и отставал, а другой (с пустыми руками) подгонял первого громкими возгласами: «Шевели ногами! Или тебе нужен портшез[92], чтобы тебя носили, как короля?» Скоро эти двое добрались до нужного дома, который способен был узнать лишь старший из них, да и то по одному описанию.

Как вы догадались, господин Монгрен, теми незадачливыми путниками были Чьерцем Васбегард и Кадван Берм. Живые! Пусть и побитые, разукрашенные выразительными кровоподтеками, синяками и ссадинами, но оба – слава Сетшу, слава Всеведущим, слава всем богам и слава Падшим, слава всякому, кто сохранил им жизнь! – живые!

Когда они появились на пороге Убежища, в глазах у нас с Джасин помутилось.

– Почему вы так задержались? Разве нельзя было приехать раньше? – бросившись к приехавшим, причитали мы в два голоса и принялись с громкими рыданиями целовать то Чьерцема, то Кадвана.

Как оказалось, наши компаньоны залегли на несколько дней в одном из цесситских городков, чтобы запутать следы и отоспаться после тяжелого боя. Они перебили всех людей Гостейна Швеха, всех двадцать человек, а после особняк, подожженный магией Чьерцема, сгорел дотла. Чародей хвастал, что на месте дома остался только обгоревший фундамент.

Кадван добавил, что в тот день им пришлось даже снять одежду с трупов – ведь их собственная до отказа напиталась кровью.

– Ты, Хитрец, может быть, и бретер[93], – объявил мэтр Васбегард, высвободившись из наших с Джасин объятий и скрестив с наигранной суровостью руки на груди, – но прошу впредь не вовлекать меня в свои потасовки! Я хочу дожить-таки до отведенных мне сорока лет.

Не поведя бровью, Фойеренгер пожал месье Васбегарду руку и благодарно похлопал его по плечу, и одельтерский чародей даже не стал выкраивать страдальческие мины. Хотя и был удивлен, потому что ранее общение их частенько сводилось к перестрелке вербальными фекалиями, ибо Хитрец недолюбливал магов, скупердяев и рабов монеты, а Чьерцем на дух не переносил таких, как Фойерен.

Но в последние дни во всех нас что-то переменилось.

– Просто я обязан был спасти тебя, Хитрец, – сдержанно проговорил чародей. Он тактично умолчал о том, что для него близилось время впервые использовать право на жертву. И Чьерцем сделал это – чуть раньше, чем полагалось, но он очернил свои руки – и, забрав несколько жизней, даже несмотря на синяки и раны выглядел сейчас немного здоровее, чем прежде.

И да, Васбегард не был до конца честен: я чувствовала, что его болезнь и желание когда-нибудь прервать свои мучения никуда не делись. Однако сегодня, в день счастливого воссоединения, думать об этом мне совершенно не хотелось.

– Должен заметить, что за спасение вам следует благодарить еще одного человека, – продолжал меж тем чародей. – После того, как вы пропали и мы с Джасин уже не знали, где вас искать, мне пришла нежданная записка. От совершенно нежданного адресата – Йерлинго Гудьира… В цидулке[94] его были три строчки: «Если вы желаете спасти своего друга, то вам следует прибыть 25 февраля 890 года в усадьбу Десинвольто, что в самом сердце провинции Сен-Фолри». Я тут же понял, о ком идет речь. И Берм подоспел как раз вовремя.

Кадван, в свою очередь, рассказал, как, удостоверившись, что Горячая Голова – не двойник, а подлинный Гостейн, которого я видела в цесситском обществе, – вышел из поезда, и сам покинул состав на следующей остановке. Переодевшись в плащ и цилиндр Чьерцема (о, как он ненавидел цирк с костюмами!), парень избавился от всех чемоданов: теперь важнее было добраться до столицы быстро и налегке. Обратно в Город Души Кадван отправился зайцем; он решил найти одельтерского чародея и поведать ему о разговоре с Гостейном Швехом.

Дослушав обе речи, Хитрец вдруг начал громко смеяться и истерически хлопать руками по коленкам. Он выглядел настолько безумным, что остальные в замешательстве переглянулись. Но я знала: сейчас в нем снова прорвалось это – умопомрачение, походившее на безобразный приступ ярости в поместье Швеха.

– Ха-ха-ха! Да ведь Йерлинго Гудьир устроил эту встречу! Ха-ха-ха! Он свел всех нас в одно время и в нужном ему месте: вот кто настоящий Хитрец, ха-ха-ха! Вот кто по-настоящему играл на Короля, вот кто разыграл этот козырь! – с трудом выдавил Фойерен и смахнул навернувшуюся от смеха слезу. – Я был прав, шельма, таки я был прав!

Мне же тогда подумалось, что, если бы нас с Фойереном не приволокли в тюрьму, мы бы не поняли так быстро, кто стоит за Дезире.

Через некоторое время все мы выведаем, что мастер над оружием направил предупредительную записку не только Чьерцему, но и Горячей Голове. «Вы получите желаемое, – гласило второе письмо, – если прибудете 25 февраля 890 года в усадьбу Десинвольто, что в самом сердце провинции Сен-Фолри. Поспешите, чтобы забрать это». Но Гостейн, хоть и, очевидно, заплатил синьору Гудьиру приличную сумму, не верил в подобную услужливость. Однако несмотря ни на что, занятый поиском Дуакрона Швех отправил-таки в усадьбу своего двойника и был вознагражден.

Как оказалось, не Хитрец и не Горячая Голова были теми, кто первым нашел Дуакронов. Это сделал Гудьир. Именно мансурский синьор предупредил Дезире о готовящейся против него кампании Исангара, ведь недаром Хитрец считал Гудьира ненадежным источником. Но кое в чем оружейник просчитался: от Фойерена не требовалось умертвить Короля Желаний. Хорошие курьеры вообще не занимаются такими делами.

Что связывало Йерлинго с Дуакронами, оставалось для Хитреца загадкой. Однако Фойерен пожелал получить сведения о Дезире немедленно, пошел по легкому пути – и был жестоко наказан за это Гудьиром.

Но чем же руководствовался сам Йерлинго? Он помог курьеру найти Короля Желаний и отвел взгляд Швеха от Дуакрона, чтобы в конце концов… сыграть против Хитреца? Или мастер был на стороне Фойерена и решил дать ему шанс устранить Гостейна? За кого же он, черт возьми, играл?

– Ты был прав, Хитрец, – задумчиво повторила за курьером я. – А вот мне придется покаяться. Ведь я полагала, что ты повел меня на заклание… когда бросился к особняку вместо того, чтобы перемахнуть через забор. Но ты же… чувствовал, что Чьерцем был где-то поблизости, верно?

– Для таких, как я, сердцебиения магов оглушительны, – с гордостью ответил Хитрец. – Сверх того, чародеи имеют руки, способные открыть дверные замки. Вот только почему чародеи не думают о других людях? – капризно продолжил он, припомнив Чьерцему запертую дверь особняка.

И что бы ни происходило за политической сценой или сценой личных мотивов, Фойерен лишь с небольшим ущербом провел всех нас через встречу с Королем Желаний и ловушку Йерлинго Гудьира. Потом Хитрец любил хвастать, что подобный исход был «исторически обусловлен» и душою он чувствовал, что Васбегард и Берм останутся живы. Конечно, Фойерен лгал.

Но так или иначе, и для Дуакрона, и для Гудьира, и для Швеха след наш был уже заметен суровой одельтерской пургой.

* * *

Не каждое событие остается в памяти человечества в том виде, в котором оно происходило наяву. Тысячи важных деталей, замыслов и интриг никогда не выходят на поверхность и не видят солнечного света. Тайнами же они уходят в забвение – вместе с их хозяевами; и бок о бок с секретами часто шествует ложь. Каждый сам определяет для себя ее понятие, и для каждого ложь имеет особенный смысл. Кто-то боится ее как огня, но кто-то темнит беспрестанно. О некоторых вещах просто не говорят – считается ли это в какой-то мере обманом?

Княгиня Таш'Найесх старалась не лгать месье Монгрену, но были, однако, в произошедшем тайны, которые Ее Сиятельство не выдала бы даже под страхом казни. Она знала, что историю необходимо записать и что идеи Хитреца не должны раствориться в небытии… но некоторые подробности необходимо забыть навсегда.

Это – дань памяти месье Алентанса.

Келаайи Таш'Найесх одна из немногих знала настоящее имя курьера. Оно открылось ей холодным весенним днем, когда от произошедших перепадов погоды снежный покров на севере Империи затянулся ледяной коркой. Сверху на нее уже намело новые сугробы, и снегу этому оставалось лежать еще месяц, а может, и того больше.

Молодая женщина уже догадывалась, что место их убежища было выбрано Хитрецом не случайно: нечто важное связывало Фойерена с одельтерской землей Ле-Тер-дю-Нор и маленьким домиком в деревушке Абри. Но месье Алентанс ничего не сказал ей об этом. Он лишь велел собираться и идти за ним, и Келаайи даже не знала, куда – пока не угадала за мрачной оградкой погост.

Одельтерские кладбища любили украшать ракитником, и теперь кустарники стояли с голыми ветвями, чуть припорошенными снегом. Белым присыпало надгробные плиты, памятники и скорбные семейные склепы. Погосты особенно печальны зимой, когда мертвая природа резонирует с поступью неживого, бродящего среди могил. Этого духа не стоит бояться, как не стоит бояться и самой смерти. За гибелью не стоит ничего, лишь абсолютный, мертвенный покой. Это – тишина. Это – забвение.

Старый погост – большой, единственный на несколько деревень и близлежащий город – изобиловал мраморными плитами и траурными статуями. Первые полагались сельским беднякам, а вторые украшали могилы городских богатеев. Тонкая петлистая тропа, по которой шли Хитрец и его компаньонка, была одним из ответвлений главной кладбищенской дороги. Последняя делила некрополь на две половины и вела к маленькой поминальной часовенке; а первая упиралась в свежие могилы.

С одного из кустов ракитника за гостями зорко наблюдала ворона; и в ней воплотился сам погостник, мрачный хозяин кладбища. Птица эта была слишком велика для своего вида, с серо-коричневым тельцем, черными переливистыми крыльями и умным взглядом; она будто знала, насколько отличается от других. Склонив голову набок, ворона рассматривала пришедших и часто моргала черными круглыми глазами.

Плита за плитой, памятник за памятником. Помогая себе костылями, курьер проследовал вместе с княгиней к простым и дешевым могильным камням, теснившимся у правого края кладбища, почти у самой оградки.

Здесь, отстоя от других захоронений, жались друг к другу два маленьких надгробия. На них скорбным, лишенным вензелей почерком были высечены имена тех, кто уже пять лет как отбыл в мир иной:

Форентан Райлен Гесе

24 октября 853 года – 19 июня 884 года

Ногаре Бенуа Гесе

1 мая 881 года – 18 июня 884 года

Две человеческих жизни, уместившиеся в кратких надписях.

Все мы живем, подумала тогда Келаайи, но эти два человека мертвы. Они мертвы, и в ногах у них как вечный приговор водружены мраморные плиты. Неужели это – единственная память? Неужели это – завершение?

Тишина. Полусон. Забытье.

Но кладбище оказалось слишком обманчивым. Кое-что здесь все же произошло, и это заставило княгиню вздрогнуть от ужаса.

Недалеко Хитреца вдруг сотворилась небольшая тень; пропорциями та напоминала ребенка. Соткавшись из воздуха, она ту же огляделась по сторонам, нашла несуществующим взглядом Фойерена и, быстро перебирая маленькими ножками, побежала к нему.

Хитрец, на удивление, не испугался, – но присев, вытянул руки, чтобы обнять призрачное видение… Однако тень, оказавшись подле Фойерена, испустила вздох и расплылась сквозь его пальцы темными разводами.

И тогда руки мужчины – хоть и слабые, но широкие и жесткие – безвольно опустились на колени; так обычно надламываются мертвые сучья. Келаайи Таш'Найесх вдруг поняла, что Хитрец сам вызвал эту иллюзию.

– Прости меня, сын, – еле слышно прошептал он.

Фойерен вновь и вновь мучил себя, раз за разом проделывая то же самое на протяжении пяти лет, – молодая княгиня видела эти повторяющиеся сцены. Казалось, всякий раз жизнь понемногу оставляла Хитреца, будто он сам желал упасть у этих могил замертво. Сначала лишалось всех чувств, замирало, будто стеклянная маска, его лицо. Безвольным, ослабевшим телом Фойерен подавался вперед и падал, пока не оказывался на коленях. Он склонялся ниже и ниже, он рыдал и стенал, прося прощения, и знал, что никакие слезы, никакие уговоры не поднимут мертвого из земли.

Так было и в тот день.

– Это я должен был… тогда… – с надрывом промолвил Хитрец – или подумал? Фойерен схватился за голову, будто та норовила расколоться, и припал к могиле наследника.

Он желал вновь увидеть Ногаре – так неистово, отчаянно желал, что хватался за обманчивые воспоминания. Княгиня уже понимала, что реминисценция может затягивать, завладевать разумом. Так и Фойеренгер, увидев призрачную тень своего сына, на краткий миг становился до одури счастлив – и пароксизм[95] этот, мимолетный, мнимый, болезненный, влек за собой разрушительное возвращение в действительность. Ту действительность, где не был лишь одинокий, похоронивший сына Хитрец. Теперь он был курьером Фойеренгером Алентансом – несчастной, нескладной анаграммой. Вспоминая о прошлой жизни, Хитрец ударял охладевшими руками по земле и громко, протяжно стонал в унисон с собственным сердцем.

То было платой за его дар. Его чувства уже несколько лет были невероятно обострены, и держать себя в руках Хитрецу было намного тяжелее всякого из нас. Кладбище, пожалуй, было единственным местом, где он мог освободить себя и дать выход тяготившим его чувствам.

Здесь, на погосте, Фойерен отчетливее всего понимал, что настоящие Хитрецы – не те люди, кто теряет все, что было у них за душой и на душе. Здесь он мог подпитывать свое страдание на долгие часы, дни, годы… Но сейчас за его спиной стояла девушка, и потому месье Алентанс обратился к ней.

– Все мы рано или поздно теряем кого-то. Когда умирают близкие, единственный выход – взять себя в руки, собраться с силами и продолжать жить дальше, – сказал он. – Ты поняла меня? Жить дальше. Просто потому, что так надо. Ты никогда не забудешь их. Новая семья не заменит старую. Но жизнь твоя продолжается, а значит, ты обязана ее дожить. Идти дальше, но помнить. Поняла?

Княгиня знала, что Хитрец говорит это потому, что он почувствовал и ее страдания. И она понимала его, как никто другой.

– У меня тоже было… – тихо проговорила она, опустив руку ему на плечо. – Почти сразу после свадьбы. Через семь месяцев. А потом уже не было никогда. И доктор сказал, что еще столько же не будет…

Ворона, наблюдавшая за гостями, с громким карканьем сорвалась с тонкой ветки. Она расправила блестящие статные крылья, размах которых, казалось, равнялся половине туаза, и полетела прочь.

– Но ты хотя бы успел увидеть его улыбку. И можешь прий ти к нему, – каждое слово давалось княгине все тяжелее, и последние слова ее были почти не слышны. – А я даже не видела его лица. Я могу только гадать… на кого он мог быть… похож.

Келаайи Таш'Найесх никогда не любила зиму, и после того, как ей исполнился двадцать один год, – более всего. Самые страшные события происходили зимой. И она помнила их, как будто они случились сегодня, хотя и пыталась забыть, будто их не было никогда. Она не хотела помнить, как не могли дождаться врача и некая страшная, растрепанная женщина, в которой не осталось ничего от нее, истошно кричала. Как князь Таш'Найесх нес ее по лестнице, и руки его были в крови от ее ночной рубашки, как укутывал ее ноги в одеяло…

Она помнила, как потом они сидели в темной комнате с опущенными шторами и не проронили ни слова – так у них появилась привычка молчать. В самые тяжелые эпизоды своей жизни они не проронили ни слова.

Она помнила его тихие клятвы, которые, взяв ее за руку, он говорил наутро. Она помнила собственные слова, которые произносила в ответ. Жалкие обещания, которые не выполнил ни один из них.

Они написали родителям, что это случилось уже три месяца назад и что они не нуждаются в их скорейшем приезде и помощи, – все потому, что молодая княгиня не могла никого видеть. Князь распорядился, чтобы не было могилы, ни на чужой земле, ни на их родных Островах. И супруги никогда более не говорили об этом и не обвиняли друг друга.

Но Келаайи знала, что Стайеш так и не простил себе этого. Поэтому он всегда находился рядом. До недавнего времени.

А Фойеренгер Алентанс был здесь. Он продолжал стоять на коленях. Долго. В глазах его пульсировала боль потери, и Ядовитая княгиня, слыша ее своим сердцем, думала о том, что у некоторых чувств нет срока давности. Есть среди нас люди, которые не забывают и не забудут никогда, такова их природа. Они на ступень выше нас, ибо мы бесчувственны и жалки в наших мелочных повседневных заботах. Но они – горделивые утонченные лебеди среди бестолково снующих гусей.

Наконец дыхание Хитреца выровнялось, а плечи распрямились. Княгиня Таш'Найесх почувствовала, что он готов ответить на вопрос, возникший у нее в тот момент, как она впервые увидела надгробия.

– Рядом с сыном… – по-прежнему тихо произнесла она. – Пустая могила?

– Да.

Фойерен, найдя откинутые в сторону костыли, поднялся с колен и смахнул с верхушек надгробий снег (плиты, как заметила Келаайи, были припорошены лишь немного, и это значило, что кто-то недавно посещал это место). Под скромной, лишенной всяких траурных изысков плитой могила месье Форентана Гесе пустовала, представляя собою лишь лживый кенотаф[96]. Но на мраморе было высечено имя, и в могиле должно было лежать тело. Тело того человека, который сейчас стоял рядом и звался то Хитрецом, то Фойеренгером Алентансом. Но кем бы ни был этот месье, он, несомненно, сумел откреститься от клятвы смертности, данной им при рождении, как и каждым, кто явился в этот мир из материнской утробы.

– Кто же вмешался в естественный ход событий? – спросила княгиня.

– Один именитый человек, – ответил Фойерен, не решаясь поначалу назвать его имя вслух. – И за услугу, о которой я не просил, он истребовал большую плату. И теперь за мое существование могут заплатить многие другие. Удивительно: разве я имею такую цену?

В тот момент вся его прежняя жизнь пронеслась перед глазами княгини Таш'Найесх. Она не видела картин – перед ней представали чувства, эмоции, мыслеобразы. Когда-то, не так давно, когда не существовало Фойеренгера Алентанса и никто не знал о Хитреце, Форентан Гесе был безоблачно счастлив.

В то время, когда его называли… Двоеликим?

* * *

Все, что когда-то сказал мне Хитрец, что я узнала сама, что было мною понято, прочувствовано или подслушано, – все складывалось в единую логичную картину, в коей фигурировали две жизни месье Алентанса: прошлая и настоящая.

Прошлая жизнь закончилась вместе с несчастным случаем, который унес жизнь его маленького сына – ярким летним днем, в самый его разгар, когда того никто не ожидал.

Восемнадцатого июня 884 года было воскресенье. Семья Гесе, пожаловавшая на пару деньков в крохотное селение Абри, задумала отправиться на конную прогулку. Супруги облюбовали залитый светом лес Ажите, что виднелся из окна их уютного дома и растянулся к северо-востоку от деревушки, и стартовали в одиннадцать утра.

Форентан был счастливый отец, семьянин, и он ехал в седле, ведь по воскресеньям они всегда катались на лошадях. Одной рукой Двоеликий держал поводья, а другой, чтобы тот не вывалился, ребенка.

Мадам Гесе держалась всего в половине шага от лошади мужа. Иногда, правда, она отдалялась на целую четверть мили; иногда, заглядевшись, оставалась далеко позади. Но чаще всего, особенно, когда они брали на прогулку сына, Кевюр ехала совсем близко: редкая мать доверит кому-либо безопасность своего ребенка.

Почти все время супруги Гесе говорили о чем-то – кажется, об одном из последних дел Чрезвычайной Полиции. Ведь с понедельника по субботу, с рассвета до заката, Форентан и Кевюр Гесе были полицейскими и исправно несли службу. Но с наступлением темноты они неизменно превращались в исполнителей под началом Жнеца.

Все его подельники называли себя «Стрелковым клубом», и, помимо Двоеликого и его жены, туда были вхожи Костолом, Арлетт и многие другие… В темноте они становились ловкими дельцами, и никто не мог узнать их.

Однако по воскресеньям Двоеликий и его супруга вели себя, как образцовая семья, вроде тех, что ходят по выходным с детьми в парки, по магазинам или в цирк. Они любили природу и всегда радовались погожим дням, ветру и зелени, как радуются погожим дням обычные люди с открытой и чистой душой.

Вскоре ездоков начал покалывать приятный солнцепек, по которому господа Гесе скучали после долгой зимы и слишком холодной весны.

– Если ты не будешь закрывать свое лицо от ярких лучей, у тебя появятся морщины! – произнес тем не менее Форентан, глядя на супругу с улыбкой.

Сегодня женщина, как то и ожидало от нее общество, облачилась в одеяние для конных прогулок – с широкой юбкой и приталенным корсажем. Но платье ее было дымчато-серого цвета, с примесью пастельно-желтого и латунного. Смелые тона объяснялись возрастом Кевюр: она была зависть как молода, а нежное лицо ее выглядело совсем юным.

Тонкие длинные брови, старательно прореженные пинцетом, отстояли от моды на естественность на тысячу лье, но Кевюр они походили более всего: ведь они скрывали широту лица. Глаза, небольшие, но пронзительные, природа окрасила в цвет серого шелка – самый светлый серый, который только можно себе представить. Нос с еле заметной горбинкой и тонкими крыльями точно выточил из мрамора именитый мастер. Приятно пухлые губы, бледные под стать всему лику, напоминали обесцвеченную амарантовую мадженту. Кремовая кожа отливала здоровым блеском, который более всего выдавал себя на невысоком лбу, и блеск этот нисколько не возбранялся в обществе.

Месье Гесе всякий раз выступал против солнца и загара, норовивших сделать прекрасное лицо жены сразу на три тона темнее. Возразил он и на этот раз.

– Сначала ты берешь меня замуж, лишая возможности жить, как мне вздумается, а потом и вовсе докучаешь с бесконечным сводом правил! Что ждет меня в будущем, мансурская паранджа? – притворно возмутилась мадам Гесе, опуская тем не менее со шляпки тонкую серую вуаль.

– Ну, делай как знаешь, – отозвался Форентан и тут же изобразил страшно испуганное лицо и обратился к сыну, словно ища у него защиты: – Но мы же будем любить матушку всякой, верно, Ногаре? Даже старой и некрасивой?

– Да! – радостно прозвенел звонкий детский голосок.

– А как мы любим матушку? – заботливо осведомился месье Гесе.

– Вот так! – вновь отозвался Ногаре, и маленькие ладошки крепко обняли большую отцовскую руку.

– Не весть как сильно! – огорчился Гесе-отец.

Здесь у ребенка случился приступ паники, а у жены – смеха.

– Тогда… тогда вот так! – отчаянно выпалил Ногаре. Он еще сильнее сжал отцовскую руку, казавшуюся ему огромной великаньей лапищей.

– Эх, чертенок! – усмехнулся Форентан: все невеликие усилия сына казались ему презабавнейшими.

Меж тем в полную силу разгорелся день. Поэтому супруги Гесе, лишь мельком заглянув в прохладный лес, продолжали свой путь через залитое солнцем поле. Пару раз они задерживались, чтобы мадам Гесе могла сорвать приглянувшиеся ей маттиолу или аконит и добавить их в свою бутоньерку. Чуть погодя Кевюр покусилась на воротник супруга и даже выбрала для него иммортель, но Форентан, рассмеявшись, пустил лошадь рысью.

Но вскоре они и вовсе окунулись в цветочное море. Остановившись, они стащили с навьюченного жеребца покрывало и корзинку с едой и собрали на стол нехитрые припасы. А после, сытые и разомлевшие, лежали и целовались, пока им не пришлось вытаскивать шустрого малыша, заоравшего благим матом, из муравейника.

К трем часам дня, неохотно снявшись с места, они двинулись дальше. Кто бы захотел возвращаться назад, к будничности с ее мелкими, саднящими трудностями? Впереди расстилалось бесконечное, стрекочущее кузнечиками и шумевшее ветром поле. Невспаханная нива пестрела разноярким буйным цветом и укачала ребенка на руках Форентана в сладостный дневной сон. Она шептала пьянящим травным ароматом. Была похожа на райский сад. Подходила для мирных конных прогулок.

И была враждебна к оголтелым скачкам.

Но именно на этом поле 18 июня 884 года случилось ужасное.

Ровно в пятнадцать минут пятого лошадь Форентана Гесе обезумела. Спокойная, самая спокойная из всех и потому подходящая для прогулок с ребенком, лошадь вдруг испугалась. Будто заприметив брошенную под копыта змею, та громко заржала и привстала на дыбы – и месье Гесе еле удержал себя и ребенка, проснувшегося от резкого толчка.

Опустившись на ноги, лошадь понесла.

– Стой! Стой! – закричал Форентан и резко потянул поводья на себя.

Но животное не слушалось.

Наездник вновь и вновь тянул поводья, удерживая плачущего сына, – все было тщетно: лошадь будто околдовали. Любая попытка остановить ее оборачивалась Форентану в убыток.

– Не слушается! – что есть силы крикнул Двоеликий отставшей жене. «Что-то здесь не так, что-то слишком не так!» – думал он, перемежая мысли ругательствами такого рода, что кобыла, понимай та человеческую речь, тут же остановилась бы и умерла со стыда.

Но лошадь упрямо неслась вперед.

– Мама! – завизжал ребенок и принялся оглушительно рыдать.

Издалека доносился испуганный голос Кевюр, звавшей по имени мужа и сына. Но как бы она ни пришпоривала коня, мадам Гесе безнадежно отстала: разве можно нагнать обезумевшую кобылу, чья агония, будто магические чары, придала животному невиданную прыть?

Лошадь с двумя седоками все мчалась и мчалась вперед, ежесекундно набирала скорость. Два мощных передних копыта сминали прекрасные полевые цветы, два задних выкидывали из-под себя ошметки земли. Поле, раньше тянувшееся благодатной равниной, становилось теперь рискованно неровным – и кобылу несло на самые опасные бугры.

– Остановись, Кевюр! – отчаянно крикнул супруге Форентан; даже попав в передрягу сам, он пытался предостеречь любимую жену от опасности.

Это было последнее, что он сказал ей при жизни. Ибо в ту же секунду его взбесившаяся кобыла попала копытом в яму и, переломав передние ноги, с громким ржанием полетела на землю.

В падении Двоеликий попытался вытолкнуть из-под себя сына, но мгновение оказалось слишком коротким, чтобы он успел это сделать. Поводья, которые он держал в руках, обвились, будто по воле злого рока, вокруг левой кисти. Форентану понадобилась доля секунды, чтобы выпутать ее, но и эта заминка оказалась фатальной. В последний момент испуганный ребенок сам выскользнул из седла, но вместо того, чтобы с подачи отцовской руки быть отброшенным в сторону, упал прямо под бок животного.

Форентан и сам полетел на землю вслед за сыном. Он сломал ребра и шею – и тут же потерял сознание.

У трехлетнего Ногаре шансов не оставалось.

Спокойствие нежно цветущего поля пронзил громкий женский крик.

Кевюр все видела.

Не веря своим глазам, не веря умолкнувшим голосам родных, она перевела свою лошадь на аллюр. Затем остановила ее и спрыгнула; верный жеребец – верный настолько, что был безразличен даже к произошедшей рядом трагедии, – был готов спокойно ждать хозяйку. Но мадам Гесе могла позабыть о спокойствии на ближайший десяток лет. На трясущихся ногах она подошла ближе… окликнула Форентана и Ногаре один раз, другой… но никто из них не ответил. Она окликнула их в третий раз – и только теперь поняла, что ничем не могла им помочь. Они оба не дышали; изо рта ребенка тонкой струйкой стекала кровь.

Смерть.

Не отдавая себе отчета, женщина выхватила из-за пояса охотничий нож – и, упав на колени, вонзила его в шею лежащей на боку и заходившейся громким ржанием лошади Двоеликого. Вонзила с замахом, быстро, вонзила три раза – по одному на каждый год жизни Ногаре. Когда лезвие обрушилось на кобылу в четвертый раз, женщина, не вынимая, потянула его вниз – и оно вспороло животному шею.

А затем вмиг ослабевшие пальцы разомкнулись.

Молодая женщина, ныне вдова и мать мертвого ребенка, поднялась и попятилась. В безмолвии она поставила ногу в стремя, перекинула другую и, упав на седло, тронулась – и ее волосы тут же раскидались по ветру: ведь шляпка с вуалью, сорвавшаяся с головы пару минут назад, осталась где-то позади.

В лицо, по которому катились крупные слезы, ударялся жаркий поток воздуха. Рыдания и ветер не позволяли даже вздохнуть: Кевюр задыхалась. Скоро она выехала на тракт; дорога, почти не виляя, тянулась вперед. Молодая женщина все сильнее пришпоривала лошадь. Должно быть, так выглядит новая жизнь – стремглав нестись к горизонту и вести с ним игру, кто кого. Нарастить еще скорости, нагнать горизонт быстрее, чем он убежит, оттолкнуться от края земли… и взлететь в небо.

Стать созвездием. Ее тело превратится в россыпь звезд, а там, в высоте, уже все равно, кто умер, кто жив. Звезды светят на протяжении многих веков, но яркие глаза их привыкли видеть смерть. Пусть же и она привыкнет.

Но Кевюр Гесе слишком рано натянула на себя вдовью шаль: супруг ее сумел вернуться с той стороны.

Темнота…

Темнота шелестела нежной листвой. Темнота была наполнена жизнью.

Заставив себя открыть глаза, Форентан увидел перед собой зыбкий лик незнакомого человека. Это был чародей. В 884 году Секундант выбрал для себя облик солидного пятидесятилетнего мужчины с приятной проседью в висках, но Гесе догадался о магическом подлоге.

Переведя взгляд в сторону, Двоеликий понял, что находился в незнакомом помещении с распахнутыми настежь окнами. Но все это мало его заботило. Вспомнив о жене и сыне, он тут же попытался вскочить, но, едва оторвав спину от постели, бессильно упал обратно. Он был слишком слаб: магия, вернувшая Форентана к жизни, была все же не настолько сильна, чтобы сразу поставить его на ноги.

– Где… она? – негромко, судорожным голосом спросил Форентан.

– Ушла, – тяжело выдохнул Секундант: он знал, что скрывать правду бесполезно. – Далеко. Навсегда. Весь ее мир разрушился на глазах, и никакие силы на свете не способны склеить его воедино.

– А Ногаре?..

– Там, где причитается быть покойнику, – в земле. И не один он…

В день, когда умер Форентан Гесе, оборвалась жизнь и доброй половины «Стрелкового клуба». Люди, которых Двоеликий знал всю свою жизнь, среди которых рос. С которыми работал под началом Жнеца его отец, носивший прозвище Костолом. Наперсники и друзья Форентана, без которых он не мог обойтись в этой жизни, стали жертвами давних врагов – Гостейна Швеха и его отряда.

Банда Жнеца прекратила свое существование. Больше не было ни «Стрелкового клуба», ни семьи Гесе; прежняя жизнь Форентана канула в небытие.

Секундант рассказал и о «стигме безумия», которую он обнаружил на трупе лошади. Эта магическая метка и обрекла наездников на смерть. Месье Гесе не мог ее увидеть, и даже сам Секундант не узнал бы о ее существовании, если бы не подверг мертвое животное изобличающему колдовству. Проклятие, несомненно, наложили на кобылу по указу Предателя.

Дослушав рассказ, Форентан изнуренно закрыл глаза, ведь ничего более он сделать был не в состоянии. Единственная мысль беспутствовала в разуме Двоеликого, она обвила его рассудок, будто змея, в несколько тугих колец.

«Зачем мне жить?»

– Не вздумай, – прогремел над ним голос чародея-отступника. – Я не мог спасти всех, но я спас хотя бы одного. И сейчас у меня нет ровным счетом ничего – точно так же, как у тебя. Мне тоже некуда возвращаться. Знаешь, что я тебе скажу? Кое-что у тебя все же осталось – жизнь.

Жизнь растекалась по венам Двоеликого вместе с теплой кровью, жизнь поддерживала процессы в его мозгу; жизнь заживляла порезы, ссадины и переломы. Жизнь доставляла нечеловеческие страдания.

Но и смерть отныне навечно была рядом с ним. В тот день в Двоеликом умер Человек – и остался Зверь. Зверь имел невероятное чутье, был легок и проворен, он замечал все то, что обыватели замечать не имеют обыкновения. Теперь Форентан понимал, что чувствуют люди, – но и его собственные ощущения были обострены до предела; он долго учился, как совладать с ними. Лишь через несколько лет он сумел наконец обуздать эту восприимчивость, но иногда она предательски прорывалась через все ограждения из морали и принципов.

* * *

Первый месяц после смертей близких был черной, разверстой пропастью, отделявшей Хитреца от действительности. Фойерен осторожно говорил себе, что родные его мертвы, и мертвы по-настоящему, и что теплая, беззаботная пора семейного счастья осталась далеко позади. Он произносил это несколько раз вслух, сначала боясь соединить слова в предложения и запинаясь, затем уже смелее. Так Хитрец защищал себя от неожиданного осознания, что вынудит завязать вокруг собственной шеи петлю. Он оплакивал свою ушедшую любовь и сына, которого похоронил даже не он сам – поэтому над его могилой возвышалась простая плита, а не изысканный памятник.

Они пробыли на кладбище не так долго – не больше часа. Но этого времени хватило, чтобы Эссейша Келаайи Таш'Найесх вмиг повзрослела на несколько лет и поняла, как можно вызывать воспоминания. Вызывать тени.

У княгини Таш'Найесх, окунувшейся в воспоминания Хитреца, истошно колотилось сердце. Обостренные чувства Фойерена сами выдавали себя компаньонке. «Его тайна породнила нас, – думала она. – Теперь он мне как брат».

Келаайи догадалась, что прежний Форентан Гесе и теперь думал о той женщине. О той, с которой они долгим и опасным путем шли к своему счастью. И все ради чего? Ради того, чтобы их единственный сын лежал в могиле, а она оставила его? Тысячи женщин во всем мире теряют детей, многие – по трое и даже четверо, но для Кевюр это стало невыносимой утратой. Ведь смерть эта совпала с гибелью любимого мужа.

– У Кевюр была необыкновенная душа: настолько мудрая и знающая! – проговорил наконец Фойерен; проговорил с бесконечной болью. – Даже после краткого разговора с нею у людей переворачивалось восприятие, менялись взгляды на мир. Она помогала им жить. Она покидала их, а они потом всю жизнь искали такую же или хотя бы немного похожую на нее. Она была той, что делает мужчин несчастными. Она не хотела, но расстраивала браки: после встречи с ней многие мужчины пускались искать мечту. Ей завидовали женщины – но только те, которые не были с ней знакомы.

Она помогала другим, но себе помочь не смогла.

Фойерен замолчал и больше о своей жене никогда не промолвил и слова. Не объяснил, почему не стал искать ее. Не сказал и о том, что та женщина знала его другим, настоящим – кем он был по своей природе. Кевюр знала его увлеченным жизнью; чувственные желания, комфорт, вкусная пища, душистый табак – все это нравилось Форентану Гесе. Супруга видела, что он был готов и тяжело работать, и хорошо отдыхать.

Присутствие ее до сих пор ощущалось в нем – только теперь она обернулась скорбью, а сам Форентан остался в призрачном прошлом.

«Теперь он женат на раскаянии, на скорбной разлуке, на кружевной печали, – подумала княгиня Таш'Найесх. – Но всю жизнь между ними останется странная связь – из тех, которые нельзя разорвать, как бы он ни старался».

Два несчастья, смерть сына и потеря жены, подтолкнули Форентана Гесе стать Хитрецом. Однако это не послужило для него новым началом. Напротив, Хитрец стал для него завершением, способом дожить отведенное ему время – и курьер готов был до самой смерти застыть в этом обличье. В тот день княгиня поняла, что он навсегда останется таким, и, поклявшись хоть немного помочь ему, Келаайи обняла Фойерена самым родственным объятием на свете.

Глава 14

На чьей ты стороне

Четырнадцатого марта 890 года мастер иллюзии Чьерцем Васбегард пребывал в Этидо. Он приехал туда по делам пару дней назад, а сегодня обнаружил, что в городскую почтовую контору (куда он распорядился в собственное отсутствие направлять корреспонденцию) на его имя пришли два свежих и весьма занимательных письма. Неприметные с виду, они лежали в кипе вычурных конвертов и листовок, в коей были даже телеграммы от Эрсилии Нолетт-Бессонти с гневными просьбами вернуть фаворитку. Но два важных письма были отмечены как ценные, поэтому забирать их полагалось под расписку.

Первое, адресованное чародею самой Годеливой Делорм, бывшим Архимагом Империи Одельтер, пришло с островов Тари Ашш. Васбегард прочитал его сразу, в экипаже. Распечатав конверт, он провел над ним рукой и под его ладонью магический шифр превратился в аккуратные ряды строчек. Письмо было написано красивым, каллиграфическим почерком, но вести в нем содержались ужасающие – такие, что, закончив чтение, Васбегард долго смотрел в одну точку. Он обхватил голову руками и астенически раскачивался из стороны в сторону.

Чародей тут же бросил свои дела в Старой столице и отправился обратно в Ле-Тер-дю-Нор. Ворвавшись через некоторое время в Убежище Алентанса и бросив на диван дорожное пальто, мэтр Васбегард даже не поздоровался. Ибо он сразу начал зачитывать присутствующим новости от Годеливы.

Так мы с Фойереном узнали о том, что все Ядовитые маги потеряли свои способности. После долгих разбирательств сомневаться в этом не приходилось. О потере магических сил стало известно Великому Князю Иниру Таш'Шассейту, и он под страхом расстрела запретил выносить эти сведения из страны. Однако на островах Тари Ашш понимали, что мировая осведомленность об их проблеме была теперь лишь вопросом времени.

Но и это не стало главной бедой. Случилось непоправимое: среди Ядовитых магов появились первые жертвы. То, что казалось нам легендой, найденной на страницах старой книги, начало воплощаться наяву. Нечто ужасающее поглощало Ядовитых чародеев, и мы были бессильны перед его волей.

– Унемша Гатадрис умерла на прошлой неделе. Перед смертью она сказала, что желает только одного – чтобы на ней прекратилась эта череда смертей, – Чьерцем расправил письмо, но руки его вдруг предательски дрогнули.

Умирая, читал одельтерский маг, девушка нечеловечески страдала. Она похудела до иссушения, не могла ходить без посторонней помощи, и ее беспрестанно тошнило, чаще всего желчью, ведь пищу желудок отторгал сразу. Тело молодой чародейки терзали постоянные боли, и ее безутешная мать не знала, как облегчить ей страдания. У них были деньги и были связи, не было лишь пути спасения.

В комнате повисла тяжелая, невыносимая тишина. Слезы будто сами собой катились по щекам Джасин и оставляли на них черные дорожки сурьмы, которой аниса Саджайки каждое утро густо подводила глаза.

Слезы были и на моих глазах: я знала Унемшу, еще совсем молодую, всегда радостную и… очень талантливую. Она никогда не показывала, как ей приходилось тяжко. Несмотря на привилегии, которые давали ей способности, эта девушка не кичилась ими, как другие маги, и почти всегда была тихой и незаметной. Свою боль она умудрялась прятать в глубине больших яркооранжевых глаз.

Жизнь оставила эти глаза 9 марта 890 года.

– Девушки хуже переносят магическую абстиненцию, – заключил Хитрец, а затем сказал такое, от чего все мы пришли в изумление. – Наш старый друг Матье должен знать об этом. Если его возлюбленную уже не спасти, ему следует хотя бы последние дни провести вместе с Кайхесши. Сейчас о случившемся в Одельтере известно только нам, но мы не можем утаивать это от месье Деверо.

«Не имеем на это права», – вновь вспомнилась мне одна из любимых фраз Фойерена. Поэтому, догадалась я, он вдруг заговорил о Матье. Он не имел права молчать.

Чьерцем тут же составил для Деверо телеграмму, и Кадван спешно отправился с нею в ближайший город. Моими стараниями парень уже мог немного читать по-одельтерски, а потому быстро нашел здесь почту и, приплатив служащим за срочность, отправил послание в Найтерину.

Матье Деверо получил телеграмму вечером.

Вечером в открытое окно врывался терпкий морозный воздух, шевеливший тонкую занавеску из машинного кружева. Тонкие потоки его разливались по полу, наполняли собою комнату и слабо, но цепко ударялись в лицо. Они щипали щеки, застилали слезами глаза, забирались в морщины. На лице замерло выражение непередаваемого ужаса.

Пятью минутами позже, не помня себя от горя, Матье выбежал из дома. А через пару дней, загнав несчастных скаковых, он ступил на порог нашего Убежища.

Глаза его были совсем безумны.

– Кайхесши? Она… она ведь точно жива? – успел спросить Матье, прежде чем горло его пересохло, а язык перестал слушаться. После прочтения телеграммы месье Деверо ослабел, а лицо его приобрело алебастровый оттенок. Он не получал писем от любимой уже два месяца, хотя сам писал ей каждые два дня.

«Любимая моя соловушка, – писал ей он. – Кто может сосчитать дни, что провел я без тебя, кто будет считать постылые секунды? Для меня они все бесконечны. Я посвящаю каждый свой вздох тебе, моя любовь, моя нежность! И только поэтому я до сих пор жив. Лишь для тебя я борюсь за свою жизнь, лишь о тебе думаю в часы забвения, моя маленькая, ласковая зарянка!»

Месье Деверо уже давно дали понять, что его не отпустят на Острова. Но даже найди он там пристанище, ему никогда не позволили бы осуществить свое право на жертву: в чужом государстве у него просто не будет такой привилегии. Его никогда не возьмут на службу и не занесут в Государственный реестр чародеев. Вместо этого его поставят на учет и обяжут каждые два месяца являться в городскую Ратушу, проходить проверки и писать бесчисленные расписки.

Словом, участь его окажется крайне незавидной.

– Нам не приходило известие о смерти Кайхесши, – ответил ему Хитрец. – Стало быть, она еще жива.

– Еще!.. – Матье Деверо не мог найти себе места, его голос срывался, а глаза еще сильнее наполнялись гневом и болью. – И что вы прикажете мне делать? Написать открытку с сожалениями? Упомянуть о том, что это великая несправедливость, когда умирают молодыми? Да пошло оно все к черту! Пошло оно все!

Одельтерский чародей зашелся нешуточной яростью и в полубеспамятстве выкрикивал гневные, бессильные фразы. Руки его тряслись, желали вцепиться в шею любого, кто попадался на глаза, и жаждали разрушений. Он был тяжело ранен и побежден… но ведь никогда нельзя выиграть, если противником выступает сама Смерть.

– Ты сможешь увидеться с возлюбленной. За этим я и вызвал тебя, – выждав, пока первые волны ожесточения отпустят Матье, сказал Хитрец. – Я дам тебе такой шанс.

Месье Деверо поднял понурую голову, которая, казалось, была слишком тяжела для его шеи. Слабым жестом он дал понять, что слушает.

– Мне надо знать, готов ли ты для этого умереть сам? Или, самое малое, пропасть без вести? – глядя прямо в красные, маленькие, некрасивые от боли глаза Матье, спросил Фойерен. – Имперского чародея без ведома обоих правительств никогда не пустят на территорию Островов. Но обычного человека – вполне. Однако потом, если Кайхесши погибнет, ты вряд ли сможешь вернуться в Найтерину. Кроме того, однажды я найду тебя и спрошу за эту услугу. Очень дорого спрошу.

– Я все понимаю, – кивнул Матье. – Я согласен.

Есть такие особые люди, что врезаются в нашу память сразу и навсегда, меняют того, в чью жизнь они вошли. Случайные знакомые, случайные попутчики. Их имена не всегда помнят, но все, что с ними связано, прорастает в памяти глубокими и крепкими корнями. Если повезет удержать рядом с собой такого человека, можно обрести самое большое счастье из всех, что судьба предлагает на выбор. Образ темноволосой оранжевоглазой Кайхесши, мудрой и сердечной, накрепко врос в подсознание месье Деверо, и он и не собирался отпускать ее ни на минуту.

Второе письмо, также адресованное Чьерцему Васбегарду, оказалось неофициальным посланием от некоего месье Готтьи; и упоминание об этом вызвало сильное помутнение у меня в глазах.

Кабинетский регистратор Антуан Готтьи был вымышленным персонажем, именем которого, при возникновении острой в том потребности, пользовался Ядовитый князь Стайеш Эйиах Таш'Найесх. Месье Готтьи располагал куда большим набором выражений, чем мог себе позволить Посланник, отличался незамысловатостью литературного слога и в целом был не самым приятным человеком. Никто не любил получать от него письма – лишь я, и то однажды, в середине марта 890 года.

В конверт, адресованный одельтерскому чародею, был вложен крохотный, согнутый пополам листочек с припиской: «Для возлюбленной жены». В нем супруг рассказывал мне о последних новостях из Ашш-Сетесс, о моей семье – один из моих братьев успел в мое отсутствие помолвиться с прекрасной девушкой, и о том, что происходило все это время с самим Стайешем. Долгие дни неведения, переживаний и сомнений разбились теперь о пятнадцать строчек, написанных небрежным почерком руки, которая никогда не утруждала себя не только вырисовыванием вензелей, но и простой аккуратностью. В постскриптуме князь Таш'Найесх упомянул о том, что скоро приедет с важной новостью к нам в Цесс.

О, благословенный Сетш-Отец! Я готова была пожертвовать последние деньги на ротонду богу, который так благоволил моей судьбе! Но как еще, месье Монгрен, вы прикажете вести себя супруге, которая четыре месяца не видела своего благоверного?

По прошествии нескольких часов, когда экзальтация сошла на нет и к разуму моему вернулась способность мыслить логически, я поняла, что Чьерцем и Фойерен почему-то нисколько не удивились письму под незнакомым именем.

– Ну, и для чего же ты вызвал к нам Стайеша? – тут же поинтересовалась я у Хитреца, без участия которого, бьюсь об заклад, здесь не обошлось.

– Рано или поздно нам всем предстоит сыграть отведенные роли – неохотно ответил он. На этом краткий разговор закончился, и вновь мы вспомнили о князе лишь через несколько дней, незадолго до его приезда. В тот день Хитрец вдруг спросил, чего я ожидаю от будущей встречи. Мы остались в комнате одни, и поэтому я позволила себе честно пожать плечами.

– Тебе с ним чаще всего плохо, так ведь? – в два счета разгадал он одну из моих главных тайн.

– Да, – сдавшись, уронила я.

– Готовься к тому, что плохо будет всегда. Потому что он – вечный поиск и вечное недовольство. И ты это уже давно заметила. – Фойерен задумчиво почесал свой белобрысый затылок и нашелся: – В этом он чем-то похож на меня. И так же, как я, он не найдет себе удобную нишу. Но будет искать ее всю жизнь…

– Понимаю, к чему ты, – перебила его я.

Ибо в тот момент мне вдруг открылось, что мое осознанное «плохо» всегда было сродни осознанному «хорошо» десятков тысяч людей. Я постоянно сталкивалась с трудностями, но кому-то, кого я даже не знала, жизнь давалась в разы тяжелее… а потому располагала ли я правом жаловаться?

И мог ли жаловаться Стайеш, даже несмотря на то что идея Свободных островов Тари Ашш уже долгие годы владела его разумом? Принять бы князю, что душа его никогда не успокоится, и ему сразу стало бы легче. Как стало легче мне, когда я объяснила все это себе. Осознание и принятие делают нас во сто крат сильней: раз мы признаем свои слабости, значит, можем разыграть и сильные стороны. И как бы мы ни старались, что бы мы ни делали, от человеческого зла не уберечься, оно всегда будет рядом, и относиться к этому необходимо на порядок легче. Вечный баланс двух начал и составляет основу нашего существования, и когда-то выигрываем мы, когда-то – противник… но все это до смешного временно.

* * *

Перед тем как распрощаться с Матье, для которого Хитрец сразу изготовил поддельный паспорт и который намеревался отправиться на острова Тари Ашш как можно раньше, мы отправились в сельский трактир «Ла Сатьетте». В деревушке Абри наша компания коротала уже третью неделю, поэтому мы желали хоть ненадолго высунуть нос из норы.

Когда мы пожаловали в трактир – а случилось это в десятом часу вечера, тот ломился от веселящихся землепашцев. Каждая точка его пространства заполнялась людьми, музыкой, пищей или смехом. То была обыкновенная сельская едальня с несколькими деревянными столами и поставленными близ них лавками, в которые накрепко въелись запахи алкоголя, вареного картофеля и свиной рульки.

По будням в это время все здесь уже почти пустовало и хозяин выпроваживал на улицу деревенских пьяниц. Однако трактир держали открытым, чтобы именитые путешественники, да и обычные люди могли найти здесь горячую еду даже глубокой ночью – за чуть большую, чем обычно, плату. Но вечером выходного дня все менялось: кабак до отказа наполнялся людьми, музыкой, едой и алкоголем, а кошелек предприимчивого хозяина – монетами.

Мы все собрались в «Ла Сатьетте» вечером воскресенья, затерялись, как могли, среди других посетителей трактира – и пили. Пили за Хитреца, за его удачу, пили за почившую Унемшу Гатадрис, и радостные возгласы наши мешались с тяжелыми вздохами. Пили за жизнь и за смерть, ибо уважения достойна каждая из них. Пили за месье Матье Деверо, который ехал к своей Ядовитой возлюбленной. Пили потому, что не ведали, каким будет наше будущее. Пили вместе с людьми, имен которых даже не знали, и смотрели, как они бойко отплясывают на скрипучем деревянном полу, а под утро, забывшись, танцевали вместе с ними.

«Будь пьяной и счастливой!» – шепнула мне Джасин, скользившая между рядами столов и скамеек с увесистыми кружками пива в руках.

Раскрасневшийся от алкоголя Фойерен рассказывал о чем-то случайным собеседникам и увлеченно размахивал руками. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, на плече из-под тонкой белой ткани проглядывала повязка. Джасинеджа смолчала о том, что, когда она зашивала Фойерену рану, тот от боли выдрал из стены металлический крюк, но я знала это: ощущения подсказали мне о случившемся, даже несмотря на то что крюк Хитрец тут же приладил обратно.

– Ид-дите к н-нам, у нас музыка, т-танцы и херес! – закуривая, что было совсем не в его обыкновении, Хитрец позвал Чьерцема за свой стол.

– А у нас… есть… с-свет… – Васбегард по-хмельному презрительно посмотрел на гордость хозяина кабака – электрическую лампочку, одиноко нависавшую над столом.

Питал ее чудной агрегат, благоговейно называемый хозяином трактира генератором переменного тока. Лампочку здесь зажигали только для тех, кто хорошо заплатил за это развлечение. Говорили, владельцу ее подарил некий ученый-изобретатель в благодарность за пищу и кров, предоставленные ему однажды в период безденежья. Конечно, для нас, особенно меня, большую часть жизни проведшей на Ядовитых островах, электричество не было в диковинку, но в это богами забытое место оно придет на добрых пятнадцать лет позже, чем в остальные уголки Одельтера.

Сегодня мы наконец праздновали победу – и оплакивали поражение; оба столь же трудные, столь тяжелые, что пить хотелось много, а прикладываться к кружке – часто. Пиво лилось рекой, и сельская музыка своими быстрыми веселыми нотками лишь подначивала его течение – до тех пор, пока очертания окружающих предметов не начинали расплываться. Мужчины курили и смеялись, и шутки их порой были настолько непристойные, что видеть их такими было не менее чем странно. Я знала строгих джентльменов, что после вереницы кружек превращались в боровов; я знала добродушных пропойц, которые после выпивки лишь плакали да пытались раздавать свои деньги; однако алкогольное забытье моих компаньонов в тот вечер не поддавалось какому-либо описанию.

Тем не менее они все были до ужаса пьяны, в той же мере, насколько была пьяна я. Была пьяна Джасинеджа, сидевшая на коленях Чьерцема. В открытом кружевном платье она походила более на девицу легкого поведения, чем на мансурскую женщину. Был пьян Чьерцем, умудрявшийся одновременно обнимать свою любовницу и, глядя через ее плечо, комментировать рассказ Хитреца из противоположного угла трактира. Кадван, тщетно старавшийся удержать взгляд в фокусе, с пристрастием доказывал что-то своему сельскому собеседнику, который, видимо, потерял нить разговора еще минут двадцать назад.

Но Фойеренгер был в тот вечер хмельнее всех. Я никогда не видела его таким: расплывающийся взгляд, пылающие щеки, чрезмерная, напыщенная жестикуляция. Неужели это все тот же самый месье Алентанс? Тот самый Хитрец, спокойный, ни разу не замеченный в пошлости или сомнительных разговорах… да в том же пьянстве, будто эти стороны жизни его не интересовали!

Я не выдержала и спросила, имел ли он обыкновение прикладываться к бутылке раньше, и он неожиданно – пусть даже с заплетающимся языком, – сознался: «На звание трезвенника я и раньше не претендовал. Но теперь шрамы на моей руке болят так нестерпимо, что хочется колоть морфий. А беспрестанно вбрасывать в свою кровь сие вещество вредно».

К середине вечера он был весел настолько, что позволил сибаритствующей толпе увлечь себя на улицу, под снегопад, в рыхлые сугробы. Не самым аккуратным образом прижав к себе, чтобы не выронить, костыли, Хитрец выпал в вечернюю темноту – с визгом и хохотом кидаться снегом, дышать ночным морозным воздухом и всячески изгонять из себя алкоголь, и все для того, чтобы по возвращении выпить еще больше. Фойерен отсутствовал целых четверть часа, и даже вновь наложенный на переломанную ногу гипс не мешал ему кутить.

Но когда Хитрец – на все еще нетвердых ногах – снова перешагнул порог трактира, он заговорщически подмигнул мне, махнул рукой в сторону улицы и с трудом выговорил:

– Ну… в-встречай своего благоверного! Князь твой… приехал.

– Князь приехал?! С-стайеш?!

Я тут же сорвалась с места, но не тут-то было: ослабевшие от алкоголя ноги подкосились. Повинуясь воле теплой руки, подхватившей меня, я поднялась, и теперь это удалось мне на удивление… легко.

Однако даже Ашши Саар во мне не могла справиться с хмелем так быстро.

Краем глаза я видела, как Фойерен многозначительно взглянул на Чьерцема, и тот кивнул. Именно тогда я и почувствовала, как пелена бессилия чуть отступила. Колдовство не сняло опьянение полностью, оно лишь помогло моему организму более мирно существовать вместе с выпитым.

«Мастер иллюзии…» – с благодарностью подумала я.

– Мастер иллюзии? – обиделся из своего угла мигом прочитавший эту мысль Чьерцем. – Неужели ты и вправду думала, что мне так интересны дешевые фокусы? Неужели до сих пор не сообразила? Я был лучшего о тебе мнения!

Опьянев, Васбегард обратился все тем же язвительным, острым на словцо магом.

– Я не рассказала тебе тогда, по возвращении, Келаи… – продолжила за возлюбленного Джасинеджа, когда я простодушно подошла к ним. – Именно Первозданная магия – настоящее призвание Чьерцема. Истинная его специализация. Как ты думаешь, был бы Чьерцем интересен Годеливе, удостоился бы чести бы он ее правой рукой, не имей он этого?

– Значит, мадам Делорм… – вдруг догадалась я, – такая же?

– Когда Годелива решила оставить должность, она просила Чьерцема стать новым Архимагом Империи Одельтер, – улыбнулась Джасин. – Только он отказался. Он никогда бы на это не согласился… Хоть и знал, что Годелива давно уже видела в нем замену себе. Он должен был стать человеком с неповторимой судьбой…

– Но природная скромность велела мне поступить разумнее, – закончил мэтр Васбегард, откусывая между делом от найденной в кармане лакричной палочки. – Джасин, дорогая, ты меня смущаешь.

Взыгравшие в тот момент воспоминания живописали мне сцену с откровениями чародея о магии; я вспомнила также его руки, горящие в особняке Гудьира красно-желтым, и поставленную им колдовскую защиту от пуль. Но только сейчас я поняла, что Чьерцем Васбегард был не только мастером иллюзии. Он был легендарным существом, Сосудом Первозданной силы, способным вобрать в себя все виды магии. Ибо он был связан со всеми ее проявлениями.

Но все это было не важно, все это было совершенно не важно! Ведь приехал Стайеш, а остальное не имело значения. Приехал в одельтерскую метель и принес с собой уверенность и силу, которые я когда-то, давным-давно, чувствовала рядом с ним.

Четыре месяца без единого письма, без самой ничтожной весточки. Четыре месяца воспоминаний, четыре месяца ожидания и раскаяния. Как и чем он жил все это время, чем занимался – даже из краткого письма я наверняка не знала об этом и половины. Но это не имело никакой важности: главное, он был жив, и я могла прижаться к его шинели, и пусть даже с нее, покрытой мелкими каплями растаявших снежинок, струился холод.

И вот наконец я увидела его оранжевые глаза, которые ни одна одельтерская женщина не выделила бы среди других, но я отыскала бы среди тысяч и тысяч, улыбались мне… исходили мягким медовым светом. Однако у глаз этих прибавилось лучиков – слишком много для четырех месяцев.

– Ты постарел! Стайеш, теплый мой, как же ты постарел! – вырвалось у меня, и я провела рукой по его ложным татуировкам. – Твои морщинки… как их стало много…

Князь Таш'Найесх засмеялся.

Внезапно появилось все, что я боялась потерять и отринуть, – и тонкая близость, и скрытое желание. Странные сны, где мы были по разные стороны баррикад, растаяли, как снег на одежде князя. Супруг взывал к моим глубинным чувствам, и я готова была ответить ему. Ответить тому, что всегда было подле нас и в нас самих. То, что проверили время и расстояние. Наше чувство не кричало и не билось в исступлении, но никогда и не покидало ни меня, ни его. То, что возникло из страстных порывов, превратилось в теплый огонек. Когда-то оно болело и плакало, а теперь вырастало в огромные огненные крылья, что обнимали и согревали нас.

* * *

Наступившая для меня и князя Таш'Найесха жизнь была нежданной, непривычной и опасной, но теперь мы чувствовали себя куда счастливее и свободнее. Былые страхи испарились, казалось, их никогда и не было вовсе. В новой жизни мы вынуждены были сами принимать решения, знали, как поступали и зачем и как будем поступать впредь. Многие люди из нашего окружения жили точно так же – те, кому запах свободы вскружил голову и заставил действовать по зову вскипевшей крови.

Теперь я вольна говорить об этом, ибо все виновные уже наказаны. Нет, закон тут ни при чем, их наказала сама Смерть. И мой князь тоже наказан. А мертвые обычно не говорят много… даже если их об этом попросишь. Но именно со Стайеша я хотела бы начать свой рассказ о событиях, что развернулись вскоре после нашего возвращения из особняка Гудьира.

Да, я расскажу вам, господин Ангеран Монгрен, о своем Ядовитом князе – но не спешите закатывать глаза. Я расскажу о человеке, который на самом деле никогда не принадлежал мне. Им владели настроения, желания, идеи, но я – никогда.

Тот самый князь Стайеш Эйиах Таш'Найесх, который все отведенное ему на Ард Шенларе время радел за истинность крови и свободу Тари Ашш, – был ли он на самом деле подлинным сыном Таш?

С титулами на Островах все просто: все наши аристократы – князья. Все, в чьих жилах течет Ашши Саар, равны. У нас нет путаницы с титулами, но истинное княжеское в двадцати семи Таш передается только семьям старших сыновей. Так, Стайеш относился к главной ветви семьи Таш'Найесх, однако не был первым сыном. Он мог претендовать на фамилию Таш, но титул князя получил только тогда, когда Инир Таш'Шассейт поручил ему место Посланника в Империи Одельтер. Титул этот переходил и ко мне, как его супруге, однако не мог передаваться по наследству.

Вместе с громкой приставкой к фамилии в ведение аристократу обычно вверялись забота о чистоте Ядовитой крови, понятие Ядовитой чести и целая россыпь всяческих забот. И каждый носитель Таш был вынужден строго соблюдать все предписания, ибо многие века наша немногочисленная нация выживала именно из-за национального самосознания, славившегося до недавнего времени схожей с алмазом прочностью.

Но из всех моральных обязательств для Стайеша Таш'Найесха превыше всего было освобождение островов Тари Ашш из-под одельтерского гнета и возвращение к той свободной жизни, к которой привыкли наши предки. Эти задачи были первоочередны для него… и для тайной организации «Пересечная Черта».

Мы, Ядовитые люди, все же слишком отличаемся от одельтерцев. У нас в почете сила и честь, в Одельтере же – приспособленчество и собственная выгода. Новая черта, которая ценится у имперцев, – намерение быть добрыми, миролюбивыми, сводить на нет конфликты и пытаться угодить всем. Но для Ядовитых людей все это лишь чертово лицемерие. И нам, привыкшим к частности и прямоте, будет больно до тех пор, пока мы не придем к пониманию, что экспансивная одельтерская культура – это культура лжи. Культура, где слово не имеет никакого веса. Для одельтерцев вполне приемлемо говорить одно, а делать другое; и в политике особенно.

Стайеш долгое время не хотел мириться с этим. И каждый раз, сталкиваясь с подлостью Одельтера, он страдал. Каждый проклятый раз, понимаете, месье Монгрен? Тогда он и принял решение присоединиться к новой, образованной на Островах партии.

Главной задачей «Пересечной Черты» был непосредственный развал Империи Одельтер. «Пересечная Черта» – та, что отгородит Ядовитые острова от остальной Империи; та, что поделит сам Одельтер на Северный и Южный, внесет раздор, гражданскую войну, несчастья. По «Пересечной Черте», будто по фитилю, пробежит огонь, что спалит дотла ненавистную всесильную Империю, – и Ядовитые люди свято верили в это.

Именно с подачи «Черты» Стайешу достался столь высокий пост: ведь партии нужны были «свои» люди в одельтерском Посольстве. Не кто-то слишком даровитый и как нельзя лучше подходящий для должности, не виртуоз Ядовитой дипломатии, а преданный до гробовой доски человек.

Когда Стайеш приехал, мы тут же обосновались в отдельной комнате таверны. Теперь я была другой – сильной и свободной. Другим был и мой супруг: свобода и вдохновение приглушили в нем тягу к спиртному. Мои обострившиеся чувства и его трезвый рассудок подарили нам великолепную ночь, и было в ней что-то… звериное. Воистину то, что разрезают время, беды и быт, соединяет постель. Не лечит, не исправляет – затягивает, как свежую рану.

Князь лежал на смятых простынях, а я опустилась на его грудь; тогда-то он и сказал, что должен поведать мне о неких предстоящих делах. Я всегда думала, что честность способна решить многие проблемы, и, не кривя душой, располагала к этому всеми доказательствами. В ту ночь правда, какой бы суровой та ни была, нисколько не повлияла на наш союз – или, быть может, я лишь точнее осознала, что мне надо быть рядом с ним.

В ту ночь супруг рассказал мне о «Пересечной Черте» и о том, что отправлял меня с Чьерцемом за тридевять земель вовсе не для того, чтобы уберечь от возгорания. Стайеш понимал, что в начинании пересеченцев я буду не нужна – ведь при нем я не играла еще значимой роли.

Но во всеобщей суматохе «Черта» готовила покушение на императора Ресильена, и в случае провала это грозило мне, как родственнику преступника, заключением, а Стайешу – расстрелом. Именно от этой опасности пытался уберечь меня супруг. К счастью, наспех продуманное покушение «Черты» не удалось; и, к счастью, «Пересечную Черту» и Стайеша еще никто не раскрыл. Но впереди была вторая попытка, и все партийцы знали это.

– А мне все не давало покоя, почему ты так слабо сопротивлялся моему второму отъезду… – укоризненно вздохнула я.

– Все лучше, чем оставаться в беспокойной Найтерине и на уязвимых Островах.

Стайеш ничего не сказал о том, какой спектакль одного актера устроил он перед моим отбытием в Цесс, хотя здесь ему уместнее было бы извиниться. Но теперь его легко было понять: незнанием он обезопасил меня еще раз. Как это напомнило мне Хитреца!

Как вы видите, месье Монгрен, сейчас я много говорю о честности… но в этом и сама лицемерю не меньше одельтерцев. Наверное, я должна была тут же сообщить обо всем Фойерену: ведь задуманное «Пересечной Чертой» было тем самым смещением равновесия в мире и нарушением морального права, о котором не раз говорили Хитрец и маги. Но я смалодушничала и ничего не сказала Фойерену – ни сразу, ни после. Вместо этого я приподнялась на постели, заглянула супругу в глаза и спросила:

– Как далеко зашло у тебя с «Пересечной Чертой»?

– Мы набираем проверенных людей, и нас уже больше, чем ты можешь себе представить, – тихо ответил он. – Мы объединились под покровительством Тейенсса Таш'Усса. Великий князь Инир Таш'Шассейт не станет препятствовать своему брату.

– Брату?!

– Чему ты удивляешься? Горикайя Таш'Усс половину своей жизни была любовницей Сайха Таш'Шассейт. В ее сыне Сетш-таш ашши саар[97] больше, чем того, что приближало его бы к семье Таш'Усс.

На Островах не считали внебрачных детей изгоями и сотни лет растили и любили каждого ребенка, истинным он был наследником или нет. Отпрыски любовниц росли в семье матери или в семье отца, по их усмотрению; правда, детей таких не появлялось много. Два великих князя островов Тари Ашш были «незаконнорожденными», но какая в том важность, если по венам их бежала Сетш-таш ашши саар? Когда ничего не знали о теории наследственности, люди говорили, что Ядовитая кровь вытравит собой любую другую, и в том оказались правы.

– Сетш-Отец! – недоумевающе воскликнула я. – Как много я не знаю!

– Великий князь желает того же, что и мы, – продолжал Стайеш. – Но мы должны заплатить за просчеты былого Синклита и, если потребуется, заплатим самым дорогим, что у нас есть, – нашей кровью.

– Теплый мой, ты же понимаешь, что Ассоциация задавит ваши попытки революции на корню и вместе с семьями отправит под Трибунал?! У вас нет законных оснований…

– Конечно нет. Поэтому мы пойдем против самой Ассоциации! И скоро мы будем готовы. Рано или поздно «Пересечная Черта» между Одельтером и островами Тари Ашш будет проведена. Мы уже замешали краску. И я хочу, чтобы ты об этом знала.

Я тяжело вздохнула, мое сердце безбожно щемило, будто оно вдруг оказалось зажатым между тисками, которые все теснее и теснее сжимал мой супруг – размеренно и хладнокровно.

– Теперь знаю, – упавшим голосом отозвалась я.

– И моя маленькая своенравная женщина даже не хочет высказаться по этому поводу? – потешно-снисходительно спросил супруг и, расплывшись в неожиданной добродушной улыбке, легонько щипнул меня в бок.

– Один человек поведал мне потрясающую вещь, – я чуть подалась в сторону. – «Мы ведь слишком умны для того, чтобы вмешиваться в политику». И я последую его совету.

– Надо же, – шутливо сказал князь. – И кто это был?

– Не важно, – отозвалась я. – Совершенно не важно, ведь это было давно.

В комнате вновь становилось зябко. Холоднее всего обычно ранним утром, до рассвета, когда отступающая ночная темнота уносит с собой, будто дань, последние остатки тепла.

Стайешу надоело быть бесполезной пешкой, думала я, и он взял дело в свои руки. Был ли он безумцем? Безумцы, что преуспевают в своем стремлении, становятся героями. Иначе – погибают на плахе. И слова даже самых верных на свете жен не в силах изменить их решений.

Порою в мире происходят странные вещи. Странные вещи складываются цепочки странных вещей, а последние и ведут чаще всего к изменению истории. Так, убийство трех женщин в ночь на 2 ноября 889 года привело к волнениям среди Ядовитого народа, и те, кто молчал раньше, почувствовали, что продолжаться так больше не может. Убийца по-прежнему оставался в тени, но действия его запустили особый механизм.

Механизм, который только начинал набирать обороты, который еще готовился перемалывать сотни людей в своих алюминиево-пороховых зубах.

– Я делаю это не ради целого мира, – продолжил Стайеш. – Одельтер тонет, но я не хочу, чтобы он утянул нас за собой.

– Не погубил бы ты себя… – В неуверенной попытке отговорить Стайеша слова застревали у меня в горле. Я не была готова к столь скорому будущему. – Судьбы других людей для меня ничего не значат. Но твоя смерть…

– Ты должна быть готова к тому, что я сам поведу людей на Ассоциацию, – строго сказал князь. – Среди тех, кто возьмет оружие в руки и выстрелит в Судей, я буду первым.

В том, что он приложит все свои силы к исполнению сказанного, мне сомневаться не приходилось. Ведь он слишком долго бездействовал, глядя на то, как рушится дорогой ему мир. Бездействовал в то время, когда для того, чтобы изменить порядок мироустройства, достаточно было лишь трех удачных выстрелов.

– Мечтатель… – вновь подавшись к супругу, я легко взъерошила Стайешу волосы. Но за показным спокойствием в моей душе поднялась буря.

Я молила Отца-Сетша уберечь моего князя от беды, и я готова была молить об этом каждого, кто откликнется, даже Змея и Змеицу, если в том будет нужда. Я прекрасно знала, что мечта, которая настолько продумана и выстрадана, уже не мечта, а цель. И потому я молила.

Долго, упоительно, исступленно.

* * *

После приезда Стайеша в компании Хитреца одна за другой открывались удивительные вещи. Трудно представить, сколько у всех нас накопилось друг от друга тайн – крупных и мелких. Но настало время открывать карты, ведь далее всех ожидало что-то невероятное, в этом не было сомнения.

Двадцать третий мартовский день, день весеннего солнцестояния, вместе со стылым рассветом принес с собой раскаяние о ночном разнузданном веселье. Кадван, охая, будто старый филин, пытался вспомнить, какая же древняя и непримиримая магия вынудила его ввязаться в драку, и прикладывал холодные монетки к свежему кровоподтеку на лице. Джасин и я страдали от страшных головных болей, ибо колдовство Чьерцема хоть и скрывало на время опьянение, но не избавляло от «птичьей болезни». Лишь коварный Чьерцем и отказавшийся от возлияний Стайеш поутру чувствовали себя великолепно и лишь посмеивались над своими нерадивыми спутницами.

Хитреца же, помимо похмелья, силилась одолеть простуда: вчерашняя пьяная игра в снежки оказалась слишком отчаянным шагом. Однако Фойерен даже в слабости не отказался от задуманного – собрать всех нас в доме на окраине Абри.

Поэтому курьера даже не интересовало, сошел ли с нас хмель или нет. Отняв голову от стола, за которым он уснул сегодня в четвертом часу утра, курьер непонимающе огляделся по сторонам и вспомнил, что, закончив попойку, остальные разбрелись по комнатам «Ла Сатьетте». Поэтому Хитрец окликнул сновавшего здесь поваренка и посулил ему монетку, если тот разбудит его компаньонов. Фойерен добавил также, что, ежели те откажутся спускаться вниз, поваренку не возбраняется вылить на них чайник ледяной воды.

Затем Хитрец поднялся на ноги и, опираясь на костыли, неспешно заковылял к своему дому. Там он разворошил вещи и отыскал в них мешочек с душистым лечебным чаем, который подарила ему аниса Саджайки, стоило ей догадаться о частых простудах курьера. Первые несколько глотков облегчили головную боль и насморк, а когда Фойерен допил чай до конца, он и вовсе ощутил неожиданный прилив сил.

Прошло около получаса, когда к Хитрецу постучался первый компаньон. Как ни странно, это был месье Васбегард; остальные объявились через пятнадцать минут. Матье Деверо уже успел отбыть на Острова, поэтому сегодня в Убежище, помимо Хитреца, собралось пятеро человек: одельтерский чародей, Джасин, Кадван, я и Стайеш.

Придя к Фойерену, мансурский доктор принесла с собой кондитерскую коробку с тортом. Сладость, как оказалось, была выиграна Чьерцемом у одного из проезжавших по тракту путников. «Почему, скажите мне, взрослый, пьяный в дупель мужчина не имеет права хохмы ради сыграть на сию прекрасную вещь?» – вопрошал наутро Васбегард, искренне не понимавший, почему над ним посмеиваются.

Сейчас же в коробке остался только один кусочек торта; Джасин достала его из коробки и все пыталась скормить Кадвану. Надо сказать, после того, как парень вернулся из западни в особняке Гудьира, аниса Саджайки окружила его навязчивой заботой.

– Смотри, здесь безе и вишневый крем! – воскликнула она и продолжала жалостливым голосом. – Все испортится, если не съесть это сразу.

– Никогда не потакай женским капризам, парень, – тут же посоветовал парню Хитрец. Видя, что все мы были теперь в сборе, он продолжил. – Помоги-ка лучше мне подняться.

Кадван подхватил Фойерена под руку и послушно потянул вверх, а затем подал ему второй костыль. Выпрямившийся месье Алентанс весь обернулся достоинством: никогда прежде мы не видели, чтобы человек с внушительным гипсом на ноге держался настолько благородно. Тем не менее, вмиг забыв о своем ознобе и передвигаясь так, будто деревянные подпорки нисколько ему не мешали, Хитрец занял место в центре маленькой гостиной.

– Сегодня я хотел бы… оправдаться, – начал он. – За то, что держал вас в неведении. За то, что причинил вам столько страданий.

– Определенно, – хмыкнул Чьерцем Васбегард вполголоса, но так, чтобы его услышали все.

Хитрец покачал головой, словно ему было стыдно находиться от Васбегарда ближе, чем на расстоянии одного лье, а затем продолжил:

– Вы, должно быть, полагали, что я открестился от всего, с чем обещал помочь Одельтеру и Островам. Что я позабыл дело с возгоранием и бросил на произвол судьбы несчастных магов Тари Ашш… Признаюсь, поначалу так и было. И потому я бесконечно виню себя за смерть Унемши Гатадрис.

Остальные по-прежнему молчали, и только Джасин и я не удержались от тяжелого вздоха.

– Но преступление перед несостоявшейся конференцией Одельтера и островов Тари Ашш я все же… раскрыл. И смею заверить вас, что смерти в ночь на 2 ноября 889 года косвенным образом связаны с пропажей способностей Ядовитых чародеев.

Лица всех, кроме Чьерцема Васбегарда, выразили разные степени недоверия.

Полагаю, будет справедливо заметить, что долгое время Хитрец, будто пойманный мотылек, бился в паутине запутанных преступлений. Но потом он с полной серьезностью взялся за этот клубок: сначала неказисто, неуверенно и с опаской… но когда Фойерен подчинил в себе Зверя и направил его чутье в нужном направлении, он со всем справился.

– Пожалуй, начну свое повествование издалека… – сказал Хитрец. – Келаайи, ты ведь помнишь тот платиновый перстень с обсидианом? Кольцо Меченого, с которым я позволил скрыться Королю Желаний, – Хитрец пристально посмотрел на меня, но взгляд его не искал поддержки.

– Еще бы мне не помнить! – отозвалась я.

– Должен сказать, что перстень этот принадлежал Королю Желаний с рождения, и он всего лишь вернул его себе.

Хитрецу, как оказалось, сей артефакт достался волею случая, при весьма криминальных обстоятельствах и непременном участии месье Васбегарда.

Первого ноября 889 года, еще до начала приема в Веарно, Чьерцем уловил близкое присутствие странной и чужеродной магии. Ночью та экзальтировалась, будто совершила небывалый выплеск, и чародей уже не мог оставить это без внимания. Васбегард принял решение отправиться по магическому следу, а Хитрец, его давний знакомый, увязался за ним. Добравшись до съемного особняка четы Шайесс, эти двое еще на улице почувствовали, что в доме недавно произошли смерти.

Месье Васбегард одурачил иллюзией прислугу (а ту, как заметил маг, и без того околдовали неизвестные дельцы) и вместе с Хитрецом пробрался в особняк. Там незваные гости убедились в том, что княгиня Шайесс и ее служанка были мертвы, а дверь в их комнату кто-то запер изнутри.

Но источник магического следа находился где-то внизу.

Наши знакомые устроили поиски, и уже через несколько минут Хитрецу удалось натолкнуться на «излучатель» в кладовой – в чемодане, среди ненужных вещей. И чародей, и курьер сразу узнали магическую вещицу: это был Перстень Меченого.

Месье Алентанс еще десяток лет назад выведал о том, что этот артефакт принадлежал Дезире Дуакрону. Ведь однажды Жнец рассказал ему историю побега монаршего наследника, к чему его родители имели непосредственное отношение. Рассказал Жнец и о перстне, который раньше принадлежал императору Вернатье и которому следовало перейти по наследству его сыну и внуку.

В доме Шайессов такой вещице было не место, и потому Фойеренгер Алентанс умыкнул с места преступления перстень – и вместе с тем ключевую улику убийства.

Держать у себя это кольцо было крайне опасно, но месье Васбегард знал, как скрыть его излучение. Для этого следовало перенаправить магическое действие этой вещицы на человека-носителя. К сожалению, Перстень Меченого мог долго носить либо тот, кому он принадлежал по праву собственности, либо человек, в коем нет и толики магии. Если бы его надел на палец Чьерцем Васбегард, то своим талантом Первоздания он поглотил бы магию перстня, а Зверь в Хитреце мог и вовсе привести уникальный артефакт в негодность. Но в тот вечер, когда скрипач заговорил со мной по поручению Чьерцема, чутье Зверя указало ему на мою кандидатуру, и через некоторое время Фойерен передал перстень мне.

Вскоре Хитрец вернулся на место преступления, чтобы осмотреть окрестности. Тогда же близ набережной он впервые столкнулся с Кадваном. Пару дней спустя месье Алентанс уже отправился во Фье-де-ля-Майери с тайным посланием императора, а о том, что происходило позже, вы, господин Монгрен, уже наслышаны.

– Я не сразу понял, что к чему, – продолжал свой рассказ Хитрец. – Однако поручение доставить посылку Дуакрону преподнесло мне прекрасную возможность поговорить с Королем Желаний лично… и самому во всем убедиться. Приняв меня с Келаайи за убийц из Тайной полиции и пленив нас, Дезире забрал Перстень Меченого и это стало доказательством.

– Доказательством чего? – простодушно спросил Кадван.

– Как ты считаешь, откуда вещица, принадлежавшая прежде Дуакрону, взялась в доме Ядовитой четы? – усмехнулся Фойерен и, выдержав драматическую паузу, объявил: – Только если сам Дуакрон любезно им ее предоставил.

По скромной гостиной Убежища прокатились удивленные вздохи.

– Кто-то из семьи Шайесс встречался с Дезире в Одельтере, а это могло состояться только при помощи одного из немногих человек на земле. Того, чьи связи простираются на все континенты, и кто способен разыскать кого угодно.

– Йерлинго Гудьир! – выпалила я. – Сетш-Отец! Ты знал?

– Догадался, – пожал плечами Хитрец. – Благодаря стараниям месье Васбегарда мы узнали, что Гудьир разговаривал относительно устройства встречи с кем-то из Шайесс. Это также объясняет нам выбор жертвы – княгини Джейлесши.

Здесь одельтерский чародей Чьерцем Васбегард сделал шаг вперед и привычно поклонился.

– Я был достаточно знаком с этой аристократической семьей, – заявил он своим певучим баритоном. – Однажды, сопровождая их вместе с Ядовитыми магами на одном из мероприятий в Одельтере, я случайно узнал, что прекрасная Джейлесша некогда выбрала себе в мужья не отца, а сына из семьи Шайесс. Отец Ийга не смог простить бывшей возлюбленной такого предательства и возненавидел ее.

– К тому же князь Улссен Шайесс был одним из первых… – ловко подхватил Хитрец и тут же повернул голову к Посланнику. – Как вы себя называете? «Пересечная черта»?

Взгляд Фойерена, коим он одарил моего супруга, был до безобразия прям, с хитринкой, с прищуром. Стайеш, не разжимая губ, кивнул.

– Да, «Пересечная черта» ныне сильна. Пересеченцы даже сговорились о чем-то со Могиром Скольрой, верно? – Хитрец вновь поймал на себе недовольный взор Посланника. – Но еще до связи с освобожденцами «Пересечная черта» хотела сорвать переговоры с громким скандалом, из-за чего в мире начался бы громкий раздрай. Для этого партийцам нужны были заинтересованные союзники, которые мигом повлияют на ход событий… И жертва. Вынужденная жертва.

Встретившись с Дуакроном, говорил Хитрец, старший князь Шайесс обсудил с ним дальнейшие действия. Улссен также получил от Дезире Перстень Меченого, чтобы личная чародейка Дезире (именно чародейка, женщина, как писал Хитрецу Гудьир) смогла при помощи магии быстро отыскать вынужденную жертву и не попасться в руки полиции.

И когда выпал удобный момент, старый князь вручил перстень именно невестке, Джейлесше. Теперь ее было не жалко, ведь он хотел отомстить бывшей возлюбленной за предательство. А Ийг Шайесс, видя, что жена его получила подарок от свекра, предположил, что они наконец помирились. Он даже попросил Джейлесшу взять перстень с собой в Одельтер, чтобы драгоценность напоминала ей о примирении.

Недоверчивые лица присутствующих начали принимать выражения, для описания которых мне сложно было найти слова во всех шести известных языках.

– На одном убийстве старый князь Шайесс решил не останавливаться, – продолжал Фойерен. – Он покусился на жизнь самого императора Ресильена, и для осуществления второго хитроумного плана ему пришлось пропустить в одельтерский Державный совет немного правды о Дуакронах. Эта информация стала еще одной «вынужденной жертвой».

Незадолго до ноябрьского происшествия Улссен Шайесс написал анонимную записку графу Ройему Исангару, Советнику Тайных дел Одельтера. В записке этой содержался отчет о пребывании в Найтерине Дезире и Либертины (без громких подробностей о цели их визита и о связи с семьей Шайесс, разумеется). Так Улссен инкогнито раскрыл имена Дуакронов.

Но как бы ни развивались события, Ройем Исангар все равно отправился бы в Цесс на поимку Дезире. И как вы думаете, Ангеран, как долго мог прожить император в отсутствие главы Тайной полиции, пока лучшие его агенты искали неугодных в Цесс?

В то же время Дезире с женой ничего не угрожало: Йерлинго Гудьир обеспечил бы им безопасное укрытие на земле своих предков, в мансурском государстве Хуран; собственно говоря, куда они и уехали вскоре после поимки Хитреца и его переводчицы.

– Погоди-ка, – перебила Фойерена я. – Получается, ты позволил Дуакрону уехать с перстнем… Однако Дезире и был хозяином чародейки, к которой, как я поняла из твоего рассказа в Цесс, Кольцо Меченого не должно попасть в руки! Ты не боишься, что Дуакрон и его чародейка могут с легкостью встретиться вновь?

– Не боюсь, – ответил Фойерен. – Я знаю, что Король Желаний уехал в неизвестном направлении и порвал старые связи.

При всем уважении к Хитрецу я до сих пор не могла поверить в правильность этого решения. И не я одна.

– Итак, мы знаем, что в ночь конференции Улссен Шайесс и Дезире Дуакрон задумали убить княгиню Джейлесшу, – вернулся к рассказу Хитрец. – Однако утром 2 ноября в Этидо появилась не одна жертва, а три. Женщин в доме Шайесс и одельтерскую горожанку Лициану умертвила вовсе не традиционная магия Одельтера или Цесс, а нечто другое, очень сильное. Похоже, все из-за того, что в игру вступила неожиданная сила. И кто-то – стало быть, второй маг – расправился с вынужденной жертвой Шайесс. Таким образом, первоначальный план Улссена и Дезире был сорван.

И оба наших подозреваемых чародея были невероятно сильными элементалистами. Но один из них – тот, кто убил Джейлесшу вместо чародейки Дуакронов, – оказался сильнее и мог совершать невероятные даже с точки зрения магии вещи.

Во-первых, этот чародей заставил княгиню Шайесс и ее служанку сгореть в считаные секунды. Во-вторых, магическим образом исчез с места преступления, оставив двери и окна закрытыми. В-третьих, он свел с ума заметившую неладное прислугу. Ведь через несколько дней Ядовитые слуги в приступе безумия повесились в камерах на собственной одежде.

Для того чтобы провернуть все эти вещи, говорил Хитрец, неизвестному магу нужна была невероятная сила. Достать которую он смог бы, только украв перед этим у Ядовитых магов Пульсары.

Фойерен предположил, что подозреваемые маг и чародейка находились в склоке; более того, каждый из них устраивал возгорания, чтобы скомпрометировать другого. Это касалось и опаленного пациента некоего доктора Манеоры, и третьей одельтерской жертвы – женщины, которая работала в издательстве Варроу, а в тот вечер возвращалась поздно домой.

Случайная слабая жертва была умерщвлена разгневанной чародейкой Дуакронов – ведь у нее из-под носа увели убийство княгини Шайесс. Фойерен определил это, поскольку третья жертва, пожилая Лициана Сабуре, страдала расстройством рассудка, как и все сгоревшие люди в провинции Эон, о которых 1 ноября 889 года жаловался императору Ресильену барон Фабре. Все эти люди должны были когда-то стать магами, но скрыли свои способности, – и послужили ресурсом для восполнения и накопления сил чародейки Дуакрона.

Таким образом, один из подозреваемых магов воровал для себя силу из чужих Пульсаров, а другая – из сгоревших жертв.

– А зачем второй маг убил Джейлесшу? – спросил Кадван.

– Все потому, я полагаю, что тот, кто стоял за спиной второго мага, желал развязать международный скандал с участием Ядовитых жертв не меньше, чем «Пересечная Черта». И я могу указать на одну персоналию. А именно – на графа Ройема Исангара. Человека, поссорившегося с самим Временем.

На секунду голос Хитреца слился с протяжным воем: то был глас ветра, который, влетев по неосторожности в трещины стен, чудовищно застонал. Ветер был злой даже для мартовских дней: он сбивал с ног малых ребятишек, срывал с голов селян платки и шапки. Он закручивался между домов и под крышами. Пошел снег, и за какие-то полчаса окна густо припорошило белым: неистовствовала последняя метель. Весна 890 года эпохи Высокомерия выдалась очень холодной.

– Откуда такая уверенность, Хитрец? – дождавшись, пока рев успокоится, спросила я.

– Бражник.

– Бражник?

– Да. Бражник уже давно свил свое гнездо на плече императора Ресильена, – нехотя ответил Фойеренгер. – Как ты полагаешь, почему государь доверял мне личные послания? От долгой и крепкой дружбы?

Именно этот человек, Бражник, который все еще оставался для нас в тени, заподозрил Ройема Исангара в намерении сорвать переговоры между Островами и Одельтером. В отместку за отобранное династией де Брольи герцогство его отца, конечно.

И Советнику все бы удалось, если бы некто – а именно, его личный маг – не решил подвести Ройема под монастырь. Маг совершил убийство без ведома Исангара, ведь Советник был слишком умен и хотел избавиться не от Ядовитой женщины, а от дипломата – и то на третий или четвертый день конференции.

Личный маг Исангара записал подставное имя в учетную книгу отеля, где останавливались другие исполнители планируемого убийства. К тому же он подделал почерк под руку Его Сиятельства. Так неизвестный прямым образом намекнул следствию на вину Ройема, а затем, стало быть, покинул графа.

Оставшийся беззащитным, Исангар вынужден был искать себе спасение, и собственная ложь послужила ему подспорьем. Именно записка старого князя Шайесса о приезде Дезире породила в его голове великолепную мысль. Так Ройем Исангар пожелал скрыть преступление своего мага, связав жертв возгорания с «выдуманным» приездом Короля Желаний. В доказательство вины Дуакронов он даже достал улику – зеркальце из сокровищницы Дуакронов, которым вполне могла пользоваться Либертина. Он даже додумался заменить камни на стекляшки, как сделали бы бедствующие наследники!

А после граф Исангар снарядил делегацию в Цесс, якобы искать виновного в смерти княгини Шайесс Дезире Дуакрона. Но, строго говоря, он отправился туда спасать свою жизнь, и отправился вместе с верным соратником, главой Тайной полиции Гостейном Швехом…

Хитрец говорил о другой, скрытой стороне мира, к которой вынужден был прикасаться. В театре никто не упоминает о закулисье, но зачастую именно на подмостках, за спинами радеющих, решается исход всех судеб мира.

– В общем, все это длинная и запутанная история, – заключил Фойеренгер Алентанс. – Но началась она с Улссена Шайесса и Дезире Дуакрона. Они первыми взялись за подготовку одельтерской гражданской войны. Все было подстроено.

– Тебе лишь осталось решить, на чьей ты стороне, Хитрец, – сказал князь Стайеш Эйиах Таш'Найесх и, заслонив меня своим плечом, выхватил из-за спины пистолет и наставил его на Фойерена. – Выбирай.

Буран за окном уже совсем разгулялся.

Эпилог

«Почему люди привыкли думать, что Империя – а точнее, государственное образование, располагающее моральным правом так себя называть, – это огромный локомотив, с оглушительным скрежетом проносящийся по истории и сминающий своих врагов в распластанные трупы? Разве это не колосс на глиняных ногах или юркая змея, обвившаяся вокруг шеи бога? И, возможно, для того чтобы повалить колосса или, наоборот, возвести его из пепла, достаточно одного лишь человека – его веры и прикосновения?

И кто же на самом деле этот человек: личность, способная изменить мир, или мельчайшая частичка, песчинка в бесконечном, неистовом океане мироздания?

Можно ли, не имея за душой ничего и будучи весьма ограниченным во времени и способностях, совершить нечто великолепное и могущественное – такое, на что обычно не хватает одной жизни? И можно ли быть человеком исключительных принципов и добрейшего сердца – и при этом жестоко ненавидимым всеми?

Когда я задавалась этими вопросами, мне было двадцать с чем-то лет. И ответы были найдены».

Когда княгиня Эссейша Келаайи Таш'Найесх прервала свой рассказ, выцветшее солнце давно уже скатилось с зенита. Огнистый закат догорал на угольках горизонта, и небо красилось пунцовым. На улице похолодало, а всполохи нежного ветра напитались свежестью выпавшей росы: все указывало на скорое приближение ночи.

По меркам зданий особняк Шато дю Силанс был еще очень молод. Когда-то покинутый, теперь он, о котором вспомнили через столько лет, по-детски радовался и приветливо распахивал ставни и двери, приводя этим в неистовство малочисленную прислугу Таш'Найесх, вынужденную без конца бегать вверх и вниз по лестнице, чтобы закрыть их. Но особняк ждал пиршества и веселья, ибо весенние вечера на Первом Континенте обычно наполняются музыкой и праздником, где не пускаются в пляс только древние согбенные старики.

Сегодня и вправду можно было созвать гостей и, украсив сад лентами и фонариками, устроить бал-маскарад. Ведь недаром поздняя весна считалась в Одельтере самым счастливым временем года! Весну часто сравнивали с молодой прекрасной лютнисткой, чьи изящные руки перебирают тонкие струны, а голос поет нежные песенки о любви. На голове у нимфы пышный венок из полевых цветов, а шелковая одежда ее переливается яркой радугой. Девушка эта, словно призрак, появляется у ярких костров Майского Праздника.

По меркам зданий особняк Шато дю Силанс был еще очень наивен. Когда вместо приветственного праздника в саду состоялась исповедь, он от горя обесточил на полчаса электричество. Выходка сия, однако, ничуть не смутила его хозяйку. Княгиня не моргнув глазом продолжила рассказ – и говорила еще несколько часов.

Внимая ее монологу, следователь Монгрен испытал поначалу все страдания человека, который вечно занят и разбрасываться временем не имеет возможности. Ангеран поглядывал на часы, теребил уголки бумажных листов, покашливал и задумчиво смотрел вдаль, но через час и сам не заметил, как посвятил все внимание рассказу.

Эссейша Таш'Найесх знала, где посмеяться вместе с героем, где повысить или понизить голос, как придать отрывку загадочности или, промолчав, выдержать выразительную паузу, – и к третьему часу Ангеран был совершенно очарован. Одна за другой, фразы княгини, будто слои папье-маше, оседали на скелете сюжета, и так история принимала очертания существа. Слово за слово – и у повести вдруг забилось сердце, принялись двигаться мышцы, а легкие ее наполнились воздухом. Существо зажило, и события многолетней давности развертывались перед глазами месье Монгрена, будто наяву.

История была хороша. История была захватывающа. История была до отказа набита событиями. История требовала продолжения, и следователь готов был безотрывно слушать еще хоть целые сутки. Но женщина замолчала, и месье Монгрен нехотя сложил бумаги с записями в стопку. Затем пару раз стукнул ими по столу, выравнивая края. Ангеран был аккуратен во всем: ни разу не испачкался о свеженаписанные строки и не испортил каллиграфическое письмо чернильным пятном.

– Итак, месье Фойеренгер Алентанс не мог читать мысли людей, видеть их прошлое и будущее, – заключил наконец детектив хриплым от долгого молчания голосом. – Однако он был некоей… ищейкой, обладавшей способностью улавливать людские переживания.

– Верно, – отозвалась Эссейша. – Потому его и звали Хитрецом: от этой бестии нельзя было скрыть своих чувств. Страх, боль, ужас… Он читал все. Он знал многое и на многом играл… – Помедлив немного, будто собираясь с мыслями, княгиня добавила: – Но в то же время он был отважным человеком, который привык брать удар на себя. Который жертвовал своей репутацией даже в близком кругу – и все принимались искать в нем несуществующую червоточину. И это было так просто: одни люди недолюбливают тебя лишь потому, что недолюбливают другие!

И при всем этом Фойерен был слаб, будто маленькое болезненное животное, думала Таш'Найесх. Спокойствие помогало курьеру скрывать от окружающих свои настроения, но события порой ломали и эту фортификацию. Тогда Хитрец становился безумным еретиком, который видел исцеление мира только в возрождении оного из пепелища вселенского пожара.

Прошло уже почти четыре десятка лет, и образ Фойерена понемногу начинал меркнуть в памяти Эссейши. Но та никогда могла забыть те льдисто-голубые глаза, почти всегда преисполненные безмятежного спокойствия. Помнила княгиня и его неприятный, скрипучий, вечно простуженный голос. Иногда он звучал в ее воспоминаниях.

Тот самый голос, что когда-то давным-давно убедил ее, тогда еще носившую имя Келаайи, в том, что время меняет. Причем меняет настолько, что, посмотрев в прошлое, как в зеркало, многие не узнают в отражении свой образ. Голос Хитреца подгонял ее на поле битвы, куда женщина выходила вместе с ним, по колено в грязи и крови; сначала боязливо, неуверенно, а потом наравне с мужчинами, – и в то время собственное происхождение не имело для нее смысла.

Тот голос, что поднимал падавших компаньонов с колен и заставлял идти дальше, даже когда они теряли своих близких.

– Некоторые из нас были слабее остальных, и потом мы их не досчитались, – вздохнув, подумала княгиня вслух. – Но каждый из нас прожил великолепную жизнь.

Следователь Ангеран Монгрен молча перевязал стопку записей вдоль, а затем поперек и сложил в приготовленный портфель. Эссейша проводила это движение равнодушным взглядом, но затем встрепенулась, будто очнувшись, и воскликнула:

– Мне вдруг пришла замечательная идея! Не спешите составлять из этих бумаг протоколы. Напишите об этом роман!

Лучшие книги – те, в которых незаметные слова сливаются в красочную картинку. Настоящий писатель ненавязчив, он тихо и неспешно, уверенно ведет своих читателей по закоулкам сюжета. Писатель – это самый большой врун на свете – и самый честный исповедник. Писатель – это каждый из своих героев одновременно: мужчина, женщина, ребенок, старик, ученый, юродивый, нищий, толстосум, полнокровный, прокаженный. С легкостью, присущей невесомому перышку, он сплетает воедино вымысел и правду. Порождает среди своих читателей вечные споры. Он может обмануть, вызвать слезы или восхищение. Он умеет наказывать за недоверие или привить любовь даже к самому отрицательному из героев.

– И вы все это сумеете, – уже совсем уверенно сказала княгиня. – Но учтите: если вы будете сыпать клише, клянусь Отцом, я вас уничтожу.

Вмиг зардевшись, месье Монгрен подумал о том, что княгиня Таш'Найесх никак не могла выведать о криминальных рассказах, которые он сочинял на скучных занятиях в университете. Об этом не знал никто.

– Клянусь, такому не бывать! – Ангеран импозантно, на рыцарский манер, ударил себя кулаком в грудь. – Но и вы дайте мне слово. О том, что расскажете историю до конца.

– О, не сомневайтесь!.. – рассмеялась Эссейша. – Впереди нас всех ждало больше, чем вы можете себе представить. И насколько мы преуспели в своих исканиях, я расскажу вам завтра. А пока помогите мне подняться! И если вы не возражаете, мы вместе дойдем до дверей: я слабо вижу в темноте.

Ангеран покорился. Он встал со стула и, взяв сумку с бумагами в одну руку, любезно предоставил Эссейше вторую. Вдвоем следователь и княгиня неспешно фланировали к парадному входу; но не успели они сделать и двадцати шагов, как солнце совсем упало за горизонт.

Вся природа засыпала, и вместе с нею опускался в сон горестный, сдавшийся Шато дю Силанс – тот самый, что некогда с дивным энтузиазмом отторгал неугодные обои с Ядовитых островов и презрительно ронял побелку на дорогие, обитые шпалерной тканью[98] кресла, доставленные Стайешу Таш'Найесху от лучших мастеров Ашш-Сетесс.

Свежесть ночных цветов подернула темнеющую воздушную пелену, рассыпавшись по ней выразительным и незримым рисунком. Все звуки одельтерского имения покойного князя Таш'Найесха – пение птиц, шелест листвы и даже мерное сопение водителя, уснувшего в собственном автомобиле, – наоборот, приглушались, подчиняясь надвигающейся темноте.

Именно тогда, в сумерках и безмолвии, раздались два оружейных выстрела. И по крайней мере один из них попал в цель.

Сноски

1

«Граничная поножовщина» – активные военные столкновения Империи Одельтер и островов Тари Ашш в 560-х гг. эпохи Высокомерия. – Здесь и далее примечания автора.

2

Иного объяснения происхождения особого цвета глаз у Ядовитых людей в то время не было.

3

Геридон – стол на ножке-колонне.

4

Гьертон (староодм. «правитель») – приставка к фамилии монаршей династии в Одельтере.

5

Perpetuum mobile – вечный двигатель (лат.).

6

Гамбит – шахматный прием, в котором ради быстрого развития событий жертвуют фигурой.

7

Пион – то же, что и пешка.

8

«Детский мат» – атака слабого места в первоначальной позиции.

9

Синклит – собрание высших сановников; в данном случае – собрание князей истинных родов островов Тари Ашш.

10

Флагеллянт – религиозный фанатик.

11

Пассаж – неожиданный, странный случай (устар.).

12

Приставка «Таш» в фамилиях людей Царства Тари Ашш обозначает причастность к одному из двадцати семи истинных родов островов.

13

Название «Азукар» переводится с десаринайского как «Сахар».

14

Матине – домашняя длинная одежда, прообраз пеньюара.

15

Архалук – одежда восточного происхождения, напоминающая халат.

16

Плыть в фарватере – здесь: находиться под влиянием.

17

Абстиненция – наркотическая «ломка».

18

Страна Господ – один из вариантов трактовки названия «Одель-тер», наименее вероятный.

19

Флаттер – вибрация.

20

Анахорет – отшельник.

21

Пастораль – здесь: спокойствие.

22

Триумвират – здесь: собрание трех.

23

Одельтерские наемники использовались государством Книвет в войне с Цесс, но это не афишировалось.

24

Сетшенай-тайхаш – язык Островов Тари Ашш, дословно – «язык Сетша, покровителя Ядовитых людей».

25

Мансиди – общий язык мансуртов.

26

Эсналуро – основной, в том числе литературный, язык Империи Цесс.

27

Най иимкес – дословно: мои друзья (сетшенай-тайхаш).

28

Эи саар эйхи – дословно: по крови братьев (сетшенай-тайхаш).

29

Ашши Саар – дословно: Ядовитая кровь (сетшенай-тайхаш).

30

Коронер – лицо, выясняющее причину смерти, произошедшей при необычных обстоятельствах.

31

Подий – места для высокопоставленных гостей на верхних ярусах амфитеатра.

32

Сполиарий – место в амфитеатре, куда относили павших.

33

Тимпан – ударный музыкальный инструмент древности.

34

Локоть – мера длины, равная 44,4 см.

35

Большой пальм – мера длины, равная 22,18 см.

36

Куафюра – женская прическа (устар.).

37

Аниса – обращение к девушке в государстве Хуран.

38

Аншпуг – лом, использующийся для передвижения вагонов вручную на небольшое расстояние.

39

Позорянец – очевидец (устар.).

40

Стрекулятник – пройдоха.

41

Присталец – приезжий.

42

Скажите-ка на милость! – Удивительно! (разг., ироничн.).

43

Прозектор – патологоанатом.

44

Деменция – заболевание, связанное с дегенеративными процессами в головном мозге: от частичных нарушений памяти до полной утери приобретенных навыков речи.

45

Периалгия – острая боль во всем теле.

46

Карамболь – то же, что и скандал.

47

Маренго – черный цвет с серым отливом.

48

Кухмистерская – недорогая столовая.

49

Кесарь – здесь: держащий власть.

50

Эрфикс – сущность.

51

Канотье – низкая соломенная шляпа с лентой.

52

Спорадический – случайный.

53

Авантажный – благопристойный, привлекательный.

54

Прюнелевый – черный цвет.

55

Шеллачная политура – состав, которым натирали деревянную мебель до блеска.

56

Бульвардье – постоянный посетитель богемных заведений на бульварах.

57

Чекалдыкнутый – странный, подвыпивший (жаргон).

58

Хлюст – пронырливый человек.

59

Шаромыга – жулик.

60

Сардонический – насмешливый, язвительный.

61

Генетта – хищное млекопитающее, принадлежащее семейству виверровых.

62

Франтирер – партизан.

63

Туаз – старинная мера длины, равная 1,949 метра.

64

Нефилим – падший (библейск.).

65

Паноптикум – коллекция необычайных предметов.

66

Шафт – ствол трости.

67

Аскеза – лишение.

68

Парвеню – внезапно разбогатевшие люди, выскочки.

69

Мовеиновый – пурпурный цвет.

70

Анфилада – протяженный ряд комнат.

71

Карт-бланш – чистый бланк, что позволено заполнить по своему усмотрению; здесь: свобода действий.

72

Синдик – глава городского самоуправления.

73

Карне де баль – книжечка для записи партнеров по танцам на балу.

74

Бювар – папка или портфель для хранения бумаг.

75

Крага – накладное голенище.

76

Черная комната – подсобное помещение (устар.).

77

Пальто-питершем – мужское пальто из тяжелого драпа, обычно темно-синее.

78

«Шпора» – упор для среднего пальца на спусковой скобе.

79

Мнема – память.

80

«Френессия» – «Азарт» (эсналуро).

81

Рука – в покере: две скрытые карты, известные лишь одному игроку.

82

Тильт – в покере: опрометчивая игра под влиянием эмоций.

83

Терн – в покере: четвертая общая карта, видимая всеми.

84

Флоп – в покере: карты, которые видны всем.

85

Аут – в покере: любая неизвестная карта.

86

«Ла Карта Фиерра» – «Честная карта» (эсналуро).

87

Интальо – камень с выгравированным или вытравленным на нем рисунком.

88

Филерка – женщина-филер, шпионка.

89

Торшер – напольный подсвечник.

90

Комераж – злословие, сплетни или поступки, дающие повод сплетням (устар.).

91

Юдоль – долина (устар.).

92

Портшез – маленькая переносная карета.

93

Бретер – здесь: человек-скандалист.

94

Цидулка – маленькая записка (устар.).

95

Пароксизм – припадок.

96

Кенотаф – надгробие или памятник, под которым нет человеческих останков.

97

Сетш-таш ашши саар – истинная кровь Сетша (сетшенай-тайхаш).

98

Шпалерная ткань – разновидность гобелена.

Content

Дана Юмашева
Хитрец. Игра на Короля

Пролог

Часть первая Исполины-марионетки

Глава 1 Беспомощность сильных мира сего

Глава 2 Экстраваганза

Глава 3 Огонь над водой

Глава 4 «Азукар»

Глава 5 Близ пропасти

Глава 6 Седина в волосах

Глава 7 Три тысячи экю

Глава 8 Власть над вероятностью

Глава 9 Арена

Глава 10 Горячая голова

Глава 11 Незваные и своевременные гости

Глава 12 Вести с той стороны

Глава 13 Случайности не случайны

Глава 14 Реликвия для императора

Глава 15 Витая игла

Глава 16 Ловушки времени

Глава 17 Когда расходятся дороги

Глава 18 Оружие

Часть вторая Коронер для короля

Глава 1 Город души

Глава 2 Нефилим

Глава 3 Дела общественные

Глава 4 Неслыханная дерзость

Глава 5 Мим и мимикрия

Глава 6 Неудачи

Глава 7 Йерлинго Гудьир

Глава 8 Карточный король

Глава 9 Месть короля

Глава 10 Узники из плоти и духа

Глава 11 Схватка с неизбежностью

Глава 12 Освобождение кровью

Глава 13 Голоса из прошлого

Глава 14 На чьей ты стороне

Эпилог

Сноски