Виктор Ночкин

КОНСЕРВЫ

Странный сон… Очень странный. Вообще Алька постоянно видела сны — цветные, яркие, — но ночные видения забывались мгновенно, стоило открыть глаза. Сегодняшний сон стал исключением — возможно, потому, что Алька заснула в кресле. Старое кресло, очень удобное, обитое кожей. Бабушкино. Алька в детстве любила мечтать, забравшись на упругое кожаное сиденье — тогда кресло превращалось то в заколдованный замок, то в пиратский корабль, то в звездолет… А вчера задремала перед телевизором, да так и провела всю ночь в бабушкином кресле. И вот — сон.

Темнота, клубящийся сумрак… Голос. Алька прекрасно понимала, что спит и что наречие, на котором изъяснялся невидимый собеседник, ей незнакомо. Тем не менее в память врезался хриплый каркающий голос — словно скрежет немытой посуды в раковине, когда откроешь воду и груда тарелок задребезжит под струей… Кто-то твердил одни и те же незнакомые слова, а перед глазами монотонно колыхались серые разводы, сходились и расходились тени, что-то влажно ворочалось под серой, непрерывно движущейся, пеленой. Словно звери бегут куда-то в тумане, влекут Альку за собой… и она бежит… летит… Она струится сквозь мглу, она мчится, окруженная невидимыми в тумане тенями зверей. А потом словно туман разошелся — Алька увидела море. Мутные зеленые волны перекатывались внизу — Алька летела. Бормотание стихло. Ниже. Ниже. Хорошо различимы серые барашки пены, рябь, которой покрываются волны под порывами ветерка… Еще ниже — полет ускорился, ветер стал сильнее… кажется, протяни руку — и коснешься рифленой поверхности. Впереди показалась серая вытянутая тень. Корабль. Необычный. Давешний каркающий голос произнес знакомую тираду… Море скрылось, Альку понесло вверх, на миг перед глазами метнулось небо, застланное серыми рваными тучами… что-то дернулось в районе диафрагмы, даже дыхание прервалось. Алька проснулась. Подобрала под себя ноги и принялась тереть кулаками глаза. Хрипло дребезжал будильник, пора вставать. Наконец после долгой череды неудачных поисков заработка повезло, редактор «Загадок мира» подкинула работенку.

Алька отпихнула скомканный плед, нащупала растоптанные шлепанцы и, зевая, поплелась на кухню — заварить кофе. И что за странный сегодня был сон… Звери, море… Небо. Странный сон — и почему-то запомнился.

По дороге включила компьютер — пусть пока грузится — и отыскала на столе под грудами рекламных проспектов и старых газет сигареты. Пачка оказалась пустой. Вот невезуха… Хотелось побыстрее сесть за перевод, а придется сперва сбегать вниз, к киоску… Но что за странный сон…

Франкский неф заметно уступал в скорости. Эдвин Золотая Борода приложил широкую ладонь козырьком ко лбу, прикинул расстояние, отделяющее драккар от добычи, и рявкнул:

— Убрать весла!

Под широким парусом в вертикальную полоску викинги настигнут неуклюжий неф до наступления темноты и без весел, а силы гребцам лучше поберечь до рукопашной.

— А что, Эдвин, никак, твоя удача к тебе вернулась? — прокаркал старый Эгиль Заговоренный. — Так долго ты искал добычи, а нынче — неф, набитый золотом?

Конунг смерил воина хмурым взглядом — другой бы уже заработал в зубы за дерзкие слова, но седой ветеран пользовался неприкосновенностью… Поэтому Эдвин ограничился тем, что буркнул сквозь зубы:

— Моя удача всегда при мне — понял, старик?

— Нет, Эдвин… — Эгилю пришла охота поболтать, возможно, старик слегка волновался перед дракой. Все знали, что он отправился с Золотой Бородой в дальний поход, намереваясь погибнуть в бою, — нет. Разве ты хоть раз спрятал клад? Нет, ты тратил все, как простой викинг. А ты — вождь! Ты — конунг! Ты, Эдвин, должен был позаботиться, чтобы удача всегда была с тобою, чтобы никто не мог лишить тебя милости Одина.

— Что-то ты разговорчив нынче, старик… Однако удача со мной, и это франкское корыто — свидетельство моим словам. — И громче, обращаясь ко всем: — Эй, готовьтесь, мужи добрые!

— Да, — не унимался Эгиль, — нынче мне охота поговорить. Я знаю, что сегодня асы будут милостивы ко мне и призовут в чертоги Валгаллы. Я хочу напоследок дать тебе совет, мой последний совет. Этим вечером я буду пировать с асами, и никто не станет досаждать конунгу старческим бормотанием, хе-хе… Послушаешь ли ты меня?

— Ну, говори… Да побыстрее…

Плюх-плих-тук! — две стрелы, не долетев, шлепнулись в волны, третья — слабая, излетная — стукнулась в борт. Еще немного — и стрелы трусливых франков смогут причинить вред.

— После, старик! После битвы я послушаю тебя, Эгиль! К бою, мужи!

— Но…

— Я сказал — после! Торир, Йорд, на нос, Влад, бери лук!

Влад Богомаз полез на мачту, прихватив лук и колчан. Сопляк, прибившийся к дружине на востоке, не мог тягаться с добрыми воинами в рукопашной, но луком владел неплохо. Уже давно повелось, что в драке его место было на мачте, чтоб не путался под ногами, а когда и помочь мог вовремя пущенной стрелой…

— Но, Эдвин…

— После, я сказал! — Золотая Борода нахлобучил шлем и, потрясая секирой, побежал на нос.

Голова змея, украшающая бак драккара, ритмично приподнималась к серому небосводу и проваливалась к серому морю, взметались брызги.

Франки убрали парус, их корабль лег в дрейф, медленно разворачиваясь, чтобы оборотиться к викингам высокой баковой надстройкой. Там вдоль леера выстраивались латники, и низкое солнце играло на начищенных до блеска бляхах и пряжках амуниции…

Суда сблизились настолько, что франки уже пускали стрелы прицельно. Выругался вполголоса Торир, стальной наконечник срезал ему мочку левого уха.

— Держи щит повыше! — буркнул Эдвин.

Рядом звучно прочистил горло Эгиль, но — Один милостив — не стал заводить ворчания насчет удачи. Одна за другой две стрелы ткнулись в щит конунга, неприятно дернув руку.

— Влад!.. — Эдвин хотел было прикрикнуть на нерадивого юнца, но тот и сам сообразил — один из франков с воем свалился на палубу, остальные торопливо принялись поднимать щиты. Их предводитель, бестолково размахивая мечом, отдавал команды…

Еще один латник, присев, схватился за простреленную ногу. Распоряжавшийся на нефе воин в кольчуге указал клинком на мачту, франки подняли луки повыше, намереваясь разделаться со стрелком северян. Викинги только этого и ждали — Торир и Йорд, привстав, завертели крюками, соседи прикрывали их, сдвинув щиты. Франки спохватились, да поздно — стальные зубья впились в борт нефа, сильные руки разом потянули веревки, разворачивая более легкий драккар бортом к борту франкского судна… Начальник франков, размахивая мечом, кинулся с бака вниз по лестнице, чтобы встретить северян, лезущих через борт. Латники толкались за его спиной. Влад снова показался из-за мачты и натянул лук, выцеливая противника.

Издав боевой клич, Эдвин метнул топор и прыгнул на палубу нефа. Конунг страшно ревел, потрясая мечом, а рыжая борода металась по широкой груди, словно язык адского пламени…

«…Да, следует посмотреть правде в глаза — нас стало слишком много. Как ни банально это прозвучит — нас стало слишком много и удачи не хватает на всех. Если отталкиваться от постулируемого Герриком закона стохастического распределения, придется признать — количество, условно говоря, везения является константой и с ростом населения планеты вероятность счастливого случая, рассчитываемая для каждого отдельного индивидуума, непрерывно уменьшается. Статистика неумолима — опросы, проводимые рядом авторитетных институтов, зафиксировали рост жалоб на невезение; количество выигрышей в лотереи остается прежним, но средняя сумма призов сократилась за неполные шесть лет на одиннадцать процентов, в том числе за семь месяцев текущего года — на два процента. Последний миллионный джек-пот в Гала-лото был выигран более пяти лет назад, в Экспресс-Ц — четыре года восемь месяцев назад, по менее популярным розыгрышам статистика не велась, но с учетом того, что сумма выигрышей там всегда меньше на порядок, комментарии полагаю излишними. Одновременно с этим зафиксирован абсолютно пропорциональный рост числа самоубийств и психических расстройств на почве того, что мы можем, условно говоря, поставить в зависимость от стохастического распределения совпадений и удач. Я говорю о неразделенном половом влечении, разочаровании спортивных болельщиков, неудачах в азартных играх и тому подобном.

Единственным островком счастья в море всеобщего разочарования выглядит Скандинавия. Норвегия, Швеция, Дания выпадают из общей печальной статистики. Упомянутые джек-поты были выиграны выходцами из Скандинавии. Шведы, норвежцы и датчане примерно в 1,4 раза чаще срывают банки в казино, нежели среднестатистический землянин.

Суеверия объясняют это невероятное везение древними кладами викингов, зарытыми либо утопленными в болотах Скандинавии. Викинги, или, как их именовали в Западной Европе, норманны, приписывали кладам невероятные свойства — якобы человек, утопивший клад, консервировал собственную удачу, ибо удача считалась связанной с золотом и серебром, добытыми в походе, а в силу того, что безнадежно потерянный клад не мог отыскать никто — удача навеки закреплялась за «владельцем». Кстати, «владелец» — в данном случае понятие условное, он тоже не мог, как правило, добраться до собственного клада. В настоящее время обнаружено, по приблизительной оценке, около шестидесяти тысяч викингских кладов. К сожалению, далеко не все случаи зафиксированы, и это неприятное обстоятельство несколько уменьшает точность проведенной нашим институтом экспертизы, но я берусь утверждать — обладатели древних кладов не более удачливы, чем среднестатистический обыватель, во всяком случае, расхождение не превышает трех-четырех процентов… В любом случае о соотношении 1:1,4 говорить не приходится.

Тем не менее раздутые слухи о «законсервированной удаче викингов» привели к распространению странных суеверий. Мои исследования неопровержимо доказывают — преуспевание экономики скандинавских стран банально объясняется притоком финансов из-за рубежа. Обеспеченные искатели легкой удачи арендуют болота и пустоши, проводят самостоятельные раскопки, надеясь отыскать викингские сокровища. Арендная плата, взимаемая скандинавами с легковерных, и является истинной причиной…» Алька зевнула и потянулась. Какой бред… Но зато текст более или менее однородный, минимум жаргона и терминология привычная… Вся эта наукообразная дребедень кочует из статьи в статью… За перевод с итальянского платят копейки, но здесь и работы немного. Вторая статья будет сложнее…

Первого латника Эдвин свалил молодецким ударом, второго оттолкнул щитом — пискнув по-крысиному, франк перелетел через борт и свалился в зеленую воду. Взметнулись тяжелые маслянистые брызги. Перед конунгом мелькнуло перекошенное от ужаса лицо, не латник — матрос. О такого Золотая Борода пожалел кровянить добрую сталь и просто ткнул в трусливую харю рукоятью. Матрос исчез.

Конунг снова взревел, потрясая мечом, — ему хотелось настоящего боя. Слева Торир и Эгиль теснили троих франков, справа… Справа блеснула кольчуга — вожак франков пробился к конунгу. Смачно ухнув, Золотая Борода рубанул сплеча — сталь столкнулась со сталью. В этот раз конунгу, кажется, достался достойный противник. Франк в кольчуге и шлеме, украшенном белыми перьями, ростом был на голову выше Эдвина, хотя и поуже в плечах. Но и силой его франкские боги не обделили. Редко кому удавалось сдержать удар конунга — а этот даже не покачнулся. Золотая Борода снова замахнулся мечом — но вместо того чтобы попытаться найти уязвимое место в доспехах противника, ему пришлось парировать выпад франкского меча — противник был, пожалуй, и попроворнее викинга. Эдвин унял горячий боевой азарт и отступил на шаг, принимая на щит следующий удар соперника. Щит дрогнул, лезвие меча глубоко врезалось в дерево, полетели щепки… А франк уже заносил клинок. Обменявшись ударами еще дважды, Золотая Борода был вынужден отступить на шаг. Спустя минуту — снова. Нога почувствовала мягкое, и конунг прянул в сторону, опасаясь споткнуться. Сталь франкского меча просвистела перед самым носом… Эдвин, завопив, с разворота толкнул соперника щитом — удар угодил франку в плечо и тот наконец-то потерял равновесие и, в свою очередь, был вынужден отступить. Правда, щит викинга, надломленный ударами вражеского клинка, подозрительно хрустнул. Эдвин швырнул тяжелый щит в лицо франку и, ухватив меч обеими руками, с воем бросился на ошеломленного врага. Краем глаза конунг успел заметить, что мягкое тело на палубе, о которое он едва не споткнулся, принадлежало Эгилю…

Теперь, когда конунг рубил сплеча, двумя руками — уже франку пришлось попятиться. Но воин не растерялся и теперь старался уклоняться от выпадов конунга, выжидая момент для контратаки. Наконец ему это удалось — избежав конунгова меча, франк нанес хитрый удар наискось, слева вниз. Эдвин сперва не почувствовал боли — только словно холодом обожгло ногу повыше колена… Холодна франкская сталь… А потом горячая кровь — его, Эдвина, кровь заструилась по ноге. И пришла боль. Теперь конунг завопил в другой тональности… Франк промедлил мгновение, а Эдвин, разъярившийся от боли, ринулся на него, занося меч над головой. Удар! Поднятое для защиты оружие франка отлетело в сторону, шлем, череп и клинок конунгова меча развалились одновременно. Закованный в латы воин рухнул навзничь — так, что, кажется, палуба нефа дрогнула под ногами. А Эдвин остался стоять, с некоторой, пожалуй, растерянностью глядя на зажатый в руке обломок меча и морщась от боли в ноге. Вдруг конунг почувствовал одновременно чужеродную тяжесть на спине и острую боль в плече. И злобный писк над ухом. Золотая Борода крутанулся на месте, не понимая, что происходит, тяжесть не исчезла, а боль стала резче… Потянулся левой рукой — пальцы скользнули по проклепанной коже, тщедушная фигурка повисла на конунговой шее, вцепилась мертвой хваткой… Эдвин крутился на месте, пытаясь сбросить коварного врага, но тот лишь глубже вонзал кинжал. Еще раз… и еще… Никогда Эдвин не испытывал страха в бою, а вот теперь — значит, это и есть страх? Так вот каков он, страх?

Вдруг враг дернулся, хватка ослабла… и худосочный франк сполз на палубу — пронзенный стрелой. Эдвин глянул на мачту драккара — нет, пусто. Богомаз уже стоял на палубе, сжимая лук. Спас, значит, сопляк, своего конунга… Золотая Борода покосился на убитого противника — мальчишка. Не иначе оруженосец сраженного франкского начальника… А бой тем временем был окончен — удача снова сопутствовала доблестным сынам Севера.

— Эдви-ин… Эдви-ин… — донесся слабый хриплый голос.

— Жив, старик? — Конунг склонился над распростертым на палубе Эгилем. — А я уж думал, ты с валькириями пируешь…

— Я вижу… валькирию… Она не манит меня к себе… пока еще… — слабым голосом ответил умирающий, — а тебя… не вижу, Эдвин… Подойди поближе… Я должен… О, валькирия…

— Я здесь, старик, я здесь. А хороша ли валькирия? Черные кудри? Меч в руке? Она влечет тебя в чертоги Асгарда?

— Нет, конунг… Она сидит в странной комнате и не глядит на меня. У нее светлые волосы, совсем короткие… Короче, чем у мальчишки. Она не глядит на меня… Она не видит меня. Но я вижу ее… а тебя не вижу, Эдвин…

— Я здесь, Эгиль, здесь.

— Эдвин, я ухожу. Я должен сказать тебе, я должен…

— Я слушаю, старик, говори.

— Ты должен… спрятать клад… Иначе… Я вижу… удачу… Твоя удача… покидает… Она уйдет от тебя, конунг. Скорей… Клад… Пообещай мне, сын… Я любил тебя, как сына… Потому что мы… с твоей матерью… Эдвин…

— Что?

— Зарой клад, сынок… Удержи удачу… Но нет, не удержишь…

— Что, Эгиль? Что?..

* * *

«…что и является истинной причиной. Государства Скандинавии, осуществляя так называемую земельную программу Эриксона, обеспечивают высокий уровень потребления. Экономическая стабильность, надежные социальные гарантии, царящее в обществе приподнятое настроение, уверенность в собственном преуспеянии, вера в удачу, завещанную потомкам викингов, — вот что формирует образ сегодняшнего скандинава, оптимиста, удачливого игрока, неизменно веселого и доброжелательного… О позитивном мышлении и преимуществах оптимистично настроенного индивидуума уже написаны горы литературы…» Алька зевнула и, не прекращая набирать перевод левой рукой, правой потянулась в сторону — где-то там среди хлама, более или менее равномерно покрывающего стол, притаились чашка кофе и сигарета. Кофе или сигарета? На кого бог пошлет? «…Достаточно рассмотреть хотя бы ставшие классикой работы Гансона и Перковича — сорокапроцентное превышение скандинавами среднего уровня «удачливости» в казино — практически полностью укладывается в их расчеты…» Бог послал на пепельницу. Алька осторожно нащупала сигарету и поднесла ко рту… «Желающие могут обратиться также к…» Сигарета, оказывается, уже потухла. Алька наконец оторвала взгляд от укрепленного на стойке итальянского журнала и печально воззрилась на стройный столбик пепла, в который обратилась сигаретина. Не выдержав, должно быть, трагического Алькиного взгляда, пепел отвалился от фильтра и спикировал на стол, переворачиваясь в полете и разваливаясь на неопрятные хлопья. Часть выгоревшего табака попала в чашку с остатками кофе… Оказывается, чашка стояла гораздо ближе пепельницы — надо же, не повезло. Теперь и кофе испорчен. Впрочем, он все равно успел остыть. Точно по теории — невезение за невезением… Как будто не с той ноги встала. Да еще этот странный сон…

Алька привычно дунула вверх, оттопырив нижнюю губу — сдуть несуществующую челку. Короткая стрижка была практичней, но привычка сдувать нависающую прядь осталась. Ладно, закончим перевод, а потом заварим кофе. Итак, что там дальше? «…фундаментальным трудам Уилкинсона, где неопровержимо…»

Звонок издал визгливую трель — и кого это принесла нелегкая? Так и не закончив абзац (теория невезения опять одержала верх!), Алька нащупала тапочки, встала и поплелась открывать.

Нелегкая принесла Толика. Когда-то учились в одном классе, даже сидели за партой целый месяц… ссорились каждый день… Теперь тщедушный второгодник и неуч превратился в жизнерадостного преуспевающего щекастого владельца торговой фирмы. Толик изредка забегал «вспомнить молодость» — поболтать с человеком, не имеющим отношения к его бизнесу. Альке он мог жаловаться на конкурентов, выбалтывая какие-то важные, наверное, подробности…

— Привет, Алевтина!

— Алла… — Этот обмен любезностями являлся привычным ритуалом. — Заходи, сейчас кофе сварю.

— Ага. — Толик вручил хозяйке большую пеструю коробку конфет и посторонился в тесном коридорчике, пропуская Альку на кухню. — О, новая прическа?

— Ну, так получилось. Случайно. Просто не повезло, тонер рассыпался, пришлось обкорнать.

— На голову? Тонер рассыпался?

— Говорю же — не повезло…

— Бросайте эту падаль за борт! — Эдвин пнул мертвого матроса-франка. — Мы устроим Эгилю достойное погребение!

— И Йорду с Ормом Черным, — буркнул Торир.

— Что?

— Погребение, говорю. Эгилю, Йорду и Орму Черному.

— А, ну да, разумеется. И Йорду с Ормом. А потом мы повернем домой. На Север.

— А может, лучше поищем здесь франков? — предложил Орм Рыжий. — Теперь удача только начала поворачиваться к нам…

— Удача?! — рявкнул конунг, резко оборачиваясь к конопатому викингу. Заныло исколотое плечо… Проклятый франкский мальчишка… — Теперь ты будешь бормотать об удаче? Заговоренный перед смертью сказал, что я должен зарыть клад в Норвегии, только тогда удача будет с нами. Понял?

— Кла-ад… — протянул Орм. — Прежде ты всегда раздавал на пиру…

— Добычи хватит на всех! — отрезал Золотая Борода. — Этот неф вез богатый товар! А пир будет, и дары будут — не сомневайся. Или я должен сказать тебе складную вису о щедрости вождей, чтобы ты успокоился?.. А я обещал Эгилю, что исполню его последнюю волю. Может, ты думаешь, что можно ослушаться совета воина, который, говоря со мною, уже видел не меня, а валькирию?

— Заговоренный нынче крепко помог мне в драке, — поддержал конунга Торир, — можно сказать, что и спас. Так он видел валькирию?

— Ага, говорил, что видит ее, но слышит только меня. И велел зарыть клад. А тебя он, говоришь, спас?

— Точно. Худое дело — ослушаться совета человека, который видел валькирию. Не сможет Эгиль спокойно пировать в Асгарде, если мы ослушаемся. Слышишь, Орм?

— А я что? Я ж только о нашем обычае… А если Эгиль видел валькирию… И еще спас тебя нынче…

— Так и будет! Как сказал старик — так и будет! — Конунг энергично рубанул ладонью воздух и едва удержался, чтобы не взвыть во весь голос от боли в плече.

А ведь выходит, что Влад Богомаз тоже нынче спас его… Надо будет дать сопляку двойную долю из взятого на франкском нефе… Но тогда могут спросить — за что? Придется объяснять, что франкский крысеныш едва не прикончил Эдвина Золотую Бороду? Нет. Уж лучше удавить Влада, чтоб не болтал. Авось никто больше не успел приметить…

Конунг поймал на себе странный взгляд Богомаза и поспешно отвернулся.

— А чем это ты тут занимаешься? — Толик, нацепив очки, склонился сперва к рукописи, потом — к монитору. — Уже перевела? «Если отталкиваться от постулируемого Герриком закона стохастического распределения…» Хрень какая-то. Алька, это что?

— Я сейчас!

Алька привычно разлила кофе по чашкам, привычно поморщилась, когда несколько капелек кипятка пролились на ногу — опять не везет, — и, привычно подхватив поднос, направилась в комнату.

— Ой, а ты в очках? Давно это с тобой?

— Да вот, понимаешь, непруха какая… По пьяни с деревом поцеловался… Сотрясение мозга и еще какая-то хрень… Так вроде вижу нормально, а когда читать…

— Что, так вот просто шел и — в дерево?

— Почему — шел? — Удивление Толика было искренним. — Ехал. На «вольво», как обычно. И знал же, дурень, сам знал, что пьяный — ехал сорок, не больше… А вот асфальт мокрый, разлила там масло какая-то тварь, что ли… В общем, не повезло. Такая хрень.

— «Аннушка уже разлила масло»?

— Тебе шутки… А у меня — одно к одному, просто черная полоса какая-то… Давай поднос… Так над чем это ты корпишь? Что за итальяшка?

— А, подделывается под научную статью… Грациани какой-то. На самом деле — джинса, скрытая реклама. Наверняка турфирмы проплатили… Ой, я ж не сохранилась! Что ты делаешь?

— Извини, я нечаянно… Вот хрень… Аль, прости.

— Да ничего, только один абзац и пропал. Давай я его добью — пока еще не забыла, о чем речь. Откроешь пока свои конфеты?

Под стрекот клавиш Толик, смущенно сопя, зашуршал упаковкой. Наконец сухой стук умолк.

— Сохранилась? Так что за статья-то?

— Ну, понимаешь, речь о том, что количество удачи в мире ограничено, а население растет…

— И на всех не хватает?

— Ну да. А ты тоже об этом слышал?

— Слышал… Я думал, анекдот такой. Так что итальянец-то?

— А итальянец говорит, что «законсервированное счастье норманнов» — это выдумки. Есть легенда, что викинги зарывали свои клады, чтобы сохранить удачу. А кто найдет — тот унаследует удачу. Консервы счастья, понимаешь?

Толик, уткнувшись в чашку, промычал что-то утвердительное.

— Вот… — Алька тоже отхлебнула. — А Грациани утверждает: это выдумки, и вместо того, чтобы арендовать землю в Норвегии и искать клад, — лучше съездить в Италию. Прикосновение к древнему мрамору, дыхание тысячелетий и все такое прочее… Но подает в форме научной статьи, поэтому и обратились за переводом ко мне.

— А… Реклама… Слушай, так это враки — насчет консервов?.. Жалко. Мне бы маленько фарта не повредило, а то такая хрень… Дела паршиво идут… Валерчик, который «Эверест Лимитед», закупил у корейцев железо по дешевке. Я хотел его теснить, у меня французское б/у, а он, гад, хоть и корейское, зато свежак… Новое, блин, поколение.

Алька вежливо покивала и сдула несуществующую прядь.

— Так что, враки? — снова спросил Толик. — Мне кладик не помешал бы… Непруха такая, понимаешь… Ну, так все достало…

— А если не враки? Ты что, в Швецию поедешь?

— А чего?

— Грациани пишет, что цены растут, уже свыше шестисот тысяч евро за квадратный километр. Потянешь?

Толик хрюкнул в чашку:

— Разве что пару метров. Как раз на могилку.

— На могилку не выйдет. Это аренда на три месяца. При условии сохранности ландшафта.

— Аренда… А в Италию дешевле? К древнему мрамору? Я уже готов хоть во что поверить… Такая, понимаешь, непруха… Такая хрень… Может, в Италию?

— Ну, в Италию… Если не на известный курорт, так и вовсе дешево выйдет. Хочешь, я тебе подыщу что-то по проспектам? Съездишь, развеешься. Может, глаза подлечишь?.. Ой, слушай, мне тут такое чудное название недавно попалось — Фортунатопопьюла.

— Ух ты, фортуна? Это как, счастливая популяция? Счастливые люди? Счастливый народ?

— Ну, типа того. — Алька отставила чашку и отважно полезла в груду рекламных проспектов, сваленных за монитором. Послышалось шуршание листов, Алька звонко чихнула. — Вот гляди. Ты чего?

Толик глядел сквозь подругу, словно не замечая ее.

— Ты чего, Толь?

— А? — Одноклассник начал приходить в себя. — Фортунатопопьюла… Знакомое название… Слу-уша-ай, точно-о… Я когда к глазному ходил, встретил Одеколоныча. Помнишь Одеколоныча?

— Эдуарда Галактионовича, историка? Помню, конечно. Так что?

— Ну, вспомнили детство золотое, перетерли с ним, то да сё… Потом в «Пальму».

— Ты пил с Одеколонычем? — Алька от избытка чувств уронила проспект с Фортунатопопьюлой, левую руку прижала к щеке жестом удивления, правой едва успела подхватить нечаянно сбитую со стола чашку.

— А чего? — Толик пожал плечами. — Я угощал. Когда Одеколоныч еще так похавает, а мне ненапряжно… Так он мне книжицу всучил. Такая хрень, у Одеколоныча нашего книжица вышла — и там про Фортунатопопьюлу эту тоже есть. Сейчас я в тачке возьму, погоди.

Толик энергично направился к двери, но по дороге споткнулся о стопку итальянских журналов — сослепу, должно быть, — и выругался. Потом махнул рукой:

— Погоди, не собирай. Я сам. Вот вернусь и сложу эту хрень, пока ты Одеколонычеву книгу будешь читать.

Через несколько минут Толик возвратился и гордо протянул Альке тоненькую книжку в темно-зеленом переплете:

— Такая хрень. Саги, ошибочно приписываемые Снорри Стурлусону.

— Толь, — Алька по привычке дунула, оттопырив нижнюю губу, — ты чего? Ты откуда про Стурлусона знаешь?

— А чего? Я ж не дебил, мне Одеколоныч все доходчиво развел. Да ты читай! Там про конунга Золотая Борода такая хрень есть, вот там. А я пока журнальчики твои соберу. Их по номерам или как?

— Что?.. — Алька уже принялась листать книгу. — А… Лучше по номерам. Хотя, вообще, по фиг. Слушай, интересно как! Он тут все с перекрестными ссылками, авторы саг были знакомы, или это вообще один и тот же…

— Ну а я чего? Одеколоныч сказал — труд всей жизни. Давай про Бороду.

«…Там же, у итальянских берегов, встретили корабль богатого франкского ярла и сражались с франками до тех пор, пока не перебили их всех. Эдвин Золотая Борода первым прыгнул на борт корабля франков и своей рукой зарубил ярла, а тот был ростом семь локтей и с ног до головы закован в стальные латы. Удар Эдвина был столь силен, что меч конунга разлетелся на три куска, а Эдвин прежде сразил этим мечом самое малое сорок человек и меч оставался цел. После этого конунг взял себе меч убитого франка, а самого вышвырнул за борт. Следом за сраженным ярлом Золотая Борода бросил свой сломанный меч и сказал так:

— Я возьму твой меч, а тебе достанется мой, и будет то хорошая мена.

В этом бою погибли три викинга, все — добрые бонды и храбрые люди: Орм по прозвищу Черный, Торир и Эгиль Заговоренный. А Заговоренным прозвали Эгиля за то, что он был уже старик и с самой юности всяким летом отправлялся в викингский поход и возвращался неизменно целый, без единой царапины. Потому и пошел о нем такой слух, что он заговорен от стали. А в этот раз Эгиль объявил, что желает честной смерти от меча, ибо заждались его чернокудрые девы Валгаллы. И в самом деле, на корабле франков он встретил честную смерть. А перед тем как помереть, Эгиль просил валькирий подождать, пока он скажет последнее слово своему конунгу. И к умирающему позвали Эдвина Золотую Бороду и Заговоренный сказал:

— Золото и серебро, что взял ты на этом франкском нефе, отвези в Норвегию и зарой клад, ибо так подобает славному воину. Ибо я уже вижу, что удача покидает тебя, и если ты не поторопишься сохранить ее — иссякнет вовсе.

Сказав это слово, Эгиль Заговоренный испустил дух, и одним добрым мужем стало больше в дружине Одина. Эдвин же Золотая Борода сказал так:

— Мы поступим по слову Заговоренного, ибо худое это дело — ослушаться мужа, глядящего в глаза валькирии.

Один из викингов, именем Орм Рыжий, принялся спорить и возражать. Тогда Эдвин сказал такую вису:

Раздающий кольца снова будет щедрым,

Ясень битвы скоро будет мной доволен,

Лишь земля Мидгарда дань мою получит.

И вождя удача больше не покинет.

Никто не осмелился спорить с конунгом и никто больше не советовал Эдвину ослушаться совета, данного Заговоренным перед смертью. Викинги пристали к берегу в местности, называемой Льянца, справили тризну и устроили троим погибшим товарищам огненное погребение на франкском нефе. Меньшую часть золота и серебра Эдвин раздал дружине, а остальное собирался зарыть в Норвегии, чтобы сохранить удачу. Но пророчество Эгиля сбылось даже быстрее, чем можно было ожидать, ибо один из дружинников, Влад из Гардарики, сбежал на берегу в Льянце, прихватив золото. Иные говорят, что сперва конунг разгневался на этого Влада за какую-то пустяковую провинность и хотел убить, так что Влад скрылся, спасая жизнь, и украденное золото — достойная месть конунгу. Иные же утверждают, что Влад сбежал по своей воле. Однако с той поры удача оставила Эдвина Золотую Бороду, он потерял корабль и на протяжении семи лет плавал под чужими парусами, в дружинах разных конунгов, получая раны в каждой схватке, не исключая и самых пустяковых драк».

— Все. — Алька дунула вверх. — А где про Фортунатопопьюлу?

Толик уже успел собрать все журналы и терпеливо ждал, пока Алька дочитает, сидя на стопке итальянской прессы.

— А ты сноску глянь.

— Какую сноску?

— А там где слова «в местности, называемой Льянца».

— А, да. Есть сноска: «сейчас город Фортунатопопьюла».

— Алевтина!

— Алла.

— Ладно. Слушай, Алька, поехали в Италию. Посмотрим, что там, в этой Фортунатопопьюле, может, этот беглый там клад и зарыл?

— С чего ты взял?

— Ну, как же… Как он там появился, Влад этот, так и город переименовали в Счастливый Народ. Точно! — Толик заговорил с жаром. — Они там теперь все счастливые, потому что золото викинга им удачу приносит, поняла? Ну что, поехали?

— А если нет там клада?

— Ну так отдохнешь. При таких делах, как нынче, я скоро прогорю. Тогда и мне Италия не будет светить. Поехали, а? Пока я еще могу оплатить… Хоть отдохнем там напоследок, а?

— Толь, ты это брось. Ты меня не интересуешь как мужчина.

— А ты меня интересуешь как переводчик. Поехали, Аль…

Алька подумала, дунула на несуществующую челку и неожиданно для себя самой согласилась.

Эдвин откинул тяжелый кожаный полог и заглянул в темное нутро странного шатра. Навстречу, из мрака, пахнуло смрадным спертым духом. Викинг кашлянул, хмыкнул и протиснулся внутрь. За спиной с шорохом опустился полог, стало совсем темно. Золотая Борода сморгнул — во мраке проступили некие неясные очертания. Странное впечатление — снаружи казалось, что шатер невелик, а теперь похоже, словно попал в другой мир, что можно шагать и шагать во мраке — и не будет конца-краю теплой вонючей темноте. Слева послышался шорох, викинг оглянулся и невольно ухватил меч — примерещилось, что притаился большой, черный, глаза угольками горят… Ан нет, и впрямь угольки — жаровня там у старухи. Толстые пальцы ослабили хватку на рукояти франкского меча, и тут же послышался голос ведьмы:

— С кем собрался воевать в моем доме, рыжебородый? Или напугался чего?

— Почем ты знаешь, что я рыжебородый? Здесь темно, как у Локи в заднице… — пробормотал викинг, пытаясь разглядеть старуху.

Хотя он провел в темноте уже несколько минут, глаза так и не приспособились.

— Почем я знаю? Хи-хи… Я могла бы рассказать тебе, что мудрые старые женщины вроде меня видят не только глазами, слышат не только ушами… и говорят не только то, что гостю приятно услышать…

Эдвин шумно сглотнул.

— …Но я отвечу иначе, — продолжила ведьма, — мой дом старый. В стенах — прорехи. Я видела в дырку, как ты идешь по улице и озираешься, ищешь дом старой женщины.

— А?.. — начал было Золотая Борода.

— Не спрашивай, откуда я знаю, что искал дом старой женщины, — строго прервала ведьма. — Мой обычай таков, что я отвечаю трижды всякому, пришедшему с вопросом. Первый ответ ты получил, когда узнал, что стены моего дома — с дырками. Верно? Ты собирался узнать великий секрет, а услышал про дырки в стенах, а? Думай, что бы ты хотел узнать в самом деле. Думай о важном. Потом говори. Я знаю, что ты искал мой дом, потому что кроме мудрой ведьмы в этом поселке нет ничего, чтобы привлечь мужчину вроде тебя. Если явился сюда воин, значит — ко мне. Думай. Потом спрашивай.

— А какую плату ты берешь за свои ответы? — спросил Эдвин.

— Не беспокойся, ты ничего мне не отдашь из рук в руки. — Ведьма хихикнула. — И я даже не уверена, что ты будешь мне благодарен.

— Но ты скажешь мне правду, старуха?

— Конечно. Потому я и уверена, что ты не станешь меня благодарить. Люди, живущие в домах из мертвых деревьев, не хотят той правды, которую говорим им мы, живущие в домах из мертвых зверей…

Ведьма говорила о своем шатре, сшитом из шкур. В самом деле, прочие дома в поселке были обычные — из дерева.

— …Но подумай и спрашивай, раз уж ты здесь. Я передам твой вопрос душам мертвых зверей моего дома, они помчатся по миру и спросят души других мертвых зверей, которые встретят по пути… Вернутся и расскажут мне. Я отвечу на твой вопрос. Правду. Но ты живешь в доме из мертвых деревьев, а души мертвых деревьев не умеют странствовать по свету, потому что не привыкли к этому при жизни. Так вот и ты, и все люди вроде тебя. Вы хотите знать о том, что рядом. Вы видите не дальше протянутой руки и думаете, что понимаете, о чем следует спросить мудрую старую женщину… Но если отойти подальше и поглядеть издали, все окажется не таким, как чудилось. Ты спросишь меня о том, что можно увидеть из дома мертвого дерева. Деревья стоят на месте. Я передам тебе рассказы странствующих душ мертвых зверей и ты, рыжебородый, узнаешь не то, что хотел знать, но это будет правда. Подумай и спрашивай.

Викинг послушно задумался. Начало разговора Эдвину не понравилось — слишком уверенно повела беседу старуха, поэтому он решил начать заново.

— Ты, стало быть, Финика?

— Я же тебе сказала: спрашивай, подумавши, — проворчала старуха. — Или ты думаешь, что кроме меня кто-то здесь станет селиться в доме из убитых зверей?

Эдвин промолчал.

— Да, — снова заговорила старуха, — меня прозвали Финнкой, потому что я с юга… Так и быть, я не стану считать и этот вопрос. Что бы ты еще хотел узнать?

Теперь Золотая Борода задумался по-настоящему. Наконец спросил:

— Кто мой отец?

— Ты сомневаешься? Ты хочешь проверить Эльгу Финнку? — Теперь старушечий голос звучал удивленно. — Ты приехал издалека, потому что слышал обо мне и все равно хочешь проверить, знаю ли я тайны?

— Нет. Я спрашиваю, потому что хочу знать.

— У тебя рыжая борода, очень заметная… Откуда ты, воин?

— Из Дьорка.

— Ну так вспомни, у кого из мужчин в Дьорке такая же огненная борода. Наверняка их найдется немного.

— Ни одного.

Теперь пришел черед задуматься Финике. Прошло несколько минут, прежде чем ведьма произнесла:

— Твой отец — тот мужчина, кого ты помнишь только седым, тот у кого нет близкой родни — потому что иначе ты бы знал его рыжих родичей. Теперь задавай третий вопрос.

В Фортунатопопьюлу добрались катером. Толик первым спрыгнул на причал и подал руку Альке. На лице галантного кавалера красовались большущие темные очки, скрывающие синяк.

Подхватив баулы, Толик велел:

— Аль, расспроси, где тут этот отель? «Фортуна» эта.

Потом осторожно потрогал свежий фингал:

— Ох… Чем это ты меня? Бутылкой?

— Да уж не «Арифметикой» для четвертого класса, прошли те времена.

— Да, хорошие времена прошли. Теперь счастье покинуло меня, я плаваю под чужими парусами и получаю фонари даже в самой пустяковой драке от лучшей подруги.

— Толя, мы же договаривались…

— Ну извини… Был неправ. Был пьян. Больше не повторится.

— Вот именно. Потому что если повторится, я всем расскажу, что ты знаменитый российский маньяк-садист и приехал сюда лечиться от импотенции. Ни одна итальянка к тебе и на пушечный выстрел не приблизится. Идем-ка туда, вон такси. У водителя все узнаем, да и подъедем, если далеко.

Полная итальянка в темном платье, восседающая за гостиничной стойкой, была поражена, когда Алька ей перевела, что требуются две комнаты. Как же так? Такой представительный синьор и такая стройная синьора… Ах, синьорита… Ах, разумеется, у нее найдутся две комнаты… Чтобы рядом, да, две прекрасные комнаты, ах, какие отличные комнаты, великолепный вид из окна, а уж перины такие мягкие, что если синьор и синьора, то есть синьорита, то есть, разумеется, это не ее дело…

Здесь говорили на каком-то местном диалекте, но Альку понимали без проблем… тем не менее стрекотала итальянка непрерывно и сказала много лишних слов. Немного утешила ее просьба найти гида, знатока местных древностей и достопримечательностей — за отдельную плату, разумеется. Тетка пообещала к завтрашнему утру некоего Джузеппе Вера.

Толик, уловив, о чем идет речь, сделал скорбное лицо и заявил:

— А ведь один двухместный номер обошелся бы дешевле… Не бережешь ты моих денег, Алевтина…

— Алла!

— Ладно. А что ты ей сказала?

— Что ты — русский резидент, а я — твоя радистка. Поэтому нам требуются две комнаты. Для конспирации. Завтра с утра сюда пожалует для встречи с тобой видный местный коллаборационист.

— Это еще зачем?

— Родину предавать.

— Чего? Алевтина, что ты мелешь?

— Алла!!! Я гида на завтра наняла, понял? Знатока местных древностей, чтобы все показал. Понял?

Эдвин почесал в затылке. Хм… Третий вопрос… Дело предстояло деликатное… Наконец решился.

— У меня нет третьего вопроса. Я… хочу попросить тебя, Эльга Финика.

— О чем?

— Помоги мне отомстить! Прокляни, призови самую страшную беду и пагубу на голову предателя!.. Так, чтоб он сдох!.. Чтоб он… Ты чего, старая?

Смех ведьмы походил на кудахтанье. Отсмеявшись, Финика произнесла:

— Конечно. Проклятие. Ведьмы проклинают, ведьмы наводят порчу… А ты уверен, рыжебородый, что ты желаешь именно такой мести?

— Желаю-то я другого… своими бы руками… Да сбежал от меня сопляк, только и осталось, что это… вот…

— Проклятие?

— Проклятие. Пусть мается, пусть не знает покоя, пусть сгинет из Мидгарда, но и пусть не примут его ни в Валгаллу, ни в Хель! Пусть не сбудется его мечта, пусть боком выйдет ему похищенное у меня богатство! Пусть томится и мается до тех пор… пока… пока… Пока не явится к нему та самая валькирия, с которой говорил перед смертью Заговоренный!..

— Ну что ж. Я тебе помогу. Но помни, все выглядит иначе, если отойти подальше и поглядеть со стороны. Из другого дома или из другого дня… Деревья стоят на месте, звери мчатся по миру. Начнем… Думай о своем враге. Мертвые звери позовут его.

Послышался шорох, угли в жаровне вспыхнули ярче. Теперь только викинг разглядел собеседницу — старуха куталась в просторные одежды из черной ткани, потому и не видать ее было. Сейчас из вороха черного тряпья высунулась костлявая лапка, сжимающая плоский обломок кости. Ведьма принялась напевать вполголоса и водить костью над очагом. Круговые движения тощей руки, сжимающей желтую кость, завораживали, притягивали взгляд, не позволяли отвести глаз. Викинг смотрел на тлеющие угли и кружащуюся кость, слушал монотонный напев старой Финнки… и вспоминал Богомаза… Внезапно Эдвину почудилось, что мальчишка здесь, в шатре — притаился в темном углу под пологом и только ждет мига, чтоб броситься сзади… С хриплым возгласом Золотая Борода резко обернулся, выхватывая меч… и… замер. Лицо обдало ледяным ветром.

— Ага! Он был здесь! Враг! Молодой! Здесь! Привели звери! — взвыла старуха.

Она выпростала из-под тряпья вторую руку и принялась быстро-быстро черкать мелом по поверхности кости — черной, успевшей закоптиться. Эдвин замер, с удивлением следя за молниеносными движениями старухи. Минута — и испещренная рунами кость полетела в жаровню. Вспышка, снопы искр… Эдвин протер глаза — кости в очаге не было, угли снова поблекли… Черный ком тряпья — Эльга Финнка — осел и скособочился. Ведьма тихо пробормотала усталым голосом:

— Твоя воля свершилась, ступай…

— Свершилась… — эхом отозвался Золотая Борода.

— Но я была не одна, — неуверенно добавила Финика. — Сегодня был Он.

— Он? Кто — он? Он, Влад?..

— Ты называешь его Локи, — чуть громче, с нажимом, произнесла ведьма. — У Него много имен и обличий… а для тебя Он — Локи. Однако твоя воля исполнена, а мне нужно отдохнуть. Ступай.

— А Влад? Он сдохнет?

— Он переживет и меня, и тебя. Не в этом мире, но… Переживет. В точности, как ты пожелал, рыжебородый. Пока не явится валькирия. Ступай. Теперь мне нужно побыть одной.

— Но плата… ты уверена?.. Что… э… не хочешь платы?

— Я же сказала — ты не передашь мне ничего из рук в руки. Ступай.

Эдвин подумал с минуту… и, обернувшись, зашарил по оленьим шкурам, отыскивая выход… Оказавшись снаружи, викинг привычно поправил пояс, чуть сдвинул назад ножны… пальцы наткнулись на обрезанный ремешок — кошелька с серебром не было. «Ничего из рук в руки», — как и обещала старуха.

Джузеппе Вера оказался тщедушным старичком в белом полотняном костюмчике, идеально выглаженном и украшенном алой розочкой в петлице. О викингах и зарытых кладах он не мог рассказать ровным счетом ничего. Правда, в позапрошлом веке здесь разбойничал знаменитый Монтольяцци… Как, синьоры не слышали о Монтольяцци?.. Хотя этот знаменитый человек разбойничал в местных горах недолго, два или три дня, а потом отправился на север… Как? Как вы говорите? Влад из Гардарики? Нет… Хотя… Здесь есть одно очень известное место, здесь — в Фортунатопопьюле. Пожарище, синьоры! Пожарище, на протяжении восьмисот лет не заросшее травой! Там сгорела мастерская мессира Уладо, Дьявольского Художника. Идемте, идемте, Джузеппе Вера расскажет вам по дороге о Дьявольском Художнике…

Итак, мессир Уладо. Никто не знает, как этот странный человек… и человек ли?.. Как этот странный синьор оказался на берегу. Однажды он словно вышел из моря и не имел при себе ничего, кроме короткого меча и тяжелого сундучка, привешенного за спину на манер этих рюкзаков, которые таскает нынче молодежь. Он сказал, что хочет учиться живописи и, по совету жителей Фортунатопопьюлы, отправился в Пизу. Или, может, в Венецию, кто ж теперь помнит? Три года пропадал мессир Уладо в дальних краях и, наконец, возвратился в Фортунатопопьюлу. Он учился у лучших мастеров, говорят, и превзошел их в мастерстве. Платил же мессир Уладо за уроки золотом и необычайно щедро… Идемте, синьоры, идемте, здесь уже совсем недалеко — вон за теми холмами. А потом Джузеппе сводит вас к развалинам римской крепости на горе Айкья… Так вот, мессир Уладо вернулся в Фортунатопопьюлу, купил пустующий дом в стороне от города и стал там писать картины. Ах, синьоры, что это были за картины! Если он изображал лес, то каждый листочек в его лесу как будто дрожал под легким ветерком, если он писал море, то волны набегали на берег, оставляя пенные следы и пестрые раковины… Если он рисовал восход в горах, то вы, глядя на полотно, видели собственными глазами, как солнце поднимается все выше и выше, а склоны окрашиваются розовым и золотым… Словом, мир на картинах мессира Уладо был живым. Одно лишь было не под силу художнику — изобразить живых людей. Сколько бы ни пытался он изобразить людей, его талант, его счастье мастера неизменно изменяли ему. Однажды в Фортунатопопьюлу пожаловал сам святейший отец, чтобы заказать мессиру Уладо несколько картин… Да-да, даже папа римский не брезговал лично явиться к мастеру — сюда, в Фортунатопопьюлу. Так-то. И вот мессир Уладо задал вопрос папе — почему так выходит, что ему не удается заселить собственный мир? Папа выслушал дерзкую речь и сказал:

— Твои слова — богохульство! Ибо в гордыне своей ты желаешь сравняться с самим Всевышним, создавшим мир и людей. Покайся и не смей произносить дерзких слов о созданном тобою мире. Есть лишь один Создатель.

Вот после этого, говорят, мессир Уладо и обратился к Нечистому, умоляя научить его искусству изображения людей… Еще говорят, что сам Сатана явился к мессиру Уладо и дал тому желаемое, но поставил условием, что едва нарисует мессир Уладо портрет, как тут же нарисованный им человек умрет. Обретя жизнь на холсте, в мире художника — умрет в нашем мире. Мессир Уладо не мог решиться погубить кого-либо, не мог он и не воспользоваться даром Нечистого, ибо был художником и имел мечту… Знаете ли вы, синьоры, что есть мечта художника?

Вот! Вот, синьоры, то самое место, где стояла мастерская мессира Уладо, прозванного Дьявольским Художником. Можете убедиться, что за минувшие века пепелище не заросло травою.

— Либо они сами регулярно здесь прополку устраивают, — хмыкнул Толик, оглядывая угольно-черный пустырь. — Надо же, и пылью, значит, не засыпало, землей там, камушками…

— Что говорит синьор? Что говорит синьор? — всполошился Джузеппе Вера, уловив скептические нотки в голосе приезжего.

— Не обращайте внимания, синьор Вера, — успокоила гида Алька. Ей история понравилась. — А что было дальше? Как этот Уладо выкрутился?

— Что значит «выкрутился»? В ту же самую ночь, когда Дьявол посетил мессира Уладо, мастерская сгорела… Но говорят, что случился пожар вслед за тем, как Дьявольский Художник изобразил самого себя.

— Автопортрет?

— Ну да! Он не пожелал отнять чьей-либо жизни, не мог и устоять перед соблазном испытать вновь обретенный дар… Он написал автопортрет, сгинул из нашего мира и живет теперь вечно на картине, как и было обещано Нечистым. На картине, в созданном его счастливой кистью мире!

— Автопортрет? — переспросил Толик, уловив знакомое слово. — Себя, значит, нарисовал, гуманист? Вот хрень!

Алька пожала печами и отошла в сторону. Ей показалось, словно кто-то позвал… но как-то непонятно, как будто из-под земли… Опустив глаза, девушка приметила странный предмет — черную пластинку, сливающуюся с угольным фоном. Нагнулась и подняла. Перевернула. Провела ладонью, стирая копоть и грязь. С нечеловечески талантливо исполненного портрета на Альку глядел мужчина в странной одежде.

— Здравствуй, валькирия. Я долго ждал тебя…

Человек на портрете подмигнул Альке.

Content

Виктор Ночкин
КОНСЕРВЫ