Николай Ульянов

Сириус

I

Проклятье вечное тебе

Четырнадцатый год!

Вл. Ходасевич

В это лето горели леса. Дымная пелена простерлась над Россией. Только дыхание Балтики отгоняло хмарь. Царское семейство проводило лето в Петергофе у самой воды, в маленьком дворце-коттедже. Кабинет государя, похожий на корабельную рубку, с установленной в нем подзорной трубой, помещался наверху.

Накануне важного дня, к которому готовились, император заснул там, сидя в кресле. Проснувшись ночью, долго не мог понять, где находится.

Снилась пустынная зала с распахнутой дверью, широкой, как ворота, а снаружи, залитая светом, надвигалась голубая скала.

Сон был знакомый. Впервые он видел его, еще наследником престола, в Аничковом дворце. Выступы и впадины скалы походили на стершийся барельеф с намеками на лица и фигуры. Тот же сон привиделся в Ливадии в день смерти отца.

Умирающий сидел в кресле и тяжко страдал. Крошечная императрица едва успевала утирать батистовым платком пот, струившийся по широкому лицу. В это время весь двор — от гофмаршала до простого садовника — прощался с царем, опускаясь на колени и целуя бледную руку, умевшую разгибать подковы и сворачивать в трубку серебряные тарелки. Николай стоял рядом с матерью, стараясь спрятать куда-нибудь свои руки. Ему казалось, что подданные сравнивают их с отцовской и втайне жалеют, что уже не будет у России такой державной длани.

Когда царица безутешным плачем возвестила о своем вдовстве, он, взяв под руку своего зятя и друга Александра Михайловича, незаметно вышел в соседнюю комнату и там разрыдался у него на груди.

Сегодня, еще не просыпаясь, узнал роковой сон. Пробудившись, добрался до балконной двери и вдохнул знакомый с детства запах липы и клена — запах царских парков и дворянских усадеб. Со стороны Большого дворца долетело бормотание плохо закрытого фонтана, а от берега — чуть слышное плескание финской волны. Постояв, прошел в спальню. Утром, в белой морской форме, шедшей ему больше, чем полковничий мундир, спустился в вестибюль. Там ждал министр двора граф Фредерикс.

— Простите, Владимир Борисович. Проспал. Поздно лег. Смотрел вчера вечером в трубу на взморье, и так захотелось покататься! Люблю бывать на море.

При выходе их ждали дворцовый комендант Воейков и флаг-капитан Нилов.

Проехав ворота в стене, отделяющей «Александрию» от нижнего Петергофского парка, — направились к пристани с блестевшим позолотой колесным пароходом. Там собрались: министр иностранных дел Сазонов, русский посланник в Париже Извольский, французский посол Палеолог, французский военный атташе генерал Ла Гиш. Они только что прибыли морем из Петербурга. Поздоровавшись, император принял рапорт капитана «Александрии» и пригласил всех на судно.

В салоне яхты тихо, прохладно; пол и стены обиты сукном и шелками. Завтрак был подан.

Как только «Александрия» пошла полным ходом, государь заговорил о предстоящем визите:

— Мы будем много и серьезно беседовать с президентом и, я уверен, придем к полному единодушию. Но мне доставляет немало заботы наше соглашение с Англией. Ее необходимо привлечь к союзу. Это так важно для сохранения мира!

— Тройственное Согласие, государь, вряд ли будет в силах сохранить мир, — заметил Палеолог.

— Мне говорили, что вы лично обеспокоены намерениями Германии.

— Да, государь, я действительно обеспокоен, хотя и не имею определенных данных, чтобы предсказать немедленную войну. Но император Вильгельм и его правительство создали в Германии такое состояние умов, при котором они в случае малейшего происшествия в Марокко, на Востоке, где угодно, ни отступить, ни войти в соглашение уже не смогут. Им нужен успех за успехом, и ради этого они не задумаются пуститься в авантюру.

«Александрия» шла так плавно, что совсем не чувствовалось ее движения. Всем хотелось продлить прелесть пребывания в салоне, и, может быть, поэтому завтрак затянулся дольше, чем полагалось. Когда подали кофе, Палеолог стал восторженно хвалить Финский залив.

— Он списан с марины Ван де Вельде. Я это почувствовал сегодня, когда мы плыли в Петергоф. Эта вата облаков, парусный корабль вдали, солнце и множество лодок!.. Готов поверить, что все это создано Петром в духе его голландских увлечений.

Речь посла прервана была пушечным выстрелом, таким сильным, что у Извольского выскочил монокль из-под надломленной брови. За первым второй, третий.

— Поднимемся наверх, господа, — предложил император.

После сумрака каюты все были ослеплены солнцем, взморьем, куполом Кронштадтского собора и множеством парусов, которыми, как лилиями, расцвел залив. С морских фортов ухали орудия, им отвечали такие же грузные выстрелы французской эскадры. Во главе ее шел величественный броненосец «Франция». На русских кораблях звенела медь «Марсельезы», перекатывалось «ура», торжественными глыбами неслось «Боже, царя храни». Весь Петербург приехал встретить президента. Он, маленький, лысый, стоял на носу броненосца, отвечал на овации легкими поклонами и поднятием правой руки, в которой держал цилиндр. Немного поодаль стоял премьер-министр Французской республики Рене Вивиани. На борту «Александрии» государь представил свою свиту, а потом, усевшись в кресла, начал с ним оживленный разговор. Сазонов и Извольский занялись Вивиани.

Никто не заметил, что «Александрия» идет полным ходом, что Кронштадтский собор опустился в море и от него виднелся один крест. Приближался Петергоф с маленькой пристанью, убранной французскими флагами. Там белели шпалеры гвардейского флотского экипажа, кителя, перья дамских шляп.

Сойдя на берег, государь с президентом обошли почетный караул, пропустив его церемониальным маршем. А когда расселись в экипажи, взвод конвойцев, пустив коней пляшущей рысью, открыл шествие по аллеям парка.

Петергоф был в своей лучшей поре. Облака, как на плафонах Тьеполо, застыли белыми глыбами с сидящими на них богами. Шепот столетних дубов, фонтаны, каскады твердили бесконечную поэму об отплытии на остров Цитеру.

— Magnifique! Magnifique![1] — восклицал Вивиани, ехавший в одной коляске с Фредериксом.

Сквозь деревья заблестело золото дворцовой церкви, мелькнуло белое Марли, отраженное в пруду, а когда кортеж приблизился к каналу, замелькали краснокирпичный фасад с белыми пилястрами, с переплетами окон и гигантская струя «Самсона».

— Дорогой граф, то, что я вижу, вызывает во мне настоящее волнение. Мы, французы, обладатели Версаля и Трианона, владеем прекрасными трупами. Наши дворцы и сады умерли вместе с королями. Только здесь мне предстало видение живого Версаля. И это величайшая награда за поездку. Чувствую, нам у вас нельзя долго оставаться из опасения стать монархистами.

Граф приятно улыбнулся.

— Мы были бы польщены. Нам не хватает людей с вашим артистизмом.

Вышли на открытое пространство перед каскадами. Под дождем, в бесконечных сплетениях струй, резвилась толпа золотых статуй. На террасу вздымалась буйная поросль фонтанов, и над всем возвышалась веселая громада дворца.

— C’est Versailles! C’est Versailles![2] — шептал Вивиани, откидываясь на подушки ландо.

Гостей водворили в «корпусе под гербом», где всегда останавливались высокие особы.

Государь, проводив президента и премьера до их апартаментов, возвратился к себе в «Александрию». По дороге он тихо спросил о чем-то Воейкова, и тот так же тихо ответил:

— Через час в вашей любимой аллее.

Дома государь переоделся в костюм для тенниса, зашел в комнату больного наследника, посидел в маленькой гостиной с императрицей, рассказан ей о встрече президента, потом, взглянув на часы, отправился гулять. Он шел нарочито медленно.

Встреча, которую он просил подготовить сегодня, должна была походить на нечаянную. Но человек в белом кителе шел к нему с таким видом, будто был специально приглашен. Он качался одних лет с государем, носил усы, бороду, и даже пробор на голове чем-то напоминал государя. Ставши у края аллеи, снял фуражку и поклонился.

— Мы с вами давно не встречались.

— Да, ваше величество, все двадцать лет вашего царствования.

— Я увидел вас случайно во время прогулки в моторе по Гатчинскому шоссе и захотел снова поговорить. Мне сказали, что вы углубились в астрологию и сделали какие-то открытия.

— Да, ваше величество, мне действительно удалось показать, что древние астрологи были правы в поисках связи наших судеб с жизнью небесных светил. Но я далек от всяких гаданий и гороскопов, я самый обыкновенный астроном, занимаюсь проблемой воздействия небесных тел на нашу планету. Вероятно, что и дало повод сближать мои занятия с астрологией.

— Какие же воздействия вам удалось заметить?

— Их очень много. Начиная со всем известных магнитных бурь и кончая никем не подозреваемого психического расстройства людей. Сейчас меня особенно занимает Сириус. О связи нашей планеты с этой далекой звездой догадывались еще в древности. На лето она уходит от нас, но я держу неослабную связь с Каиром и Бомбеем, где ее наблюдают. Сведения, идущие оттуда, поразительны: спящие удавы просыпаются, у тигров меняется цвет глаз, птицы неистово рвутся из клеток.

— И вы для объяснения этого обращаетесь к астрономии?

— Если бы вы могли, государь, представить, какое множество событий на земле необъяснимо единственно по нежеланию нашему знать, что земля есть небесное тело! Мы живем в звездах и в эфире, и я не буду удивлен, если окажется зависимость между умственной жизнью людей и какими-нибудь излучениями Млечного Пути.

— Но ведь все это естественная история.

— В мире нет неестественного, государь. «Естественная история» — одно из самых неопределенных выражений. Слово «естественный» употребляется как синоним «материального».

— Пусть так.

— Но осмелюсь заметить, ваше величество, что «материя» — самое отвлеченное понятие, такое же, как «воля», как «желание». Мы видим отдельные предметы, но никто никогда не видел материи отдельно от вещей. «Материя» — термин метафизический, в ней такая же тайна, как во всем мироздании. Люди тонкой организации способны чувствовать пустое пространство так же осязательно, что и…

Он не закончил фразы, увидев, как покраснел его собеседник. Император хорошо помнил, что этот человек был свидетелем страха, испытанного им в молодости.

То было в Крыму, в Ливадии. Около наследника постоянно толпилась блестящая гвардейская молодежь, и тот, что стоял теперь перед ним в белом кителе, носил тогда мундир корнета. Он уже в то время презирал оккультизм и теософию, говорили, будто не верил в Бога.

Однажды ночью, в саду, когда компания при свечах играла в карты и пила каберне, зашла речь о духах и привидениях. Корнет заявил, что привидений не существует и страх перед ними ничто в сравнении с тем страхом, который он знает. Он бросил вызов присутствующим подвергнуть испытанию свою храбрость и бился об заклад, что ни один не выдержит искуса. Первым, разумеется, отозвался наследник. Корнет назначил ему на другой день встречу возле Байдар, куда Николай поехал с утра в сопровождении ординарца. К вечеру вернулся хмурый, сердитый и с тех пор не хотел видеть корнета. Прошел слух, будто юноша выкинул какую-то недостойную шутку с наследником. Товарищи стали с ним холодны, и молодой человек должен был подать в отставку. Никто не знал, что произошло в Байдарах.

Испытание, которому подверг его корнет, заключалось в том, чтобы пробыть не меньше часа в полном одиночестве в том месте, которое он укажет. Они забрались в скалы и там сквозь узкую расщелину проникли в подземелье. Корнет потребовал, чтобы цесаревич отдал ему спички и папиросы и чтобы все время, пока они будут идти извилистыми ходами, не произнес ни одного слова. Он молча привел наследника и молча оставил в непроглядной тьме. Сначала слышны были его удаляющиеся шаги, потом они затихли, и как ни старался цесаревич напрягать слух, невозможно было уловить ни одного шороха. Если существует в мире полное безмолвие, то оно царило тогда в горной пещере возле Байдар. Время начало замедлять бег. Первая четверть часа показалась столетием. Николаю хотелось понять скорее то страшное, что заключалось в пребывании здесь. Он решил, что приятель скоро начнет пугать его какими-нибудь шумами или видениями. Но ничего не происходило. Только время совершенно остановилось. Тогда он переступил с ноги на ногу.

Впоследствии, когда перебирал это в памяти, понял, что первый страх закрался от шарканья собственных подошв о камень. В детстве однажды он разбудил неосторожным шумом своего деда, императора Александра, отдыхавшего в кабинете, и долго потом испытывал робость при воспоминании о волне, вроде электрического тока, пробежавшей по дворцу. Здесь, во тьме пещеры, спал кто-то бесконечно более грозный. Даже дыхание в его присутствии казалось слишком громким. И когда протекло еще несколько ничем не заполненных столетий, в продолжение которых жила только земная кора, цесаревич позвал вдруг своего искусителя. Он долго не мог вспомнить без стыда сорвавшегося, перешедшего в петушиный крик, голоса. Прибежавший корнет тотчас погасил зажженную спичку, увидев бледное, как папиросная бумага, лицо. По выходе из пещеры Николай, не говоря ни слова, направился к лошади и уехал.

Больше они не виделись.

Стоя теперь перед этим человеком, император испытывал стыд и жадное любопытство.

— Я надеюсь, мы еще встретимся с вами.

Вечером с шести часов у подъезда Большого Петергофского Дворца начали останавливаться кареты. Разряженные дамы, расшитые золотом сановники и дипломаты поднимались по Купеческой лестнице, где белыми херувимами стояли кавалергарды.

В Петергофском дворце не было электричества, он освещался свечами, и это составляло очарование его балов и вечерних приемов. Особенно хорош был танцевальный зал, куда гости попадали прямо с лестницы. Двойной ряд зеркал, сделанных в виде окон на глухой стене, отражал бесчисленные огни люстр и жирандолей. Озаренный ими, блистая сединой и моноклем, стоял граф Бенкендорф, принимавший гостей. А внизу, в кабинете дворцового коменданта, генерал Воейков дожидался лица, прием которого назначен был самим министром двора.

Вошел молоденький поручик.

— Граф Дондуа?

— Никак нет, ваше превосходительство, то есть да… Дондуа, но не граф.

— Не граф? Однако нам сказали… Но позвольте! Вы же происходите от овернских графов Дондуа?

— Мои предки, когда они переселились в Россию, не были графами, вели свой род от простых овернских дворян.

— Как же так? Однако там у вас на родине…

— Моя родина — Россия, ваше превосходительство…

— Ах, да!.. Простите!.. Ну, конечно!.. То есть я хотел сказать, что в Оверни до сих пор живет графский род Дондуа.

— Может быть. Я об этом плохо осведомлен. Мой отец, помнится, говорил, будто наша родня там получила какой-то титул при Второй Империи.

— Ah oui![3] — обрадовался Воейков. — Вот, значит, в чем дело! Но все-таки вы им родня!

— Как будто так, ваше превосходительство.

— Tres bien![4] Это нас вполне устраивает. Состоите вы с ними в переписке?

— Никак нет, мы уже со второго поколения считаем себя русскими и прочно связаны с Тамбовской губернией, где у нас небольшое поместье.

— Вот как! Вы, значит, тамбовский Дондуа, — пошутил генерал. — Mais dites s’il vous plait, vos parents comment peuvent — ils admettre votre service danns L’armée Russe?[5]

Поручик покраснел до самого воротника.

— Нельзя ли по-русски, ваше превосходительство?

Воейков недоуменно уставился на юношу, потом испуганно отпрянул.

— Как, вы не говорите по-французски?

— Ни слова.

— Quel scandal![6] Что же мы теперь будем делать?

Он в волнении прошелся по комнате.

Совершенно потерянный, поручик пролепетал:

— Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, о причине моего вызова.

— Извольте. Это не секрет. Президент Французской республики, наш высокий гость, в разговоре с государем императором выразил пожелание видеть вас. Он состоит в дружеских отношениях с графами Дондуа и обещал, по их просьбе, разыскать вас. Государь император заверил, что уже сегодня он будет иметь возможность с вами разговаривать. И вот, оказывается, вы не говорите по-французски. C’est un coup d’ivprevu…[7] Не можем же мы допустить, чтобы президенту пришлось объясняться с вами, человеком французского происхождения, через переводчика!

Постукивая себя по пальцу левой руки предметом, похожим на мундштук, генерал что-то обдумывал.

— Вот что. Я должен сообщить об этом его величеству. А вас прошу подождать меня здесь.

Юноша не заметил, как долго простоял у окна, залюбовавшись партером верхнего сада и статуей Нептуна. Очнулся, когда вошел Воейков.

— Ну-с, поздравляю с успехом. Его величеству понравилось, что вы не знаете французского. Что же касается вашего представления президенту, то мы решили с этим не торопиться. То есть мы сделаем это в том случае, если президент сам вспомнит. Я полагаю, что этот разговор через переводчика и вам сулит не много приятного.

— О, конечно, ваше превосходительство, я бы с удовольствием уклонился от этой чести.

— К сожалению, совсем уклониться невозможно. Государь император обещал. Ваше счастье, если президент забудет про вас. Но государь хочет, чтобы все эти дни, что он будет у нас гостить, вы находились поблизости, дабы можно было вас представить в любой момент. Соответствующим лицам будут даны указания. А сейчас вас отведут в назначенное для вас место.

Коридорами, комнатами, вестибюлями, где сновали слуги, чины дворцовой охраны, кавалергарды и лейб-гусары, поручика провели в бельэтаж Ольгинской половины дворца. Штофные обои, мебель в стиле «чиппендель», литографии с изображением конских скачек и псовой охоты, тишина в соседних комнатах, но где-то вдали шарканье дрессированных ног, лязг посуды, а еще дальше — еле слышный торжественный гул.

Большой зал дворца наполнялся гостями.

Вошел румяный молодой человек в мундире камер-юнкера. Назвавшись бароном и присовокупив какую-то прибалтийскую фамилию, он в изысканных выражениях стал уверять поручика, что очень счастлив провести с ним вечер. Он с восторгом заговорил о сегодняшнем празднике, который, без сомнения, войдет в историю. Княжна Джамбакуриан-Орбелиани призналась, что не запомнит таких туалетов. На графине Шуваловой больше драгоценностей, чем на Смоленской Божьей Матери. А как мило выразился Вивианы:

«Il faut être ici ce soir pour comprendre ce qu’est l’empire russe!»[8]

— Да! Такого вечера еще не бывало. Я очень жалею, мой друг, что вы не видели, как гости шли к столу. Это незабываемо! Впрочем, позвольте, позвольте!..

Барон засуетился, подбежал к двери, потом заглянул в другую.

— Друг мой, я вас на минуту оставлю.

Поручик был рад; он ничего так не хотел, как остаться одному. Но случилось неожиданное. В комнате появилась, неизвестно откуда, девушка лет пятнадцати, в простом, изящно сидевшем платьице. Она была бы совершенная красавица, если бы не слегка припухшая верхняя губа.

— Так вы из Тамбовской губернии?

— Так точно, сударыня.

В лице у девушки мелькнуло веселье, а поручику показалось, что кто-то в соседней комнате тихонько хихикнул.

— Но правда ли, что там много волков?

Стало ясно, что это воспитанница одного из благородных институтов — Смольного или Екатерининского. Вероятно, дочь дворцового служащего.

— Волки, конечно, есть, но не так много, как думают.

— А вы тамбовские пряники ели?

— Пряники бывают тульские, тамбовских нет.

— Ах, да! Значит, и самовары тоже не тамбовские?

— Совершенно верно, самовары тоже тульские.

— И вы пьете из самовара?

— Как же! Каждый день.

Барышня была в восхищении. Теперь до поручика ясно долетели шепот и заглушенный смех. Мелькнули в зеркале еще два белых платья. Он насторожился. Похоже было, что какая-то веселая компания над ним потешается.

— Я люблю Тамбов, — продолжала девушка. — Какое красивое имя «Тамбов»!

В это время начался громкий разговор. Строгий женский голос по-английски читал какое-то наставление, ему отвечали виноватые девичьи голоса. Барышня приложила пальчик к губам и порхнула в ту комнату, откуда раздавались голоса. В дверях появилась дама. Пропустив девушку, испытующе посмотрела на молодого человека и удалилась.

Во дворце в это время что-то произошло. Шарканье ног, лязг посуды, все прочие звуки прекратились. Воцарилась полная тишина. В течение пяти минут не звякнула ни одна тарелка, а потом все содрогнулось от громкого «ура».

Вбежал барон.

— Ну-с, друг мой, нам, кажется, повезло. Мы сможем хоть одним глазом взглянуть на пир богов. Сейчас только что говорил государь император. Я облюбовал укромное местечко, откуда нам многое будет видно.

Он бросил проницательный взгляд на невзрачный армейский мундир поручика, но тотчас подавил беспокойство. Ему искренне хотелось угостить бедного простака необыкновенным зрелищем.

По лестнице двигался поток людей. Лакеи выглядели генералами. Поддерживая крахмальными салфетками золотые и серебряные блюда, несли их, как святые дары.

Когда молодые люди миновали несколько комнат, поручик увидел раскрытые настежь двери. Тысячи огней, зеркала, россыпь бриллиантов, белизна дамских плеч и облако великолепия, клубившееся над редчайшим собранием плодов земных.

В зале раздавался голос президента. Он говорил о сохранении мира в Европе, но не иначе как в славе, силе и достоинстве. Было видно, что его уверенный голос и свободная манера говорить произвели на собравшихся глубокое впечатление. У императрицы пошли красные пятна по лицу. Государыня недовольна была не содержанием речи, а тем, что она затмила речь императора, прочитанную по бумаге негромким голосом, без страсти, без мощи. Казалось, «ура», раздавшееся после речи Пуанкаре, звучало громче, чем после слова императора.

У царицы не прошло еще возмущение недавней дерзостью Пуанкаре, поднесшего ей в подарок гобелен с изображением казненной французской королевы Марии-Антуанетты. В серебряном парчовом платье, сверкавшая бриллиантовой диадемой, государыня была бы ослепительно красива, если бы не эти красные пятна, выдававшие ее душевный недуг.

Дондуа, впервые видевший царскую чету и весь двор, с поразившей его самого жадностью пожирал глазами содержимое блестящего пространства — от лепных гирлянд под потолком до золотых мундшуков и аксельбантов великого князя Бориса Владимировича. Он понял, что сегодняшний день — событие в его жизни, и хотел, чтобы вечным оттиском в душе остались искрящееся в бокалах вино, шум фонтанов, несшийся в открытые окна, покрывавшая всех бриллиантовая роса и пламя свечей, изгонявшее из чертога всякую тень заботы.

Какое-то начальствующее лицо, проходя мимо, строгим оком уставилось на молодых людей. Барон встрепенулся.

— А теперь, мой друг, пора и нам закусить, чем Бог послал.

Он увлек поручика, и тот, оглянувшись в последний раз, увидел панораму пира. Сквозь трепет свечей синел на противоположной стене зала гобелен с изображением Петра Великого, спасающего тонущих в Финском заливе.

Около четырех часов весь Петербург, в колясках, верхом, в автомобилях и поездом, двинулся в Красное Село на зарю с церемонией.

Когда Дондуа прибыл на правый фланг Большого лагеря, все пространство, отведенное для зрителей, было заполнено. Священной скинией белела царская ставка, полная мундиров, звезд, эполетов. Когда поручика проводили мимо, он физически ощутил исходившие от нее волны власти и респекта. Стоял сдержанный сановный говор.

Разговаривали об исходе процесса мадам Кайо, убившей редактора «Фигаро», говорили об ограблении Тима петербургскими денди, о путешествии императора Вильгельма в Норвегию, о заносчивости австрийцев.

Как только солнце стало красным и спустилось к лесу, по всему полю прокатилось необъятное «ура». Показался царский конвой.

Императрица с президентом и двумя старшими дочерьми сидела в открытой коляске а-ля Домон, а государь верхом ехал возле.

Они проследовали вдоль всей линии войск.

Над лесом, на месте ушедшего солнца, поднялась заря — одна из вещих петербургских зорь четырнадцатого года.

Объехав фронт, императрица и президент остались в коляске, а государь направился к шатру. Началась церемония.

Вышли горнист и барабанщик. Публика затихла, услышав гулкую дробь и скрежещущие звуки меди. Взвивавшимся одной за другой ракетам на фоне зари ответили пушечные выстрелы со стороны расположения артиллерийских частей. Соединенный оркестр всех полков заиграл «Коль славен».

— Как страшно! — услышал поручик женский шепот и почувствовал, что в самом деле страшно.

Огненное крыло простерлось над полем так, что нельзя было разобрать: на земле или на небе стояла бесчисленная рать, заполнявшая равнину.

— На молитву, шапки долой!

Штаб-горнист, ставши лицом к государю, громко начал в наступившей тишине:

— Отче наш, иже еси на небесах.

При возвращении в Петербург к Дондуа подсел в поезде благообразный господин и, приподняв шляпу, извинился:

— Мы с вами встречались, не правда ли?.. В Гранд Отеле… Мы добрых полчаса сидели друг против друга в приемной…

Поручик покраснел.

— Ах, да! У этого шарлатана…

— Помилуйте! Какое у вас основание так называть?.. Я знаю многих почтенных людей, и все они расценивают его очень высоко.

— Может быть. Но я стыжусь, что ходил к нему.

— О, в таком случае вы представляете для меня особенный интерес. Вас постигло разочарование?

— Her… То есть, как вам сказать… Я и не был очарован с самого начала… А после того, как он сказал мне глупость…

— Глупость, говорите вы?.. Я не имею права интересоваться тем, что он вам предсказал, но позвольте задать вопрос: то, что он предсказал, не сбылось?

— Конечно, не сбылось и не сбудется. Мне это стало ясно, как только он выпалил свое пророчество.

— Разрешите еще вопрос. Говоря «не сбылось», вы основываетесь на несовершившемся факте или, так сказать?..

— Да что там! — разгорячился поручик. — Сами можете судить… Я не делаю секрета из этого. Он мне предсказал карьеру при дворе. Ну не глупость ли?..

— Никак не могу понять, почему это глупость. Ведь со дня вашего визита прошло всего несколько месяцев Как можно делать такие поспешные заключения?

Когда поезд подошел к Балтийскому вокзалу, незнакомец встал.

— Не спрашиваю ни вашего имени, ни кто вы такой, но об одном прошу: в тот день, когда начнет сбываться его предсказание, дайте мне хотя бы короткую весть об этом.

Он вручил свою визитную карточку и раскланялся самым приятным образом. Подходя к дому, поручик вынул карточку и прочел: «Александр Дмитриевич Протопопов. Член Государственной думы».

— Кто такой Протопопов? — спросил он дядю.

— Заместитель председателя Думы. Большая умница… Впрочем, фантазер вроде тебя.

Предстоял еще один день. Из-за тревожного положения, вызванного сараевским убийством, срок пребывания президента в России сокращался. Его эскадра покидает кронштадтские воды сегодня вечером. Садясь утром в вагон Балтийской железной дороги, Дондуа почувствовал грусть и усталость. Три минувших дня, выпавшие, как три карты из колоды, выиграли такое богатство, какого не стоила вся его предыдущая жизнь. Но сегодня дама пик насмешливо подмигнет, и видение потухнет внезапно, как возникло.

— Вот когда я посмеюсь над Перроном!

Побывав на двух парадах, в присутствии двора и «всего Петербурга», Дондуа окончательно «свихнулся». Он видел штандарты, знамена, слышал музыку, пушечные залпы, видел государя на коне и понял, что никакого другого золотого сна не надо.

Наутро Петербург только и говорил что об австрийском ультиматуме.

Газеты возмущались великой державой, предъявившей маленькому народу требования неслыханные в истории дипломатии. Говорили, будто граф Берхтольд, сочиняя ультиматум, заботился о его неприемлемости.

В министерстве иностранных дел о нем узнали еще ночью, в четвергом часу, когда пришла телеграмма из Белграда от русского поверенного в делах. Прочтя ее, начальник канцелярии барон Шиллинг вскочил с постели. Он понял коварство австрийцев, выбравших для предъявления ультиматума тот час, когда на борту «Франции» император и двор прощались с президентом. Чья-то трезвая голова на Балльплаце так рассчитала время, чтобы весть об ультиматуме дошла до Петербурга после отъезда Пуанкаре.

Барон вызвал к телефону послов Извольского и Щебеко, потребовал немедленного их возвращения в Париж и в Вену. Потом разослал извещения товарищу министра Нератову и виднейшим чиновникам министерства, находившимся в отпуске.

К десяти часам приехал Сазонов.

— C’est la guerre européen![9] — воскликнул он, выслушав рассказ Шиллинга. Прямо из кабинета барона позвонил в Петергоф.

— Это возмутительно! — услышал он голос императора. — Прошу вас, Сергей Димитриевич, держать меня au courant всего, что последует.

За чаем государь рассказал семейству о полученном известии. Две младшие великие княжны весело шептались о вчерашней поездке на корабль. У старших слово «ультиматум» связывалось с отношениями между министрами и Думой. Первая мысль их была о роспуске Сербии.

Только императрица пристально поглядела на государя. Через полчаса она вошла к нему в кабинет.

— Что же ты намерен делать?

— Не знаю. Посмотрим, как все обернется…

— Дорогой мой, обещай, что ты не сделаешь ни одного неосторожного шага. Ведь ты не хочешь войны?

— Видит Бог!..

— Войны не должно быть! Никак не должно… Ты ее не допустишь, Ники. Обещай мне…

— Ты хорошо знаешь, что я не хочу ее, я живу только интересами России.

— Ах, как я боюсь, что тебе начнут теперь говорить со всех сторон об этих интересах!

Обняв государя за плечи, она над самым ухом прошептала:

— Ники, спроси совета у Него.

— У кого? — недоуменно обернулся Николай и сразу понял свою вину.

— Ты неблагодарен, Ники… Как ты можешь забывать о нашем спасителе? Обещай мне поступать, как он скажет.

Через полчаса в Тюмень отправлена была телеграмма.

Старец Григорий Ефимович лежал там в больнице, по случаю нанесенной ему раны в живот.

«Какая-то стерва пырнула меня ножом, но с Божьей помощью остался жив», — писал он друзьям.

Хотя после операции, сделанной врачами, присланными из Петербурга, здоровье его улучшилось, царица продолжала тревожиться. Закрывшись в спальне, молилась о его спасении и о том, чтобы он скорее был здесь.

Государыня места не находила, узнав, что на совете министров решено испросить высочайшего указа о мобилизации четырех военных округов.

— И ты согласился?

— Я ничего не сделал, что бы грозило… Ведь четыре округа — это не вся армия, и потом…

— Ах, нет, нет… Не говори мне чужими словами! Я знаю, что это не твое… Тебе стараются внушить… Это все от Николаши, от его черных женщин… Им надо, чтобы ты взялся за оружие.

Александре Федоровне известны были светские пересуды Берлина и Вены о черногорских принцессах, создательницах заговора против европейского мира.

Александру Федоровну, давно не любившую Милицу и Стану, эти толки навели на подозрение.

— Берегись этих змей, Ники! Ради Бога, берегись!.. Если бы ты знал, дорогой, как мне тревожно! Ты не допустишь никакой мобилизации. Я на тебя полагаюсь.

Через полчаса она вошла и положила бумагу на стол.

Он не хочет.

Это была телеграмма: «Ума-то! Ума-то!.. Господь не покинет. Ох, не могу! Да кто голову крутит? Известно, нельзя!»

Поздно вечером новая телеграмма:

«Господь и Троица! Кабы я сам, да с вам!»

Один Дондуа не знал об ультиматуме. Отправляясь в Петергоф, не замечал оживления на углах улиц, где продавались газеты, не слышал приподнятого тона разговоров в вагоне. Думал о новом вызове во дворец. Что мог означать он теперь, после отъезда президента?

Явившись в знакомую приемную, он был намеренно холодно встречен дворцовым комендантом.

— Спасибо за службу, поручик.

Потом, посмотрев на какую-то бумагу, ледяным тоном:

— Его императорское величество приказали мне спросить вас, поручик: не пожелаете ли служить в частях дворцовых войск?

Воейков с явной неохотой выполнял высочайшее повеление. На столе у него лежала полицейская справка, свидетельствующая, что хотя сам поручик ни в чем плохом не замечен, но дядя его, думский депутат, у которого он проживает, находится на большом подозрении. Воейкову этого было достаточно, чтобы самого поручика считать революционером. У него оставалась слабая надежда на отказ молодого человека или на неудачный ответ, который можно было бы истолковать как отказ. Застигнутый врасплох, поручик сам не знал, что пролепетал в ответ. Видел только нескрываемое неудовольствие дворцового коменданта и услышал сухое приказание, отданное вполуоборот: направляется в железнодорожный полк и должен явиться к командиру генералу Цабелю.

Цабель, пожилой, но необычайно стройный, принял его тоже сухо, по-начальнически.

— Значение вашей новой службы и требования, которым должен отвечать офицер нашего полка, вы узнаете от своих непосредственных начальников. Все переговоры и формальности, связанные с вашим переходом сюда, будут проделаны нашей канцелярией, а пока они длятся, можете утраивать свои дела. Вас вызовут.

— И ты согласился? — спросил дядя, когда поручик, вернувшись домой, рассказал обо всем.

— Ну что ты, Петя! — заступилась тетка. — не мог же он отказаться от царской милости. Это сочли бы за манифестацию.

— Вот тебе на!.. Телохранителем сделался!.. — Дядя медленно закипал, как самовар. Он очень дорожил репутацией «лидера общественности», как его прозвали. Восьмидесятническая борода, старомодное пенсне с черным шнурком, длинные волосы и вечно не чищенный сюртук давали ему неоспоримое право представлять самое популярное и самое необъяснимое из слов русского языка.

Поручик только теперь понял, какими глазами посмотрят на старика в редакции «Речи». Как повернется у него язык бранить «придворную свору».

Было ясно, что предстоит серьезное объяснение.

Мысль эта повергла молодого человека в уныние. Кроме тетки и ее мужа Петра Семеновича Лучникова, у него никого не было. И любил он их обоих, как отца с матерью. К счастью, объяснения в этот день не последовало. Позвонил телефон, и дядя втянулся в длинный разговор об австрийском ультиматуме.

А на другой день в столице стало известно о «подготовительном к войне периоде», объявленном на заседании совета министров в Красном Селе, и о возвращении войск лагерного сбора на зимние квартиры.

Сумерки еще не спустились, как через Нарвскую и Московскую заставы в Петербург начали вступать войска. По Екатерингофскому проспекту ехали к своим казармам на сытых, лоснящихся конях конногвардейцы. По Забалканскому, Загородному, Литейному с музыкой — кавалергарды и конноартиллеристы.

— Кто тебе посоветовал так сделать? — спросила она царя, когда тот вернулся.

— Но разве я всегда должен поступать по чьему-нибудь совету?

Самодержавный тон его был столь неожидан, что государыня не нашлась, что сказать, и только протянула ему пачку телеграмм.

В одной было: «Крепость духа восславицца, будь достойным».

На другой день, застав государыню еще в утреннем платье, Вырубова передала ей, что граф Ностиц собственными глазами видел, как рассылались телеграммы об объявлении мобилизации.

— Неужели Ники мог не сказать мне об этом?

Она поспешила к нему. Царь с виноватым видом стал разъяснять, что изготовление указов еще не мобилизация. Каковы бы ни были подготовительные меры, без повеления главы государства ни одно колесо мобилизационной машины не двинется.

— Ники, Ники! — заплакала она. — Я чувствую, как мы все ближе подвигаемся к пропасти.

Начались уличные манифестации. Как раз, когда Сазонов в сопровождении Базили отправился в помещение Главного штаба, огромная толпа с пением «Спаси, Господи, люди твоя» подошла к Зимнему дворцу. В кабинет генерал-лейтенанта Янушкевича, где состоялась предписанная государем встреча, долетали «ура» и шум с площади. Совещание длилось недолго. По дворцовому телефону Сазонов позвонил в Петергоф и доложил о полном единодушии глав всех трех ведомств. Он сказал о нецелесообразности частичной мобилизации, способной дезорганизовать мобилизационную машину и внести хаос в общую мобилизацию.

Государь согласился. На вопрос, дает ли он соизволение на общую мобилизацию, твердо ответил:

— Соизволяю.

Сразу же отправили телеграммы русским послам в Париже и Лондоне; в Генеральном штабе занялись приготовлением документов для рассылки в военные округа империи.

— Беда! — говорил Волков Чемодурову, сидя в вестибюле. — Плачет ведь государыня-то. С самого утра ходит к Нему в кабинет, а оттуда вся в слезах. Приказала докладывать ей обо всех, кто будет приходить к государю.

— С чего бы это?

— Боится.

— Чего же?

— А того, что государя могут подбить на что-нибудь.

Под вечер она сидела, усталая, в своем будуаре. Все двадцать лет в России прожила такой же одинокой, как сейчас. Немецкие родственники называли ее Кримхильдой, выданной за гуннского короля Этцеля. Приехав сюда невестой, попала на похороны. Министр двора граф Воронцов-Дашков так был сражен смертью императора Александра, что забыл послать будущей императрице царский поезд, и ей пришлось от границы до Симферополя ехать в обычном пассажирском вагоне.

Когда останки Александра Третьего провожали в Петропавловскую крепость, народ шептался о несчастье, которое принесет ему невеста молодого царя:

— Она вошла к нам за гробом.

А потом петербургские сплетни и смех, когда она вздумала собирать у себя по вечерам маленькое дамское общество, чтобы за шитьем и вязаньем наладить сердечные разговоры и близость. Пустили слух, будто она сама штопает носки и кальсоны мужа, а по утрам выходит на балкон, чтобы путцен унд клопфен подушки и одеяла.

Хотя она надрывно, изо всех сил старалась любить Россию и думала, что способна умереть за нее, — втайне боялась этой огромной храмины, пугавшей се скрипом своих стропил и балок. Любила только мужа и ненаглядных детей.

В ней крепла решимость не допустить до войны.

— Ты что, Аня?

— Мобилизация.

— О, это зловещее слово! Я ведь утром объяснила, что речь идет о заготовлении бумаг.

— Нет, ваше величество, теперь приказ…

— Боже мой, как я несчастна!

Перекрестившись, она пошла в кабинет к царю.

Дверь приотворена. Пусто. На столе телеграмма: «Крови-то! Крови! Останови! Григорий».

— А где же его величество?

— Уехали, — ответил Чемодуров.

Четверть часа тому назад подошел мотор, вызванный по требованию императора. Хотя с ним прибыл дворцовый комендант, государь не взял его с собой. Воейков успел посадить рядом с шофером одного только охранника, которого тут же в саду снял с поста. Когда автомобиль скрылся за деревьями, дворцовый комендант послал вдогонку по телефону целый взвод, приказав мчаться во весь опор к Гатчинскому шоссе.

Мотор остановился перед Пулковской обсерваторией на краю обрыва. Внизу заволакивалась сумраком равнина, прорезанная прямой, как струна, дорогой. Там, где она терялась на краю болотной пустыни, горел в закате адмиралтейский шпиль и погружался в темную синь Петербург. На желтом небе, один за другим, один за другим, зажигались бриллиантовые огни.

Выйдя из автомобиля, император направился к главному павильону обсерватории. В детстве он ходил сюда с братом Георгием в сопровождении воспитателей и профессоров. Помнил, как брат шутил, умоляя не зацепить ногой за пулковский меридиан, проходивший через самую середину здания. Теперь, поднявшись на крыльцо, остановился перед закрытой дверью, не зная, что предпринять.

— Вы куда, ваше высокоблагородие? Что вам угодно? Сейчас не время. Все закрыто. Извольте завтра пожаловать.

— Нельзя ли все-таки как-нибудь открыть, — нерешительно проговорил император.

— Да как же можно, ваше высокоблагородие! Чудно, право! — Сторож хотел уже дать волю своему красноречию, но почувствовал прикосновение чего-то, вроде булыжника, к ребрам. Очутившийся возле чин садовой охраны пробурчал такое, что старик со всех ног бросился бежать. В зданиях, расположенных за деревьями, захлопали двери, замелькали огни. Через минуту показался седой дородный человек, застегивающий на ходу форменный китель. За ним трусил рысцой сторож. Ступив на крыльцо, седой господин низко поклонился и, не говоря ни слова, открыл дверь главного павильона.

Портреты в золотых рамах по круглым стенам, седые бороды, голые черепа. Николай Александрович мог различить среди них только Струве — основателя обсерватории. Потом пошли бесконечные серии снимков с Луны, с Марса, с солнечных затмений. Все это он видел еще в детстве, и все осталось на местах. Даже схема движения Юпитера в 1888 году. Он хорошо ее помнил, потому что вместе с братом Георгием был взволнован рассказом о прохождении этого гиганта через созвездия Девы и Весов.

— Это страшнее, чем нашествие Наполеона, — шепнул Георгий.

Но сейчас император недолго задерживался перед знакомыми витринами.

— А у вас наблюдения производятся?

— Так точно, ваше… соблаговолите посмотреть?

Его подвели к зданию с большим куполом, разрубленным надвое. Из расщелины дымком вился голубой свет и торчала труба, как дуло орудия. Вошедши, государь не сразу различил в полумраке фигуру, припавшую к окуляру телескопа.

— А, вот вы где?

Человек вскочил на ноги.

— Я вам помешал. Простите. Возвращаться с небес на нашу планету не очень приятно.

— О нет, ваше величество, только тот и любит землю, кто часто смотрит туда.

— Гм! В детстве я смотрел и, признаться, ничего особенного не заметил.

— В детстве, ваше величество, звезды мало чем отличаются от елочных украшений, но кто сживается с мыслью о них как о солнцах, в тысячу раз превосходящих наше, чей мозг пытается осмыслить десятизначные цифры верст, отделяющих их от нас, тому страшно глядеть в эту пропасть.

— И все-таки я бы не прочь попробовать, если позволите.

Человек поклонился и жестом пригласил государя занять место у телескопа.

— Видите ли, ваше величество, маленькую точку в середине?

— Так это и есть предмет ваших наблюдений?! Что же можно установить, следя за такой искоркой?

— Очень многое, государь. Выражение «небесная механика» придумано плоскими умами. У небесных тел столько же прихотей, капризов, как у людей. И столько же случайностей в поведении.

Государь встал:

— Ну, а чем вы еще занимаетесь? Как вы назвали тогда эту звезду? Она по-прежнему?..

— Так точно, ваше величество. Похоже, что вся ярость мирового пространства сосредоточилась в созвездии Пса.

— Ярость, говорите вы?

— Да, государь, исходя из наших земных представлений, нам не приходится ждать добра оттуда.

— И давно это заметили?

— Месяца два тому назад.

— Значит, это совсем новое?

— Это очень старое, ваше величество. Заметили мы его сейчас, но началось оно еще во времена избрания на царство основателя династии, вашего предка государя Михаила Федоровича.

— Продолжайте вашу работу и не провожайте меня. Прощайте.

Когда он вышел, было темно. В кустах фыркали лошади охранников. Подойдя к автомобилю, стоявшему на краю обрыва, он увидел вдали море огней, захлестнувших полгоризонта. Звезды над ним растаяли, пропали. Только отведя взор далеко в сторону, можно было начать их различать.

Государь указал на болезненно мерцавшую звезду, нависшую над самым горизонтом где-то возле Коллина, и спросил старика астронома, как она называется.

— Сириус, ваше величество.

Около одиннадцати вечера у Янушкевича в кабинете раздался телефонный звонок. Государь лично повелел отменить общую мобилизацию.

Когда Сазонову об этом сказали, он пошел спать и не велел себя будить. Утром сквозь сон слышал под самыми окнами: «Боже, царя храни», «Да здравствует Сербия!», «Да здравствует Франция!».

К чаю пришли хмурые Нератов и Шиллинг.

— На Садовой уже двух немцев выбросили из трамвая, — сказал Шиллинг.

— Наших в Берлине начали выкидывать еще третьего дня, — сказал Нератов.

Позвонил Янушкевич:

— Ради Бога, Сергей Димитриевич, не могли бы мы снова встретиться?

— Мне нетрудно, но толк какой?

— Умоляю вас. Положение страшное. Надо что-то предпринять.

Сухомлинов уже сидел у Янушкевича. По его пунцовой лысине и приподнятым бровям Сазонов понял, что военный министр «проснулся». За все дни кризиса он первый раз выглядел взволнованным по-настоящему.

— Проклятый телефон, — горячился Янушкевич, — не будь его, я получил бы распоряжение об отмене на целых полтора часа позднее, и тогда уже нельзя было бы отменить мобилизации. А теперь мы в нелепом положении. И это в то время, когда в Германии объявлен кригс-гефар-цуштанд, призван ландштурм, созданы баншутц-команды.

— Да что там баншутц-команды! — пробормотал Сухомлинов. — Разведка доносит, что в Германии тайно идет самая настоящая мобилизация.

— Что же мы можем, Владимир Александрович?

— Надо во что бы то ни стало убедить государя отменить запрет.

— Поклонюсь в ноги, если вам удастся это сделать.

— Кланяться нам придется, Сергей Димитриевич. Ни я, ни Николай Николаевич не пригодны больше в роли председателей. Каждый из нас пытался убеждать его величество, но успеха не имели. На вас вся надежда.

— Господа, я и без этого везу немалый воз; он впору более крепкой лошадке.

— Сергей Димитриевич, не за себя просим. Подумайте только, что немцы уже на шестой день после начала войны могут пойти в наступление, а наша мобилизация протянется чуть не месяц. Нас возьмут голыми руками.

— Но если государь не внял голосу вас, военных, то какая надежда, что он послушает меня, штатского? Кроме того, сильно подозреваю, что результат будет прежний, государь даст согласие, а через некоторое время последует отмена.

— Ну нет! Только бы получить приказ, а там я сломаю телефон, уйду так, чтобы меня нельзя было найти.

— Извольте. Пусть не скажут потом, будто и отказался сделать все от меня зависящее. Я готов испросить аудиенцию у его величества, но что из этого получится — не знаю.

Сазонов соединился по телефону с Александрийским дворцом и долго ждал, пока император подошел и взял трубку. Послышался его далекий, как из-за моря, голос. Сазонов назвал себя и прибавил, что находится в кабинете начальника Генерального штаба. Государь внезапно замолчал. Потом:

— Что же вам угодно, Сергей Димитриевич?

— Осмелюсь просить ваше императорское величество принять меня по очень важному делу.

Снова молчание. Наконец тихо и с прудом:

— Я приму вас в три часа.

— Не возражаете ли, чтобы на вашем докладе присутствовал генерал Татищев? — спросил государь, когда Сазонов вошел в кабинет. — Он хочет сегодня ехать в Берлин, к месту своей службы. Ему, как свитскому генералу, прикомандированному к особе германского императора, очень важно быть в курсе всего, что нас сейчас занимает.

— Ваше величество, я буду очень рад присутствию генерала, но сомневаюсь, чтобы ему удалось доехать до Берлина.

— Вы думаете, уже поздно?

— Поздно, ваше величество.

Позвали Татищева.

— Садитесь, Илья Леонидович, вам будет полезно послушать, что скажет Сергей Димитриевич.

Получив позволение начать, министр сообщил прежде всего о мобилизации германской армии: она не объявлена официально, но идет полным ходом. Говорят, будто генерал фон Мольтке предъявил имперскому канцлеру род ультиматума. Как начальник штаба, он требует, чтобы война немедленно вступила в свои права, иначе не отвечает за ее успех. Теперь вся машина Германской империи с бешеной скоростью идет к войне. Если принять во внимание австрийские приготовления, то положение создается грозное. Мы рискуем, по словам генерала Янушкевича, проиграть войну, не успев вынуть шашки из ножен. Ни о какой мобилизации четырех военных округов отныне речи быть не может. Думать надлежит не о демонстративном воздействии, а о спасении отечества. Если сегодня не будет отдан приказ об общей мобилизации, завтра положение может стать катастрофическим.

Сазонов перевел дух, взглянул украдкой на бледный, с каплями пота лоб государя.

— Я вас слушаю, — чуть слышно проговорил император.

— Меня, — продолжал Сазонов, — как невоенного человека, генерал должен был посвятить в некоторые особенности нашей мобилизационной техники, чтобы стала ясной вся опасность промедления. К серьезным боевым действиям мы сможем быть готовы не раньше чем на тридцатый день после начала мобилизации, а к наступательным операциям — еще позднее. Противник же способен двинуться на нас через неделю, а если принять во внимание его тайную мобилизацию, то и раньше. Наша разбросанность населения и редкость железнодорожной сети дают ему неизмеримые преимущества. Если к этому прибавить упущения сроков, то трудно представить трагические последствия такого положения. Генералы Сухомлинов и Янушкевич делали представления вашему величеству, и вы, государь, соблаговолили дать приказ о всеобщей мобилизации, но через некоторое время он был отменен.

— Я это сделал потому, что не был еще уверен в невозможности предотвратить войну.

— Теперь ни военный министр, ни начальник штаба не берут смелости снова предстать пред вашим величеством. Они просили меня это сделать. Ваше величество, поймите, как трудно было мне принять на себя эту задачу. Если тем не менее я решился, поборов и страх вашей немилости, и личное самолюбие, и ведомственные интересы, то только потому, что не захотел в этот грозный час поставить все эти соображения выше верноподданнического долга, как я его понимаю. Я пришел умолять вас, государь, не откладывать общую мобилизацию.

Царь чертил на промокательной бумаге какие-то знаки, не поднимая головы. Сазонов знал, что он ненавидит его в этот миг, а доклад его ощущает как форму давления.

Татищев, не проронивший доселе ни слова, нарушил вдруг молчание:

— Да, трудно решить что бы то ни было!

— Решать буду я, — оборвал его император.

Министр и генерал, знавшие, до какой степени несвойственна государю такая форма обращения, замерли, догадавшись о его внутреннем состоянии.

Через некоторое время он взял лежавший перед ним листок и протянул Сазонову:

— Вот что мне телеграфирует император Вильгельм.

Сазонову хорошо была известна особенность Вильгельма менять внезапно выражение лица. В разговорах с иностранцами он любил напускать на себя вид добродушно-веселого бурша и болтать без умолку, но стоило затронуть какой-нибудь неподходящий вопрос, как лицо его становилось свирепым. Таким оно глянуло сейчас с телеграфного бланка. Кайзер предупреждал своего Ники, что, если Россия будет продолжать мобилизацию против Австро-Венгрии, он отказывается от роли посредника, взятой по просьбе Николая. Телеграмма была оскорбительной по тону.

— Он требует от меня невозможного, — с усилием проговорил государь. — Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация начата раньше русской и теперь требует прекращения нашей, не упоминая ни словом об австрийской. Если бы я теперь выразил согласие на требование Германии, мы стояли бы безоружными против австро-венгерской армии. Это безумие.

Сазонову показалось, что кто-то невидимый снял вдруг с него тяжелую ношу.

— Из слов вашего величества я вижу, что вы успели все передумать и перечувствовать задолго до нас, ваших министров. Мне стыдно, что я приехал умолять вас о таком решении, которое давно созрело в вашем собственном сердце. Из телеграммы императора Вильгельма ваше величество лучше меня поняли, что войны избежать невозможно. То же вынес я из встречи с его послом. Война давно решена в Вене, а Берлин не только не удерживает свою союзницу, но служит ей надежным прикрытием. Он требует от нас капитуляции перед нею. Я знаю теперь, что ваше величество не покроете позором доброе имя русского народа и не поставите Россию в положение, которого она никогда бы не простила своему государю.

Теперь уже не приходилось сомневаться в успехе. Проведя ладонью по влажному лбу, император проговорил с волнением:

— Обречь на смерть сотни тысяч русских людей!..

— Ни вам, ни вашему правительству, государь, не придется отвечать перед Богом. То, что вы сделали для предотвращения войны, не сделал бы ни один монарх и правитель. Ни собственная совесть, ни будущие поколения ни в чем вас не смогут упрекнуть. У нас нет выбора. Если не хотим пойти добровольно в рабскую зависимость, нам ничего не остается, кроме как принять бой. Буди с нами сила Господня!

Начертав на бумаге несколько странных фигур, император, не поднимая лица, проговорил с усилием:

— Вы правы. Мы должны ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба мое приказание о мобилизации.

Заседание совета министров в Елагином дворце походило на скучное протестантское богослужение. Кто-то держал речь, но его не слушали; встрепенулись, когда комендант доложил, что министра Сазонова спешно просят подойти к телефону. Через несколько минут Сазонов вернулся.

— Простите, Иван Логгинович, я должен покинуть заседание. Меня хочет видеть германский посол, и я полагаю — по очень важному делу.

— Да, да! — заволновался Горемыкин. — Идите, голубчик, идите! Помоги вам Бог! А мы, господа, вряд ли в состоянии теперь обсуждать что бы то ни было. Посидим просто в ожидании известий от Сергея Димитриевича!

Через полчаса по прибытии в министерство Сазонову доложили:

— Германский посол граф фон Пурталес.

Взглянув на свои пальцы, Сазонов поразился их бледности. До начала конфликта у него не было «тяжелых» разговоров с Пурталесом; встречались самым приятным образом. Но сейчас, он знал, войдет не Пурталес, а сама Германская империя в сапогах, в каске, с усами.

Пурталес в самом деле вошел небывало торжественно. Только более чем обычная краснота лица, чуть заметное подрагивание ноздрей и какая-то связанность левой руки, точно прилипшей к телу, свидетельствовали, что империя тоже не спокойна. Министр остался стоять, опершись рукой о край стола, и посла не пригласил сесть.

— Мое правительство предложило мне, господин министр, спросить вас: согласно ли императорское правительство дать благоприятный ответ на мою вчерашнюю ноту?

Посол проговорил это, глядя на стоявшие в углу старинные часы из красного дерева с бронзой. От Сазонова опять не ускользнул дрогнувший в одном месте голос. По этой ли причине или от усталости его собственное волнение прошло, и он твердо произнес отрицательный ответ. Мобилизация не может быть отменена, посол это хорошо понимает, но мобилизация еще не война и не конец переговоров для спасения мира. Россия все делает для сохранения условий, при которых народы могли бы выйти из конфликта без применения оружия.

Пурталес, точно слов Сазонова не было, опять уставился на часы из красного дерева и в прежнем тоне продолжал:

— Я вынужден, господин министр, повторить свой вопрос: желает ли ваше правительство положительно ответить на предъявленную ему ноту?

При этом стало видно, почему его левая рука плотно прижималась к телу: она придерживала карман. Министр неотрывно следил за нею. Он видел, как она опустилась туда и задержалась на мгновение.

«Точно за пистолетом полез», — мелькнуло у Сазонова.

Когда прозвучал опять его твердый отказ, рука медленным движением вынула из кармана бумагу, сложенную вдвое.

Было ясно, что последует в третий раз тот же самый вопрос. Министра глубоко возмутило это «считаю до трех», и уже с металлом в голосе он ответил на смущенно-растерянную речь, предупреждавшую о тяжких последствиях в случае нежелания отменить мобилизацию. Оба знали, что ни Пурталес не может задавать иных вопросов, ни Сазонов отвечать на них иначе, чем он делает. Ритуал тяжел был для обоих.

Сазонов ощутил сильное волнение при виде трясущейся руки, протягивавшей ему бумагу. В тот миг, как он ее примет, в мире начнется небывалое.

Он не мог прочесть текста поданной ноты, да и понимал, что это бесполезно. Ему достаточно было случайно бросившихся в глаза слов в самом конце: «Его величество император… принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией».

— Вы совершили политическое преступление!

— Мы защищаем нашу честь, — прошептал посол еле слышно.

— Вашей чести ничто не угрожало, вы могли бы одним словом предотвратить войну, но вы этого не хотели. За все время, что я старался спасти мир, я не встретил с вашей стороны ни малейшей поддержки. Кровь и несчастья народов падут на вашу голову!

Произнося эту риторическую фразу, Сазонов меньше всего рассчитывал произвести впечатление и был немало удивлен, когда Пурталес шатающейся походкой направился к окну и, опершись на косяк, заплакал.

— Мог ли я предвидеть, что мне придется покидать Петербург при таких обстоятельствах!

Сазонов молчаливым объятием за плечи старался успокоить графа. Прямо перед ними вздымалась Александровская колонна. Площадь лежала в тихом предвечернем освещении, подобном штилю на море, не возмущаемая ни редкими фигурами прохожих, ни извозчиком, трусившим рысцой от Адмиралтейства к Певческому мосту. В коляске сидели студент с офицером, разговаривали, смеялись.

— Никто еще не знает… Только мы с вами. Воспользуемся минутой, простимся, граф.

Пурталес порывисто обернулся и, едва сдерживая рыдания, обнял Сазонова.

Через час весь сановный Петербург и высшее офицерство знали о случившемся. Весть начала проникать в клубы, в рестораны, в кинематографы. Даже в трамваях люди перешептывались и крестились потихоньку.

Царская семья молилась в часовне — маленьком готическом храме, стоявшем в пяти минутах ходьбы от дворца. Ни министра двора, ни дворцового коменданта, ни даже дежурного флигель-адъютанта — только воспитатели наследника и великих княжен. От мигания свечей лицо императора выглядело иконописным. Но рядом стояла царица, белая как плат. Когда она по окончании службы стала прикладываться к кресту, священнику показалось, что ее помертвевшие губы не коснулись золота распятия.

В парке было еще светло, ласточки высоко реяли в небе, но царь с царицей шли с опущенными головами и не проронили ни слова до самого дома.

Переодевшись, сошлись в столовой. Только государь задержался у себя. Суп простывал.

— Почему папы так долго нет? — попробовала спросить Анастасия.

Ей никто не ответил. Императрица сидела, погруженная в раздумье. Очнувшись, задала тот же вопрос и велела Татьяне Николаевне сходить к отцу. Великая княжна не успела дойти до двери, как появился император. Подойдя к столу, он не сел, а остановился, опершись руками о спинку стула.

— Что с тобой, Ники? Говори же!..

— Германия нам объявила войну.

Царица не проронила ни слова. Голова ее стала медленно клониться, пока не упала на ладони, которыми она закрыла лицо. Задрожавшие плечи, слезы, показавшиеся между пальцами, вызвали ужас у великих княжен. Они заплакали и бросились к матери.

II

Народ с утра спешил на площадь

К дворцу на сретенье царя.

Теснилась флагов русских роща,

Цветами яркими горя.

Сергей Городецкий

Наутро Петербург проснулся под колокольный звон. Воскресенье! Солнце! Война!

После томительных десяти дней все как на свободу вышли. Французские репортеры восторженно писали о чудесном гимне «Seigneur sauve ton peuple»[10], с которым огромные толпы двигались по Садовой, Литейному, по Загородному. Ждали прибытия царской яхты из Петергофа.

Она подошла к пристани возле Николаевского моста, откуда августейшее семейство продолжало путь к Зимнему дворцу на катере. Его стекла, начищенная медь вместе с пуговицами и золотом мундиров так блестели на солнце, что публика, запрудившая оба берега Невы, ничего, кроме этих блесток света, белых шляп и платьев, не могла различить.

Перед Иорданским подъездом — никакой охраны. Через всю набережную до дверей царская семья шла сквозь толпу, стоявшую с непокрытыми головами. По просьбе дворцового коменданта народ расступился, образовав такой узкий проход, что можно было дотянуться рукой до высочайших особ. Цесаревны улыбнулись, когда какая-то женщина воскликнула в умилении: «Ангелы! Ангелы!»

Мимолетная близость к народу, как к огромному доброму чудовищу, взволновала царя. Дворец был полон военных. Николаевский зал, вмещавший до трех тысяч человек, ждал прибытия государя. Когда он показался в дверях, все стихло. Внесли корону, государственный меч, скипетр и державу. «Тебе Бога хвалим!» — запел хор. Началось молебствие. Император усердно крестился, но Александра Федоровна стояла как мраморная и не оживилась, даже когда хор грянул многолетие государю и всему царствующему дому. Не успело оно отгреметь, как дьякон бавкнул такое же многолетие доблестному воинству российскому.

Раздались слова манифеста:

— «Божею милостию, мы, Николай Второй, император и самодержавец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая…»

Протодьяконский бас звучал так, что стоявшие в концертном зале слышали через раскрытые двери каждое слово.

— «Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами…»

Начав с низких нот, как при чтении Апостола, дьякон поднимал и усиливал голос:

— «…Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную, родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России…»

Конец манифеста прозвучал трубным гласом:

— «В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри… С глубокой верой в правоту нашего дела… молитвенно призываем на святую Русь и доблестные войска наши Божие благословение».

Последние вибрации слов манифеста еще трепетали под потолком, когда император сделал шаг вперед. Всем бросилось в глаза, что вопреки обычной манере читать речь по бумаге он говорил сегодня с поднятым лицом, устремленным к слушателям:

— С спокойствием и достоинством встретила наша великая Матушка-Русь известие об объявлении нам войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца.

После иерихонской трубы протодьякона камерный голос государя показался слабым, но он так же хорошо был слышен во всех концах зала. Сначала он чуть дрожал, но это длилось минуту. Остальная часть речи произнесена была уверенно и с небывалым для Николая Александровича воодушевлением:

— Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей. И к вам, собранным здесь, представителям дорогих мне войск гвардии и петербургского военного округа, и в вашем лице обращаюсь ко всей единородной, единодушной, крепкой, как стена гранитная, армии моей и благословляю ее на труд ратный.

Французский посол Палеолог, единственный из дипломатического корпуса приглашенный на церемонию и не привыкший еще к русскому «ура», качнулся, как от ветра, когда оно пушечным залпом грянуло после речи государя.

Великий князь Николай Николаевич опустился на колено перед императором. За ним последовал весь зал. Запели «Боже, царя храни».

У государыни текли слезы. Многие тоже плакали, забывши этикет и дисциплину, офицеры густо обступили царскую семью, целовали руки, края одежд, лепетали бессвязное.

Генерал Воейков, увидев опасность Ходынки во дворце, встал возле государя и начал прокладывать путь для их величеств во внутренние апартаменты. Ему удалось, как лодку, из бурного Николаевского зала вывести царскую семью в концертный зал, откуда она через Арабскую комнату, Ротонду и Салтыковский коридор прошла на запасную половину дворца.

Отсюда слышно было, как волновалась Дворцовая площадь.

Выйдя на балкон, царь и царица оглушены были набежавшей волной рева и пения стотысячной толпы, опустившейся на колени при их появлении.

Эй, подкопщики, зажигальщики,

ваш час настал!

Воску ярого свеча затеплилася…

А. РЕМИЗОВ

Средоточием дворца в этот вечер сделалась спальня наследника. Сидя в сугробах пуховых подушек, он слушал сестер, рассказывавших, какое море голов затопило Дворцовую площадь и как стены Николаевского зала чуть не треснули от тысячеголосого «ура».

Алексей Николаевич воодушевился:

— Мы зададим Германии!

— Certainement votre altesse![11] — подхватил Жильяр.

Государь распорядился, чтобы Главный штаб передавал во дворец по телефону все телеграммы, касающиеся военных событий.

Дежурный флигель-адъютант, то и дело появляясь на пороге, читал: «Нанси. Сегодня утром германские войска открыли огонь против приведенного на военное положение таможенного поста в Птикруа».

«Брюссель. Немцы вошли в Люксембург, захватили здания правительственных учреждений».

«Лондон. Действия Германии в нейтральном Люксембурге вызывают величайшее негодование англичан».

Обед во дворце по установившейся традиции никогда не длился больше шестидесяти минут. Сегодня не заметили, как просидели полтора часа.

Государь хорошо спал в эту ночь. У него всегда после решенного трудного дела гора сваливалась с плеч.

Утром отправился на «ферму» — дощатый павильон в парке, где собрался совет министров. Вернувшись, слушал доклады, подписал манифест о назначении великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим. Александра Федоровна настояла, чтобы в манифесте было упомянуто о первоначальном намерении государя самому стать во главе армии:

— Пусть знают, что не он, а ты истинный верховный вождь.

Император согласился. Вспоминал, как, еще будучи его невестой, она написала в его дневнике: «Не позволяй другим быть первыми и обходить тебя. Не позволяй другим забывать, кто ты».

Сообщили о задержании поезда императрицы-матери. Она гостила в Англии у своей сестры, королевы Александры, и, совсем не ожидая войны, не успела вовремя вернуться. Ее остановили в Берлине. После оскорбительных переговоров велели ехать кружным путем, через Копенгаген, Швецию и Финляндию.

Русскую дипломатическую миссию в Берлине осыпали камнями и палочными ударами при выезде из посольства. Говорили о немце в золотых очках с большой седой бородой, избившем зонтиком жену русского посланника в Штутгарте. Несчастную Туган-Барановскую, всю в бинтах и повязках после операции, лишенную кожного покрова на лице и на голове, выгнал из клиники профессор, у которого она лечилась, и отдал солдатам. С нее сорвали бинты, бросили в вагон и высадили, не доезжая границы, где она умерла от заражения крови.

«Утро России» напустилось на русскую интеллигенцию, любительницу абстракций и обобщений: «милитаризм», «шовинизм», «прусское юнкерство». «Неужели мы вступили в войну с этими „измами“? А кто же те железнодорожные кондуктора, что не пускали женщин в уборную, что хватали дам за платье, срывали с них одежду? Кто был тот добрый Михель, что близ Инстербурга выбросил из вагона интеллигентную русскую девушку прямо на руки солдатам, тут же сорвавшим с нее платье и погнавшим пинками в казармы? Член империалистического правительства?.. А те сотни и тысячи разных званий и состояний, которые набрасывались на русских, как звери, ощупывали, обыскивали, снимали с дам юбки, заставляли их стоять голыми среди мужчин, — „прусские юнкера“? Нет, мы воюем не с одним Вильгельмом и с германским милитаризмом — мы воюем с немецким народом-зверем. Он десятилетиями зверел вместе со своими кенигами и кайзерами, со своими учеными и идеологами, со своим школьным учителем, перед которым преклоняется наше общество».

Война была еще словом не воплотившимся. О ней говорили, как о комете, грозящей столкновением с землей. И никто не знал, что она уже началась.

Неделя, последовавшая за объявлением войны, была поэмой экстаза. Будни ушли из жизни. Начались дни-столетия, дни-эпохи. Каждый приносил мировые события.

Гордый отказ бельгийцев на требование пропуска немецких войск через их территорию преисполнил россиян воодушевлением большим, чем их собственное вступление в войну.

Бельгийского посла графа де Бюиссерс засыпали цветами, оглушали криками «Да здравствует Бельгия!». Пушечным выстрелом прозвучало объявление немцами войны Франции. Война перестала быть русско-немецкой. Как в театре, поднялся второй занавес, открылась недекорированная глубь сцены. Сараевское убийство, Сербия разом померкли.

— Дело-то вот тут какое! — сказал Чемодуров, и Волков подтвердил:

— Да, видать, что оно того.

Ликующие толпы до позднего вечера собирались перед французским посольством. Перед красным зданием у Троицкого моста кричали: «Когда же Англия?» Но британский сфинкс молчал на весь Петербург, лишь к вечеру пронеслось: Англия предъявила ультиматум, требуя вывода немецких войск из Бельгии. Наутро, в пять часов, Джордж Бьюкенен позвонил во французское посольство: «Война с Германией».

* * *

Domine salvum fac respublikam.

Domine salvum fac imperatorem Nikolaum.

Domine salvum fac regem britanicum.[12]

Посольская церковь Nôtre Dam de France полна. Дипломатические миссии Англии и Франции, министры Российской империи, французская колония, Красный Крест — все рассажены во вкусе Палеолога так, чтобы одеждами и униформами образовать белую, красную и синюю полосы — основные цвета союзных флагов.

В первом ряду — адъютант императора князь Белосельский и генерал Крупеницкий, представляющий особу верховного главнокомандующего. Рядом — Джордж Бьюкенен.

— Mon allier, mon chère allier![13] — твердил Палеолог, пожимая руку каждому из них. А в Петергофе и Новой Знаменке, куда он приглашен был после мессы, ему пожали руку со словами:

— Dieu et Jeanne d’Arc sont avec nous![14]

На другой день Австро-Венгрия объявила войну России.

— Теперь все инструменты оркестра вступили в строй, — сказал великий князь Николай Михайлович. — Что-то нам сыграют: «Полет Валькирий» или «Гибель Богов»?

Николай Николаевич первый из великих князей изъявил желание ехать на войну.

— Ты будешь там, как Пьер Безухов, — сказал ему брат Александр.

— Нет, хочу, как Юлий Цезарь, прийти, увидеть… написать.

Он предвкушал успех своих писем в Париже, где он был членом Academie Francaise и «русским Филиппом Эгалите». Французское посольство дало согласие доставлять их туда с дипломатической почтой.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна взяла с него обещание писать ей каждую неделю.

Но стало известно о назначении генерала Дубенского официальным военным летописцем, и великий князь захотел его видеть.

— Вот кому завидую! Что может быть лучше такого назначения? Состоять при особе государя, иметь доступ в Ставку, ездить по всем местам военных действий, бывать в тылу и на фронте, да это все равно, что возлежать на пиру богов!..

— Приятно-то оно приятно, ваше высочество, да и страшновато. Ну, как не оправдаю ожидания?..

— Ну что вы! Тут ведь и мудрить много не надо. Берите пример с древнего летописца: «Отселе начнем и числа положим. В лето тысяща девятьсот четырнадцатое, вложи Сатана в сердце злохитростному и богопротивному Вильгельму…»

— Ох, не смейтесь, ваше высочество. «Великому времени великие слова», — сказал мне вчера один знакомый. А что, как не найду? Ведь даже высочайший манифест подвергся критике. Списано, говорят, с речи Александра Первого. И эта «матушка Русь» из народного календаря!..

— А вы бы, Димитрий Николаевич, посоветовались с литераторами.

— Пытался. Сологуб не стал и разговаривать: «Не могу давать советы генералам». Куприн сказал, что пьянство офицеров в мирное время кое-как еще мог описывать, но войны не знает. К Леониду Андрееву я сам не пошел. А больше-то с кем разговаривать? Нет у нас писателей-баталистов. Поэты — другое дело. Повели меня вчера в какой-то литературный кабак. Надел пиджак, сижу за столиком со своим чичероне, а уже вся публика знает, кто я такой. Подходит этакий детина в сажень и рычит:

Славьте войны динозавромордие!

Славьте руки высочайшей водительство!

Смелее, ваши благородии!

За перья, превосходительства!

Я уже хотел уйти, но подсел какой-то интеллигентного вида с голубыми глазами и начал о безднах духа, о пении серафимов, которое я должен подслушать. В этом-де и состоит моя задача, а регистрировать факты, описывать сражения — кому это нужно? Тут кто-то с голым черепом, севший за наш стол без всякого приглашения, закричал: «Неверно! Совсем неверно! Именно факт должен быть восстановлен в правах, как литературное явление. Надо уметь поднести факт, чтобы он стал словом. Только тогда слово будет Бог. Копите слова-факты, составляйте из них ряды, скрещивайте ряды, противопоставляйте слова друг другу. И, пожалуйста, отдайте приказ по армии военных корреспондентов, чтобы уничтожен был „град пуль“, „залитые кровью поля“ и „доблестные сыны отечества“».

— Как так?

— Нельзя! Нельзя! Все погубите. Вас читать не станут. И вот еще: когда будете описывать храбрость, не забудьте обо вшах, об отхожих местах… А победы генералов надо объяснять их неумением. Иначе из вас ничего, кроме Тита Ливия в генеральском мундире, не получится.

— Ну, а если, — говорю, — они все-таки кое-что умеют?

— Ничего не значит. Форма обязывает. Мотивировка победы гением полководца теперь уже не литература.

Прочие великие князья тоже собирались на войну. Из них лишь молодые Константиновичи ехали на линию огня и участвовали в боях. Олег Константинович пал в одном из первых сражений и кровью своей спас честь династии. Все другие устраивались в тыловых учреждениях. Кирилл Владимирович изъявил желание быть в ставке верховного главнокомандующего. Туда же вместе с высокопоставленным братом ехал «Петюша» — великий князь Петр Николаевич, рожденный, по словам Николая Михайловича, для роли церковного старосты. Сам Николай Михайлович устроился при штабе командующего Юго-Западным фронтом Иванове — туповатом, генерале-мужичке. «Гениальности ни малейшей», но хорош тем, что предоставил великому князю полную свободу при условии невмешательства в военные дела.

На улицах столицы не смолкала военная музыка. Полки шли на войну. Их забрасывали цветами, оглушали несмолкаемым «ура!». Уходил 145 Новочеркасский, в котором служил Дондуа до своего нового назначения. Ему очень хотелось попрощаться с товарищами. Но как устроившемуся в тылу показаться тем, которые идут на смерть? Минутами он готов был отказаться от царской милости и вернуться к своим.

В день выступления новочеркассцев отправился на Литейный в штатском платье и смешался с толпой. С моста, от Выборгской стороны, спускалась лавина штыков, светившихся не от солнца, а от лихого марша, под который шли молодцы-новочеркассцы. Тысячи рук поднялись для благословения. С балконов, из раскрытых окон махали платками. Букеты хризантем повисали на штыках. Женщины плакали, и Дондуа стоило много труда, чтобы сдержаться. Возвращался раздавленный, уничтоженный.

И вот опять загадочный красивый полковник… Подошел и заговорил, как с давнишним знакомым.

— Не горюйте, поручик, война не уйдет от вас, все там будем. Вы еще не видели своего золотого сна.

Он поздравил Дондуа с переводом в новый полк и выразил надежду чаще встречаться в Царском Селе.

Домой вернулся вечером, когда дядина квартира полна была гостей. Такие сборища бывали часто. Приходили члены Думы, журналисты, литераторы, говорили о забастовках, о еврейских погромах, о том, как реакция поднимает голову. Но сегодня обсуждались известия о переходе армией фон Эммиха бельгийской границы, о боях под Льежем, о том, как Зинаида Гиппиус вышла на балкон и на всю Сергиевскую, на всю Фурштадтскую: «Не приемлю! Отрицаю метафизически и исторически!.. Война — это разрушение вселенского чувства, соборности…» Но рассказывали, что в «Башне» у Вячеслава Иванова война признана вселенским, сокровенным, сверхразумным делом. Погрешили-то против вселенскости не мы, а немцы. Это они переполнили меру и вызвали месть эриний. Мы же выступил и принуждением божественного Промысла и взялись за меч земной не ради захвата Того и Камеруна, а для защиты святынь и данных нам обетований духа.

Молодой трудовик, неизменный оратор на тему «Эти Романовы — Голштейн-Готторпские!», говорил о повороте в народном сознании:

— Я, конечно, как был, так и остаюсь противником самодержавия, но сегодня другое дело. Эту войну я не имею оснований считать, как войну 1904 года, делом рук царя и его присных; она во многом народна. Только слепой станет отрицать это. А быть с народом — наш святой долг.

— Очаровательно! — восклицала спутанная бородка клинышком. — Очаровательно! «Проклятое самодержавие» амнистируете? Ушам своим не верю!

— Но разве во Франции не примирились все партии перед лицом внешней опасности?

— Франция нам не указ. Там возможна борьба партий, но борьба против Франции невозможна. Там никогда не было подлого словечка «пораженчество». Мнения разные, но душа у всех французская. Там политическая вражда и примирение — вопрос рассудка, а не совести. А нам, чтобы примириться с правительством, надо совершить клятвопреступление. Мы ведь детям и правнукам завещали Люциферову ненависть к нему. И вдруг мириться!..

Дондуа тихонько по коридору прошел в свою комнату. Речи Степана Степановича Левкоева были ему не внове. Знал он, что слушать его любили, несмотря на поношение интеллигенции, на сотрудничество в «Новом времени».

Собрания у Петра Семеновича были единственным местом, где забывались партийность и фракционность. Центристская лань сидела рядом с черносотенным зубром и социал-демократическим ягуаром. Горячились, спорили, но никогда не ссорились.

Укрывшись от шума сборища, Дондуа думал о том, как много нового ворвалось в его жизнь. Надо же было, чтобы приехал этот президент и чтобы из ста восьмидесяти миллионов населения Российской империи одно только имя поручика 145 Новочеркасского полка было ему известно. Но каким анекдотом обернулся этот странный случай!

В дверь постучали:

— Александр, к тебе гости.

Вошел господин, познакомившийся с ним в вагоне.

— Простите ради Бога. Узнав, что вы племянник моего коллеги Петра Семеновича, я не мог устоять от соблазна… Мы с вами связаны общим стремлением, не правда ли? Сейчас, может быть, неуместно гадать о будущем, но не кажется ли вам, что именно в такие дни гадания простительны и, если хотите, оправданы?

Дондуа улыбнулся:

— Мне предсказано такое, что совсем не ко времени.

— Что предсказано, то предсказано, от судьбы не уйдешь. Важно, истинное это предсказание или ложное. Сам я не получил еще ни одного подтверждения, но я верю. Господин Перрон не может ошибиться. Вы единственный, кто мог бы укрепить меня в этой вере.

— К сожалению, — развел руками Дондуа, — с тех пор, как мы виделись с вами, в моей судьбе не произошло ничего, кроме перевода в другой полк.

— Patience! Patience![15] Не будем назойливы с фортуной. Когда объявили войну, тайный голос шепнул мне: предсказанное близко. Живите и вы такой же верой. Когда ваш полк уходит?

— Н… не знаю. Он… кажется, не уходит. Это собственный его императорского величества железнодорожный полк.

Лицо Протопопова преобразилось, как у влюбленного, услышавшего «да».

— И вы об этом молчите? И вы это считаете незначительным событием?.. О, как вы молоды! Это и есть перст судьбы. Предсказанное вам начинает сбываться. Не улыбайтесь, не испытывайте незримые силы, помогающие вам. Вы должны понять, что обещанная вам карьера не с гофмаршала начинается… Поздравляю! Поздравляю, мой юный друг! Теперь нет сомнений. Не могу и сказать, какими надеждами окрыляет меня ваше признание!

Собралась Государственная дума и открыла свое заседание колокольным возгласом Родзянко: «Да здравствует государь император!» Единодушно пели «Боже, царя храни!». Бурно чествовали сербского посла Спалайковича. Когда же крикнул кто-то «Да здравствует Франция!» и черный чуб Спалайковича сменился у барьера ложи бритым черепом Палеолога, зал загремел с еще большим одушевлением. Седому как лунь Горемыкину, поднявшемуся на трибуну, можно было не опасаться в этот день острот и сарказмов, сыпавшихся со стороны думской «левой». Его призыв забыть распри и все страсти, кроме одной — победить, покрыт был аплодисментами, а сравнением начавшейся войны с войной Отечественной 1812 года старик вызвал овацию.

Представители всех фракций заверяли правительство в своей готовности грудью встать на защиту отечества. Такого парада лояльности стены Думы еще не видели. Даже Милюков, бранивший правительство до самого дня объявления войны, произнес патриотическую речь.

III

Могилою благословляла

Сынов излюбленных земля.

Вяч. Иванов

На четвертый день после отъезда верховного главнокомандующего русские войска вошли в Восточную Пруссию. Неприятель это предвидел. Граф фон Шлиффен полагал, что наступающие русские разделены будут, как волнорезом, Мазурскими озерами, за которыми немцы могут сидеть в засаде и поджидать то крыло противника, которое раньше поспеет. Задача, поставленная Шлиффеном: разбить одну из русских армий прежде, чем подойдет другая.

Уже двадцать седьмого июля прибыл в Мариенбург Макс фон Притвиц унд Графон, генерал, с полным лицом, не выражающим сомнения в предстоящей победе. Он давно предназначался в защитники Восточной Пруссии. Сам Шлиффен давал ему советы и наставления незадолго до своей смерти.

Четвертого августа с телеграммой в руке генерал фон Притвиц предстал перед чинами своего штаба.

— Поздравляю, господа! Первая русская армия, успевшая занять Эйдкунен, начала наступление. Вторая перешла границу на линии Августово — Граево — Харжеле. До полумиллиона неприятельских солдат ступило на нашу землю. Да здравствует Германия!

«Дампфвальце», как прозвали немцы двинувшуюся на них лавину, приковал к себе внимание всего мира. Только русское столичное общество и петербургские дамы ждали чудес с запада.

Палеолог, оракул каменноостровских салонов, уверял, что война закончится через два-три месяца; германцы будут окружены и прижаты к морю и к Голландии. Предсказывал со дня на день решающий удар англо-французских войск. Поэты пели:

Близок час! Уже темнеет высь

От грозного возмездья приближенья,

И слышен гром побед, то начались

Вандалов современных пораженья!

Царская семья отправилась в Москву, чтобы, как писал генерал Дубенский, по обычаю державных предков искать укрепления душевных сил в молитве у святынь московских. К ее возвращению приводились в порядок царскосельские дворцы. Сады закрывались. Для публики оставлены были густые аллеи вдоль канала, начинавшиеся от Эрмитажа и от фасада Большого дворца.

В августе этот парк становился царством мечтателей. В мечтателях ходил теперь один молоденький офицер в форме собственного его величества железнодорожного полка. Он скорей прятался в аллеях, чем гулял, и больше грустил, чем мечтал. На новой службе встретили его более чем холодно, и он жалел, что не ушел на войну со своими новочеркассцами.

Дворцы видел издали. Государя не видел ни разу. Но часто замечал строгие взгляды старых дам, гулявших в сопровождении лакеев или горничных.

В полку ему шутливо, но зло объяснили, что при царском дворе числится двести восемьдесят камергеров, триста девять камер-юнкеров, сто десять лиц, состоящих при их величествах и при членах императорской фамилии, шестьдесят шесть кавалерственных дам, двести шестьдесят гофмейстрин, обер-гофмейстрин, камер-фрейлин, «портретных» и дам ордена Св. Екатерины.

Всех их должен знать каждый офицер императорских полков и отдавать честь.

Одна неожиданная привязанность оказалась у него: флигель-адъютант Жуков.

Вот и сейчас поручик вызван его письмом в эту аллею и терялся в догадках, что бы оно могло значить. Никто еще не писал ему «дорогой друг».

Когда полковник показался на повороте аллеи, разговор начался с вопроса: может ли поручик принять эти слова всерьез и позволит ли полковнику считать себя его другом?

— От всей души. Я уже говорил, что смотрю на вас как на свою молодость. Если нам суждено встретиться снова, я надеюсь, вы меня лучше узнаете. А сейчас упраздним чины, по крайней мере два из них — полковника и поручика. Я для вас Андрей Семенович, я вас буду по праву старшинства звать просто Сашей.

— Я счастлив, — пробормотал поручик.

В это время появилось, опираясь на палку, существо в военной форме — сутулое, скривленное на бок. Оба офицера должны были поспешно отступить к краю аллеи и вытянуться. Изжелта-черное обезьяноподобное лицо повернулось вполоборота, и правая рука слегка поднялась к козырьку.

— Кто это? — спросил Дондуа.

— Monsieur tant pis[16] — генерал — инспектор артиллерии, главный могильщик русской армии, великий князь Сергей Михайлович.

— Что за ужасная характеристика!

— Он заслуживает худшей. Это его проклятое ведомство отклонило в начале войны предложение «Общества Пулемет» о поставке шрапнелей: «Надобности в снарядах не встречается!» Оно же отвергает все предложения о постройке оружейных заводов, и это в те дни, когда армия молит о присылке снарядов.

Когда мрачная фигура удалилась, друзья возобновили разговор.

— Но как понять ваши слова, Андрей Семенович: «Если нам суждено…»?

— Да, дорогой мой, я пришел проститься. Еду на войну. Сегодня же. Прямо отсюда. Вы думали, придворная челядь ограждена от этого? Как правило, да. Но у нас, офицеров конвоя его величества, существует традиция: каждому по очереди бывать в действующей армии и участвовать в боях, в продолжение месяца. Я еду первым. Не печальтесь, — прибавил он, заметив, как по-детски задрожали губы у поручика, — даст Бог, увидимся. А не увидимся — вспоминайте.

Они обнялись. Жуков твердым шагом пошел вдоль аллеи, а Дондуа, не видя ничего из-за слез, шептал:

— Вот я и осиротел.

Пять дней в Москве прошли под колокольный звон, под пышные службы в Успенском соборе, под заутрени у Спаса на Бору, под речи дворянских предводителей и городских голов. Ездили в Троицкую лавру для торжественного молебствия у раки преподобного Сергия. Волосы великих княжен пахли ладаном еще по возвращении в Царское Село. Но у государыни камнем лежало на сердце воспоминание о торжественном шествии в Успенский собор. По помосту, крытому красным сукном, она белой лебедью шла об руку со своим Ники и чувствовала, что красива была как никогда. Но толпа затихала при виде больного мальчика в белой матросской рубашечке на руках у рослого казака. Кем была подсказана несчастная мысль показать народу цесаревича в таком виде? Новый удар ждал ее здесь, во дворце. Войдя в кленовую гостиную, она вскрикнула:

— Кто это сделал? Кто посмел?

На стене огнем пылал гобелен с изображением Марии-Антуанетты.

— Я сказала, чтобы ты убрал его с глаз моих! — повернулась она к подоспевшему Волкову.

Тот стоял с видом кладущего голову на плаху. Месяц тому назад он в точности исполнил приказание: переслал президентский подарок из Петергофа в Царское Село, не допуская мысли, что здесь его повесят на самом видном месте.

Гобелен сняли, но царица долго не могла унять слез, катившихся по щекам.

На другой день принимали японского посла. У России оказался новый союзник — ее бывший враг, Япония. Барон Мотоно приехал известить императора о вступлении Японии в войну на стороне России, Англии и Франции. Его приняли торжественно и сердечно. Государь послал телеграмму своему дальневосточному брату, императору Иосихито.

Потом, одевшись по-домашнему в малиновую рубашку-форму стрелков императорской фамилии, направился в кабинет слушать доклады министров. Услышав в конце дворцового крыла смех дочерей и наследника, прошел туда посмотреть. Министр внутренних дел Маклаков, стоя в угловой гостиной спиной к открытой двери, производил левой ногой скребущее движение, как горячий конь копытом. С удивительным искусством он издал звук военного рожка и двинулся галопом, подпрыгивая, как в мазурке. Государь понял, что Николай Алексеевич показывает свой коронный номер «Парад» и сейчас изображает лихого государя на коне. Потом показан был молоденький поручик, вытянувшийся в струнку и забывший все на свете, кроме начальства, перед которым хотел молодецки продефилировать. Наследник и цесаревны хохотали до слез, когда министр изобразил толстого князя Орлова, проходящего церемониальным маршем.

Увидев царя, Маклаков сделал смущенное лицо и поклонился.

— Ну, а как чечен ползет на берег?

Маклаков нахлобучил, наподобие папахи, черный плед, висевший на спинке кресла, и, спрятавшись за диван, стал выходить оттуда на четвереньках с разрезательным ножом в зубах. Он так дико вращал глазами, что наследник повалился от смеха на свои подушки. А когда, взяв нож в руку и испустив «кавказский» крик, кровожадным прыжком бросился на стоящий посреди комнаты пуф, дети закричали от восторга.

Успех был полный.

На докладе Николай Алексеевич поведал государю, что приехал граф Витте. Начало войны застало его в Биаррице, откуда он сразу же отправился в Марсель, сел на пароход и добрался до Одессы. В Петербурге он начал не говорить, а трубить против войны. Пугал неисчислимыми бедствиями и полным разорением. Россию считал неспособной бороться с Германией, а союзники, англичане и французы, предадут ее, как Иуда — Христа. Назвал теперешнюю войну единоборством Англии с Германией за мировое первенство. России же, кроме разрухи и гибели миллионов людей, она ничего не сулит. Это в случае самого благоприятного исхода. Но граф не верил в такой исход. Он панически взмахнул руками, узнав, что Россия закрыла себе выход из войны, приняв на лондонском совещании обязательство не начинать переговоров о мире отдельно от Англии и Франции.

— Это самоубийство! Но хоть выговорили мы себе надлежащую финансово-техническую поддержку? — спросил он министра финансов Барка.

Тот ответил, что международная политика изъята из компетенции совета министров; все переговоры ведет и соглашения заключает министр иностранных дел по непосредственным указаниям государя. Министра финансов, во всяком случае, ни разу не спрашивали, и он полагает, что никакой финансовой помощи для России не выговорено.

— Да ведь это значит чужие издержки оплачивать кровью своего народа!

Император мрачнел. Где он был, этот неприятный человек, в ужасные июльские дни? Он тогда был нужен, а не теперь.

— Постарайтесь внушить графу Витте, что его речи по поводу войны крайне нежелательны.

После Маклакова вошел Сухомлинов.

— Как у нас дела на войне?

— Об этом, ваше величество, лучше знают в Париже, в Лондоне, еще лучше в Кобленце; военному же министру вашего величества не считают нужным сообщать больше того, что каждый обыватель может прочесть в газетах.

— Ну, а я так и газет не читаю. Что там пишут?

— Писать начали четыре-пять дней тому назад Это краткие сообщения нашего Главного штаба. Из них Россия узнала, что у нас два фронта: юго-западный и северо-западный. На юго-западном мы двигаемся ко Львову и к Галичу, а на северо-западном уже одержали победу под Гумбиненом.

— Слава Богу! Начало хорошее.

— Неплохое, ваше величество. Но как раз сегодня утром мне стали известны слова фон Мольтке: «Генерал Ренненкампф не сумел поймать руки, которую ему протягивала победа, но победа из-за Притвица сама вынуждена была броситься в его объятия».

— Как это понять?

— Вашему величеству известно, что армия Ренненкампфа, стоявшая в непосредственной близости к противнику, первая начала бои, а седьмого августа завязалось дело под Гумбиненом. Немцы до рассвета открыли массовый артиллерийский огонь по всему фронту. Двенадцать батарей пушек и четыре батареи тяжелых гаубиц, установленных в заранее приспособленных окопах, в три раза превосходили русскую огневую силу. Но русские тоже стреляли неплохо. Корпус Макензена вконец был истрепан нашей артиллерией и ружейным огнем; от кенигсбергской дивизии Франсуа летели клочья. Русский удар привел неприятеля в замешательство. Оно усилилось, когда пришло сообщение о приближении пяти корпусов Самсонова, двигавшегося фронтом на Сольду — Ортельсбург. Командующий восьмой германской армией генерал фон Притвиц пришел в такую растерянность, что решил отступить за Вислу и там создать оборонительную линию. При таком моральном состоянии врага Ренненкампфа ждал несомненный успех, если бы он сразу двинулся вперед…

— Почему же не двинулся?

— Я полагаю, не пожелал рисковать и испортить впечатление от успеха под Гумбиненом, который в Петербурге так раздувают его поклонники и поклонницы. Меня то и дело спрашивают: которая из наших армий в Восточной Пруссии сильнее? И я должен неизменно отвечать: Ренненкампфа.

— Это почему?

— За нее графиня Клейнмихель, княгиня Орлова, Общество рысистых испытаний, все кавалерственные дамы, а Самсонов — один.

Государь рассмеялся:

— Однако же Ренненкампф имеет успех?

— Да, как бы там ни было, результатом боев под Гумбиненом была нервозность в Кобленце. Паника фон Притвица и его намерение отступить за Вислу привели в ужас Мольтке. Мы уже располагаем верными сведениями о смещении Притвица и начальника его штаба Вальдерзее. Сейчас из Ганновера мчится поезд-молния с новым командующим восьмой армии Гинденбургом и начальником штаба Людендорфом.

Государь курил.

— Ну, а Самсонов?

— Для соприкосновения с неприятелем Самсонову надо пройти добрых полтораста верст. Стороной слышу, что Ставка предписывает ему небывалую скорость движения. Войско изматывается, и есть опасность, что к моменту встречи с врагом не в силах будет пальцем пошевелить от усталости.

Во дворце все было как встарь.

Государыня после второго завтрака уединялась в сиреневом будуаре в обществе Вырубовой. Анна Александровна, сделавшись ежедневной посетительницей дворца, устраивалась поудобнее со своей больной ногой в мягком кресле и мечтательно поднимала глаза.

— Как в жизни все быстро меняется, ваше величество! Думали ли мы, плавая на «Штандарте» всего полтора месяца тому назад, что нас ждут такие ужасные времена? Ах, «Штандарт»! Никогда не забуду догорающей полоски на горизонте, лязга якорной цепи на рейде, глади залива и запаха папиросы государя!..

— Ты могла бы пощадить государя и не делать его предметом своих картин и фантазий.

— Государь — моя жизнь! Вы это знаете, ваше величество.

— Но я тебе давно сказала, что не хочу этого слушать. Можешь любить государя, но при мне не злоупотребляй его именем.

Привязанность Александры Федоровны к своей подруге была того же порядка, что любовь старых барынь к слюнявым моськам со слезящимися глазами. Они глупы, грязны, но их любят по какой-то неисповедимой причине. Императрица, впрочем, никогда не забывала, что в годы ее одиночества Аня была первым человеком, прилепившимся к ней всей душой. Потом государыню преисполнили искренней жалостью несчастное ее замужество и развод с лейтенантом Вырубовым. Окончательно сблизил их государь общей любовью к нему. Временами Александра Федоровна спохватывалась: как могло случиться, что эта дрянь осмелилась полюбить царя, писать ему любовные письма и говорить о своей любви ей, императрице? В такие минуты она была резкой и беспощадной. Но еще больше была бы возмущена, если бы Аня изменила и перестала любить императора. Порой сама просила его быть поласковей со своей поклонницей. Царица нередко навещала Аню в ее даче — в маленькой комнате, сплошь увешанной портретами государя. Под стеклянным колпаком хранилась реликвия — недокуренная его папироса. Посидев в этом капище, обе выходили благостные и умиротворенные. Болтовня подруги помогала Александре Федоровне забывать о войне. Государь тоже не любил о ней думать.

Но приехал Сазонов и целый час говорил о бедственном положении Франции. Намюр готов капитулировать, весь Люксембург покрыт ослиными шкурами, как называли французы серые немецкие мундиры. Они захватили землю, смежную с Лотарингией, не говоря уже о половине Бельгии.

— Мы теперь оставили мысль о продвижении в Эльзасе, — сказал Палеолог, — левое крыло нашего фронта загибается к юго-западу под напором фон Клука и Бюлова. Приближается час, когда России предстоит выполнить свои союзнические обещания.

Сазонов жаловался, что Палеолог нажимает на него сильнее, чем фон Клук на французов, требует ускорения нашего движения на Берлин, дабы оттянуть германские силы от Парижа. По его словам, уже вывозят золото из подвалов французского банка. Пуанкаре ночей не спит, снедаемый мыслью о неизбежной эвакуации столицы.

— Я всячески заверил посла, что наша Ставка делает все, чтобы помочь союзникам, но он твердит одно: Ставка слишком медлит. Надежды он возлагает на вас, государь, дабы вы своим державным словом воздействовали на командование.

— Мне жаль Пуанкаре, — проговорил государь.

Неожиданно вернулся Жуков.

Как офицер конвоя, он явился к своему командиру графу Граббе:

— Направлен верховным главнокомандующим в Царское Село для личного сообщения государю императору.

В гофмаршальской части — переполох. Не было случая, чтобы флигель-адъютант его императорского величества являлся посланником к государю от другого лица. Но после многих колебаний граф Бенкендорф доложил, и государь принял Жукова в гостиной в присутствии императрицы.

— Как вы попали в Ставку? Мне говорили, что вас посылали не туда.

— Так точно, ваше величество, я ехал в Белосток, но, представившись командующему Северо-Западным фронтом генералу Жилинскому, получил назначение во вторую армию. Генерал Самсонов со своим штабом был уже в пути, и мне пришлось догонять его.

Жуков рассказал, как в одной немецкой деревушке предстал перед командующим второй армией. Лицо усталое, нервно-издерганное, глаза — со всеми признаками недосыпания.

— Вы видели в пути, господин полковник, что делает штаб Северо-Западного фронта с нашей армией? Нас гонят немилосердно без сна, без отдыха. На все мои протесты — либо молчание, либо ответы, граничащие с оскорблением. Инициатива отнята у меня. Если будет так продолжаться, я окажусь командиром двухсот тысяч полумертвых от изнеможения солдат. Ставка верховного главнокомандующего прислушивается больше к голосу генерала Жилинского, чем к моему. Вы моя последняя надежда. В бою вы еще успеете побывать. Сейчас мне нужна не храбрость ваша, а другое. Поезжайте в Ставку и расскажите все. Если на телеграммы не обращают внимания, то флигель-адъютанта государя императора не могут не выслушать.

Генерал приказал приготовить аэроплан, на котором Жуков вылетел и в тот же день был в Ставке. Его принял начальник штаба генерал Янушкевич и тотчас доложил великому князю. Наутро приказ: в армию генерала Самсонова не возвращаться, а ехать в Царское Село, чтобы доложить его императорскому величеству обо всем виденном. Верховный главнокомандующий придаст этому большое значение. Поощряемый французской главной квартирой, генерал Лагши настаивает на ускорении нашего наступления «на Берлин». По его словам, Франция навсегда разочаруется в своем восточном союзнике, если Париж будет взят немцами. Ни занятие нами нескольких городов, ни вызванная этим паника в Восточной Пруссии не удовлетворяют его. Между тем, по словам Янушкевича, великий князь не может требовать от Самсонова еще большего ускорения марша.

Докладывая императору, Жуков чувствовал его глухое недовольство. Николай Александрович не терпел малейшего касательства своих придворных слуг к государственно-политическим делам. Его глубоко возмутил поступок великого князя, позволившего себе отправить к нему собственного его флигель-адъютанта с таким поручением. Жуков знал, что он уже чем-то запятнан в глазах государя.

— Ну, а что же вы видели и о чем должны были говорить в Ставке?

— Представьте себе, ваше величество, поле, по которому сколько хватит глаз тянутся повозки и телеги. Это был обоз корпуса генерала Клюева. Проезжая мимо, я видел выбивавшихся из сил лошадей, колеса телег, уходивших в песок по самые ступицы. Лошади, покрытые пеной, не могли их вытянуть. Коней выпрягали, вели в голову обоза, чтобы удвоенными и утроенными силами продвинуть на некоторое расстояние передние возы. Потом возвращали назад, чтобы таким же способом подтянуть оставшиеся повозки. От них исходил тяжелый запах.

— Мясо протухло, — сказал унтер-офицер. — Третьего дня запаслись, думали, покормим солдат… Какое!.. До солдат на ероплане не долетишь, ушли голодные, а мясо гниет, придется сегодня же выбрасывать. Да и хлеб, кажись, зацветает. Такая жара и духота. Сапоги и те плесневеют.

Жукову лишь на другой день удалось догнать строевые части — понурые, запыленные. Два дня не ели, не пили, а спать ложились без малого в полночь. Поднимались до восхода солнца. И так целую неделю.

— Ноги, что деревянные, — жаловались солдаты.

— А что генерал Самсонов?

Генерала тревожило направление движения. «Нас ведут не туда, — говорил он, — подставляют под фланговый удар». Он убежден был, что опасность угрожает не с севера, а с запада, тогда как генерал Жилинский слышать об этом не хочет. Увлеченный своим планом, он всякую попытку изменить либо замедлить продвижение встречал грозными телеграммами, настаивавшими на строгом выполнении его предписаний.

— А как отнеслись в Ставке?

— Генерал Янушкевич сказал: «Мы все это знаем и понимаем генерала Самсонова. Его тревога за армию законна, но у нас нет пока причин вмешиваться в планы и расчеты Северо-Западного фронта. Считаю, однако, нужным сейчас же довести до сведения его высочества обо всем вами сказанном».

Государь выслушал Жукова, спросил, как живут в Ставке, в котором часу встают и когда бывает обед. После коротких ответов аудиенция была окончена.

На другой день Граббе сказал с улыбкой: «Конвой решил не возвращать тебя в действующую армию. Придется ждать следующей очереди».

— Вот и взыскание получил!

Жуков был на хорошем счету. Красивый, с приятными манерами, умел хорошо говорить; сама государыня любила его слушать. За ним ничего не было замечено. Но все, от гофмаршала до камердинера, чувствовали в нем не своего.

— Умен, вот и все тут, — пробурчал однажды адмирал Нилов.

* * *

Если Франция не была стерта с карты Европы, то прежде всего мы обязаны этим России.

Маршал Фош

Вечером немецкий беспроволочный телеграф оповестил Европу: «Всем! Всем! Всем! Вторая русская армия силою в три корпуса окружена и полностью уничтожена».

— Это провокация оберкоманды восьмой германской армии, — лепетал бледный адъютант министра. — Вот сегодняшняя сводка нашего главного штаба… Она считает излишним опровергать эти нелепые измышления.

Сухомлинов взял бюллетень и, пробежав все, касающееся «измышлений», углубился в сообщения о перестрелках и стычках. Среди них как бы невзначай: «На прусском фронте, в районе Остероде, появились новые неприятельские силы, кои на некоторых участках переходят в наступление…»

Стали понятны настойчивые опровержения, телеграммы агентства Вольфа. Министр вспомнил, что еще неделю тому назад военная разведка доносила, будто Мольтке начал готовить пять корпусов для отправки с Западного фронта на восток и уже тогда отправлены были гвардейский резервный корпус, взятый от армии фон Бюлова, и одиннадцатый армейский корпус — от армии фон Гаузена. Их сопровождала восьмая саксонская кавалерийская дивизия. Вспомнились сообщения о ликовании во французской Гранд Квартир Женераль, где это распоряжение Мольтке называли «нашим спасением».

— Старый Мольтке перевернется в гробу от такой ошибки племянника, — говорил генерал Дюпон.

За обедом у Донона к военному министру подсел молодой граф Ростовцев, секретарь императрицы Александры Федоровны.

— Ради Бога, Владимир Александрович, что там происходит?

Сухомлинов выдержал полагающуюся паузу и отчеканил:

— Могу только повторить слова сообщения генерального штаба, что опровергать телеграммы агентства Вольфа совершенно излишне, то есть невозможно.

— Так это верно, что говорят?

— Увы! Теперь я имею официальное подтверждение. Не смею его разглашать по настоянию Ставки; исключение делаю для вас, секретаря ее величества.

Ставка три дня не говорила правды, чтобы дать народу приготовиться к страшному удару. Только девятнадцатого августа вся Россия прочла: «Вследствие накопившихся подкреплений, стянутых со всего фронта благодаря широкоразвитой сети железных дорог, превосходные силы германцев обрушились на наши силы; около двух корпусов подверглись самому сильному обстрелу тяжелой артиллерией, от которой мы понесли большие потери. По имеющимся сведениям, войска дрались геройски; генералы Самсонов, Мартос, Пестич и некоторые чины штабов погибли».

По мере того как приходили сведения о подробностях катастрофы, о десятках тысяч солдат, лишившихся начальства и брошенных на съедение неприятелю, — холод проникал в сердца. Говорили о самоубийстве Самсонова, о ста десяти тысячах погибших.

— Вар! Вар! Отдай мои легионы!

Дондуа был уверен, что император повторяет эти слова и, как Август, бьется головой об стену.

— Государь спокоен, — сказал Жуков.

Но ночью, когда все спали, раздался сигнальный звонок в подвальной части дворца.

Офицер выхватил шашку из ножен: «За мной!»

С целым взводом поднялся в Собственный коридор и, достигнув двери царской опочивальни, вошел в нее без предупреждения. При свете лампад увидел, что государь не спит, чем-то взволнован. Императрица, разбуженная шумом, подняла голову и с ужасом смотрела на обнаженную сталь и суровое лицо дежурного офицера.

— Что такое? — спросил император.

— Караул явился на вызов вашего величества.

Царь продолжал недоумевать. Потом смущенно:

— Ах да!.. Это недоразумение. Все в порядке… Спасибо. Можете возвращаться.

Утром дежурному офицеру выражена была особая благодарность. Но весь дворец взволнованно перешептывался.

Когда Жуков явился, чтобы принять дежурство, и был приглашен к утреннему чаю, он услышал рассказ императора, как, проснувшись и протянув руку к столику, нажал случайно сигнальную кнопку.

В этот день пришло известие о гибели второй армии.

Больнее всех несчастье под Сольдау переживал Дондуа. Великая Российская империя начала не с побед, а с поражений. Пусть бы потом пили мы горькую чашу, но хоть бы короткий медовый месяц успеха! Хоть бы один день радости победы в начале войны!..

Когда он сидел однажды на скамейке в аллее неподалеку от Рыбного канала, к нему подсел господин средних лет.

Читать газеты в Царскосельском парке было плохим тоном, но незнакомец широко развернул «Новое время», жадно пробежал сведения о военных действиях и с досадой сложил газету.

— Плохи наши дела, ваше благородие.

— Да, не блестящи, — подтвердил Дондуа.

— Будет еще хуже.

— Не пророчьте, ради Бога.

— Ах, если бы это было только пророчество! Но это все равно, что свершившийся факт. Это предопределено и неизбежно. Не нам одним — всему миру…

— Какой-нибудь метеор на нас обрушится?

— Этого астрономия пока не предсказывает. Но есть силы, не наблюдаемые в телескоп и не улавливаемые нашими приборами и аппаратами. Они невидимы, но страшнее метеоров. Приходилось вам видеть привидения?

— Привидений — нет, но что-то вроде галлюцинаций было.

— Не сочтите нескромностью мое любопытство. Что это за галлюцинации?

— Извольте. Это было как-то под вечер. На совершенно пустынной улице мне показалось много народа. Никого не было вокруг, а ощущение такое, будто я — в середине огромной толпы.

Собеседник повернулся к поручику всем корпусом:

— Говорите! Говорите!

— Другой случай: мимо меня проползло что-то вроде огромного чудовища. Если спросите, как оно выглядело, — ничего не скажу: оно было невидимо, и я до сих пор не знаю, которым из моих пяти чувств я ощутил его близость.

— Сам Бог вас послал мне! Вы как раз из той категории людей, которых я ищу, «коллекционирую», с которыми связаны мои изыскания. Не считайте меня сумасшедшим или маньяком и не откажите в любезности ставить меня в известность всякий раз, когда с вами произойдет что-либо подобное. А если окажетесь столь любезны, что посетите мою скромную обитель, я буду очень признателен и расскажу о моих работах.

Он вручил свою визитную карточку и вежливо откланялся.

На карточке стояло: Александр Георгиевич Маврокордато. Пулково. Служебный дом.

Положив ее в карман, поручик уже не мог ни о чем думать, кроме как о тайнах мирового пространства.

IV

После сообщения о гибели второй армии газеты не упоминали о ней. Печатали ликующие телеграммы о взятии Львова войсками генерала Рузского, о взятии Брусиловым издревле русского города Галича. Победы в Галиции были значительны. Но закравшаяся в сердца тревога не затихала. Немецкая пропаганда шептала о непобедимости Германии. Запугивала пушками Круппа, аэропланами Юнкерса, планами Шлиффена.

Об этом же твердили письма великого князя Николая Михайловича вдовствующей императрице. «Я не знаю, есть ли среди них гении, — писал он о немецких генералах, — но хорошо знаю, что все они специалисты военного дела, прекрасно его знающие, военно мыслящие и образованные. А наш великий князь, чье общее образование стоит на уровне гимназиста шестого класса, который не прочел ни одного труда по военному делу, сущий в оном деле дилетант. Соперничество его с Гинденбургом — это соперничество юнкера с генералом.

Если мы в конце концов и одолеем врага, то только благодаря духу русского солдата и всего нашего народа, а не ради способностей наших удивительных генералов, обязанных своей карьерой не талантам, а протекциям и интригам».

Хорошо отзывался лишь о Брусилове: бритый, чистый, стройный, речь точная и ясная, никакой фразы и позы. Уверен в себе, в своих офицерах и войсках.

Расходившиеся по всему Петербургу письма великого князя очень нравились Александре Федоровне своими стрелами, направленными в Николая Николаевича.

— Ну еще бы! — ворчал князь Орлов. — Эта мать отечества не немцев боится, а своего собственного верховного главнокомандующего.

Князь Орлов, начальник походной канцелярии, не любил императрицу, не верил в искренность ее сокрушений по поводу русских потерь. Простой декламацией считал уверения, будто сердце ее вместе с сердцами и взорами всего народа тянулось туда, где на никому не известной Гнилой Липе, у каких-то Томашева и Грубешева, гибли десятки тысяч людей, дрожала земля, вершилась судьба России.

— Не за Россию крушится. Мир у нее сошелся на муже, на детях, на семейном гнезде. Это не по-царски!

Ее страшило будущее. Графу Ростовцеву, секретарю императрицы, поручено было выведывать все предположения об исходе войны. Он приносил вороха генеральских прогнозов.

Все сходились на том, что война продлится три-четыре месяца. Некоторые офицеры, отправляясь на фронт, не брали с собой теплых вещей. Война будет кончена до снега. Только полковник Нокс, член британской военной миссии, назвал цифру: четыре — шесть лет. С чьих-то слов записано было китайское изречение, поразившее царицу: «Война — великое дело для государства, это — почва жизни и смерти, путь существования и гибели. Это нужно понять».

Ах, как она это понимала!

Однажды стала перебирать жемчужины своего ожерелья, как лепестки ромашки в молодости, когда гадала; любит — не любит. Теперь мысленно считала: победим — не победим. Расхаживая по гостиной, поймала себя однажды за таким гаданием. Каждый шаг означал «победим» или «не победим». Подходя к концу комнаты, с ужасом заметила, что оставшийся шаг означал «не победим». Мгновенно превратила его в два коротких и добилась «победим».

— Боже! Что я делаю?

Государыня была врагом графа Витте за его прошлую деятельность, за манифест 17 октября, за популярность, затмевавшую популярность государя, но с удовольствием прислушивалась ко всему, что он говорил против войны. Чем больше Бьюкенен и Палеолог возмущались его пропагандой, тем больше сочувствовала ей Александра Федоровна. Еще внимательнее стала прислушиваться к Витте, когда пришла весть о битве на Марне. Петербургские французы обезумели от восторга. Victoire!.. Victoire!.. Nous avons gagné la bataille! La France est sauvée!..[17]

Петербуржцы тщетно старались поймать хоть намек на признательность России за спасение Парижа.

«Французская благодарность» дала новый повод для неистовств Витте. От него пошел рассказ про раненого офицера, только что привезенного из Восточной Пруссии. Лежал он во французском госпитале и слышал, как зашедший туда сотрудник посольства рассказывал доктору о русских дамах и сановниках, приходивших поздравить союзников с победой. Рассказчик саркастично заметил, что, воздавая должное храбрости французов и таланту Жоффра, поздравляющие не забывали прибавлять о гекатомбах жертв Сольдау, благодаря которым выиграно сражение на Марне. Бедный офицер видел, какими улыбками обменялись собеседники. Он сорвал свои повязки и потребовал перевода в другой госпиталь.

— Как бы я хотел пожать ему руку! — восклицал Витте. — И как хотел напомнить нашему глупому обществу плаксивую речь Палеолога! Забыли, как он в панике перед натиском двадцати пяти германских корпусов лепетал: «Умоляю, ваше величество, приказать вашим войскам немедленное наступление, иначе французская армия рискует быть раздавленной!» Во всех домах плакался по поводу тяжелого часа, переживаемого Францией. Теперь, когда этот час искуплен русской кровью, он не вспоминает о нем. Оно и понятно. Но как могла наша публика забыть угодливость своего верховного командования, знавшего о неизбежной неудаче похода и все-таки пославшего полмиллиона солдат на гибель в угоду союзнику?

Когда графу ставили на вид, что не только Россия, но и Англия помогает французским войскам, он поднимал указательный палец и восклицал:

— Вот у англичан-то и поучиться! Знаете, как поступил фельдмаршал Френч после того, как немцы потрепали его армию под Сен-Катеном и никто из французских генералов не пришел ему на помощь — один говорил, что у него лошади устали, другой клал депеши Френча себе в карман нераспечатанными? Он отвел свои войска с передовых позиций и наотрез отказался жертвовать жизнью хоть одного британского солдата. А ведь у англичан с французами «сердечное соглашение». Война — это их «товарищество на паях», это не то, что наше глупое участие, не сулящее нам никаких прибылей.

По сердцу пришлись императрице речи Витте и о великом князе Николае Николаевиче, о его тщеславии, о фимиамах, курившихся ему в Париже задолго до войны.

Чего стоила поездка на французские маневры в 1912 году! Специальный поезд, высланный на границу, встреча на Гар дю Нор всеми членами правительства во главе с премьер-министром Пуанкаре, громадная толпа, шумевшая и махавшая шляпами на всем пути до Елисейского дворца. Только коронованных особ так встречают.

На маневрах не знали, как лучше ублажить: провели специальную ветку в соседний лес для приезда великого князя, в котором он жил, разбили живописный палаточный лагерь, а в заключение — блестящий банкет «на поле действия» и столь же блестящий завтрак, данный самим президентом Фальером.

Было с чего закружиться голове. Уже тогда провозгласили его будущим верховным главнокомандующим. Вот тогда полмиллиона русских мужиков было куплено для спасения Парижа.

Приехал старец Григорий Ефимович Новых.

За шумом событий, за войной, его успели забыть. Теперь по Петербургу разнесся его манифест:

— Коли не та бы стерва, что меня тогда пырнула, был бы я здесь и уж не допустил бы до кровопролития. А то без меня тут все дело смастерили всякие там Сазоновы да министры окаянные, сколько беды наделали!

Государыню как живой водой окропили. Слава Богу! Слава Богу!.. Но дворцовый комендант доложил, что визиты Григория Ефимовича в Царское Село несвоевременны. Неосторожные речи его против войны тревожат англичан и французов. В русском обществе тоже пробудились антираспутинские толки.

Александра Федоровна стиснула зубы. Опять это «русское общество» — грязные сплетни и пересуды, вмешательство в ее личную жизнь! Когда наступит конец этому?

Старцу сделали внушение. Он стал говорить: «Раз уж начали, то надо воевать до конца». Послал даже приветственную телеграмму Николаю Николаевичу: «Сербам вербы, а нам пальмы благоуханные. Да высеки Янушкевича». В Царское Село не ездил, но в разговорах с Вырубовой продолжал бранить Сазонова. Вырубова ездила к нему по воскресеньям пить чай после обедни.

— Цветок ты мой ранжирейный! — встречал ее старец, целуя в обе щеки.

С нею посылались маленькие подарки.

— Чашка-то северская!.. Мама прислала! — хвастался он на другой день.

В благочестивых светских семействах много говорили о кресле, поставленном для Распутина в алтаре Федоровского собора, о целовании его руки всей царской семьей. Говорили, что при прежних государях, носивших на челе святое помазание, «старцы», «братцы» и прочая нечисть не подпускались к царским хоромам, а тут, с самого появления у нас этой немки, не переводятся Мити Козельские, мосье Папюсы, мосье Филиппы, Илиодоры, Распутины. Не находится только нового митрополита Филиппа, чтобы с крестом в руке, с грозной анафемой явиться во дворец и обличить царское мракобесие.

— А по мне, так Распутин человек полезный, — сказано было на одном из собраний у Петра Семеновича Лучникова. — Это превосходная лакмусовая бумажка для выявления веткой дряни в нашем высшем обществе. Совсем недавно мне рассказали, как он приходил к Горемыкину.

— Ну, что скажете, Григорий Ефимович?

Распутин, севши поближе, устремил на него долгий взгляд.

— Я вашего взгляда не боюсь. Говорите, в чем дело?

А Гришка хлоп его по колену:

— Старче Божий, скажи мне: говоришь ли ты всю правду царю?

Надо было видеть, как опешил наш Бисмарк. Но думаете, опомнившись, взял костыль и огрел нахала по башке? Ничуть. Смирнехонько продолжал сидеть и по-школьнически ответил:

— Да, все, о чем меня спрашивают, я говорю…

И с таким же школьническим прилежанием слушал галиматью, какую нес ему шарлатан насчет железных дорог и подвоза хлеба из Сибири.

— Ну, старче Божий, на сегодня довольно! — И снова — хлоп по колену. Вот и пусть теперь попробуют говорить о благородных кровях наших правительственных рысаков! Холопы первой степени! И чем выше сановник, тем податливей на все распутинское.

Трудовика поддержал другой оратор, рассказавший, как приезжал старец с двумя дамами в управление по ремонтированию кавалерии:

— Доложи, что Гришка Распутин!

Генерал принял.

— Тут, милай, такой офицерик есть… хороший офицерик… так устроить бы его по ремонту в Харьковское отделение…

— Это очень трудно, приказано только раненых принимать.

— Да я, милай, потому и приехал, что знаю все это. Уж ты обязательно оборудуй.

В тот же день офицерика устроили.

Общий голос был:

— Хоть бы на время войны убрали его куда-нибудь!

Но Петербург другой тянулся к нему, как к солнцу.

Коллежский советник Лев Карлович фон Бок привез ящик вина, Настасья Николаевна Шаповаленкова поднесла великолепный ковер, Моисей Акимович Гинсбург, действительный статский советник, поставщик угля на флот, заплатил ему за что-то тысячу рублей.

Война сделалась верховной властью. Ее фавориты затмевали имена мирного времени. Возносились неведомые прежде Рузские, Ивановы, Алексеевы. Великий князь Николай Николаевич стал Георгием Победоносцем. Его поминали на ектении вместе с членами царской семьи.

Но фигура самодержца всея Руси тускнела и меркла.

— Надо, чтобы его видели там, где война.

Родилась мысль посетить Ставку верховного главнокомандующего. Двор всколыхнулся. Припомнилось милое довоенное время, очаровательные поездки в Ливадию.

Впереди шел поезд дворцовой охраны, потом светские поезда, за ними высшие чины дворцового управления; гофмейстерская часть, придворно-конюшенная, конвой, полицейские собаки… Двенадцать поездов. Царский в середине.

Теперь число поездов сокращалось до двух. Дворцовому коменданту выпала «собачья» задача — вычеркнуть большую часть ездивших прежде с государем. Он скрывал это до последних дней, но когда новые списки стали известны, все обойденные подняли ропот. Телефонные звонки, горькие попреки: «За что же я в такой немилости у вас, Владимир Николаевич?» Никакие ссылки на военное время, на отсутствие мест не помогали. Каждый считал, что военное время его не касается, а просто дворцовый комендант — свинья.

Двадцатого сентября из Царского Села вышел синий с золотыми вензелями литерный поезд «Б» со служебным персоналом, с охранными командами под начальством полковника Спиридовича. Часом позже к перрону подали другой литерный поезд «А», во всем похожий на первый. У входа в каждый вагон стали офицеры собственного его величества железнодорожного полка. Возле царского — конвойцы в черных папахах.

В стеклянном павильоне, увенчанном золотым шатром с императорским гербом, показалось царское семейство.

Дондуа покраснел, уловив на себе веселый взгляд синих глаз и вспомнив: «Я люблю Тамбов…» Чем-то сладко волнующим пахнуло от этого воспоминания.

Через минуту он ошеломлен был видом царской свиты. Кроме графа Фредерикса, одетого, как всегда, в шинель офицерского сукна на красной подкладке, все, едущие с царем, были в грубых солдатских шинелях: дворцовый комендант Воейков, флаг-капитан Нилов, князь Долгоруков, военный министр Сухомлинов, князь Орлов…

Сущим ударом было появление самого государя в такой же шинели. У Дондуа что-то оборвалось внутри. Стоял, как сраженный, и чуть не упустил время войти в свой вагон. Царские поезда трогались без свистков и звонков.

Когда линия синих вагонов с золотыми вензелями стала отходить, на перроне появился субъект, похожий на содержателя цыганского хора. Плисовые штаны, заправленные в голенища, распахнутая поддевка, черная борода. Он поднял руку и трижды перекрестил проходивший мимо царский вагон.

Адмирал Нилов погрозил ему кулаком из своего купе.

Как только Дондуа обрел свое место в поезде, он достал письмо, полученное перед самым отъездом: «Вы совсем меня забыли…» Астроном уверял, что поручик для него — предмет величайшего интереса и умолял не лишать возможности общения с ним. Убеждал не снижаться до психологии кротов, не допускающих возможности и существования жизни где бы то ни было, кроме нашей планеты. Напоминал, что расцвет цивилизации в центре галактики происходил в такие времена, когда наша планета представляла простой ком земли. Вся отсталость нашего развития выражается в миллиардных масштабах. Если мы за какие-нибудь двадцать тысяч лет совершили эволюцию от каменного топора к двенадцатидюймовому орудию, то можете представить тамошнюю эволюцию! Материальной культуры в центре галактики больше не существует. Она изжила себя. Изжила вплоть до телесной оболочки живых существ. Они превратились в бесплотных духов. Межпланетные путешествия, о которых у нас мечтает Циолковский, существуют там давно. Но летают не на ракетах. Зачем ракета лишенному тела? Существа эти, идущие на нас, обладают высшим сознанием, перед которым наш земной ум меркнет, как плесень перед лучами солнца. Сейчас, когда они с планет центра галактики массами устремляются на периферию, судьба нашей планеты должна стать предметом заботы каждого из нас. Они бесплотны и потому невидимы. Ни фотография, ни механические приборы не в состоянии уловить их. Только человеческий мозг. Необыкновенные сны, беспредметные, но волнующие; небывалые странные ощущения, испытываемые многими, — все это признаки воздействия чуждой, неземной стихии, вторгающейся в нашу жизнь.

Фантастика письма взволновала поручика.

Он написал об этом астроному и обещал, по возвращении из поездки, навестить его в Пулкове.

На другой день к вечеру поезд литера «А» остановился на станции Барановичи. Шумел ветер, шел дождь. Кроме убогой железнодорожной станции, ничего не было видно.

Встречали государя верховный главнокомандующий с начальником штаба Янушкевичем. Они увезли его на автомобиле в церковь, а поезд двинулся куда-то в лес и остановился неподалеку от поезда литера «Б», прибывшего несколькими часами раньше. Оба были охвачены широким кольцом часовых собственного его величества железнодорожного полка.

Церковь тоже в лесу — барачная, деревянная, с плоским, как в избе, потолком, но с хрустальными люстрами, серебряными подсвечниками, с аналоями, крытыми золотой парчой. Когда вошел государь, запел прекрасный хор. Отец Георгий Шавельский встретил царя на середине церкви. Не успел он кончить приветственное слово, как потухло электричество. По церкви прошел тревожный шепот. Молебен продолжался при свечах и лампадах. Государю это понравилось. После молебствия — обед в царском поезде. Когда приглашенные собрались, великого князя позвали в соседний вагон к государю. Все притихли. Через несколько минут он показался.

Углы губ дрожали, на глазах слезы.

— Идите, государь вас зовет, — обратился он к Янушкевичу.

Тут только заметили на великокняжеской груди орден Св. Георгия третьей степени. Бросились поздравлять.

— Это не мне, а армии, — оправдывался в своем счастье Николай Николаевич.

Начальник штаба вошел тоже взволнованный, со слезами и с Георгием четвертой степени. Пока поздравляли Янушкевича, генерал Вильямс наклонился к маркизу Ла Гишу:

— Скажите, генерал, у вас во Франции тоже плачут при получении ордена Почетного Легиона?

— У нас плачут те, которых так несправедливо обходят наградой, как обошли этого бедного Данилова.

За Данилова все испытывали неловкость. Давно стало ясно, что Янушкевич — самый ненужный человек в Барановичах, а все держится на генерал-квартирмейстере Данилове.

Вошел государь, и начался обед.

В словах «Ставка верховного главнокомандующего» Дондуа слышал те же фанфары, что в золотых буквах «Российская империя». Наутро вышел, чтобы посмотреть здание военной святыни. Представлял ее чем-то вроде Инженерного замка в Петербурге. Но кругом шумел сосновый бор. Пока стоял и оглядывался по сторонам, подошел добродушного вида офицер.

— Вы, верно, из императорского поезда?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Очень хотел бы взглянуть на Ставку. Где она находится?

— Вы в Ставке, поручик, — ухмыльнулся офицер. — Соблаговолите пройти сюда.

Он отвел молодого человека немного в сторону, и открылся целый город вагонов среди леса.

— Вот она, душа русской армии — единственный в мире штаб на колесах. Отсюда мы повелеваем военными громами, победами и поражениями.

Офицер оказался доктором Маламой — весельчаком, балагуром, любимцем всей Ставки.

— Не правда ли, это похоже на станцию Бологое? Так говорили генералы, привезенные сюда два месяца тому назад. Спрашивали: «Где же будем работать?» Им отвечали: «В вагонах». Потом выяснилось, что вагоны — это еще хорошо; многие канцелярии оказались в сараях, в конюшнях, в прачечных. Здесь до войны стояла железнодорожная бригада; ее бараки и строения достались Ставке верховного главнокомандующего.

— Чем же это вызвано? — спросил Дондуа. — Неужели в полутемных вагонах удобнее работать, чем в нормальных домах?

Малама поведал, что вагонно-барачная система — это компромисс с первоначальной идеей Янушкевича — со стройными шатрами под открытым небом, с тем истинно воинским образом жизни, где все, от солдата до генерала, должны чувствовать себя в походе. В этом залог воинского духа. Сам Янушкевич пытается до сих пор хоть частицу шатровой идеи воплощать в своем вагоне: там у него великолепный салон, прекрасный письменный стол, но все свои бумаги и телеграммы кучками раскладывает по постели.

Дондуа в этот день пережил потрясение, от которого всю ночь потом не мог заснуть.

В Ставке знали, что никакие труды и заботы не отвлекают императора от ежедневной двухчасовой прогулки. К его приезду разбили и утрамбовали в лесу дорожки, поставили кое-где скамейки и столики. Проходя по одной из таких дорожек, где стоял на своем посту Дондуа, он подозвал его жестом.

— Принеси-ка мне этот грибок.

Поручик кинулся под сосны, как на вражеские позиции. Но, сорвав великолепный гриб боровик, покраснел. Гриб оказался деревянный.

— А ну-ка, принеси вон тот.

Второй тоже из дерева. Государь усмехнулся и взял оба.

— Свезу домой.

Рассматривая грибы, он, не поворачивая головы, спросил:

— Что тебе предсказал Перен?

Это было как выстрел в упор. Язык у Дондуа прилип к гортани.

— Я… Ваше величество… Это была глупость…

— Почему же глупость? Не понимаю.

— Я хотел знать, не случится ли со мной несчастья… Я был взволнован сном.

— Сном? Ну-ка расскажи. Что за сон?

Император сел на деревянную скамейку, приготовившись слушать. Сбиваясь и срываясь с голоса, Дондуа рассказал, как во сне видел себя в просторном зале, как одна из стен зала вдруг разверзлась, и снаружи, озаренная странным светом, стала надвигаться голубая скала.

— И потом?

— Это было так страшно, ваше величество, что я проснулся…

— Интересно!.. Очень интересно!.. — шептал император губами белыми, как папироса, которую он вынул из портсигара, чтобы закурить.

Наутро, перед самым отъездом, с графом Фредериксом случился легкий удар; он побледнел, впал в беспамятство, а когда очнулся и пытался ходить, правая нога подогнулась и не держала. Лейб-хирург Федоров ничего опасного не нашел, но прописал постель и полный покой.

— Вы бы ему прописали, Сергей Павлович, полное освобождение от службы, — пробурчал Нилов. — Жаль, конечно, старика, но ведь и государя надо пожалеть. Это не шутка — держать в такое время министром двора человека, который, глядя за обедом на поданную грушу, спрашивает, что это за овощ?

— Ну, это пустяк.

— Пустяк? А вы забыли, как он в Ревеле, сидя в комнате, воображал себя в каюте на «Штандарте» и все спрашивал, скоро ли будет Ливадия? Этак не сегодня-завтра он себя капитаном Куком вообразит.

Адмирал Нилов покидал Ставку с хмурым видом.

— Не будет добра от этого места.

— Что такое?

— А вот что. Пришел я с визитом к начальнику штаба, сижу, разговариваю, а нога у меня, смотрю, в грязи. Простите, говорю, не заметил. А он — «не извольте беспокоиться», кликнул денщика и отправил меня с ним в свою туалетную. Ну, знаете!.. Пока денщик чистил мои сапоги, я глядел и не мог наглядеться на генеральский будуар. Флаконы с духами, туалетные воды, эликсиры, помады… А ножниц, щеточек, напильничков для ногтей!.. Даже пудра стояла на полочке перед зеркалом. Вот уж подлинно боевая обстановка!..

Все знали, что Янушкевич — салонный генерал и «стратегическая невинность», но духи и пудра!..

Другим предметом адмиральского негодования было помещение для телеграфных аппаратов, упрятанных в бывшую прачечную с земляным полом — тесную, темную, вонючую, без печей. Отсюда шли распоряжения по всем фронтам и армиям.

Когда генерал-квартирмейстер приходил, чтобы говорить по аппарату, а говорил он иногда два-три часа, все, кроме телеграфиста, должны были выходить вон при любой погоде. Часто мокли под дождем. По два раза приходил верховный главнокомандующий разговаривать со своей женой, проживающей в Киеве.

В разговорах с телеграфистами у адмирала родилось подозрение, что текшая конура с земляным полом сыграла подозрительную роль в дни самсоновской катастрофы.

А у поручика Дондуа из головы не шла серая солдатская шинель царя. По иллюстрированным журналам видно, что ни император Вильгельм, ни император Франц-Иосиф, ни король Альберт, ни король Георг не увлеклись демократическим маскарадом. Только самодержец всея Руси пошел в народники.

V

Министерский стол Сухомлинова, как снегом, заносило телеграммами с войны. «Бой напряженный по всему фронту. Расход патронов необычайный, — писал Янушкевич. — Пехота не нахвалится работой нашей артиллерии, но за недостатком патронов пушки выдыхаются. Шестнадцатидневные и двадцатидневные бои поглощают все припасы».

Министра брал иногда под защиту англичанин Нокс, уверявший, что не одни русские, но и союзники не предвидели умопомрачительного расхода боевых припасов. Прежде за годы не расстреливалось столько патронов, сколько теперь за неделю.

Толки о снарядах и о Сухомлинове лишили русское общество радости галицийских побед. После великой семнадцатидневной битвы вся восточная Галиция, вплоть до Сана, оказалась и русских руках. Миллионная австрийская армия если избежала полного разгрома и пленения, то получила неизлечимую рану и не могла больше обходиться без постоянной германской помощи. Но галицийские успехи меркли в сознании внутренней слабости и неустроенности. Умы и души отравлялись самым опасным из медленно действующих ядов — неверием в свои силы.

Сухомлинов мрачнел. В тихую минуту, когда сидел однажды, ничего не делая, его бросило в пот и в дрожь. Он привязан к рельсам… На него неумолимо, неотвратимо надвигается поезд… Чудовищная прогрессия надобности в снарядах раздавит его беспощадно…

Вернувшись из поездки, Дондуа отправился в Пулково.

— Добро пожаловать! Я был уверен, что вы придете, — встретил его Маврокордато.

— Как вы это знали?

— По лицу видел. Вы не из числа сереньких душ. У вас великий дар думать об отвлеченном, и вы, конечно, не назовете футуризмом эти опыты уловления космических образов, что посещают нашу землю.

Он подвел молодого человека к большому панно, полному загадочных пятен и контуров.

— Это написано пожилым господином сразу после того, как видение посетило его. А вот другой восстановил свое видение через три дня. Оба жаловались на недостаток красок в нашем мире для передачи того, что они видели. Ко мне заходит часто художник Казимир Стабровский. Он увлечен моими опытами и работает над восстановлением картин сновидений со слов моих «медиумов». Они часто признают сходство своих снов с его живописью.

— Но если обитатели Млечного Пути бесплотны и невидимы, как вы утверждаете, какие же пятна и контуры являют они вашим медиумам?

— Сами они бесплотны и невидимы. Но они вездесущи. Я хочу сказать — всепроникающи. Они проходят сквозь древесные стволы и граниты, сквозь расплавленный металл и глыбы льда, не замечая их. Проходят через наши тела, через наш мозг. То, что вы видите на этих панно, — это не их изображения, а только реакция мозга на их прохождение через него. Это они навевают нам ужасные сны, и дай Бог, чтобы созвездие Пса не завладело нашей умственной жизнью.

— Не кажется ли вам, что сущность вашего учения должна быть доведена до сведения государя императора? Мне известно, что его величество часто расспрашивает окружающих об их сновидениях.

— Государь занимает меня много лет, — сказал Маврокордато, — но у меня нет доступа к нему. Его величество от ранней молодости захвачен мистицизмом самого невысокого свойства — гаданиями, предсказаниями, знамениями… Его не интересуют мои старания проследить влияния космических излучений на нашу органическую жизнь. Я был бы счастлив, однако, посвятить государя в круг моих идей. Не снился ли ему когда-нибудь «нездешний» сон, такой, где земной мир отсутствует и нет земных существ?

— Да, такой сон снился императору.

Дондуа рассказал о своем разговоре в барановическом лесу, о смущении царя, о бледности его лица.

— Это целое открытие! Теперь понятны поиски святых заступников вроде Распутина, чудотворные иконы, юродивые — все судорожное цепляния за ложь, чтобы уйти от страшной истины. Государь на ложном пути. Но когда-нибудь он оценит наши откровения. А вам, мой друг, кого посетило новое мироощущение, надлежит изощрить свой умственный взор и научиться различать враждебные нашей земле силы в окружающей жизни.

VI

В начале войны в России не было «внутренней политики». Появилась по прошествии трех месяцев.

— Началось с сапог, — уверял князь Андроников.

— Приезжает Михаил Владимирович Родзянко в Ставку верховного главнокомандующего, а зачем — одному Богу известно. Казалось бы, нечего ему там делать. Но узнает, что в армии нехватка сапог. Сразу же — в позу Минина и Пожарского: «Заложим жен и детей! Сколько надо?» — «Четыре миллиона пар».

Плевое дело! Чтобы у стовосьмидесятимиллионного народа не нашлось четырех миллионов пар?! Надо только, чтобы ваше высочество письменно подтвердили, что такое количество действительно требуется. Ну, верховный дал такую бумагу, и Михаил Владимирович с нею — в Петроград. Приходит к министру внутренних дел и просит разрешения на созыв съезда общественных организаций для производства сапог. Эта публика даже сапог не может сшить без конференций. А Маклаков ему — атанде’с. Я, говорит, не могу вам дать такого разрешения, это будет всемирным признанием неполадок в снабжении армии. А, кроме того, вы под видом сапог начнете революцию делать.

Ах так?!. С этого и пошло.

Другая версия принадлежала министру внутренних дел Маклакову. Главным виновным был у него Гучков. Этот хромой бес оппозиции при первых же выстрелах на границе надел на рукав повязку с красным крестом и появился на театре военных действий. В журналах фотографии: «А. И. Гучков в действующей армии», «А. И. Гучков посещает перевязочный пункт под Мариуполем», «А. И. Гучков беседует с генералом Рузским». Маклаков знал, что пропадал он не на перевязочных пунктах, а в штабах армий и корпусов — выведывал, выспрашивал и, когда вернулся в Москву, — как с лобного места брякнул: «Война проиграна, если не создать быстрого поворота».

— За одни эти слова его бы в Сибирь сослать! — Явись такой пророк в Англии, во Франции, ему бы сразу место нашли, а у нас слушают развесив уши.

Назвавший русские военные действия безнадежными, он требовал допущения общественности к ведению войны. Что это означало, никто не мог понять. Всегда и везде война была делом верховной власти и военного ведомства. Но он твердил: «При существующем строе России прилично с войной не развязаться».

— Умоляю ваше величество выразить Бьюкенену недовольство несоюзническим поведением Англии, — сказал Маклаков на докладе.

— Что вы имеете в виду?

— Зачем англичане не застреляли Гучкова в Южной Африке, а только в ногу ранили?

Министр имел успех. После доклада удостоен был милостивой беседы с императрицей в присутствии Вырубовой и великих княжен. Эра, маленькая собачка государыни, имела обыкновение бросаться из-под кушетки и хватать за ноги пришельцев. Сановные гости смертельно ее боялись. Но Николай Алексеевич владел полным диапазоном собачьих голосов от сенбернарского баса до сопрано маленьких мосек. Атаку Эры он встретил ворчанием разбуженного бульдога. Эра оторопела. Встав перед нею на четвереньки, министр гавкнул с вызовом начать диалог. Государыня и цесаревны много смеялись, когда Эра, заливаясь лаем, отступала перед надвигающимся чудовищем. Она позорно шмыгнула под кушетку, как только министр, налаявшись, запел петухом.

— Вы талант, Николай Алексеевич! — восхищалась Вырубова. — Вот бы вас верховным главнокомандующим сделать!

— Что вы, Анна Александровна! Где мне с немцами воевать! Со своими отечественными врагами едва справляюсь. Вот хоть бы вчера: слышу, начальник санитарно-эвакуационной части, Евдокимов, смещен. И кем бы вы думали? Родзянкой. Велю соединить меня по телефону с военным министерством и спрашиваю Владимира Александровича, кто такой Родзянко, чтобы распоряжаться в пределах военного ведомства?

А в ответ слышу вздох: «Дорогой Николай Алексеевич, до сих пор войны велись армиями и военачальниками; по новейшим теориям воюет весь народ. Удивительно ли, что и командовать позволено всякому, кто захочет. А про Родзянко сами знаете. С первых дней войны рвется, как строптивый конь из упряжки, проявить себя хочет — ездит на фронт, посещает Ставку, бывает в штабах и во все нос сует». Но как, говорю, смел он все-таки сместить Евдокимова? Как вы могли допустить это? Опять вздох: «Фронт мне не подчинен, а у Родзянко такие мощные покровители!..»

Александра Федоровна, внимательно слушавшая, выпрямилась в кресле.

— Что же это за покровители?

— Ваше величество, председатель Думы ездил к вдовствующей государыне, сказал, что военно-санитарное ведомство не приспособлено к выполнению своей задачи, нет ни повозок, ни лошадей, ни перевязочных средств.

При упоминании dear mother Александра Федоровна вспыхнула, сжала и без того плотно сжатые губы. А Маклаков продолжал:

— Родзянко внушил ее величеству, будто добровольные санитарные организации, вызванные к жизни всеобщим патриотическим подъемом, оборудованы гораздо лучше и располагают всем необходимым, но генерал Евдокимов и чины военно-санитарного ведомства видят в них конкурентов и тормозят их работу. Картина, написанная председателем Думы, так взволновала государыню, что она телеграфировала верховному главнокомандующему, и Евдокимов был смещен.

После смещения Евдокимова верховным начальником санитарно-эвакуационной части назначен был «Сумбур-Паша» — принц Александр Петрович Ольденбургский. Первым делом он обзавелся палкой, ставшей известной всему бесконечному фронту. Когда его поезд прибывал на станцию, первой показывалась из вагона палка, за нею владелец. Его разговоры с членами военно-санитарного ведомства начинались с размахивания палкой перед их физиономиями. С криками и угрозами принц заставлял переносить раненых из одного поезда в другой. Потом обратно. Отрывал врачей от работы по оказанию первой хирургической помощи, заставлял, как простых санитаров, делать перевязки. Накричав, нашумев, уезжал, чтобы повторить сцену на следующей станции.

Шестнадцатого октября турецкие корабли без объявления войны обстреляли Одессу, Севастополь, Феодосию, Новороссийск и потопили несколько русских судов. Царь выслушал это с тем же спокойствием, с каким выслушивал рапорта дворцового коменданта.

Жуков пояснил своему молодому другу, что при дворе это считается не безразличием, а самообладанием. Оно — плод воспитательской работы генерала Даниловича и мистера Хисса — наставников Николая Александровича. С детства ваяли его, как статую, на английский манер: ни сильного слова, ни вольного жеста, ни яркого душевного движения. Но спокойствие!.. Спокойствие!..

— И государь всегда спокоен… «спокойствием небытия», как сказал кто-то из петербургских поэтов.

Неспокойна была императрица. Полагали, что ей неприятно участие в нападении на русские берега немецких крейсеров «Гебена» и «Бреслау». Особенно волновал один из подвигов «Гебена». Возвращаясь после стрельбы по Севастополю, он повстречал русский минный заградитель «Прут» и открыл огонь. Не имея артиллерийского вооружения, капитан «Прута» решил затопить судно, приказав взорвать днище. Когда «Прут» погружался в воду, на палубу поднялся судовой священник отец Антоний Смирнов в полном облачении, с крестом в руке. Он запел «Спаси, Господи, люди твоя» и осенил крестом команду, спускавшуюся в шлюпках на воду. Затонул вместе с кораблем.

Двадцатого октября отдан приказ русскому посольству покинуть Константинополь и обнародован манифест о войне с Турцией. Наутро, в день двадцатилетия своего вступления на престол, царь отправился в новую поездку.

— Зачем? Зачем? — недоумевал Нилов. — Какая надобность?

По теперешним временам государю не в Барановичи ехать, а в Петроград, в Зимний дворец. Оттуда стоит перейти площадь, чтобы очутиться в военном министерстве и побить палкой Сухомлинова.

Но Сухомлинов и на этот раз ехал в царском поезде. Когда все засылали, Нилов и князь Орлов подолгу, за полночь, просиживали друг с другом. Адмирал не находил слов порицания открывшейся страсти к поездкам.

— Представьте себе несущиеся куда-то царские поезда… Люди с благоговением провожают их взглядом. «Августейшие заботы»!.. «Неусыпные труды»!.. Но мы-то с вами знаем, что ничего, кроме помехи воинским эшелонам и нарушения железнодорожного движения, тут нет. Какие военные цели связаны с посещением Лукова, например? Или Седлеца, или Ровно? Все равно, что в Царево-Кокшайск или в Грязовец съездить.

Но как раз в Лукове, когда поезд остановился, Дондуа неожиданно позвали к Воейкову. Дворцовый комендант приказал ему постоянно сопровождать императора при осмотре лазаретов. Это было столь необычно, что сам Воейков ничего не понимал.

— Ну вот, ваша карьера и начинается, поручик, — улыбался Спиридович.

— Здорово, молодцы! — произносил государь, входя с небольшой свитой в палату, пропахшую ксероформом. Ответный хор был слаб и недружен, иногда походил на стоны.

— Ты где ранен?

— На Сане, ваше величество.

У следующей койки:

— Ты какой губернии?

— Костромской, Макарьевского уезда.

— Ты видел меня, когда я был в Костроме в прошлом году?

— Как следует не привелось. Мы с берега смотрели на пароход, как ваше величество с царицей мимо ехали.

Государь вручил ему Георгиевскую медаль. Переходя к другому:

— Ты где ранен?

— Так что в рекогносцировке был. Верстов двадцать впереди были. Тут меня в ногу хватило.

— Ты какой губернии? — допрашивал государь следующего.

— Ижемские мы… Зарубил яго шашкой, а он в меня пулю. Вот и маюсь. Все еще в грудях она у меня, а достать нельзя.

Когда поручик при встрече рассказал обо всем Жукову, тот хмуро улыбнулся.

— Это только в «Золотом петушке» царь называется «отцом народа», а у нашего, за которого кровь свою проливают, не находится отеческого слова.

Дела в Ставке шли худо. Провалилась Лодзинская операция. России представился случай отомстить за Сольдау и нанести врагу поражение более чувствительное, чем сами испытали.

Немцы прорвали русский фронт в направлении на Лович и окружили вторую русскую армию, но через несколько дней сами попали в окружение. Их ждал полный разгром и плен. Германский штаб замер в ожидании неминуемой катастрофы. Но так выпустить зверя из западни, как это сделал Рузский, мог только командир с рыбьей кровью в жилах, жаловался Николай Михайлович старой императрице. Замелькало опять откуда-то взявшееся имя Ренненкампфа. Герой Гумбенена блеснул снова своей манерой уклоняться от малейшего риска. Он шел к указанной ему позиции куриным шагом и, конечно, не прибыл вовремя. Немцам удалось вырваться из окружения.

Горячие головы заговорили о военном суде над Ренненкампфом, но их быстро охладили.

— Потише, господа. Одно слово князя Белосельского в его защиту больше значит, чем все наши обвинения. Благодарите Бога, если его просто отставят, а не дадут другого назначения на несчастье русской армии.

Николай Николаевич не решился уволить его без санкции самого императора. Государю пришлось, не выходя из вагона, подписать приказ об отчислении его от командования.

Началось самое дальнее путешествие императора. Под колокольные звоны, под пышные молебствия, под клики народных скопищ синие поезда помчались через всю Россию. Приложившись в Смоленске к иконе Божьей Матери Одигитрия, царь прикладывался на другой день в Орле к Балыкинской, в Курске — к Чудотворной, в Харькове — к Елецкой, во Владикавказе — к Моздокской.

От Владикавказа пошли в обход Кавказского хребта на Баку.

Утром — пестрый от цветов и флагов дебаркадер тифлисского вокзала, молодецкие шеренги почетного караула и звонкий голос князя Абхазии — предводителя губернского дворянства:

— Приветствуем нашего государя и радуемся всей душой прибытию его в свою древнюю Иверскую землю!

Выйдя на вокзальное крыльцо, как в день объявления войны в Петербурге, царь услышал волнующий голос народной стихии. Море голов, океан криков, пения, музыки. Такой же восточной гаммой приветствовали императора все улицы Тифлиса, по которым он следовал в Сионский собор. Из православных и армяно-грегорианских церквей выходило духовенство с крестами, с иконами под колокольный звон.

В Сионском соборе приложился к кресту из виноградных лоз, перевитому волосами святой Нины. Преосвященный Питирим подвел его к аналою с массивным серебряным крестом.

— Ваше величество, этот крест — дар вашего предка, основателя династии — государя Михаила Федоровича.

Император вспомнил пулковский разговор, после которого отменил общую мобилизацию, и помрачнел. Тайна Сириуса взволновала его опять.

В Ванском соборе его ждал Кеворк V — католикос всех армян с епископами Мисропом и Багратом, а оттуда по кривым узким уличкам, устланным великолепными коврами, прошел в мечети шиитов и суннитов. Шейх-уль-ислама Ахунда Гуссейн-заде встретил его молитвой: «Господи! Одели нас даром покорности и воздержи от преступного неповиновения… Удержи руки наши от притеснений и хищений».

Четыре дня Тифлис пел, плясал, сыпал цветами. Проводы состоялись вечером. На вокзал шли с факелами при несметном стечении народа. В дороге свита с восторгом вспоминала гостеприимную столицу. Многие мурлыкали потихоньку «Мравал Жаммиер», «Самщобло» и «Аллаверды». Их распевали накануне вечером на рауте в доме мадам Сарджевой на Сергиевской улице.

Возвращаясь в северную столицу, император долго колесил по Рязаням, по Тамбовам, чтобы обогнуть Москву — логово всех ненавидящих, всех жаждущих его погибели — Гучковых, Львовых, Челноковых, Коноваловых.

Москва была уже не царствующий град, но вертеп земств и городов — неизвестно как родившихся. Родила их война хилыми, чахлыми, обреченными на исчезновение, но поспело живительное снадобье — семьдесят два миллиона рублей от ненавистной казны. Потом — еще сто семьдесят семь миллионов.

День своего ангела царь захотел провести не здесь, а в Воронеже. Туда к нему ехала с дочерьми Александра Федоровна. Она не могла миновать Москву. Но крамольная столица встретила ее интригой. Царица жаловалась на генерала Джунковского, скрывшего время ее приезда и лишившего торжественной встречи. Говорили, будто народ не вышел оттого, что с нею была Вырубова — кто она такая, чтобы мы встречали ее наравне с государыней?!

Тон задавала Тютчева, бывшая воспитательница цесаревен. В Москве к ней благоволила великая княгиня Елизавета Федоровна, родная сестра государыни.

При встрече царица едва коснулась холодными губами сестриной щеки.

— Я много слышала об образцовом порядке твоих госпиталей и хотела бы взглянуть на них.

— Можешь сделать это в любое время.

— Но если ты не рада или это неудобно тебе, я займусь чем-нибудь другим.

— Ты всегда подозрительна, Аликс, и недобра к своим родственникам.

— Но родственники меня тоже не балуют добрыми чувствами.

* * *

После Воронежа — Тамбов, Рязань, снова Москва.

На этот раз полный церемониал и пышность встречи. Оркестры, почетные караулы, несметные скопища народа. А на другой день — смотр войскам, хождение по лазаретам. Кишкин, Рябушинский, Трубецкой, Львов, Челноков, Долгоруков сопровождали царя, докладывали, объясняли, кричали «ура».

— Ехидны! — скрежетал князь Орлов. — Какими льстивыми и угодливыми прикинулись! А ведь каждый готов тут же съесть государя!.. И лазареты показывают, как ярмарочные торговцы, товар.

— Не будете же вы отрицать, князь, что лазареты у них образцовые; есть чем похвастать. Наша петербургская знать пооткрывала в своих особняках лазареты на десять, на двадцать коек, а здесь большие многоэтажные дома, вмещающие сотни и тысячи раненых. И какая чистота, какой порядок!

— Чистота! Чистота!.. Боком она обойдется нам, эта чистота!

Как только царский поезд тронулся, генерал Мосолов завел разговор с хмурым Даниловым.

— Ваше превосходительство, когда уезжают вместе с государем министр двора и я, начальник его канцелярии, от этого ни двор, ни Россия не страдают, даже если приключится какая-нибудь неожиданность. Но я не могу понять, как можно хоть на один день обезглавливать Ставку? Ведь с нами едете не только вы, генерал-квартирмейстер, но и начальник штаба, и сам верховный главнокомандующий; едет дежурный генерал Кондзеровский, много других видных чинов. Не дай Бог что-нибудь!.. Имею в виду не столько крушение поезда, сколько внезапные события на фронте. В каком положении окажется Ставка, лишенная высшего начальства?

Данилов махнул рукой.

— Вы думаете, это в первый раз? Не успела начаться война, как мы в таком же примерно составе поехали в Ровно. И для чего бы, вы думали? Только ради нескольких перемен в генералитете Юго-Западного фронта. Убрали Жигалина за трусость, сменили Безрадетского, Де-Витта, Романенко и заменили барона Зальца Эвертом. Вот и все. Великий князь Николай Михайлович спрашивал меня тогда: «Для чего же телеграф существует?» И так бывало не раз. Я пробовал докладывать его высочеству об опасности езды скопом, но все напрасно. Что до сегодняшней поездки, то на его высочество какой-то стих напал, и никакие доводы не были приняты во внимание. А ведь мы едем и везем в Галицию царя нашего на позор. Нам нечем воевать. Близок день, когда весь этот край должны будем отдать врагу. В каком виде предстанет наш император перед Европой?

Рано утром прибыли в первый галицийский город Броды. На Львов двинулись в моторах. Пошли холмы и долины, так не похожие на южно-русские просторы. Генерал-«летописец» Дубенский шептал своему соседу, что это древняя русская земля, самая, может быть, древняя из всех. Злобное веяние чужого духа прошло по ней. Зубами жадных волков вгрызались венгерцы и ляхи. Данило Галицкий предавал здесь православие католикам.

— Боже правый! Шестьсот лет под чужеземным игом! Каждый атом должен был бы переродиться, а вот не переродился — остался язык, осталось чувство родственности с русским народом.

— В чем вы его видите?

— Посмотрите на поля. Одни старики, дети да женщины работают. Где мужчины? Мне еще в Бродах объяснили: либо убиты здесь на месте, либо в самом начале войны увезены в Талергоф — лагерь смерти, где гибнут от невыносимых мучений.

— Австрийское правительство позаботилось о ликвидации всего, что симпатизировало России.

Когда кортеж останавливался возле братских могил русских воинов, все выходили из машин, чтобы обнажить головы. Дубенский, размякший от историко-элегических размышлений, впадал в причитания:

— Пройдет год-два, кресты свалятся, могильные холмики сравняются с землей, и никому-то неведомы будут лежащие тут костромские и тамбовские косточки на брани убиенных!..

В пять вечера — Львов. У городской заставы граф Бобринский, генерал-губернатор Галиции, подошел к царскому автомобилю и сделал рапорт. По улицам — флаги, арки, шпалеры войск со знаменами. Австрийское благоустройство и чистота улиц, пышное барокко церквей, палаццо официальных зданий произвели впечатление на генералов, вчера еще созерцавших свои убогие городишки.

Жители окрестных селений приехали посмотреть русского царя. Много приехало из Петербург, из Москвы, из Варшавы. Во Львов уже привыкли ездить, как в Псков, как в Саратов. С каждым днем он приобретал русский вид; появились стильные городовые с рыжеватыми усами, со скучающими лицами.

Приехали августейшие сестры — Ольга и Ксения Александровны, великий князь Александр Михайлович, председатель Государственной Думы Родзянко. Выглядел он, как всегда, сановно и высокопоставленно.

После молебна государь пропустил церемониальным маршем почетный караул. На нравом фланге проходили сам верховный главнокомандующий, начальник штаба Янушкевич и генерал-губернатор Галиции граф Бобринский.

После Львова император съездил в Самбор, в штаб восьмой армии. Генерал Брусилов представил шестнадцатый стрелковый полк, отличившийся необыкновенной доблестью. Особенно первая рота, находившаяся тут в почетном карауле.

С вокзала поехали в дом штаба армии, где ждал обед. Там император пожаловал Брусилова своим генерал-адъютантом в память того, что обедает у него в армии. Генерала покоробило: «За обед!..»

Румыно-карпатская стратегия до того завладела умами, что даже весть о взрыве на Пороховых не просветила голов. Огромный завод и склад опасного материала на окраине Петербурга взлетели на воздух. Столица содрогнулась от удара. До двухсот тяжелораненых, а убитых не сосчитать. Собирают по кусочкам.

— Что бы сделал Петр Великий? — спросили Нилова.

— Помчался бы в Петербург, побил палкой высшее начальство, а потом повесил десятка два лежебок и тунеядцев, приставленных к хранению военных материалов.

— А вы не думаете, что тут немецкая рука поработала?

— Наверняка. Но что это меняет? Кота сажают в кладовую не для того, чтобы спал, а чтобы мышей ловил. Кота и надо бить. К сожалению, у нас никого не бьют, потому что «на все воля Божия».

Император принял известие о взрыве с обычным спокойствием. Был занят письмом от Аликс — одним из тех писем, где речь шла о заключении мира с Германией. На этот раз ясно обрисовался силуэт Эрни — брата императрицы, приславшего ей «длинное милое письмо». По его мнению, кто-то должен строить мост для переговоров. Не дожидаясь ответа, он послал уже доверенного человека в Стокгольм. Уверяет, что в Германии нет настоящей ненависти к России.

И опять письмо от Васильчиковой, на этот раз из Берлина.

Союзники встревожились не на шутку. Палеолог рыскал по всем гостиным и салонам, напросился даже на обед к великому князю Павлу Александровичу с целью выпытать что-нибудь.

VII

Несчастливо вступила царская семья в 1915 год.

Второго января стало известно о крушении поезда, шедшего из Царского Села в Петроград. Дворцовый комендант запросил начальника железнодорожного полка, не было ли в поезде особ, принадлежащих ко двору и к дворцовому ведомству? Вечером он позвонил в Александровский дворец и просил дежурного флигель-адъютанта доложить государыне, что в числе пострадавших значится ее фрейлина Вырубова. Ее чуть живую вынули из-под вагона с переломленными ногами и поврежденной спиной.

Государыня заплакала.

— Ники! Это был наш верный друг! Я знаю, что Бог покарал нас за то, что я ревновала ее к тебе.

Около полуночи, истекавшая кровью, насквозь прозябшая на двадцатиградусном морозе, Вырубова доставлена была в вагоне-теплушке в Царское Село.

Вместе с августейшей семьей на перроне собралась толпа придворных и чинов дворцовой охраны. Великие княжны залились слезами при виде мертвенного лица, глянувшего на них с носилок. Императрица села в санитарную карету, чтобы сопровождать больную до лазарета, держала ее голову, а Вырубова шептала, как ей сладко умереть на руках у ее величества. Наутро царская семья собралась у постели больной. Княжна Гедройц, начальница лазарета, впрыскивала ей камфору и строгим тоном приказывала быть бодрой.

— Вы должны жить! — кричала она ей в ухо.

Анна Александровна часто впадала в беспамятство.

— Аня, хочешь ли видеть государя?

— Видеть его? Какое счастье!..

Государь взял ее за руку и сказал, обращаясь к плачущим старикам Танеевым:

— У нее есть сила в руке.

Княжна Гедройц торопилась с причащением. Больная за полчаса до этого выразила такое желание, и священник стоял уже в палате.

Приняв причастие, Анна Александровна снова впала в беспамятство. Княжна шепнула, чтобы шли прощаться с умирающей. До вечера не доживет. Но только что мать с отцом хотели подойти, как в покой вошла черная фигура в сапогах, в поддевке и, не взглянув ни на кого, подошла к постели. Все узнали старца.

Взяв больную за руку, он голосом, от которого многие вздрогнули, закричал:

— Аннушка! Проснись! Взгляни на меня! Проснись, Аннушка!

Все ждали, что будет.

Сомкнутые веки нехотя открылись.

— Отец Григорий! Ты!.. Слава Богу!

Она улыбнулась. Старец, бледный и тоже похожий на вставшего из гроба, обернулся к присутствующим:

— Поправится. Жива будет.

При общем молчании, шатаясь, он вышел из палаты и грохнулся, едва переступив порог. Первой опомнилась царица.

— Скорей! Скорей! Поднимите отца Григория!

Санитары уложили его на клеенчатую кушетку.

Лицо, борода, волосы, шелковая рубашка были мокры от пота.

Очнувшись, Григорий Ефимович не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Прошло не меньше получаса, прежде чем силы вернулись к нему. Государь стоял смущенный, а у государыни лицо светилось, как у Магдалины, узревшей Христа.

Заговорили о чуде исцеления, о черных оккультистах, передавших старцу силу гипноза. Останется она при нем, пока белые оккультисты не снимут.

— Интересно, каким образом он приехал? — спрашивал дворцовый комендант. — Ведь поезда в то время не было.

— Он не поездом прибыл, а в автомобиле.

— Так ведь ему отказано в казенном автомобиле.

— Это был автомобиль графини Витте.

— А!.. Вот откуда ветер дует!

Спиридович рассказал, как родители Вырубовой, оповещенные о катастрофе, застали дочь лежащей в маленькой сторожке, куда ее перенесли после того, как вытащили из-под колес вагона. Там она кричала от невыносимых болей и часто поминала отца Григория. Но мать слышать о нем не хотела, торопила, чтобы Аню как можно скорей перевезли в Царское Село.

Распутин узнал о несчастье наутро. Сообщила и предоставила свой автомобиль графиня Витте.

На третий день старец явился снова навестить больную.

— Слышали? Слышали? — возмущались петербургские дамы. — Вошел в палату, а Вырубова голая лежит! Бесстыжая!..

Аня поправлялась тяжело и капризно. Жаловалась на сестер, что переворачивают грубо, что княжна Гедройц хочет ее смерти.

Просила государыню молиться, дабы Господь прибрал ее скорей.

На несчастье с Вырубовой Александра Федоровна смотрела как на испытание свыше и терпела все.

Отцу Григорию очень хотелось благословить раненых офицеров. Он попробовал зайти к ним в палату, но со всех коек закричали:

— Пошел вон, мерзавец!

Визиты его сделались реже.

А в Петербурге на Гороховой — шумные вечеринки с гитарой, с топотом, с женским визгом.

Наутро Вырубовой посылалась телеграмма: «Хотя телом не был, радуюсь духом, чувство мое, чувство Божие».

Явился красивый мужчина средних лет. Не говоря ни слова, снял бобровую шапку и шубу, бросил на диван, взъерошил волосы и, устремив на Дуню взгляд, от которого та попятилась, начал демоническим голосом:

— Теперь как раз тот колдовской час ночи,

Когда гроба зияют и заразой

Ад дышит в мир; сейчас я жаркой крови

Испить бы мог и совершить такое,

Что день бы дрогнул. Тише!..

У Григория Ефимовича глаза сощурились. Одни щелки. Хлопнул себя по бедрам.

— Ах, милай! Да до чего же ты!.. Вот люблю!.. Дай обниму!..

Крепкий запах вина усилил его любовь к незнакомцу.

— По сродству душ, Григорий Ефимович! По сродству душ!..

— Вижу! Вижу!.. Сила твоя в духи!.. Да кто ты такой?

— А вот и нехорошо, что спросил. Надо было без визитной карточки. Впрочем, изволь: артист императорских театров Мамонт Викторович Дальский.

— Артист? Ах, милай! Да я и сам артист. Во как!.. Дуня, чего стоишь? Поворачивайся!

— Чаю прикажете?

— Вот дура! Ты нам такого, чтобы душа веселая была!..

Бобровая шапка и шуба дотемна дожидались в прихожей хозяина, а вечером оба артиста шумные, веселые вышли из кабинета и уехали на рысаке. Исчезли бесследно.

Готовилась новая поездка в Ставку. В такие дни начальник охраны, полковник Спиридович, был величайшим мучеником.

Обойти оба поезда, заглянуть под каждый диван, проверить людей и необходимые бумаги, соединиться по телефону со всеми начальниками станций намеченного маршрута, и среди такой суеты — в полной парадной форме — свиты его величества генерал-майор Адрианов, московский градоначальник.

— Чем вызван такой внезапный приезд, ваше превосходительство?

— Ах, я знаю, вам не до меня. Но ради Бога, не оставьте без доброго совета. Хоть и и был уже на докладе у министра и получил согласие испросить аудиенцию у государя императора, но что-то подсказывает, что должен прежде посоветоваться с вами.

— Рад служить.

— Видите, Александр Иванович, дело тут такое, что не знаешь, как к нему приступиться. Все было бы ничего, не будь такой широкой огласки. Вся Москва только и чешет языками… Слышали, может быть?

— Никак нет.

— Ну приехал, ну погулял, ну и что такого?.. Была некоторая непристойность, так мало ли чего не бывает? Не звонить же об этом с Ивана Великого.

— Ваше превосходительство, говорите, непристойность была?

— Да как вам сказать? Мало ли когда человек подвыпьет? Да ведь и то верно, эти цыганки сами паскуды порядочные… Если б кто другой вместо Григория Ефимовича, так и разговоров бы не было. Составили бы протокол, и вся недолга. А тут ведь шумят и шумят…

— Признаться, я еще не совсем понимаю, что произошло.

— Да что произошло? Этот «Яр»! Давно бы закрыть его; столько он мне неприятностей приносит. И ведь врут как! Говорят то, чего не было. Сочинили драку. Цыганы будто бы вступились за своих баб, а старец им: «Ах вы, сволочь черномордная, недотроги! Да как вы смеете, если я саму царицу так хватаю!» Ну подумайте, мог ли Григорий Ефимович сказать такое? Голову на отсечение…

— Позвольте, ваше превосходительство, когда это было?

— Да когда? Третьего дня. Григорий Ефимович сразу после этого и отбыл в Петроград. А мне вот пришлось вчера сесть на ночной поезд и тоже приехать. Дело-то нешуточное. Москва как с ума сошла: «„Яр“! „Яр“! Распутин!..» Все мои помощники ходят бледные. Надо, говорят, упредить… Очень важно, чтобы градоначальство доложило высшей власти раньше, чем полицейский рапорт поспеет. Вот и пришлось ехать.

— Но неужели, ваше превосходительство, о каждом кабацком скандале надо докладывать высшей власти?

— Да ведь лицо-то какое!.. И тоже пристав-дурак написал в протоколе: «Обнажал свои половые органы…» Я его вызвал. Не мог, говорю, других-то слов подобрать? Дались тебе эти половые органы? Да как же, говорит, ваше превосходительство, иначе-то их называть? Болван! Написал бы как-нибудь фигурально. Вот ведь и в писаниях святых отцов они упоминаются, а называют их благопристойно: «тайные уды». Так подумайте, что мне этот дурак в ответ! Перекрестился и говорит: «Бог с вами, ваше превосходительство, как можно такой грех на душу брать, чтобы церковными словами этакую мерзость обозначить?» Ну что с такого возьмешь?

Спиридович задумался.

— А что сказал министр?

— Посоветовал ехать во дворец, добиться высочайшего приема и доложить о случившемся.

— А товарищ министра?

— Тоже.

— Ну так если хотите, ваше превосходительство, знать мое мнение, то лучше вам этого не делать.

— Как так?

— Очень просто. Мужик наскандалил — привлекайте его к ответственности. При чем здесь государь император?

— Мужик!.. Нет, так нельзя. Подумайте, лицо-то какое!

— А кто же он? Граф?

— Ну положим, что мужик, но мужик, так сказать… политический.

— А если он лицо политическое, так и докладывать о нем должен министр внутренних дел или его помощник Джунковский. — Наклонившись к генералу и понизив голос: — Мы с вашим превосходительством всегда были в добрых и простых отношениях, так позвольте выразить недоумение министра и его товарища. В других случаях они ни за что бы не позволили нижестоящему лицу делать доклад по их ведомству, а тут предлагают вам.

— Вы думаете, тут что-то есть?

— Не к пользе это вашего превосходительства.

— Вот спасибо. Как хорошо, что я к вам зашел! Признаться, меня самого беспокойство одолевало.

А по Петербургу ходил в подпитии Мамонт Дальский.

— Вот его-то мне и надо, — закричал он, увидав на Невском театрального критика Юрия Беляева. — Когда я не в духе, так критикам лучше не подходить. Испепелю! Но ты мне в самый раз повстречался.

— Нет, не в самый раз. Больше писать не буду. Хватит с тебя двух статей.

— Слушай, не в том дело. Спасать надо. Выручать. Ведь это наш брат по духу… Написать такую небылицу в протоколе!.. Я ведь сам там был, все видел. «Плясал русскую» — это сущая ложь. Не плясал, а ходил в духе!.. Все экстатическое, что заключено в танце, явлено было с такой силой и божественным вдохновением, против которого устоять невозможно. Души присутствовавших прыгали в такт ему.

А лицо являло оргиастическую благодать, о которой в наши дни совсем забыли. Это был древний бог лесов, спутник Вакха. Он был дик, волосат, но ведь такого и любили нимфы.

— Ну тебя к черту! Пойдем, а то, видишь, публика собирается.

— Нет, постой! Поносят основы искусства, самый источник творчества!.. Тут нужен протест всего артистического мира. Разве не оскорбительны слова протокола: «Обнажал свои половые органы»? Это была настоящая мистерия, когда старец, стоя в своей мужской красоте, как древний бог, начал раздавать хористкам и танцовщицам записки: «Люби бескорыстно», «Отверзайся», «Я тебя съем». А молодая особа, приехавшая с ним в «Яр» и оплатившая все расходы по вечеру, стояла рядом, как жрица. И хор пел и плясал вдохновенно. Только дурак хозяин все испортил.

— Эй, извозчик! — крикнул Беляев.

Вестником самых больших неприятностей в эти дни выступало не военное лицо, а министр финансов Барк, вернувшийся из заграничной поездки.

— Что за странный рассказ приписывают вам о нашем займе в Англии? — спросила Александра Федоровна.

— Англия согласилась, ваше величество, предоставить нам заем в двести миллионов при условии, если мы пришлем ей восемьдесят миллионов золотых рублей.

— Это оригинально!

— На финансовом языке это означает «подкрепить золотой фонд Английского банка». Министр иностранных дел Сазонов и наш посол в Лондоне — граф Бенкендорф утверждают, что Англия не может не охранять своего финансового равновесия.

Попробовал сослаться на несоблюдение нами принципа равновесия в пролитии крови наших солдат в Восточной Пруссии и в Галиции, ради успеха союзников, так это было принято как «бестактность».

— Но знает ли государь об этом?

— Его величеству обо всем доложено.

— И что же?

— Золото послано через Архангельск, куда за ним прибыл английский крейсер.

— Ах, Ники! — вздохнула государыня.

— Но англичане, ваше величество, действовали открыто, а вот Рибо, французский министр финансов, при заключении договора о миллиардном займе составил такой протокол, что, подпиши я его, мы остались бы у разбитого корыта. Понадобилось добрых полтора часа и все мое упорство, чтобы устранить казуистические виньетки протокола и заменить их ясными формулировками.

Александра Федоровна осталась довольна.

— Пусть Ники знает, какие у него союзники и в какой компании очутилась Россия.

Но у министра финансов лежал на душе еще один камень. Побывав в Ставке по ведомственным делам, он вернулся оттуда сам не свой.

Генерал Янушкевич сказал ему о неизбежности отступления и о сдаче врагу всего нами отнятого у него.

— Мы безоружны, у нас нет снарядов, ружейных патронов. Последние огнеприпасы израсходованы в боях у Мазурских озер и в Августовских лесах. А немцы переносят главные свои усилия с Запада на Восток. Они закончили переброску войск и теперь готовят удар нашей армии. Что вы об этом думаете? — обратился Барк к Сухомлинову.

— Да, любезный Петр Львович, хоть Ставка не посвящает меня в свои дела и планы, но неизбежность катастрофы, к которой она подвела русскую армию, мне известна. Молитесь, чтобы все обошлось лотерей территории и военного имущества, а не гибелью сотен тысяч людей.

— Опять сотен тысяч?!. Господи! Корда же мы перейдем к меньшим масштабам потерь?

— Увы! Нет таких жертв, которых не принесли бы мы в угоду союзникам. Известно ли вам, что по настоянию офицера, присланного в Ставку генералом Жоффром, французам удалось навязать нам новый ненужный поход в Карпаты? Я умолял государя на докладе отменить роковое решение. Я прямо сказал: «Карпаты — это западня, мы там погибнем». «Но я уже подписал», — признался его величество. Потом я узнал стороной, что император приехал однажды в Ставку в хорошем настроении, был добр и быстро согласился на уговоры великого князя и Янушкевича.

Говоря о предстоящем испытании русской армии, Сухомлинов совсем не ждал грома на свою голову. Пришла весть об аресте подполковника Мясоедова в Ковно. Что-то ноющее, как проснувшаяся боль в пояснице, испортило министру настроение. Тучковская и суворинская печать еще четыре года тому назад обвиняла Мясоедова в шпионаже и тогда уже связывала его имя с именем Сухомлинова.

Арестован он контрразведкой на основании показаний подпоручика Якова Колаковского, выпущенного из немецкого плена. Снабженный деньгами и документами, он обязался, вернувшись в Россию, взорвать мост под Варшавой и убить верховного главнокомандующего. За взрыв обещали двести тысяч, за убийство — миллион. Отправляя на родину, немцы рекомендовали ему обратиться там к жандармскому подполковнику Мясоедову, давнишнему немецкому агенту, и получить от него нужные сведения.

Сухомлинов понял. Дело затеяно против него. Делом руководит Ставка и ведет его ускоренным порядком. Военному министру оно не доложено.

Екатерина Викторовна, погруженная в лазаретные дела, не допытывалась причин хмурого вида мужа, готовилась к устройству базаров и танцевальных вечеров с крепкими напитками для увеличения сбора средств на раненых.

«Бедная! — думал он. — И на нее польется грязь!»

Вспомнил, что Мясоедов был одним из помощников Екатерины Викторовны при разводе ее с Бутовичем. Теперь, конечно, вспомнят и других: Багрова — убийцу Столыпина, Альтшулера — австрийского консула в Киеве, объявленного тоже шпионом. От одного перечисления этих имен становилось мутно на душе.

Как и следовало ожидать, «недостаток снарядов» стал упоминаться вместе со словом «шпионаж». Подняли голову личные враги.

Двадцать восьмого февраля умер граф Витте. Во французском посольстве ликование. «Большой очаг интриг погас вместе с ним», — телеграфировал в Париж Морис Палеолог. Пуанкаре, как стало известно Сазонову, воскликнул: «Эта смерть имеет для Антанты значение выигранного сражения».

Больше всех радовался император Николай Александрович. Палеологу он сказал: «Смерть графа Витте была для меня глубоким облегчением, я увидел в ней знак Божий».

Квартира графа была ненавистнее неприятельской штаб-квартиры. Отравленными стрелами летели оттуда речи и беспощадные приговоры.

Горькая судьбина государя императора в том, говорил Витте, что он родился царем. Это все равно, что безнадежно глухого сделать капельмейстером. Он обыватель по природе. Недаром единственный костюм, в котором он выглядит хорошо, — это обыкновенный штатский костюм. Все остальное ему как с чужого плеча. У него нет элементарных качеств правителя. Он не мыслит государственно и ни одной проблемы обдумать не в состоянии. Уроки его царствования не пошли ему впрок. Этот Царь погубит Россию. Мои дни сочтены, я не увижу конца драмы, но тяжко умирать, зная, что развязка своими ужасами превзойдет все, что можно себе представить. Но не эти слова были причиной неприязни царя к своему прежнему министру. Николай Александрович с детства ненавидел сильных. Величайшее облегчение испытал два года тому назад, когда убит был Столыпин! Теперь другой зверь, сила которого особенно тяготила.

Приехавши в Ставку, с наслаждением сидел по утрам в вагоне за стаканом чая, смотрел, как за окном шапки снега падали с сосен, слушал, как перекликались синицы.

«В сердце моем царит истинно пасхальный мир», — писал он императрице.

Взволнованной походкой спешил к царскому поезду великий князь Николай Николаевич. Лицо радостное. Перемышль!.. Крепость с гарнизоном в сто семнадцать тысяч человек, закрывшая русской армии путь на Краков, сдалась.

В этот день Николаю Николаевичу пожалована бриллиантовая шпага «За завоевание Червонной Руси». Вечером обед с шампанским. А в зеленом кабинете императора письмо на столе с такой знакомой и дорогой надписью. Распечатав его, царь чуть не выронил из рук.

«Посылаю тебе письмо от Маши из Австрии, которое ее просили тебе написать в пользу мира».

— В пользу мира?!. Это после того, как мы дважды подписали обязательство не заключать мира отдельно от союзников!..

У царя закружилась голова. Он вспомнил фрейлину Васильчикову, высокую, полную и малоприятную даму, проживавшую по большей части в Австрии в своем имении Глогниц возле Клейн Вартенштейна. При объявлении войны австрийцы не тронули ее; теперь она писала о подосланных к ней «троих», убеждавших ее довести до сведения императора о целесообразности начать мирные переговоры с Германией и Австрией.

Неужели Аликс, не сказав ему ни слова, могла вести такую переписку?

«Я, конечно, более не отвечаю на ее письма», — уверяла царица.

Значит, прежде отвечала? Значит, письмо от Маши — не первое… Теперь понятно, почему Палеолог, по словам Сазонова, с кем бы из русских ни встречался, заводил странные речи о «зловещем ангеле мира».

— К чести русских, — прибавил Сазонов, — все, как один, с негодованием отвергали мысль о каком бы ни было сговоре с Германией.

— Неужели одна императрица преклонила слух к нашептываниям из-за границы?

Всякое другое лицо немедленно было бы взято под подозрение военной разведкой. Быть может, разведка уже знает?.. Знают союзники?..

Аликс всегда была чистой, непорочной, как тогда, в Кобурге, в день их помолвки. Этот день был так же днем свадьбы ее брата Эрнеста. Съехалось много царственных особ: он, Николай, наследник российского престола со своими дядями Владимиром, Павлом, Сергеем Александровичами, с тетками Елизаветой и Марией; королева Виктория, кузен Вилли с королевой императрицей, куча немецкой и английской родни. Приехали, конечно, не на свадьбу Эрни и Даки, а на помолвку Николая с Аликс. Она давно подготовлялась всей Центральной Европой.

Виктория, как старая кадушка, окруженная цыплятами, оказалась центром большой семьи, где не было ни их величеств, ни их высочеств, а были: кузен Вилли, тетя Элла, тетя Мари, дядя Берти, дядя Чарльз и сама чадородная, чадолюбивая Grany.

Через месяц такой же съезд в Виндзоре. Опять весь выводок старой Виктории — дядя Берти с тетей Аликс, кузен Джорджи, все Баттенбергские. Вильгельмина не было, но приехал Франц Фердинанд. Уже тогда молодому Ники пришло в голову, что цари, герцоги, императоры не случайно называют друг друге «братьями». Это родственный интернационал, независимый от стран и народов. Живет он не по «международному», а по своему собственному праву. Выше права…

Никому неподсудна императрица всероссийская!

Николай Александрович остался доволен таким заключением и отправился на другой день в Царское Село. Сазонов доложил, что датский король Христиан поднял вопрос в Берлине о заключении мира.

— Враг пошатнулся и ищет путей выйти из борьбы, — говорил Сазонов. — Наша победа близка, ваше величество!

— «Победа близка…» — передразнил его Распутин. — Мало ему, окаянному, русской крови пролито! А что в победе-то? Французам будет, не нам.

За несколько дней до Пасхи получено письмо из Глогница, адресованное прямо царю.

«О, если бы пасхальный звон возвестил и мир!» — писала Васильчикова. К ней опять приехали «трое». Германия и Австрия желают мира с Россией. Падение Перемышля окончательно делает царя победителем, и заключение мира с побежденным врагом не накладывает на его честь ни малейшего пятна. А союзники, Англия и Франция, уже строят ему козни. Из секретнейшего источника известно, что Англия намерена оставить себе Константинополь и создать в Дарданеллах новый Гибралтар. Японии она обещает Маньчжурию.

«Мы просим русского государя произнести слово „мир“, и ему пойдут навстречу; и вопрос о Дарданеллах решен будет, конечно, не в пользу Англии».

На другой день Пасхи под колокольный звон появилось сообщение о казни через повешение подполковника запаса армии Мясоедова. Ни в печати, ни в официальных речах имя военного министра не упоминалось, но он знал, что казнь Мясоедова — это его казнь. Министр стал реже показываться в обществе, запустил ведомственные дела и думал только о том, как бы излить душу самому государю. Но государь предался поездкам и не приглашал его в свой поезд.

VIII

Склонность к принятию неразумных советов была фатумом императора Николая II.

Когда Спиридович, начальник дворцовой охраны, получил приказание спешно выехать в столицу Галиции, все поняли, что великому князю и Янушкевичу удалось уговорить царя на поездку туда. Общий голос был: «рано». Так говорил и старец Григорий.

IX

Ко дню рождения государя, дню наград и милостей, полковник Спиридович произведен в генералы. Рад был не столько генеральскому чину, сколько снятию чертова клейма жандармского офицера. С выходом из корпуса жандармов и с зачислением по армейской пехоте он становился кандидатом на какой-нибудь высший, недворцовый пост, вроде ялтинского градоначальника, на который его прочили.

Вызванный к военному министру для оформления своего нового положения, он уже в приемной министерства почувствовал особенное. И адъютант, подошедший спросить, как доложить, и писарь, заносивший в книгу посетителей, и генерал Вернандер, вышедший из кабинета министра и просивший подождать несколько минут, говорили каким-то смиренным голосом. Все ведомство работало с видом невинно пострадавшего.

Когда пригласили в кабинет, министр встал, сделал шаг от стола и с любезной миной поздравил гостя с царской милостью.

— Рад вас приветствовать. Императорский поезд, пассажирами которого мы так часто бывали, сделал нас своими людьми. Дай Бог вам служить государю так же успешно, как служили до сих пор.

Спиридович давно изучил внезапные изменения сановных лиц, надменных во дни благоденствия и униженно заискивающих при служебных катастрофах. Сухомлинов откровенно заискивал. Спиридович, правая рука Воейкова, представлял редкую возможность довести министерские скорби до дворцового коменданта, а через него — до царских особ.

Проделав оформление нового генерала по армейской части в десять минут, он заставил его полтора часа выслушивать излияния своей наболевшей души.

— Я, Александр Иванович, осажденная крепость. Вот уж восемь месяцев выдерживаю штурм. Не только Дума, Ставка и преданная им печать рисуют меня злым духом, чуть не изменником, но в народ, а всего обиднее, в армию пущены такие же слухи. Достигли, кажется, того, что в России нет более зловещего имени, чем Сухомлинов. А за что? Снарядов нет? Верно. Но военные заводы не подчинены мне. Сколько раз поднимал я вопрос об их мобилизации! Какие-то силы всегда противодействовали. Или Главное артиллерийское управление…

Могу ли я приказать или требовать чего-нибудь от стоящего во главе его великого князя, интимною друга государя? Он никому не подчинен, и мы не знаем, что творится в стенах его ведомства. Но что бы ни творилось, в ответе за все я. Снарядов не выделывают — моя вина, пушек нет — я не приготовил. А с него — никакого спроса.

Сухомлинов так долго говорил о своем горе, что Спиридович и десятой доли его речей не надеялся довести до сведения дворцового коменданта. Покидая его кабинет, чувствовал, что захлопывает дверь за человеком конченым.

Министр предвидел отставку, но представлял ее на манер прощания старого служаки с добрым начальником. Он поцелует царскую руку, а государь поблагодарит его за службу, обнимет, и оба прослезятся. Но у императора Николая был свой стиль увольнения. Приняв с докладом военного министра, он никакого намека на отставку не сделал. Простился самым сердечным образом.

«Неужели?..» — мелькнуло у Сухомлинова.

Но через два дня письмо из Ставки:

«Владимир Александрович. После долгого размышления я пришел к заключению, что интересы России и армии требуют вашего ухода…»

Как ни подготовлял себя министр к этому часу, силы покинули его. Ни ласковый тон послания, ни сочувственные письма друзей не смягчили горечи. Освобождение роскошной казенной квартиры и поселение в Коломне на Большой Морской были, как сошествие в царство теней, особенно, когда вспомнил гоголевское описание Коломны. Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка. Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы, выслужившиеся кухарки.

Но по возвращении царя из Ставки опальный министр вызван был в Царское Село. И там он поцеловал царскую руку, а государь обнял его и сказал:

— С вами, Владимир Александрович, я не прощаюсь, а говорю до свидания.

В Ставку уже мчался Поливанов в специальном поезде, состоявшем из вагона 1-го класса и служебного вагона.

Император ждал в своем зеленом кабинете, подал руку и сказал:

— Военный министр уходит, и я решил, посоветовавшись с великим князем, назначить вас на его место.

Генерал поклонился, поблагодарил за доверие, особенно потому, что в 1912 году он, как ему казалось, лишен был этого доверия.

— Мне тогда не нравилась ваша близость с Гучковым.

Поливанов объяснил, что не мог не иметь деловых сношений с Гучковым как с председателем Государственной Думы и Комиссии Государственной обороны, но это не означает его подчинения взглядам Гучкова. Дума по докладам Поливанова отпускала всегда кредиты на надобности военного министерства. Тем не менее как тогда, так и теперь он, генерал, не смотрит на себя, как на человека исключительного опыта, и полагает, что среди старших генералов армии найдутся более достойные, чтобы занять столь важный пост.

— Мы с великим князем обсудили этот вопрос и ни на ком, кроме вас, не остановились.

И вдруг, как пасхальный благовест. По высочайшему повелению Распутин выслан спешно в село Покровское.

Заблестело имя генерала Джунковского, товарища министра внутренних дел. Пользуясь правом всеподданнейшего доклада по делам полиции, он изложил царю порочную биографию старца и особенно хорошо расписал случай в «Яре».

Император внимательно слушал, предлагал вопросы и, отпуская генерала, сказал, что впервые слышит всю правду. Просил и впредь так же откровенно докладывать…

За удаление Распутина, конечно, спасибо, говорили Орлов и Нилов, но сам он едва ли не более вредная личность, чем Распутин. Он провалил Малиновского, члена социал-демократической фракции в Думе, тайного агента секретной полиции, следившей через него за опасной революционной группой большевиков. Он упразднил секретную агентуру в армии, развязав революционерам руки для подрывной работы среди солдат, он упразднил слежку за террористами за границей.

— Он обезоружил нас! — кричал пылкий Орлов. — Как можно было держать такого человека на самом важном посту?

Оба были довольны, когда месяца через полтора, вернувшись в Петроград, Джунковский был спешно приглашен в Министерство внутренних дел, к князю Щербатову, и тот прочел ему только что полученное от государя предписание: «Уволить немедленно от всех занимаемых должностей».

X

Девятнадцатое июля. Безрадостная годовщина войны. Россия состарилась за год, как за столетие.

Собралась опять Государственная Дума. Снова поднялся на трибуну седой Горемыкин и опять призвал соединиться в общем усилии — изгнать врага из отечественных пределов. Родзянко снова, как год тому назад, заклинал биться до последнего солдата.

— Никогда не быть ничьей рабой великой матушке России!

В уголке дипломатической ложи, наклонившись к Бьюкенену, Палеолог допрашивал: что тот мог бы отметить за год войны, как самое необыкновенное?

— Скажу откровенно: популярность великого князя. На чем она взошла? Ведь сплошные поражения и неудачи. За один только месяц, с марта по апрель, на Юго-Западном фронте погибли триста тысяч солдат. Всякого другого давно бы отставили, а он велик и славен по-прежнему. Этого я не могу понять.

Правда, в своей критике России мы, ее союзники, должны быть очень осторожны. Я это почувствовал после речи Ллойд-Джорджа. Он сказал: «Россия, несмотря на недостаток в боевых припасах и вооружении, поглощала более года энергию половины германских и четырех пятых австрийских сил. Сколько в этом героизма!» По его словам, теперь мы не имеем права рассчитывать в течение нескольких месяцев на ту же самую деятельную помощь русской армии, какую она оказывала до сих пор.

Двадцать первого, утром, в белом зале Зимнего дворца открылось заседание особых совещаний по обороне государства под личным председательством императора.

В Золотую гостиную, куда оно перешло после речей и деклараций, вошла императрица с цесаревичем. Председатель Государственного совета Куломзин провозгласил «ура» в честь их величества.

Но позор поражений, позор войны без пушек, без патронов, без грамотных генералов отнял у собраний и церемоний былой высокий тон. За год войны исчезла обученная регулярная армия, исчез легендарный унтер-офицер прежних лет, способный в случае чего всю роту на своих плечах вынести. Нелепая мобилизация 1914 года, пославшая его на фронт рядовым, лишила русское воинство этого столпа низового командного состава. Перебитый, израненный, он стал археологической редкостью. Мобилизованы и перебиты рабочие военных заводов, а теперь с фонарем отыскивали уцелевших, чтобы возвратить к станкам.

Пали все пограничные русские крепости.

Великий князь Николай Михайлович писал, как он раза два чуть не расплакался, сопровождая государя на смотрах старой гвардии при Гарволине, Новодвинске и Седлеце.

Что осталось от этой красы нашего войска? Где прежние статные преображенцы и семеновцы? Где храбрые павлоны? Их и половины не осталось. Наша гвардия погублена дураком Безобразовым, предана глупым командованием, не умеющим беречь цвет своего войска. Ведь другой такой не будет, и, когда придет черный день, мы останемся с пеньтюхами, не умеющими держать винтовки в руках. Конечно, к приезду государя подчистились, принарядились, старых, оставшихся в живых, выставили напоказ, новеньких спрятали во второй и в третий ряд; все сделали, чтобы гвардия выглядела прежней, но грустно было видеть эта проделки. Много ли прошло с начала войны, а мы уже лишились лучшей части своих солдат.

Великого князя поразил эпизод: лейб-гвардии Московского полка старший унтер-офицер Иванов получил из рук его величества сразу три Георгия — первой, второй и третьей степени; четвертый у него уже был. Этот солдат после того, как в бою погибли все офицеры, принял командование сначала ротой, а потом батальоном и вел семидневный бой, удивляя всех распорядительностью, мужеством и смыслом.

Во все времена такие люди назывались самородками. «Так отчего бы его не возвести в офицерское звание и не оставить во главе того же батальона?» — писал Николай Михайлович. При той убыли офицеров, что мы терпим, это было бы актом благоразумия. Но у нас от таких людей отделываются крестиками, а батальон отдают желторотому поручику, только что окончившему военную школу. Через неделю он погубит этот батальон. Того же полка подпрапорщик Казанцев, Нижегородской губернии, четыре дня с ротой сидел в окопах, отгонял немцев жестоким огнем и штыковыми ударами и при этом с редким спокойствием занимался хозяйственным распорядком: хорошо кормил роту, посылал некоторых людей на отдых, вел даже письменную отчетность.

«Вот кому бы дать полк или дивизию, а не пузатым генералам. А ведь все потому, что в армии засилье барского начала; офицером непременно должен быть дворянин с образованием. А многого ли стоит эта образованность!»

А города продолжали сдаваться без боя, крепости падали, армия отступала.

Бог войны откровенно стал на сторону врагов России. Отдав Галицию, Ставка пядь за пядью отдавала Польшу. По заостренности черт, по усилившейся седине великого князя иностранные корреспонденты читали хронику русской армии. Раздражение сделалось обычным состоянием главнокомандующего.

Пришла как-то раз, ночью, важная телеграмма из Новогеоргиевска и не доложена была ему. А у великого князя — пять адъютантов, пять маменькиных сынков, как говорил про них Николай Михайлович. Ни у союзных, ни у вражеских главнокомандующих не было такого. Вся работа их состояла в том, чтобы не поспать одну ночь в неделю. Но поручик Дерфельден ухитрился заснуть и в эту единственную ночь и не доложить о важной телеграмме. Наутро великий князь вышел к завтраку в грозе и буре. Адъютантский стол находился в самом конце вагона, и Дерфельдену пришлось на грозный зов пройти всю его длину. Увидев раскаленное от гнева лицо и трясущуюся челюсть, адъютант понял, что его ожидает.

— Проспал?! — загремело на весь вагон. — Истомился, родимый?.. Ты где находишься, на войне или у мамушки-у нянюшки?! Я научу тебя, как служить!..

Такого землетрясения не было за все время существования Ставки.

Его императорское высочество был в ударе и начал забывать, что он не на плацу перед строем, где любил распекать нерадивых командиров и доходил до крепких выражений, но сдержался, метнув взгляд в сторону союзных атташе.

Затих и весь вагон. Вошел официант с коробкой сигар, подававшихся как десерт. Подношение начиналось с великого князя. Тот, взяв всю коробку, поднялся и прошел через вагон к адъютантскому столу, где сидел совсем убитый Дерфельден.

Главнокомандующий поднес ему собственноручно сигару, повергнув молодого человека в слезы.

— В античной трагедии это называлось катарсисом, — сказал маркиз Да Гиш.

В темные июльские ночи офицеры Ставки выходили из вагонов и прислушивались к грохоту телеги, катящейся по бревенчатому настилу. То тяжелая германская артиллерия била по Новогеоргиевску. Она вещала позор отступления, новое оскорбление русской национальной гордости, перевод Ставки в глубь страны.

До последних дней никто об этом не заговаривал. Лишь после оставления без боя Варшавы и Ивангорода, после потери Цеханова, Седлеца, Лукова и отхода за Вислу стала ясной неизбежность эвакуации.

Однажды к отцу Георгию Шавельскому явился великий князь Петр Николаевич.

— Брат вас зовет.

Протосвитер растерялся. Такого не бывало, чтобы не скороход, не адъютант, а великий князь посылался для вызова. Войдя в вагон главнокомандующего, отец Георгий увидел на кровати вздрагивающее тело; голова скрывалась в подушках.

— Ваше высочество, что с вами?

Поднялось мокрое от слез лицо!

— Батюшка, ужас! Ковно отдано без боя. Комендант бросил крепость.

Шавельский вспомнил, что этого коменданта две недели тому назад великий князь благодарил телеграммой и выразил уверенность, что личным примером он будет поддерживать в войсках гарнизона геройский дух. Уже тогда Данилов ворчал: «Видно, его высочеству ни разу не попадалась на глаза эта ленивая скотина. Пятнадцать лет состоит комендантом, а крепость довел до полной обветшалости. Ему бы не благодарность посылать, а коленкой вытолкать вон».

Теперь, когда отец Георгий шепотом сообщил об истерике главнокомандующего, генерал-квартирмейстер вздохнул: «Пожинаем плоды собственной беспечности. Подумать только! За год войны ни разу не взглянули, что представляют собой наши крепости! Ковенскую я хорошо знаю: батареи слабой профили и заплывают…???»

Нет смыслового окончания эпизода!!!

Совет в Ставке происходил при тщательной конспирации. Соседние комнаты закрыты, и весь народ из них удален.

Сидя рядом с царем, Брусилов, впервые находившийся в Ставке, внимательно рассматривал присутствовавших. Прямо против государя, по другую сторону стола, сидели Алексеев и Эверг. На самом углу Иванов, молчаливый, занятый разглаживанием своей бороды. Отставленный, но получивший звание «состоящего при особе государя императора», он тоже приглашен был на совет. Одесную царя сидел генерал, к имени которого прилип весь позор русско-японской войны. Брусилов недоумевал, как можно с таким именем показываться в главной квартире армии? Генерал и не показывался. Осенью 1914 года решился попросить «переэкзаменовку» — добивался командования, хотя бы корпусом. Великий князь отказал наотрез. Но пришел новый главнокомандующий, и в этой минуты время стало работать в пользу «генерала от поражений». Пятого февраля в офицерское собрание, за завтраком вошел седенький старичок и робко направился к свободному у самого края столику. Ему указали на генеральский стол, и он пошел туда еще более робко. Узнали не сразу. Только когда Кондзеровский скомандовал: «Господа офицеры!» — все встали, и по залу прошло: «Куропаткин».

Говорили, будто прибыл, чтобы принять седьмую армию генерала Щербачевича, но, ко всеобщему удивлению, получил назначение главнокомандующим Северным фронтом.

Через месяц он погубил сорок тысяч русских солдат и офицеров.

Весна стояла ранняя. Снег начал таять быстро, и полая вода залила огромные пространства. Разлилась Двина. Это время генерал Куропаткин выбрал для переэкзаменовки. Утром 8 марта он с довольным видом объявил своему начальнику штаба: «А я, Михаил Дмитриевич, сегодня ночью сделал большое дело».

Из протянутой ему бумаги начальник штаба с ужасом увидел, что главнокомандующий, ни с кем не посоветовавшись, приказал частям пятой армии оставить двинский плацдарм, перейти в наступление и овладеть находившимися впереди высотами. Большего удобства, чтобы расстреливать шедших по пояс в воде русских солдат, неприятель не мог придумать. Теперь их могильщик сидел рядом с императором.

Целью совещания было уточнение военных действий на 1916 год. Но Куропаткин — Эверт — Иванов, прослышав о наступательных намерениях Брусилова, решили противопоставить им свой план полного бездействия.

Алексеев, однако, начал речь так, будто наступление решено и смысл военного совета сводится к уяснению частных вопросов.

Он объявил, что резервная тяжелая артиллерия и весь общий резерв передаются Западному фронту, возглавляемому Эвертом. Он должен нанести главный удар в направлении Вильно. Следующий по важности — Северный фронт призван всемерно помогать соседу, по каковой причине получает тоже некоторую часть войск и тяжелой артиллерии общего резерва. Юго-Западному ничего не положено. Задача его чисто оборонительная; он не способен к наступлению, как утверждал прежний главкоюз Иванов.

Сам Иванов не проронил ни слова, но Эверт и Куропаткин высказались против всякого наступления, ссылаясь на слабость фронтов.

Декларация Брусилова гласила:

Юго-Западный фронт способен к наступлению и будет наступать вместе с другими, если те перейдут к активным действиям. Конечно, у него мало тяжелой артиллерии, конечно, ему отказано в дотациях, но и при таких условиях он готов драться, хотя бы для того, чтобы удержать стоящие перед ним неприятельские войска от переброски против Эверта и Куропаткина.

Напомнил, что неудачи всех прежних действий русской армии объясняются роковой несогласованностью.

— Мы никогда не наваливались на врага всем фронтом. Будучи слабее нас количественно, он пользуется развитой сетью железных дорог и перебрасывает войска куда нужно. Мы ему позволяем стянуть в атакуемый участок должное количество войск и быть на этом участке сильнее нас.

Смущенные Эверт и Куропаткин нехотя дали согласие. Наступление было решено.

Алексеев снова подтвердил, что ни на какие резервы Юго-Западный фронт не может рассчитывать и, если хочет открывать активные действия, то только на свой риск.

В промежутках между заседаниями завтракали и обедали за высочайшим столом. В один из таких промежутков подошел Куропаткин — ласковый, вкрадчивый.

— Удивляюсь вашей смелости, генерал. Вы точно напрашиваетесь на боевые действия. Что вам за охота подвергаться крупным неприятностям и, может быть, потере того военного ореола, который вам удалось заслужить? Я бы на вашем месте всеми силами открещивался от каких бы то ни было наступательных операций. При настоящем положении дела они могут вам лишь шею сломать, а личной пользы не принесут.

— О личной пользе, ваше высокопревосходительство, я не мечтаю и ничего для себя не ищу. Нисколько не обижусь, если меня за негодность отчислит, но считаю долгом совести и чести действовать на пользу России.

Как только Брусилов уехал, генерал Иванов испросил аудиенцию у государя и умолял не допускать нового главкоюза до наступления.

— Я хорошо знаю Юго-Западный фронт и его войска, ваше величество… Ради Бога, не позволяйте… Это сгубит армию и повлечет за собой катастрофу.

— Почему же вы не сказали это на военном совете?

— Меня не спрашивали, и я не считал удобным навязываться.

— Тем более я не нахожу возможным единолично изменить решение военного совета и ничего тут поделать не могу. Поговорите с Алексеевым.

В тот же вечер Брусилов собрал в Волочиске всех начальников армий своего фронта с начальниками их штабов, чтобы отдать приказание подготовки к переходу в наступление через месяц.

Кроме зависти бесталанных генералов, надо было преодолеть еще гнет канонов и формул военной мудрости, накопленный двухлетним опытом поражений. Совершенно исключалось всякое посягательство на прорыв фронта без ураганного огня, без гекатомбов солдатских тел перед проволочными заграждениями, и считалось безумием пытаться пробить в неприятельском фронте больше одной бреши. Но творческое дерзание нового начальника поставило именно такую цель.

Никто, кроме него, не знал, чего стоило пересилить гипноз неодолимости вражеских укреплений с их блиндажами, лисьими норами, козырьками, с глубиной окопов, скрывавших человека во весь рост, с двумя накатами бревен, с полуторааршинным слоем земли. Ни одному генералу не приходило в голову атаковать такую твердыню.

Каждая армия Юго-Западного фронта намечала себе участок для прорыва и вела подготовительные работы, чтобы, следя за русской подготовкой, противник не знал, откуда начнется наступление и куда надо будет посылать вспомогательные войска. При полном непонимании врагом русского замысла, окопы на избранных участках постепенно сближались с неприятелем, доходили местами до двухсот — трехсот шагов от него. Солдаты выводились за боевую линию в тыл, но начальники, имея при себе нужные планы, находились постоянно впереди и тщательно изучали поле своих будущих действий. Лишь за несколько дней до наступления введены были незаметно ночью войска на передовые позиции и поставлена хорошо замаскированная артиллерия.

Десятого мая фронт был готов к атаке.

Как Колумб, веривший в существование и достижимость Америки, так Брусилов верил в осуществимость своего плана. Но, когда пришел день воплощения его в жизнь, прорыв сменился страхом. А что, если!.. Вспомнились тупое, завистливое лицо Эверта, глупая борода Иванова и молчащее лицо царя, верховного главнокомандующего — самая зыбкая, самая опасная стихия.

Алексеев запросил Брусилова, готов ли он к выступлению?

Ответ: «Готов». Отдан приказ начать девятнадцатого мая, но с условием, чтобы и Западный фронт двинулся одновременно, дабы сковать стоящие против вражеские войска.

Но по прямому проводу через три дня Алексеев попросил начать атаку не девятнадцатого, а двадцать второго, так как Эверт может начать свое наступление только первого июня. Брусилов с трудом сдержался. Согласился на двадцать второе.

— Надеюсь, дальнейших откладываний не будет?

Но, когда уже разосланы были по всему фронту телеграммы, Алексеев в самый канун выступления начал убеждать отложить операцию как очень рискованную, и самый замысел ее изменить. Сослался при этом на государя. Последовал возмущенный ответ: «Изменять что-либо поздно; войска наготове, и пока распоряжение об отмене дойдет до фронта, начнется артиллерийская подготовка. При частых отменах приказаний войска теряют доверие к своим вождям. Если эти соображения не принимаются во внимание, главкоюз просит сменить его».

— Сейчас докладывать об этом не могу. Верховный лег спать, и будить его неудобно. Подумайте.

— Сон верховного меня не касается, и больше думать мне не о чем. Прошу ответа сейчас же.

— Ну, Бог с вами, делайте как знаете, а я о нашем разговоре доложу государю завтра.

Всю ночь главнокомандующий не смыкал глаз. Приближалась минута, стоившая всей его жизни. На рассвете зазвонил телефон. По всей линии фронта начался артиллерийский огонь. Генерал встал и отдал честь своим двинувшимся в атаку армиям.

Двое суток непрерывно шли сведения о разрывах проволочных заграждений, об уничтожении пулеметных гнезд и убежищ врага, об успешных атаках русской пехоты, завладевшей всеми линиями неприятельских окопов. Уже к полудню двадцать четвертого мая донесли о девятистах пленных офицерах и сорока тысячах нижних чинов.

Но опять телеграфный разговор: из-за дурной погоды Эверт 1 июня атаковать не может, переносит свой удар на пятое июня.

— Но могу ли я быть уверенным, что хоть пятого июня он выступит?

— В этом не может быть сомнения.

Пятого июня оказалось, что разведчики Эверта донесли о громадных силах противника и многочисленной тяжелой артиллерии, собранных против участка Западного фронта. Эверт считал атаку обреченной на провал. Он испросил разрешения верховного главнокомандующего воздержаться от нее, а удар перенести в другое место — к Барановичам. Государь разрешил. Все стало ясно. Случилось то, чего Брусилов боялся: куропаткинцы лишают его поддержки и позволяют неприятелю снимать с неугрожаемых участков своего фронта столько войск, сколько надо, чтобы создать заслон против брусиловского наступления.

И не было властной руки в Ставке, чтобы сместить или отдать под суд нарушителей приказа.

Но однажды: «Поздравляю, целую, обнимаю, благословляю!» — телеграмма с Кавказа.

Великий князь Николай Николаевич приветствовал первого победоносного генерала русской армии. А потом — дружный хор поздравлений и восторгов всей страны.

«Наши взоры, наши помыслы и упования прикованы к геройской и несокрушимой армии, которая, полная самоотверженности, сметает твердыни врага и идет от победы к победе», — писали министры, члены Думы, студенты, учителя, школьники, духовенство, простые мужики и рабочие.

«С восторгом преклоняясь перед подвигами армии, мы одушевлены стремлением по мере всех сил своих служить ей и, чувствуя в эти дни вашу твердую руку, глубокую мысль и могучую русскую душу, всем сердцем хотим облегчить вам ваше почетное славное бремя».

Вся Россия, истомившаяся по добрым вестям с войны, по восстановлению русского имени, видела в начальнике Юго-Западного фронта национального героя, подарившего родине, посреди невзгод и поражений, светлый час победы. Пришла телеграмма от верховного главнокомандующего — несколько сухих слов благодарности.

Император Николай II никогда не умел благодарить, не умел разговаривать с войсками и поднимать дух добрым словом.

В душе он задет был брусиловскими победами, для успеха которых ничего не сделал, и все сделал, чтобы помешать им. Позволив перенести удар к Барановичам, он через несколько дней писал царице о безнадежности этой операции «по той старой причине, что многие из наших командующих генералов — глупые идиоты, которые даже после двух лет войны не могут научиться наипростейшей азбуке военного искусства. Не могу тебе выразить, как я на них сердит».

В царскосельском дворце за утренним чаем разговоров не было.

Дети сразу ушли к себе. За окнами серо и неуютно. Завернувшись в плед, Александра Федоровна сидела в своем лиловом кабинете.

Хоть бы Аня пришла или Лили Ден!

Вырубова в самом деле скоро явилась.

— Часа два тому назад, ваше величество, звонила Мария, сказала, что отец Григорий отправился накануне вечером к Юсуповым и его все еще нет дома.

— Не знаю, зачем он туда поехал, — недовольно заметила государыня, — отца с матерью нет в городе, Ирина, с которой он будто бы хотел познакомиться, — в Крыму. Один Феликс…

Появился Волков.

— Ваше величество, Александр Дмитриевич звонит. — Всех других министров он называл по фамилии, только Протопопова и Штюрмера — по имени-отчеству.

— Аня, сходи.

Когда Вырубова возвратилась, царица оцепенела, взглянув на ее лицо. Еще не разобрав, что вещают ее побелевшие губы, она прижалась к спинке кресла, прошептав чуть слышно: «Приближается!..»

Вызванная по телефону Лили Ден вошла. Ей кивком указали кресло. Сидели, не проронив ни слова.

Когда Александра Федоровна поднялась и молча, как во сне, двинулась в кабинет царя, Ден и Вырубова последовали за нею. Постояв перед столом, уставленным бесчисленными фотографиями, императрица пошла в кленовый будуар и в угловую гостиную. Вид заснеженного сада с голыми деревьями напомнил картину Луи Вивена «Scene cruelle»: оловянное небо, поляна, обрамленная черными деревьями, а посередине, на снегу — самка лося, раздираемая волками. Жалобно оскаленный рот и отчаянные глаза, устремленные вслед убегающему детенышу.

Несколько лет назад, когда Александра Федоровна увидела в одном французском журнале репродукцию с этой картины, она возмутилась живописной манерой: «Какая гадость!»

Сегодня вспомнила о ней. Сомнамбулически прошла через библиотеку и очнулась в зале с горкой перед маленьким автомобилем наследника. Царица обняла его и зарыдала.

Смеркалось, когда Волков доложил, что великий князь Дмитрий Павлович просит по телефону позволения приехать к чаю в пять часов. Ему велели отказать. Через некоторое время позвонил Феликс Юсупов, просивший тоже позволения приехать. Он хотел что-то сказать Вырубовой, но государыня не позволила ей подойти к телефону. Феликсу было предложено через Волкова прислать письменное объяснение. Вечером пришло его письмо с клятвенным уверением, что Распутина вчера вечером у него не было. Справлял вечеринку с приятелями, и все перепились, а Дмитрий Павлович, уходя, застрелил собаку во дворе.

Ни Вырубову, ни Ден императрица не отпустила, уговорив их ночевать во дворце.

Наутро весь Петербург говорил о черной калоше № 11 с пятнами крови. Обнаружили возле проруби на Невке у Крестовского острова. К месту открытия приехали прокурор и товарищ прокурора петроградской Судебной палаты, судебный следователь по особо важным делам, министр юстиции со свитой чиновников, сам Протопопов с начальником Охранного отделения и с главным начальником петроградского военного округа.

Вызвали водолазов. Движение по мосту закрыли, но на набережных собралось много хорошо одетой публики, извозчиков и автомобилей.

Водолазы условленным знаком известили, что тело найдено. Оно примерзло снизу ко льду так, что пришлось отдирать пальто и волосы.

Около одиннадцати в бутылочно-зеленой воде проруби показалось что-то вроде женской меховой муфты, Стоявшие поблизости чины водолазной команды ухватились за нее, и в тот же миг поднялась голова с бледно-синим лицом, черной прилипшей бородой, точно тянули сдохшего водяного. Опутанного веревками, мокрого, лоснящегося положили на лед, как убитого тюлени.

Пока переносили в приготовленное помещение, занимались медицинским освидетельствованием и составлением протокола, высшее начальство решало вопрос, куда везти тело для вскрытия. Городские больницы неудобны. Остановились на Чесменской богадельне, в восьми верстах от Петрограда.

В 12 часов к телу допущены были обе дочери Распутина и жених одной из них — подпоручик Панхадзе. Матрена вздумала было голосить, но сестра ее одернула. Когда тело, положенное в санитарную карету, отбыло, за ним двинулась длинная вереница карет и автомобилей.

Вырубова и Ден почти не отходили от телефона. Через них царица узнала, что старца бросили в прорубь еще живым. Об этом свидетельствуют освободившаяся от веревок правая рука и легкие, полные воды. Каждое такое сообщение ножом ранило государыню.

К вечеру она ни детей, ни Вырубовой, ни Ден не хотела видеть. Сидела, не зажигая огня в кабинете, и думала только о том, чтобы скорей приехал Ники. Он прибыл на другой день к вечеру. В назначенный час, со всеми дочерьми, она стояла в стеклянном павильоне и, когда прибыл поезд, бурно устремилась в вагон. Обняв мужа и бросившись целовать прибывшего с ним наследника, царица разрыдалась.

Рано утром в Чесменской богадельне состоялось отпевание. Кроме жены и дочерей, присутствовали чиновные лица да несколько сестер милосердии. В девять часов одна из них отвезла на моторе гроб в Царское Село. Временно, до весны, решили похоронить возле парка, на том месте, где Вырубова собиралась строить убежище для инвалидов.

Сырое, холодное утро, зияющая яма, комья замерзшей бурой земли тяжело легли на сердца царской семьи, приехавшей хоронить того, кто ее губил многие годы и чьи слова так вспоминались в это утро: «Пока я жив, с вами ничего не случится».

Простой народ остался безучастен к событию. Напрасно сестры в лазаретах рассказывали нехорошие истории про Распутина и превозносили гражданские доблести Юсупова и Дмитрия Павловича. Раненые хмуро слушали. Какой-то солдатик заключил:

— Был один мужик, дошедший до царя, и того господа убили; не подпускают к престолу нашего брата.

Но высшее общество ликовало. Начало удалось. Нужно хорошее продолжение.

XXI

Новый 1917 год наступал в буднях, в грязном снеге по улицам, в серых солдатских папахах, в петербургской мгле, зараженной миазмами слухов. Паралитики власти нехотя боролись с эпилептиками революции. Грозили друг другу расправой после войны. «Они узнают по заключении мира, что значит не стоять во время войны за своего государя!» — говорила императрица.

Прогрессисты ставили в известность своих врагов: никакой амнистии им не будет в течение десяти лет после переворота.

С фронта дул холодный ветер. Правительство зябло. Под знаком такой метеорологической сводки проходил высочайший новогодний выход в большом зале Екатерининского дворца. Горели, как встарь, торшеры и жирандоли, сияли зеркала, блестело золото мундиров, бриллианты шифров и диадем. Но сырой туман пронизывал души.

Приехал Дондуа. Его особое положение при государе было известно. И то, что он сразу направился к дворцовому коменданту, вызвало интерес и ожидание.

Этот молоденький поручик сделался загадкой для всех. Почему он остался в Царском Селе, когда все ехали в Ставку? Почему теперь ни с того ни с сего приехал?

После завтрака, как всегда, — прогулка в автомобиле с Мордвиновым, Воейковым, Лейхтенбергским. Машину в известном месте остановили и пошли пешком. День был солнечный, синицы весело перекликались в голых ветвях. Заметив, что Мордвинов с Лейхтенбергским отстали, Николай Александрович вполголоса спросил о чем-то Воейкова.

— Так точно, ваше величество.

Воейков достал из-за обшлага шинели записку и не успел еще протянуть государю, как тот вырвал ее из рук. В записке значилось: «СИРИУС». Потом цифра 98808000000 и другая цифра 304. Вторая строка состояла из слов: «Иды марта. Отклонение — 0».

— Это все?

— Все, ваше величество.

Государь покраснел от гнева, скомкал листок и швырнул на дорогу, но, остановившись, велел Воейкову поднять и спрятал себе в карман.

— Домой! — Он зашагал к автомобилю так быстро, что спутники едва поспевали.

Как только вернулись, князь Долгоруков постучался в комнату к Нилову.

— Что вы знаете про иды марта?

Адмирал знал Куросио, Кияо-Чао, но ид марта не знал. Граф Граббс после долгой мобилизации остатков кадетско-пажеских знаний вспомнил, что иды у римлян означали что-то календарное. Один Дубенский блеснул литературным образованием; он ответил цитатой из Шекспира: «Цезарь! Бойся ид марта!»

Долгоруков растерялся:

— Я не могу передать это его величеству.

Дворцовый комендант заметил, что каждый раз, когда он выходил из поезда, на платформе ему неизменно попадался стройный офицер, пристально смотревший на него. В этот раз он смело подошел, взял под козырек и, щелкнув каблуками, отрапортовал:

— Лейб-Бородинского полка поручик Чехов, командированный для связи в штаб Северного фронта.

— Что вы хотите?

— По роду службы я имею честь быть в курсе всего здесь происходящего, и мне известно трудное положение, создавшееся для его императорского величества. Соблаговолите выслушать мои соображения. Мне кажется, еще не потеряно время для спасения трона и государя.

Дворцовый комендант чуть не выронил сигару изо рта. Такая речь и при таком ничтожном чине! Он стоял, не зная что сказать. А поручик, не получив ответа, продолжал:

— Государю надо немедленно прекратить переговоры с Думой, покинуть Псков и ехать в Царское Село. По пути забирать все оставшиеся верными воинские отряды. Необходимо успеть перехватить дворцовую охрану, конвой и те части царскосельского гарнизона, что не перешли еще к восставшим. Взять от генерала Иванова Георгиевский батальон. Все это даст возможность действовать против Петрограда. Нужны быстрота и решительность.

Лицо у него красивое, с твердо вычерченными линиями.

— Гм!.. Вы смелы, поручик.

— Смелость, ваше превосходительство, единственное, что еще может спасти нас.

Опять «нас» задело дворцового коменданта.

— Вы забываете, поручик, что путь отрезан, Лужский гарнизон изменил государю императору, железнодорожники тоже не на нашей стороне, а воинской силы у нас нет.

— Ничего не значит, ваше превосходительство. Здесь, во Пскове, я обязуюсь набрать две-три сотни солдат да сотню офицеров; есть один блиндированный автомобиль, три орудия… Мы их поставим на открытую платформу. Железнодорожникам так пригрозим, что они не посмеют чинить препятствий, а Лужский гарнизон не страшен, он разбежится от первого выстрела. Важно пробиться к Царскому Селу.

— Гм!.. Не пробьемся, поручик, не пробьемся, — бормотал Воейков. — И потом… это означало бы открытие военных действий.

Он вздрогнул. Поручик смерил его взглядом и, не отдав чести, пошел прочь.

— Вот из таких выходят Наполеоны! — послышался голос Федорова.

Лейб-хирург стоял в двух шагах и видел всю сцену.

— Таких надо отдавать под суд, посылать на передовые позиции! — хрипел побагровевший Воейков.

Он хотел сказать еще что-то сердитое, но Федоров продолжал:

— Вот когда наша бескрайность и тысячеверстные пространства хватают за горло. От любой французской окраины до Парижа — несколько часов поездом или автомобилем, а у нас это многие сутки. Когда нужно собственными глазами и ушами видеть и слышать, быстро соображать и решать, место наших пяти чувств заступает телеграфный аппарат. А он врет. Вы не находите, что он врет? Он дает детали, а не всю картину. У него от страха глаза велики. По Юзу — анархия, крушение власти, катастрофа, а на самом деле надо просто дать хорошенько по морде Родзянко, вытолкать в шею Хабалова, выстрелить на Невском из пушки — и всей анархии конец.

Главкосев между тем принес сокрушительную бомбу, которую восставшая Дума бросила в императора. Невыспавшийся, расслабленный просидел Рузский целую ночь возле аппарата Юза. В ушах у него и теперь стоял какой-то птичий диалог, который он вел с четырех до восьми утра, долбя, как дятел по сухому дереву: «Тук! Тук! Тук!» Родзянко отвечал по-воробьиному: «Чирк! Чирк! Чирк!»

Колесо Юза мерно крутилось, наматывая на вал кошмар за кошмаром.

Воробей чирикал про анархию, про бессилие Думы, про невозможность приехать во Псков. То, что он нацарапал на ленте, убедило Данилова, стоявшего все время возле своего плохо соображавшего начальника, что воробей в ужасе от им же самим вызванного подземного духа. Когда дятел простучал о возможной гибели России, если анархия перекинется в армию, воробей чиркнул в ответ:

— Не забудьте, что переворот может быть добровольным и вполне для всех безболезненным; тогда все кончится в несколько дней.

Как только император прочел представленный Рузским текст переговоров, он встал из-за стола и, подойдя к окну, уставился на шелк занавесок. Генерал тоже поднялся. Стало ясно, что царя гонят с престола. Уже не парламентского министерства добивались, а отречения.

— Я знаю мысли и желания думских кругов, но этого мне недостаточно, чтобы принять важное решение. Дума никогда не была выражением чувств и пожеланий народа. Существуют силы гораздо более важные. Под моей командой двенадцатимиллионная армия; к ее голосу я больше должен прислушиваться…

Император не успел договорить, как вошел камердинер с серебряным подносом и подал Рузскому конверт. В нем — телеграмма от генерала Алексеева, адресованная всем главнокомандующим фронтами. Наштаверх сообщил, что Родзянко телеграфировал ему о невозможности умиротворения страны и продолжения войны без отречения императора Николая II в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровичи. Сам наштаверх склонялся к тому, что это единственное средство сохранить армию от развала, спасти независимость России и довести войну до успешного конца.

«Если вы разделяете этот взгляд, — писал он, — не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу его величеству, известив меня».

Когда Рузский показал телеграмму государю, у того, как при чтении очередного министерского доклада, не обнаружилось ни малейшего движения в лице. Он только спросил, что теперь делать. Генерал отвечал, что так как Алексеев своей телеграммой вовлек в обсуждение вопроса о судьбе трона всех главнокомандующих фронтами, то сама логика подсказывает ничего не предпринимать до ответа всех главкомов.

— Да, вы правы, — согласился государь.

Острота минуты не по Юзу, а по какому-то беспроволочному телеграфу передавалась в свитский салон.

Адмирал Нилов бегал взад-вперед; вечно молчаливый Нарышкин признался, что чует недоброе, а с генералом Дубенским случилась истерика. Он бросил об пол свою тетрадь и затрясся в беззвучном плаче. Когда к нему сбежались и начали приводить в себя, он встал и гаркнул, как на смотру:

— Шапки долой! Российская империя погибает!

В половине третьего Рузский прибыл с Даниловым и с генералом Савичем. Император попросил всех сесть, но сел один Рузский, Данилов и Савич остались стоять.

Генералов удивило желание государя начать доклад не с политических вопросов, а с положения на фронте. Рузский в несколько минут сделал краткий обзор военных действий, а потом перешел к сообщениям из Царского Села. Рассказал о слухах касательно собственного конвоя его величества, будто он вступил в переговоры с Думой и хотел арестовать тех офицеров, что продолжали оставаться верными царю. Сообщил о великом князе Кирилле Владимировиче, ходившем с красным бантом во главе флотского экипажа к Думе.

У главкосева руки слегка дрожали.

Данилов и Савич, как казни, ожидали чтения телеграфных листков, которые он держал. Но главкосев положил их на стол и попросил государя прочесть. То были ответы командующих фронтами на запрос Алексеева. Брусилов, Эверт, Сахаров, вице-адмирал Непенин, командующий Балтийским флотом, в один голос умоляли об отречении как единственном средстве сохранить армию и довести войну до благополучного конца. Телеграмма адмирала была совсем паническая: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные мне войска… Если решение не будет принято в течение ближайших часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей родины».

С тем же невозмутимым лицом император обратился к Рузскому.

— Ну а вы, Николай Владимирович?

— Ваше императорское величество, мое мнение не расходится с верноподданническими просьбами главнокомандующих другими фронтами. Я тоже полагаю, что вашему величеству невозможно принять никакого иного решения, кроме того, которое изложено в их телеграммах.

— Но ведь что скажет юг и как отнесется к этому казачество?

— Ваше величество, я вас прошу еще выслушать мнение помощников. — Рузский указал на Данилова и Савича.

— Хорошо, только прошу быть вполне откровенными.

Данилов так волновался, что пробормотал что-то о любви царя к родине, о жертве, о председателе Государственной Думы и старших начальниках действующей армии.

— А вы какого мнения? — обратился государь к Савичу.

— Я… я… человек прямой… Ваше величество, вероятно, слышали от генерала Дедюлина… Я в полной мере присоединяюсь к тому, что доложил вашему величеству генерал Данилов.

Император прошелся по кабинету и, как в прошлый раз, устремил взор на оконные занавески, точно за ними скрывалась тайна его судьбы. Генералам показалось, что губы его дрогнули и перекосились. Вдруг он круто повернулся.

— Я решился… Я решил отказаться от престола в пользу своего сына Алексея…

Он перекрестился широким крестом. Генералы тоже перекрестились.

— Благодарю вас за доблестную и верную службу. Надеюсь, что она будет продолжаться и при моем сыне.

Севши за стол, он стал писать телеграмму на имя председателя Государственной Думы о своем отречении. Телеграмма начиналась словами: «Нет той жертвы, которой я не принес бы во имя действительного блага и для спасения России».

XXV

О призраки! О царскосельский сон.

Пронизанный и радостью, и мукой!

Д. Кленовский

Когда депутаты уехали, поручик Дондуа позван был в царский вагон. Никто не видел, как он через пять минут вышел оттуда, спустился на рельсовый путь и скрылся в темноте. Вдали уже слышался шум поезда, шедшего в Петроград. Сел в купе второго класса, совершенно пустое, и весь отдался рою нахлынувших чувств. Вот и сбылось предсказание Перена. Он удостоился такой близости к царю, о которой мечтать не смел три года тому назад. Теперь, когда она пришла, он не знал, принимать ее или встретить холодом.

Поручик не заметил, как с некоторых пор дух критицизма и осуждения въелся в его мысли и чувства к императору. Не будь отречения, он бы завтра пошел в трудовики или в милюковцы. Входя в зеленый салон, чувствовал себя больше судьей, чем офицером собственного его величества железнодорожного полка, но растерялся, не зная, как держаться со вчерашним царем.

Он стоял в своей обычной серой черкеске.

— Подойди.

Дондуа сделал шаг вперед.

— Известно ли тебе, что случилось?

— Так точно, ваше величество.

— Знаешь ли, что я лишен связи с моим семейством?

— Я догадываюсь об этом, ваше величество.

— Согласен ли ты сослужить мне последнюю службу и сейчас, отсюда, отправиться в Царское Село?

— Приказывайте, ваше величество.

Царь положил ему руки на плечи.

— Я хочу, чтобы государыня узнала о моем отречении от меня первого. Но сам я не могу этого сделать. Будь моим верным посланным и расскажи все. — Он достал из стола круглую золотую коробочку.

— А сюда положишь медальон с портретом…

Поручика как жаром обдало. Царь обнял его и перекрестил.

— Господь с тобой!

Сидя в вагоне и едва сдерживая нервы, он чуть не проехал станцию Александровскую, на которой надо было сходить. Отсюда, через Баболовский парк, рукой подать до Царского Села.

Было светло, когда он подошел к Александровскому дворцу.

У запертой железной решетки долго пришлось давать объяснения, кто он и откуда. Внутри ограды много солдат, два эскадрона царского конвоя, гвардейский батальон, рота железнодорожного полка, батарея полевой артиллерии. Люди промерзли на восемнадцатиградусном морозе, мрачно потоптывали каблуками, жестикулировали, чтобы согреться.

Дежурный офицер, допросив поручика о цели приезда, отправился в дворцовые покои и вернулся с графом Бенкендорфом.

— Какого рода поручение имеете вы от его величества?

— Немедленно испросить аудиенцию у государыни императрицы и сделать устное сообщение без свидетелей.

— Устное сообщение без свидетелей?

— Так точно, ваше сиятельство.

Бенкендорф колебался. Но он знал поручика, его странный фавор у царской четы.

Задав еще один-два вопроса, повел в кленовую гостиную. Вошел туда сначала сам, чтобы доложить, а потом впустил Дондуа.

Императрица сидела в кресле и казалась крайне утомленной. Возле стояла Мария Николаевна, единственная из царских дочерей избежавшая заболевания корью. Ее не допускали в детскую, и она все время находилась при матери.

Дондуа был так сражен ее присутствием, что забыл, для чего явился. Императрица встала и, сделав несколько шагов, схватила его за обе руки.

— Говорите! Говорите скорей, что с ним?

— Его императорское величество жив и здоров.

Сбивчиво и нескладно рассказал об ударе, постигшем императора.

Мария Николаевна заплакала, обняла мать и помогла опуститься в кресло.

— Abdication! Abdication![18] — шептала Александра Федоровна, закрыв лицо руками.

Из Петрограда прибывали грузовики, битком набитые солдатами. Шли чаще всего к казармам сводного полка или к казармам конвоя. Оттуда неслись песни, стрельба. Ждали нападения на дворец, но ничего не случилось. Появились страшные субъекты — небритые, ходившие без всякой цели. Подходили к решетке дворца и, постояв, удалялись. То были выпущенные из тюрем заключенные. Шел слух о специальном поезде из Питера с бунтующими солдатами, чтобы атаковать дворец.

Решили пока не говорить об этом императрице. Потом оказалось, что поезд прошел мимо, не остановившись в Царском Селе.

Распространился слух об отречении императора. «Кого же мы охраняем?» — стали говорить солдаты. Хотя их партиями, по очереди, отправляли греться в дворцовый коридор и в подвальные помещения, поили чаем, но генерал Гротен сомневался, чтобы они долго продержались. Он просил Бенкендорфа убедить государыню сделать им смотр. Александра Федоровна вышла в одном платье и вывела в таком же легоньком платьице Марию Николаевну. Прошла с нею вдоль всего фронта.

— Здорово, молодцы! — раздался впервые на смотру женский голос.

— Здравия желаем вашему императорскому величеству!

Дондуа доложил генералу Гротену, что его миссия не кончена; он должен побывать в Пулкове.

— Выпустить вас из дворца могу. Но доберетесь ли до Пулкова и вернетесь ли сюда снова — не знаю, — сказал Гротен.

Выпустили через малые ворота за прудом.

В знакомом пулковском доме окна занавешаны черным. Горела керосиновая лампа.

— Почему не электричество? — спросил Дондуа, входя.

— Все электрическое и магнитное убрано, — ответил голос из глубины. Полушепотом прибавил: — Как хорошо, что вы пришли. Садитесь и слушайте.

Первое время ничего не было слышно. Только минут через пять можно было различить шорохи, едва уловимый треск и трепетание крыльев бабочки.

— Вот моя первая великая победа. Теперь не одним головным мозгом будем воспринимать токи мирового пространства. Перед вами первый в мире аппарат, улавливающий речь существ, отстоящих на миллиарды верст от нас.

Маврокордато указал на замысловатое сооружение в углу.

— Вы слышите разговор в созвездии Пса. Теперь наша задача — овладеть языком этих существ.

Лицо ученого утомленное, давно не знавшее, что такое сон.

— Вам надо отдохнуть, дорогой учитель.

— Отдохнуть, когда совершается величайшее в мире открытие?.. Нет!..

Но, опустившись в кресло, он уже не мог подняться и затих.

Дондуа один в полутьме слушал космический бред Сириуса.

— Неужели эти шорохи и шепоты в самом деле голоса недосягаемых миров? Как уютна и родна нам здешняя земная потусторонность: привидения, знамения, «нечистая сила»!.. Но эти, чья мысль прошла невообразимые пространства, кто они? Они, скребущие, шелестящие голоса, толкуют о чужом, не о нашем.

Слушая их, молодой человек увидел себя перед бескрайним полем — ни травинки, ни кустика, ни птицы, ни зверя, и не солнцем озарено, а бенгальским огнем. А на самом краю — что-то черное. Такой черноты нет на земле, она превратилась в гору, стала застилать горизонт, надвигаться, как непроглядная ночь. Как хотелось, чтобы в этот миг кто-нибудь свой, родной стоял рядом и утешал: «Не бойся, мой милый, я с тобой».

Поручик проснулся. Керосиновая лампа догорела. Фитиль дымил.

Слышался шум грузовика, пьяные голоса… Из Петрограда ехали солдаты. В дверь постучались и, не дожидаясь ответа, начали бить прикладами. Ввалилась толпа с ружьями, с красными бантами.

— Что вам здесь нужно?

— А вот мы посмотрим, что нам надо, господин ахвицер. Это для чего вы так окна закутали? Что вы здесь делали?

— Обыскать! — скомандовал какой-то бас.

— Не трогать мои бумаги! — закричал проснувшийся астроном. Но их уже начали рассыпать по полу.

— Ребята, да у них тут черный кабинет! Они в Германию секреты отправляют!

Столпились около аппарата и изучали его винтики и крючочки.

— Что вы делаете? Вон отсюда!

Первого же стоявшего около прибора он толкнул так, что тот упал. Но другой изо всей силы ударил ученого прикладом по голове.

— Убили! Убили! — закричал поручик, бросившись к несчастному. — За что!

— За что?.. А ты кто? Ты настоящий шпион и есть… Братцы, берите бумаги-то! Там разберутся. Вот и ясно, что они передавали немцам… От царицы получали да от Распутина… Бери и этого!..

В завязавшейся борьбе поручик вырвал у кого-то ружье и начал работать прикладом так, что нападавшие вылетали вон один за другим. Маленький курносый щелкнул затвором и выстрелил.

Дондуа не упал, не лишился чувств, но понял, что случилось непоправимое. Когда грузовик ушел, население астрономического городка собралось к дому. Поручика хотели везти к доктору, но он умолял помочь ему добраться до дворца. «Мне надо! Мне надо!..» Его уговаривали, указывали на сильное кровотечение… «Нет! Нет! Я должен быть там…»

Привели лошадь, запряженную в легкие санки. Ехали медленно, чтобы кровотечение не усиливалось от тряски. Слабел с каждой минутой. Проехали Кузьмино, достигли Египетских ворот.

— Теперь совсем близко, — сказал провожатый.

У дворцовой решетки Дондуа вышел из саней и поплелся к главным воротам, оставляя кровавый след на снегу. Ворота оказались открытыми. Из них выходили войска. Гвардейский батальон, артиллерийская часть и рота железнодорожного полка покидали дворец, оставляя его беззащитным. Их уход камнем ложился на сердца остающихся.

Появление раненого поручика усилило мрачные предчувствия.

Его отнесли вниз и уложили на какой-то стол.

Бенкендорф, полагавший, что поручик неспроста отлучался из дворца, счел нужным доложить о его возвращении государыне. Когда она пришла, он был совсем слаб.

— Что вы мне хотите сказать?

— Ее высочество!.. Ее императорское высочество!.. — бормотал поручик.

Царица недоумевала. И вдруг поняла. Приказала привести Марию Николаевну и оставить их троих в комнате.

— Ее высочество здесь, — сказала она.

Умирающий открыл глаза, увидел бант в волосах и расцвел в улыбке.

Примечания

1

Прекрасно! Прекрасно! (франц.)

2

Это Версаль! Это Версаль! (франц.)

3

Ах, да! (франц.)

4

Очень хорошо! (франц.)

5

Но скажите, пожалуйста, ваши родители — как могли они разрешить вам служить в армии России? (франц.)

6

Какой скандал! (франц.)

7

«Это не прилично…» (франц.)

8

«Надо быть здесь нынешним вечером, чтобы понять, что такое русская империя!» (франц.)

9

Это европейская война! (франц.)

10

«Спаси, Господи, люди твоя» (франц.).

11

Несомненно, ваше высочество! (франц.)

12

Боже, храни республику.

Боже, храни императора Николая.

Боже, храни британского короля (лат.).

13

Мой союзник, мой дорогой союзник! (франц.)

14

Бог и Жанна д’Арк с нами! (франц.)

15

Терпение! Терпение! (франц.)

16

Месье «тем хуже» (франц.).

17

Победа!.. Победа!.. Мы выиграли битву! Франция спасена!.. (франц.)

18

Отречение! Отречение! (франц.)

Content

Николай Ульянов
Сириус

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XXI

XXV

Примечания