Энн Райс

Кровавый гимн

Стэну Райсу (1942–2002) – любви всей моей жизни

Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд.

Екклезиаст, 11:9

Глава 1

Хочу быть святым. Хочу спасать души миллионов. Хочу творить добро по всему миру. Хочу сражаться со злом! Хочу, чтобы в каждой церкви стояла моя статуя в натуральную величину, то есть статуя голубоглазого блондина шести футов ростом…

Погодите-ка…

Вам известно, кто я?

Я хочу сказать, вдруг вы мой новый читатель и никогда прежде обо мне не слышали.

Что ж, в таком случае позвольте представиться. Это я с превеликим удовольствием делаю в начале каждой своей книги.

Я – вампир Лестат, самый могущественный и самый обворожительный из всех когда-либо существовавших вампиров. Сверхъестественное существо, сногсшибательный красавец, двухсот лет от роду, навсегда сохранивший внешность двадцатилетнего мужчины с лицом и телом, ради которых любой готов расстаться с жизнью… И вполне может в этом преуспеть. Я бесконечно изобретателен и обольстителен. Смерть, болезни, время, земное притяжение – все это для меня ничего не значит.

У меня только два врага: дневной свет, ибо он лишает меня жизненных сил, а палящие лучи солнца ранят мою плоть, да еще совесть. Иными словами, я навсегда обречен быть обитателем вечной, беспросветной ночи, мучимым неутолимой жаждой крови.

Кто перед таким устоит?

Прежде чем я вновь дам волю своему воображению, позвольте вас уверить в том, что я мастерски пишу в стиле постренессанса и постмодерна, в стиле конца девятнадцатого века и в постпопулярном стиле. Ничего нового я не выдумываю. Вы получите полноценную историю с началом, серединой и концом. Я имею в виду сюжет, персонажи и напряженное действие – произведение.

Я позабочусь о вас, так что расслабьтесь и приступайте к чтению. Вы не пожалеете. Думаете, мне не нужны новые читатели? Я воплощение жажды, детка. И должен обладать тобой!

Итак, раз уж мы ненадолго отвлеклись от рассуждений о моем страстном желании стать святым, позвольте мне сказать несколько слов своим преданным поклонникам. Да и новичкам советую их не пропустить. Гарантирую, понять меня будет несложно. Зачем мне создавать вам сложности? Ведь тем самым я обреку себя на провал.

А теперь я обращаюсь к тем, кто передо мной преклоняется. А их, как известно, миллионы.

Вы заявляете, что хотите снова получить от меня весточку. Возле ворот моего дома в Новом Орлеане вы оставляете желтые розы и записочки: «Лестат, поговори с нами»; «Подари нам новую книгу»; «Лестат, мы любим “Вампирские хроники”»; «Лестат, почему от тебя нет никаких известий?»; «Лестат, пожалуйста, вернись».

Но скажите, мои возлюбленные поклонники (только не пытайтесь отвечать все сразу), что, черт возьми, произошло, когда я подарил вам «Мемноха-дьявола»? Это была последняя из «Вампирских хроник», написанная лично мною.

О да, вы купили эту книгу. На этот счет, мои возлюбленные читатели, у меня к вам нет никаких претензий. Действительно, «Мемнох» по продажам оставил далеко позади все остальные «Вампирские хроники». Здорово, не правда ли? Но оценили вы эту книгу? Поняли ее? Перечитали дважды? Поверили ей?

Мальчики и девочки, я побывал на суде Всемогущего Господа Бога и в самых глубинах преисподней, и я исповедовался вам, с предельной откровенностью рассказал о всех своих сомнениях и страданиях в надежде, что вы поймете причины, заставившие меня спасаться бегством от жуткой перспективы по-настоящему стать святым. И что получил в ответ? Вы набросились на меня с претензиями!

«Куда подевался Вампир Лестат?» – вот что вас интересовало. – Где Лестат с его обнажающей сверкающие острые клыки улыбкой? Где Лестат в черном щегольском сюртуке и английских сапогах, Лестат, фланирующий по сверкающим и зловещим, не сулящим ничего хорошего улицам городов всего мира, заполненных терзаемыми страстями смертными – потенциальными жертвами, большинство из которых заслужили поцелуй вампира?» Вот что вас волновало!

Где Лестат, этот ненасытный кровопийца и губитель душ? Лестат – мститель, Лестат – коварный? Лестат… Довольно! Скажем просто: Лестат Великолепный.

Да, это мне нравится – Лестат Великолепный! По мне, звучит подходяще для этой книги. А я действительно великолепен – в чем вы убедитесь, когда осилите сей труд. Я хочу сказать – кто-то должен произнести это вслух. Но давайте вернемся к шумихе, которую вы подняли вокруг «Мемноха».

«Нам не нужны жалкие ошметки какого-то шамана! – так вы говорили. – Нам нужен наш герой. Где его классический «харлей»? Пусть Лестат наденет свои фиолетовые солнечные очки, выжмет газ и промчится по улицам и аллеям Французского квартала. Пусть он подпевает музыке, что льется из его крохотных наушников. И пусть светлые кудри развеваются на ветру за его спиной».

Что ж, круто, мне нравится такой имидж. Без вранья. У меня по-прежнему есть байк. О да, я обожаю носить сюртуки, шью их на заказ – тут я не намерен с вами спорить. И сапоги, всегда только сапоги. Желаете знать, что на мне сейчас?

Не собираюсь вас в это посвящать.

Во всяком случае, пока не собираюсь.

Вы хотя бы попробуйте понять, что я пытаюсь вам сказать.

Я преподнес вам метафизическую картину Сотворения Мира и Вечности, всю (более или менее всю) историю христианства и в избытке рассуждения о времени и о Вселенной… И как вы меня отблагодарили? «Что это за роман? – вопрошали вы. – Мы не просили тебя отправляться на Небеса или в ад! Мы хотим, чтобы ты был изощренным злодеем!»

Mon Dieu! Вы меня расстроили! Это правда, и вам следует об этом знать. Я так вас люблю, вы так нужны мне, я просто не существую без вас, а вы меня так расстроили!

Что ж, давайте, зашвырните эту книгу подальше. Плюньте в меня. Осыпьте ругательствами. Я бросаю вам вызов. Выбросьте меня из головы. Выкиньте из вашего рюкзачка. Затолкайте под крышку урны в аэропорту. Оставьте на скамейке в Центральном парке!

Мне-то что?

Вру. Я не хочу, чтобы вы так со мной поступили. Не делайте этого.

НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО!

Я хочу, чтобы вы прочитали каждую страницу, каждую написанную мной строчку. Хочу, чтобы моя проза поглотила вас. Я бы пил вашу кровь, если б смог, я заставил бы вас погрузиться во все мои воспоминания, испытать все мои сердечные муки, встать на мою точку зрения, пережить кратковременные победы, незначительные поражения, необъяснимые временные отступления. Ну что ж, довольно, я оденусь подобающим образом. Когда я, собственно, одевался неподобающе? Кто-нибудь выглядит в лохмотьях достойнее, чем я?

Вздох.

Ненавижу свой лексикон!

Ну почему, сколько бы я ни читал, в конечном счете я выражаюсь как обыкновенный малообразованный сопляк?

Конечно же, главное объяснение этому – мое страстное желание произвести на свет нечто доступное любому смертному. Я хочу, чтобы мои книги читали и на стоянках трейлеров, и в университетских библиотеках. Понимаете, о чем я?

Несмотря на страстный интерес к культуре и искусству, я отнюдь не принадлежу к элите. Разве вы это еще не поняли?

Еще один вздох.

Я в отчаянии! Изнуренный, утомленный собственным существованием дух – таков удел думающего вампира. Мне следовало бы выйти из дома и лишить жизни какого-нибудь плохого парня, лакать и слизывать, словно с эскимо на палочке, его кровь. А вместо этого я сижу и пишу книгу.

Вот почему ни богатство, ни власть не способны заставить меня умолкнуть надолго. Отчаяние – вот что питает этот источник. Что, если все бессмысленно? Что, если превосходная французская мебель, отделанная золотом и натуральной кожей, – ничто в существующей системе миропорядка? Подыхать от безысходности в дворцовых покоях можно с тем же успехом, что и в полуразвалившейся лачуге. Не говоря уже о гробах! Забудьте о гробах, дети мои. Я давно уже не нуждаюсь в гробах. Это все бредятина. Хотя… Не буду отрицать, что мне нравилось спать в них в прежние времена. В некотором смысле несравнимое ощущение…

Так о чем я говорил?

Ах да, продолжим, но…

Пожалуйста, позвольте мне прежде поскулить, рассказать о том, как повлияло на мой рассудок столкновение с Мемнохом.

Прошу внимания! Это относится и к новым, и к старым моим читателям.

Я оказался во власти божественности и святости! Люди называют это дарованием веры. Ну, не знаю… Я бы сравнил это скорее с автокатастрофой! Душа моя подверглась жесточайшему насилию. После посещения Небес и преисподней трудно оставаться полноценным вампиром. Следовало бы оставить немного метафизического пространства и для меня.

То и дело я наталкиваюсь на эти скромненькие заклинания: «Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ТВОРИТЬ ЗЛО!»

Только не вопите хором: «Мы хотим, чтобы ты был плохим парнем, ты нам обещал!»

Я вас понимаю. Но и вы должны осознать, через что мне довелось пройти. Это было бы справедливо.

«Быть плохим – мое лучшее качество» – старый слоган.

Если на моей футболке еще нет такой надписи, она непременно там появится. Можете удивляться, но я действительно не хочу писать ничего, что нельзя было бы прочитать на какой-нибудь футболке. Я вообще предпочел бы печататься только на футболках. В самом деле, я бы с удовольствием писал на них целые романы. Тогда вы, девочки и мальчики, могли бы общаться в таком ключе: «Я ношу восьмую главу нового романа Лестата. Свою любимую. А ты, вижу, носишь шестую…»

Время от времени я действительно ношу… Все, довольно!

Неужели нет выхода?

Я плетусь по аллее Пиратов – бродяга, скрывающийся под жалкими остатками истинной добродетели, а тут тихонько подваливаете вы и шепчете: «Лестат, проснись!» Я резко разворачиваюсь и… Бах! Я, как Супермен, избегаю столкновения с одной из расставленных по всей Америке телефонных будок, а потом… Вуаля! Вот он я – призрак при полном параде, вновь одетый в бархат, и держу вас за глотку. Мы стоим на паперти кафедрального собора – а куда, по-вашему, мне следовало вас затащить? Разве вам не хочется умереть на освященной земле? Вы умоляли об этом всю дорогу. Упс! Ну, это уже слишком, ведь речь шла только об одном маленьком глотке! Только не говорите, что я вас не предупреждал. Пошевелите мозгами. Предупреждал?

Ладно, хорошо, забыли, ничего страшного, хватит заламывать руки. Да, да, конечно, уймитесь наконец. Заткнитесь!

Сдаюсь. Естественно, мы собираемся предаться абсолютному, совершенному греху!

Да и кто я такой, скажите на милость, чтобы отказываться от своего призвания быть в полном смысле слова римско-католическим автором? Поймите, «Вампирские хроники» – это мое произведение и только тогда, когда обращаюсь к вам, я не чувствую себя чудовищем. Вот почему я пишу это: вы нужны мне, я не могу существовать без вас. Без вас я беспомощен…

И вот я вернулся. Вздох, содрогание, ухмылки, чечетка. Я практически готов заполнить символический каркас этой книги отменным содержанием, вполне соответствующим всему написанному ранее. Клянусь призраком покойного отца, отступление от определенного уровня в моем мире невозможно!

Все дороги ведут ко мне.

Тишина.

Барабанная дробь.

Но прежде чем обратиться к реальности, позвольте немного пофантазировать. Мне это необходимо. Ничего не могу с собой поделать. Я не бегун на короткие дистанции, мальчики и девочки, разве не ясно?

И потом, если вам действительно невмоготу читать это, прямо сейчас переходите ко второй главе. Вперед, вас никто не держит!

А тех из вас, кто по-настоящему любит меня, кто хочет понять каждый нюанс истории, которая ожидает нас впереди, я приглашаю следовать за мной. Прошу.

Я хочу быть святым. Хочу спасать души миллионов. Хочу творить добро по всему миру. Хочу сражаться со злом! Я хочу, чтобы в каждой церкви стояла моя гипсовая статуя в натуральную величину. Да, моя – шести футов высотой, в длинных бархатных одеждах, со слегка разведенными руками и стеклянными голубыми глазами, обращенными сверху вниз на верующих, которые взывают ко мне, касаясь моих ног: «Лестат, излечи меня от рака, найди мои очки, помоги моему сыну завязать с наркотиками, сделай так, чтобы муж меня любил…»

В Мехико юноши направляются к дверям семинарии, сжимая в руках мои статуэтки. А в это время в кафедральном соборе матери рыдают, стоя передо мной на коленях: «Лестат, спаси моего малыша. Лестат, избавь от боли. Лестат, я могу ходить! Смотрите, статуя шевелится! Я вижу слезы!»

В столице Колумбии Боготе наркодилеры складывают у моих ног оружие. Убийцы с моим именем на устах падают на колени.

В Москве патриарх с мальчиком-калекой на руках молится перед моим изваянием, и мальчик выздоравливает. Благодаря моему вмешательству во Франции люди тысячами возвращаются в лоно Церкви. Они шепчут, обращаясь ко мне: «Лестат, я помирился с моей вороватой сестрой! Лестат, я расстался со своей порочной подружкой! Лестат, я разоблачил банковские махинации. Сегодня я впервые за многие годы пришел на мессу. Я ухожу в монастырь, и ничто меня не остановит!»

В Неаполе при извержении Везувия процессия верующих несет к подножию вулкана мою статую, чтобы остановить потоки лавы и уберечь от гибели прибрежные города. В Канзас-Сити тысячи студентов вереницей проходят мимо моего изваяния, и каждый при этом дает обет заниматься только безопасным сексом или отказаться от него вообще. По всей Европе и Америке во время месс ко мне обращаются с мольбами о посредничестве и заступничестве.

В Нью-Йорке группа ученых объявила на весь мир о том, что благодаря моему вмешательству им удалось создать безвредный наркотик без вкуса и запаха, кайф от которого сопоставим с комбинированным кайфом от крэка, кокаина и героина, вместе взятых. При этом новый наркотик стоит дешевле грязи, повсеместно доступен и легален! Торговля наркотиками ликвидирована навсегда.

Сенаторы и конгрессмены, услышав такие новости, рыдают от счастья и душат друг друга в объятиях. Мою статую незамедлительно устанавливают в Вашингтонском кафедральном соборе.

Повсюду в мою честь сочиняются гимны. Я – главная тема религиозной поэзии. Ярко иллюстрированное житие праведного Лестата (дюжина страниц) расходится миллиардными тиражами. Люди толпами стекаются в собор Святого Патрика в Нью-Йорке, чтобы оставить свои записочки с просьбами в коробке перед моим изваянием.

Мои маленькие копии стоят на туалетных столиках и барных стойках, на компьютерных блоках и школьных партах по всему миру. «Ты не слышала о нем? Помолись ему – и твой муж превратится в агнца, мать перестанет тебя доставать, а дети будут навещать каждое воскресенье. Только потом сходи в церковь и в знак благодарности сделай пожертвование».

Где покоятся мои останки? Их нет. Все мое тело превратилось в реликвии, мои мощи разлетелись по миру – фрагменты высохшей плоти, кусочки костей, пряди волос хранятся в золотых коробочках, называемых раками, либо в специальных полостях с обратной стороны распятий, либо в медальонах на цепочках, которые носят на груди. Я ощущаю связь со всеми этими реликвиями и могу спокойно почивать на лаврах, уверенный в их безотказном воздействии. «Лестат, помоги мне бросить курить. Лестат, неужели мой сынок-гей попадет в ад? (Конечно, нет.) Лестат, я умираю. Лестат, ничто не вернет мне отца. Лестат, эта боль никогда не кончится. Лестат, а Бог и вправду существует?» Да!

Я отвечаю всем, даруя мир и гармонию, уверенность в достижимости высоких идеалов, всепобеждающую радость веры, абсолютное избавление от всякой боли, обретение смысла.

Моя значимость неоценима. Я невиданно, неслыханно популярен. И необходим каждому! Я проник в поток истории и стал ее частью! Обо мне пишут на страницах «Нью-Йорк таймс».

А я тем временем на небесах с Господом. С Повелителем Света, Творцом, Божественным Источником Всего Сущего. Для меня не существует тайн. Это правда, ибо я знаю ответы на все вопросы.

Господь говорит: «Ты должен явиться людям. Именно так следует поступать великому святому. Там, внизу, ждут твоего появления».

И вот я покидаю Свет и плавно опускаюсь на зеленую планету. В момент проникновения в земную атмосферу я ощущаю незначительную потерю Полноты Знания. Это естественно. Ни один святой не может принести в мир всю Полноту Знания, ибо мир этот не способен ее постичь.

Вы можете упрекнуть меня в том, что я приукрашиваю себя, наделяю своими прежними человеческими качествами. Но ведь я остаюсь величайшим святым и для призрака экипирован просто великолепно. И куда же я направляюсь? Как вы думаете?

Ватикан – самое маленькое государство в мире – погружен в непроницаемую тишину.

Я в спальне Папы. Она похожа на монашескую келью: узкая кровать и жесткий стул с прямой спинкой – больше ничего. Никаких излишеств. Иоанну Павлу II восемьдесят два года. Он страдает: боль в суставах лишает сна, тремор болезни Паркинсона очень силен, артрит поразил все суставы. Старость безжалостна к нему.

Папа медленно открывает глаза.

– Святой Лестат, – по-английски говорит Папа, – почему ты пришел ко мне? Почему не к Падре Пио?[1]

Не слишком радостное приветствие.

Однако он не хотел меня обидеть. Вопрос абсолютно объясним. Папа любит Падре Пио. Он канонизировал сотни достойных святости. Возможно, он любит их всех. Но Падре Пио особенно. Не знаю, любил ли он меня, когда причислял к лику святых, – я еще не дошел до той части своего повествования, в которой это произойдет. А Падре Пио был канонизирован всего за неделю до описываемого мной момента.

(Я видел по телевизору всю церемонию – от начала и до конца. Вампиры любят телевидение.)

Вернемся на место действия.

В папских покоях царит холодная тишина. Несмотря на королевские размеры, они поражают простотой и аскетизмом. В личной часовне Папы мерцают свечи. Папа стонет от боли.

Я возлагаю на него свои исцеляющие руки и избавляю от страданий. Все его члены расслабляются. Один глаз он прищурил, а вторым поглядывает на меня – это его обычная манера. И между нами внезапно возникает взаимопонимание, или, скорее, это я открываю в нем нечто такое, о чем должен узнать весь мир.

Источником глубочайшей самоотверженности, мудрости и совершенной духовности Папы служит не только его безграничная любовь к Христу, но и жизнь, которую он прожил под коммунистическим гнетом. Людям свойственно забывать. Коммунизм, несмотря на всю его жуткую бесчеловечность, по сути своей основан на некоем преувеличенно духовном кодексе. Но не успело великое пуританское правительство поглотить юность Иоанна Павла, как он попал во власть жесточайших парадоксов и убийственной бессмысленности Второй мировой войны, ставшей для него своего рода школой самопожертвования и отваги. Этот человек никогда не знал иного способа существования, кроме духовного. Лишения и самоотречение сплелись подобно двойной спирали и окутали всю его жизнь.

Неудивительно, что Папа так и не смог избавиться от своих глубоко укоренившихся подозрений по отношению к тем, кто воспевал процветающие западные страны. Он просто не был способен принять бескорыстную милость, которая проистекает из богатства. Высочайшее, безграничное блаженство возможно при достижении выгодной позиции, то есть надежного, гарантированного достатка. Бескорыстие и беспримерные жертвенные амбиции проявляются, только когда все потребности удовлетворены сверх меры.

Имею ли я право заговорить с ним об этом в столь интимный момент? Или следует просто заверить Папу, что ему не стоит волноваться по поводу «жадности» Западного мира?

Я начинаю негромко растолковывать ему свое отношение к этому вопросу. (Знаю, знаю, он – Папа, а я – вампир, который пишет эту историю. Но в этой истории я – Великий Святой. Меня не запугаешь рискованными ситуациями в моем собственном произведении!)

Я напоминаю Папе о том, что высочайшие принципы греческой философии зародились в роскоши, и постепенно он начинает согласно кивать головой. Папа весьма и весьма образованный философ. Многие люди не осведомлены и об этом его качестве. Но я должен внедрить в его мозг нечто более глубокое и более совершенное.

Я прекрасно вижу это. Я вижу все.

Наша самая большая и самая распространенная ошибка заключается в том, что каждый новый шаг в своем развитии мы воспринимаем как некую кульминацию, вершину. Великие «свершилось» и «последняя стадия». Эдакий системный фатализм, беспрерывно подстраивающийся под постоянно изменяющееся настоящее. Любое продвижение встречает всепроникающая паника. В течение двух тысяч лет мы постоянно к чему-то стремимся и чего-то «наконец достигаем».

Причиной тому, несомненно, наше восприятие «современности» как преддверия конца света, наша одержимость идеей Апокалипсиса, владеющей нами с тех самых пор, как Христос вознесся на Небеса. Мы должны прекратить это! Мы должны осознать, что стоим на пороге великой эпохи! Больше не надо будет бороться с врагами. Они исчезнут, трансформируются.

Но вот что я особенно хочу подчеркнуть: теория и практика модернизма и материализма (течений, которые столько лет пугали Церковь) до сих пор находятся в стадии становления! Их сакраментальная природа еще только начала приоткрываться!

Детские промахи не беда! Электронная революция превзошла все самые смелые пророчества двадцатого столетия. Мы еще проходим через родовые муки. Испытайте это на собственной шкуре! Прочувствуйте. Доиграйте этот акт до конца.

Повседневная жизнь миллионов, населяющих развитые страны, не только комфортна – в ней сосредоточено великое множество поразительных, граничащих с чудесами вещей. Это порождает новые духовные запросы, бесконечно более дерзновенные, чем цели, которые ставили перед собой миссионеры прошлого.

Мы должны признать, что политический атеизм потерпел крах. Подумайте об этом. Вся система рухнула. За исключением Кубы, возможно. Но что смог доказать Кастро? Ведь даже самые влиятельные политические круги Америки стремятся всячески демонстрировать наивысшую добродетель как нечто само собой разумеющееся. Вот почему мы то и дело узнаем о скандалах во власти! Вот почему люди так расстраиваются! В отсутствие нравственности и правил поведения скандалов не бывает. Наше отношение ко всем слоям общества, которые мы опрометчиво причислили к «светским», могут претерпеть кардинальные изменения. И в самом деле, кто не имеет глубоких и непоколебимых альтруистических убеждений?

Иудео-христианство – религия светского Запада, пусть даже миллионы людей это категорически отрицают. Высокие принципы этой религии навсегда впитаны даже самыми скептически настроенными агностиками-интеллектуалами.

Заповеди этой религии определяют правила поведения и общения и на Уолл-стрит, и на запруженных людьми пляжах Калифорнии, и на встречах лидеров России и Соединенных Штатов.

Скоро появятся (если уже не появились) техносвятые, которые путем умелого распределения потоков товаров и услуг избавят от нищеты миллионы людей. По мере того как в трущобах Азии и Востока будут, словно распускающиеся бутоны прекрасных цветов, возникать все новые и новые интернет-кафе, дающие людям, живущим в разных уголках Земли, возможность общаться между собой, в их сердцах не останется места для ненависти и распри прекратятся. Кабельное телевидение принесет бесконечное количество новых программ на просторы арабского мира. Не останется в стороне даже Северная Корея.

Благодаря компьютерной грамотности национальные меньшинства полностью и весьма удачно ассимилируются в Европе и Америке. Как я уже упоминал, медицинская наука создаст дешевую замену кокаину и героину и таким образом искоренит торговлю наркотиками. Насилие и грубость уступят место утонченным дебатам и обмену информацией. Террористические акты станут крайне редкими, будут считаться деяниями непристойными и недопустимыми и в конце концов прекратятся.

Что касается сексуальности, то революция в этой сфере охватила столь широкие общественные слои во всем мире, что в данный момент мы не в состоянии осмыслить ее последствия. Короткие юбки, короткие женские стрижки, свидания на заднем сиденье автомобиля, работающие женщины, влюбленные геи… У нас просто головы пошли кругом, как это бывает в самом начале пути. Научный подход к деторождению и контроль над ним дали нам немыслимую для прошлых столетий власть, но это лишь предвестие грядущего. Нам следует с уважением относиться к мистическим загадкам сперматозоидов и яйцеклеток, к великим тайнам полов, их взаимного притяжения и влечения. Все дети Господа преуспевают благодаря преумножающимся знаниям, но, повторяю, это только начало. Во имя Господа мы должны найти в себе мужество постичь и принять красоту науки.

Папа слушает. Он улыбается.

Я продолжаю.

Господь Бог, воплощенный в человеческий облик, от восторга перед собственным Творением воистину станет Человеком и в третьем тысячелетии будет признан главным символом Священной Жертвы и Всепоглощающей Любви.

Уверен, потребуется не одно тысячелетие, чтобы постичь замысел распятого Христа. Почему, например, он спустился с небес на землю именно в тридцать три года? Почему не в двадцать? Почему не в двадцать пять? Почему история Христа начинается с младенчества? Кому хочется быть ребенком? Может быть, в ребенке наше Спасение? И почему выбрано именно это время в нашей истории? И это место?

Повсюду сухая глина, песок, гравий, скалы. (Нигде не видел столько скал, сколько на Святой Земле.) Босые ноги, сандалии, верблюды. Представьте себе те времена. Неудивительно, что у них было принято забивать людей камнями! Имеет ли это какое-нибудь отношение к поразительной простоте внешности Христа, к его прическе и одеждам, в которых он явился в то время? Думаю, да, имеет. Полистайте книгу по истории костюма – любую достойную энциклопедию, охватывающую период от древних шумеров до Ральфа Лорена, – и вы не найдете там фасонов одежды и моделей причесок проще, чем в Галилее первого века.

Это очень существенно, говорю я святому отцу. Христос все продумал. Должен был продумать. Как иначе? Он ведь наверняка знал, что его изображения будут распространяться по земле в геометрической прогрессии.

Более того, я думаю, что Христос выбрал распятие, потому что с тех самых пор на всех изображениях он выглядит так, будто хочет заключить вас в свои объятия. Стоит вам взглянуть на распятие с этой точки зрения, все тут же переменится. Вы увидите, как он с любовью протягивает руки всему миру. Христос понимал, что этому образу суждена долгая жизнь. Понимал, что он должен быть абстрактным и при этом легко воспроизводимым. То, что мы спокойно берем в руки изображение жуткой смерти и вешаем его на цепочке себе на шею, совсем не случайность. Господь обо всем думает.

Папа продолжает улыбаться.

– Не будь ты святым, я бы поднял тебя на смех, – говорит он. – Кстати, не подскажешь, когда ты ожидаешь прихода этих твоих техносвятых?

Я счастлив. Он стал похож на прежнего Войтелу – Папу, который продолжал кататься на горных лыжах до семидесяти пяти лет. Мой визит стоил этого.

И потом, не можем же мы все быть Падре Пио или матерью Терезой. Лично я – святой Лестат.

– Я передам от вас привет Падре Пио, – шепчу я.

Но Папа уже задремал. Он усмехнулся и погрузился в сон.

Не слишком высокая оценка моего визита. Я его усыпил. Но стоило ли ждать иного, тем более от Папы? Он так много работает. Он страдает. Предается размышлениям. В этом году он уже побывал в Азии и на Востоке, а скоро отправляется с визитом в Торонто, Гватемалу и Мексику. Уму непостижимо, откуда у него берутся силы на все это!

Я кладу руку ему на лоб.

И ухожу.

Я спускаюсь по лестнице в Сикстинскую капеллу. Там ни души и, конечно, темно и холодно. Но ничего страшного, святой Лестат видит в темноте не хуже Вампира Лестата. И глазам моим открывается ни с чем не сравнимое великолепие.

Я стою в полном одиночестве, отрезанный от всего мира, от всего сущего. Я хочу распластаться на полу, подобно священнику, посвящаемому в духовный сан. Я хочу быть священником. Я хочу благословлять толпу! Я страстно, до боли этого жажду. Я не хочу творить зло!

Но все дело в том, что мои фантазии о святом Лестате растворяются в воздухе. Я сознаю их несостоятельность и невыносимо страдаю от этого.

На залитой солнечным светом площади Святого Петра никогда не появится плакат с моим изображением. И сотни тысяч людей никогда не будут ликовать по случаю моей канонизации. И кардиналы никогда не будут присутствовать на этой церемонии, потому что церемонии этой никогда не будет. И я не узнаю формулу изготовления безвредного наркотика без запаха и вкуса, который по кайфу сопоставим со смесью героина, кокаина и крэка, а значит, не смогу спасти мир.

Я даже не в Сикстинской капелле, а очень и очень далеко от нее. Здесь тепло, хотя и столь же безлюдно.

Я – вампир. И наслаждаюсь этим уже более двух столетий. Я наполнен кровью других существ по самые брови. Я осквернен кровью. Я проклят, как та женщина, страдавшая кровотечением до того момента, когда она коснулась края одежд Христа в Капернауме![2] Я живу кровью. Я ритуально нечист.

Есть только одно чудо, на которое я способен. Мы называем его Обряд Тьмы, и я собираюсь его совершить.

Вы что думаете, чувство вины и угрызения совести могут меня остановить? Nada![3] Никогда! Mais non![4] Даже не думайте! Забудьте! Убирайтесь, с глаз долой! Черта с два! Оставьте меня в покое! Ничего не выйдет!

Я говорил вам, что вернусь? Говорил?

Я испорченное дитя – необузданное, беспощадное, неудержимое, не знающее стыда, безрассудное, неисправимое, бессердечное, неистовое, неустрашимое, не ведающее угрызений совести, порочное и потому недостойное прощения и спасения.

И я, дети мои, приготовил для вас историю.

Я слышу зов колоколов ада!

Что ж, пора начинать!

Итак…

Глава 2

Ферма Блэквуд. Вечер

Небольшое сельское кладбище на краю болота, около дюжины старых могил с вертикально стоящими плитами надгробий, большинство имен давным-давно стерлись, а одно из надгробий, недавно опаленное огнем, почернело от сажи. Все кладбище окружено невысокой железной оградой, по углам которой стоят огромные дубы. Тяжелые ветви деревьев клонятся к земле, небо безупречно сиреневого цвета, ласковый, теплый летний воздух…

Вы совершенно правы, на мне черный бархатный сюртук (приталенный, с медными пуговицами), мотоциклетные сапоги, совершенно новая льняная рубашка с кружевными манжетами и воротником (пожалеем бедного жлоба, который будет ржать по этому поводу). Сегодня вечером я не подстриг свою светлую гриву, что иногда делаю для разнообразия, так что она спускается до самых плеч. Очки с фиолетовыми стеклами я зашвырнул подальше – плевать, если кто-то обратит внимание на мои глаза. А кожа моя все еще сохраняет загар, полученный давным-давно под палящими лучами солнца в пустыне Гоби, где я пытался покончить с собой. И я размышляю…

«Обряд Тьмы… Да, сотвори чудо. Ты нужен им там, в главном доме, ты, принц Проклятых, шейх среди вампиров, хватит уже торчать здесь, раздумывать и предаваться скорби – приступай к делу. В главном доме сложилась очень непростая, щекотливая ситуация, так что…»

Пора объяснить вам, в чем дело.

Так вот, я только что покинул свое тайное убежище и пребываю в глубокой скорби по одной из своих сестер, принадлежащих племени пьющих кровь. Она погибла по собственной воле, здесь, на этом кладбище, в безжалостном огне на вышеупомянутой почерневшей от сажи могиле. Она покинула нас накануне вечером – совершенно неожиданно, никого не посвятив в свои намерения.

Ее имя Меррик Мэйфейр. Всего три года (или того меньше) она провела среди бессмертных, и я пригласил ее на ферму Блэквуд в надежде на помощь в изгнании злобного духа, который преследовал Квинна Блэквуда с самого детства. Квинн – новичок в сообществе пьющих кровь – пришел ко мне с просьбой избавить его от этого духа, который вовсе не собирался отступать даже после превращения Квинна из смертного в вампира, а стал только сильнее и злее. Более того, он стал причиной смерти самого дорогого Квинну человека – тетушки Куин. Гоблин – так звали духа – виноват в том, что эта прекрасная восьмидесятипятилетняя леди упала и умерла. Меррик Мэйфейр была нужна мне, чтобы изгнать злобное существо навсегда.

До того как Меррик приняла в себя Темную Кровь, она занималась наукой и одновременно была колдуньей – вот почему я решил, что у нее достанет для этого сил.

Меррик отозвалась на мое приглашение и разгадала тайну Гоблина. Она соорудила большой алтарь из дерева и угля и подожгла его. Но в огне погиб не только злодей – Меррик последовала за ним. Дух исчез, исчезла и Меррик Мэйфейр.

Конечно, я пытался спасти ее, но душа покинула тело, и, сколько я ни лил на ее обугленные останки свою кровь, Меррик не вернулась.

Пока я метался туда-сюда по кладбищенской пыли, мне вдруг пришло в голову, что бессмертные, получившие Темную Кровь по собственной воле, гибнут значительно чаще и быстрее, чем мы, те, кто о ней не просил. Возможно, гнев, порожденный совершенным над нами насилием, поддерживает нас на протяжении столетий.

Но, как я уже говорил, что-то происходило в главном доме.

Расхаживая по кладбищу, я размышлял об Обряде Тьмы, да, об Обряде Тьмы – сотворении нового вампира.

Но почему мне вообще пришло это в голову? Мне, тому, кто втайне хочет стать святым? Только не подумайте, что кровь Меррик Мэйфейр взывала из-под земли к рождению еще одного новичка, – ничего подобного. Вдобавок это была одна из тех ночей, когда каждый свой вдох я ощущал как маленький глоток горя.

Я посмотрел вверх, на главный дом, как они его называли, – стоявший на возвышении особняк с белыми колоннами, достигавшими второго этажа, и множеством освещенных окон. Последние несколько ночей это место было средоточием моей боли и моих побед, и я прикидывал, как разыграть карты, чтобы никто из участников не пострадал.

Вариант первый.

Особняк Блэквуд гудит от голосов населяющих его доверчивых смертных, которые, несмотря на наше непродолжительное знакомство, стали мне очень дороги. Я называю их доверчивыми, ибо они даже не подозревают, что их любимый Квинн Блэквуд, хозяин дома, и его загадочный новый друг Лестат – вампиры. Именно этого всей душой и сердцем желал Квинн – не должно было произойти ничего предосудительного, потому что это был его дом, и, даже став вампиром, Квинн не был готов рвать отношения с его смертными обитателями.

Прежде всего, это Жасмин – чернокожая домоправительница, мастерица на все руки, обладавшая совершенно неотразимой внешностью (надеюсь, мы еще вернемся к этому, потому как я не могу устоять перед красотой), бывшая любовница Квинна. Их маленький сын Жером рожден, естественно, до того, как Квинн превратился в вампира. Мальчишке четыре года. В белых теннисках на несколько великоватых для его роста ногах он носится вверх-вниз по винтовой лестнице – просто так, для веселья. Большая Рамона, бабушка Жасмин, величественная черная леди с седыми, собранными в узел на затылке волосами, готовит ужин (один Бог знает для кого) в кухне и разговаривает сама с собой. Голова ее при этом трясется. Внук Большой Рамоны Клем – отлично сложенный мускулистый мужчина с гладкой темной кожей, одетый в черный костюм с галстуком, – стоит возле парадного входа и смотрит вверх, по лестнице. Клем был личным шофером недавно ушедшей из жизни хозяйки дома, тетушки Куин, по которой все еще безмерно скорбят все домашние. Он обеспокоен тем, что происходит в спальне Квинна, и не без оснований.

Старый учитель Квинна Нэш сидит у холодного в летнее время года камина в своей спальне, расположенной в конце коридора второго этажа, и беседует с тринадцатилетним Томми Блэквудом. По кровному родству Томми приходится Квинну дядей, но по сути вернее назвать его приемным сыном. Молодой человек производит благоприятное во всех отношениях впечатление. Он тихо оплакивает смерть великой леди, о которой я уже упоминал и с которой он три года путешествовал по всей Европе. «Период становления» – так мог бы назвать эту пору его жизни Диккенс.

На заднем дворе особняка бьют баклуши механики Аллен и Джоэль. Они сидят в открытой и освещенной части гаража, читают «Уикли уорлд ньюс» и буквально заливаются смехом, а из телевизора тем временем доносится громкий рев трибун – идет трансляция футбольного матча. Один гигантский лимузин стоит напротив парадного входа в особняк, второй – на заднем дворе.

Что касается самого дома, позвольте добавить несколько деталей. Мне он нравится. Я нахожу его пропорциональным – качество, не всегда присущее американским домам, построенным в стиле греческого Возрождения. Но этот стоящий на возвышенной террасе красавец с огромными окнами, смотрящими на обсаженную ореховыми деревьями подъездную аллею, выглядит более чем привлекательно и гостеприимно.

Каков он внутри? Американцы называют такие комнаты гигантскими. Все вылизано, нигде ни пылинки. Кругом зеркала, каминные часы, стены увешаны портретами, полы устланы персидскими коврами. И неизбежное соседство мебели красного дерева девятнадцатого века с копиями классического Хэпплуайта[5] и Людовика XIV, дабы создать впечатление так называемого традиционного, или старинного, стиля. Каково? И над всем этим царит непрерывное гудение массивных кондиционеров, которые дарят не только волшебную прохладу, но и создают особую атмосферу, столь изменившую в последнее время Юг.

Знаю, знаю. Мне следовало бы сначала описать место действия, а потом уж перейти к рассказу о персонажах моего повествования. Ну и что? Я не думал логически. Я судорожно размышлял. И не мог просто взять и выкинуть из головы гибель Меррик Мэйфейр.

Квинн конечно же, заявил, будто видел, как Небесный Свет принимает преследовавшего его духа и Меррик Мэйфейр. Для него сцена на кладбище была своего рода богоявлением и не имела ничего общего с тем, что предстало моим глазам. Я видел только, что Меррик принесла себя в жертву. Я рыдал, вопил, сыпал проклятьями.

Ладно, хватит о Меррик. Но держите это имя в голове, потому как она еще может появиться в моей истории. Как знать, вдруг мне захочется снова сделать ее участницей событий. Я не исключаю такой возможности. В конце концов, кто командует на страницах этой книги? Ладно, не принимайте мои слова всерьез. Я обещал вам историю, и вы ее получите.

Дело в том, что события в главном доме не позволяли мне тратить время на причитания. Меррик Мэйфейр ушла от нас навсегда. Ушла незабываемая, жизнелюбивая тетушка Куин.

Горечь потери осталась в прошлом, горечь потерь ждала меня впереди. Но в тот конкретный момент происходило нечто невероятное, из ряда вон выходящее, и я должен был, не мешкая, прийти на помощь моему драгоценному Квинну.

Конечно же, никто не принуждал меня проявлять интерес к жизни обитателей главного дома.

Я мог просто взять и уйти.

Квинн, недавно обращенный вампир, попросил Лестата Великолепного (да, мне нравится этот титул) помочь ему избавиться от Гоблина, и теперь, когда Меррик забрала злобного духа с собой, мне нечего было делать в особняке. Я мог бы умчаться на мотоцикле в сумеречную даль, а вся здешняя челядь стояла бы с открытыми ртами и вопрошала: «А кто он вообще такой, этот разодетый пижон?» Но я не счел возможным оставить Квинна.

Квинн оказался в плену у смертных. А я любил его, очень любил. Он был крещен Темной Кровью всего двадцати двух лет от роду. Фантазер и мечтатель. Неосознанно притягательный и неизменно добросердечный, страдающий ночной хищник, он питался только кровью отпетых злодеев. Квинн любящий и дарящий радость.

(Любящий и дарящий радость??? Как я, например? Итак, малыш допустил ошибку. Помимо всего прочего, я настолько любил Квинна, что разыграл для него чертовски хороший спектакль. Можно ли поставить мне в вину то, что я предан людям, которые пробудили во мне любовь? Так ли уж это плохо для того, кто навеки обречен быть монстром? Скоро вы поймете, что я все время говорю о своем духовном перерождении. Однако вернемся к сюжету.)

Я способен «полюбить» кого угодно, будь то – мужчина, женщина, ребенок, вампир или сам Папа Римский. Я убежденный христианин и в каждом вижу искру Божию. Но Квинна полюбил бы всякий. Любить таких, как Квинн, просто.

Вернемся к нашим баранам, то есть в спальню Квинна, где он переживал очень непростой момент.

Еще до нашего пробуждения в тот вечер (я спал в одном из своих тайных убежищ с высоким, голубоглазым, темноволосым юношей) в особняке появилась смертная девушка и всех там перепугала до ужаса.

Именно по этой причине Клем с тревогой смотрел вверх по лестнице, Рамона бормотала себе под нос, а до безумия взволнованная Жасмин сновала по дому в туфлях на высоких каблуках и нервно заламывала руки. Даже маленький Жером, не перестававший носиться вверх-вниз по винтовой лестнице, чувствовал нервозность обстановки. А Томми и Нэш чуть раньше прервали траурные причитания, чтобы взглянуть на эту девушку и предложить ей свою помощь.

Мне не составило труда проникнуть в мысли всех обитателей дома и разобраться в происходящем, понять, что там происходит нечто запредельное. Пролез я и в сознание Квинна.

А еще я сумел внедриться в мозг той самой смертной девушки, пока она, сидя на заваленной прекрасными цветами кровати, разговаривала с Квинном.

Поначалу мою голову заполнила какофония из чужих эмоций и мыслей, и я, отважный и неустрашимый, даже немного запаниковал. Совершить Обряд Тьмы? Сотворить еще одно подобное себе существо? Горе-то какое! Какое мучение! Караул! Убивают! Полиция!

Хочу ли я в действительности похитить еще одну душу, вырвать ее из лап судьбы? Я, тот, кто жаждет стать святым? Тот, кто водил дружбу с ангелами? Тот, кто утверждает, что лицезрел Господа во плоти? Хочу ли я привести еще одну душу… подумать только!.. В царство бессмертных?

Примечание: одной из наиболее важных причин моей влюбленности в Квинна было то, что создал его не я. Парень достался мне даром. Я ощущал себя немного Сократом – наверное, старик чувствовал то же самое, когда к нему приходили за советом прекрасные греческие юноши… Пока ему не поднесли кубок с ядовитым настоем болиголова.

Однако вернусь к своему повествованию. Если кто-то в этом мире и мог соперничать со мной в борьбе за сердце Квинна, так это приехавшая в особняк смертная девушка, которой он там, в спальне, задыхаясь, шептал о Темной Крови и обещал даровать бессмертие. Да, это незавуалированное предложение прозвучало из уст Квинна.

«Бог ты мой, малыш, не будь таким бесхребетным, прояви же наконец твердость характера! – подумал я тогда. – Ты же только вчера видел Божественный Свет!»

Мона Мэйфейр – так звали девушку. Хочу внести ясность прямо сейчас: Мона не была знакома с Меррик Мэйфейр и никогда о ней не слышала. Меррик была квартеронкой, она родилась в семье «цветных» Мэйфейров, которые жили в центре города. А Мона принадлежала к числу белых Мэйфейров, тех, что обитали в Садовом квартале и, возможно, никогда не упоминали ни о Меррик, ни о своей цветной родне. Да и Меррик не проявляла интереса к знаменитой семье белых Мэйфейров. Она шла своей дорогой.

Но Мона была ведьмой до мозга костей, как, собственно, и Меррик. А кто такие ведьмы? Это те, кто обладает даром читать чужие мысли, вызывать духов и призраков, те, кто щедро наделен мистическими силами и оккультными знаниями. За последние несколько дней Квинн рассказал мне достаточно о знаменитом клане Мэйфейр, и я понимал, что кузины и кузены Моны – если не ошибаюсь, все до единого ведьмы – бросились за ней в погоню и, без сомнения, крайне обеспокоены ее судьбой.

Вообще-то, на похоронах тетушки Куин я уже видел мельком троих представителей этого выдающегося семейства, причем один из них, представьте себе, был священником. Священник – колдун! Подумать страшно! Почему они до сих пор не приехали за Моной, оставалось для меня загадкой. Если только они не медлили намеренно, по причинам, которые станут мне понятны чуть позже.

Мы, вампиры, не любим ведьм. Догадываетесь почему? Любой уважающий себя вампир, даже если ему (или ей) три тысячи лет, способен водить смертных за нос, по крайней мере какое-то время. А для новообращенных, таких, как Квинн, это вообще не проблема. Жасмин, Нэш, Большая Рамона – все они считали его человеком. Пусть эксцентричным, пусть, что называется, не в себе, но человеком. Квинн мог жить среди них довольно долго. Как я уже говорил, они и меня принимали за человека, хотя вряд ли стоило надеяться, что их заблуждение продлится долго.

А вот с ведьмами совсем другая история. Они постоянно совершенствуют свои способности и потому примечают самые незначительные нюансы во внешности и поведении других. Я почувствовал это на заупокойной мессе, едва оказавшись рядом с доктором Роуан Мэйфейр, ее мужем Майклом Карри и преподобным отцом Кевином Мэйфейром. К счастью, в тот день им хватало других забот, и мне не пришлось уносить ноги.

Ладно, хватит об этом. Так на чем я остановился? Ах, да, вспомнил. Мона Мэйфейр была, можно сказать, выдающейся ведьмой. Приняв около года назад Темную Кровь, Квинн поклялся, что больше никогда не увидит Мону, хотя она уже тогда умирала. Мона сразу догадалась бы, что злые силы лишили его жизни, а Квинн не хотел ее расстраивать.

Как бы ни было, по собственной воле и к всеобщему изумлению, приблизительно час назад она прикатила на ферму Блэквуд в семейном лимузине, который угнала из-под носа у шофера от Мэйфейровского медицинского центра, где умирала в течение более чем двух лет. (Бедолага прогуливался около центра, покуривая сигарету, когда Мона газанула со стоянки и лишь краем глаза успела увидеть, как он бросился следом.)

Она посетила всех торговцев цветами, для которых имя Мэйфейров было на вес золота, и забрала у них все имевшиеся в наличии цветущие ветки и огромные букеты, после чего промчалась по длинному двухпролетному мосту через озеро и затормозила прямо перед главным домом фермы Блэквуд. Когда Мона, шатаясь, вышла из машины, босая, в распахнутом больничном халате, похожая на ходячий скелет, покрытый местами обвисшей синюшной, исцарапанной кожей, на нее было страшно смотреть. Жуткую картину дополняли спутанные космы, в которые превратились некогда прекрасные длинные рыжие волосы. Она приказала Жасмин, Клему, Аллену и Нэшу перетащить всю груду цветов из машины в спальню Квинна и разбросать их по кровати под пологом на четырех столбиках и заявила при этом, что Квинн в курсе и все делается с его разрешения. «Не волнуйтесь. Мы обо всем договорились», – успокоила она прислугу.

Насмерть перепуганные, они мгновенно подчинились.

В конце концов, все знали, что Мона Мэйфейр была любовью всей жизни Квинна, до тех пор пока его дорогая тетушка Куин, заядлая путешественница и непревзойденная рассказчица, не заставила его отправиться вместе с ней в Европу, в ее, как она выразилась, «самое последнее путешествие», которое по каким-то причинам растянулось на три года.

А вернувшись домой, Квинн узнал, что Мона находится в Мэйфейровском медицинском центре и что к ней никого не пускают.

Потом Квинн был жестоко обманут и насильственно получил Темную Кровь, а Мона еще год провела в стенах больницы, чувствуя ужасную слабость и не в состоянии даже нацарапать записку или взглянуть на цветы, которые каждый день присылал ей Квинн…

Итак, домочадцы поспешно перетащили цветы в спальню Квинна.

Истощенная девочка (я позволяю себе именно так ее называть, поскольку речь идет о двадцатилетнем создании) не могла самостоятельно подняться по винтовой лестнице. Галантный Нэш Пенфилд, старый учитель Квинна и джентльмен от бога (именно он отполировал до блеска манеры Квинна) отнес Мону на второй этаж и уложил в «будуар из цветов», как она это назвала. Малышка заверила его в том, что розы без шипов, легла на спину и начала декламировать обрывки строчек из Шекспира, дополняя их собственными словами:

– Молю, позволь мне лечь в постель новобрачной, на ложе, усыпанное цветами, а после пусть они украсят мою могилу.

В этот момент на пороге спальни появился тринадцатилетний Томми, еще не оправившийся от душевной раны, вызванной потерей тетушки Куин. Увидев Мону в таком состоянии, он расстроился еще больше – так, что его начало трясти и Нэш вынужден был увести мальчика из комнаты. Большая Рамона осталась в спальне.

– Эта девочка умирает! – произнесла она драматическим, достойным героини шекспировских трагедий шепотом.

– Ну, это не новость! – со смешком откликнулась рыжеволосая Офелия и попросила принести ей банку холодной содовой.

Жасмин думала, что дитя готово вот-вот испустить дух, что вполне могло произойти в любую секунду, но этого не случилось. Девочка заявила, что ожидает Квинна, а пока просит всех уйти. Когда Жасмин прибежала назад со стаканом пенящегося газированного напитка с опущенной в него согнутой соломинкой, Мона едва прикоснулась к питью.

Вы можете прожить всю жизнь в Америке, так и не увидев хоть одного смертного в столь плачевном состоянии.

Но в восемнадцатом веке, когда я появился на свет, подобная картина не была редкостью. В те времена в Париже люди умирали от голода прямо на улицах. То же самое происходило в девятнадцатом веке в Новом Орлеане, когда в Америку хлынули изголодавшиеся ирландцы. В городе было полно попрошаек, больше похожих на обтянутые кожей скелеты. В наше время людей в состоянии, близком к тому, в котором пребывала Мона Мэйфейр, можно встретить, пожалуй, лишь в лагере какой-нибудь зарубежной миссии или в особой больничной палате.

Большая Рамона вдруг сообщила, что когда-то на этой кровати умерла ее собственная дочь, Маленькая Ида, и что это не место для больного ребенка. Жасмин шикнула на бабушку, а Мона так расхохоталась, что у нее начался приступ удушья. Однако ей удалось с ним справиться.

Стоя на кладбище и вспоминая недавние события, как если бы они возникали перед моими глазами, отражаясь в волшебном зеркале, я видел и Мону, когда-то удивительно красивую, утонченную девушку около пяти футов и одного дюйма ростом. Но болезнь, вызванная невероятно тяжелыми родами, тайна которых, несмотря на все мои способности, так и осталась для меня нераскрытой, сделала свое черное дело, и теперь Мона весила меньше семидесяти фунтов, а ее роскошные густые рыжие волосы только подчеркивали страшную картину тотального разрушения. Девочка была на волосок от смерти, и только желание жить и сила воли не позволяли ей сдаться на милость судьбы.

Именно воля и колдовство – то, на чем стоят ведьмы – помогли ей собрать все эти цветы и по приезде на ферму привлечь помощников.

Но теперь, когда Квинн пришел, когда Квинн был рядом, а мысль о смерти приобрела четкие очертания, боль во всех внутренних органах, во всех суставах одолела Мону, девочка чувствовала ее каждой клеточкой кожи. Даже сидеть среди цветов было пыткой.

Что до моего доблестного Квинна, то он больше не проклинал свою судьбу и предлагал Моне Темную Кровь. Меня это не удивило, но лучше бы он этого не делал.

Невыносимо тяжело смотреть, как кто-то умирает, когда ты знаешь, что обладаешь феноменальной губительной силой. А он все еще любил ее и не мог вынести ее страданий. А кто бы смог?

С другой стороны, как я уже говорил, только накануне вечером Квинн собственными глазами лицезрел богоявление и наблюдал, как Меррик и преследовавший его дух исчезли в объятиях Небесного Света.

Так почему же, ради всего святого, он отказывался просто взять Мону за руку и оставаться с ней рядом, пока все это не кончится? Нет сомнений, что она не дожила бы до полуночи.

Однако ему недоставало сил, чтобы позволить ей уйти. Следует подчеркнуть, что Квинн никогда не пришел бы к Моне по собственной воле, ибо, как я уже говорил, он старательно скрывал от нее свою тайну. Однако Мона сама приехала на ферму и молила позволить ей умереть в его спальне, на его кровати. Но это была территория Квинна, так сказать, его логово, логово вампира мужского пола. И теперь, когда здесь оказалась его возлюбленная, чудовищная жажда обладания и надуманная идея спасения завладели им.

Я все это прекрасно понимал, как и то, что он не сможет совершить Обряд Тьмы. Он еще неопытен и непременно убьет чересчур слабую и хрупкую Мону. Выхода не было. Черт побери! Дитя, выбравшее Темную Кровь, рискует отправиться в ад. Я должен подняться к ним. Вампиру Лестату следует поспешить на помощь!

Я знаю, что вы сейчас думаете. Вы думаете: «Это что – комедия? Нам не нужна комедия!» Уверяю вас, нет!

Я всего лишь избавляюсь от всякой фальшивой шелухи. Разве вы не видите? Никакого гламура, никаких излишеств – пора сосредоточиться на главном. Следует отказаться от искусственных ухищрений и уничтожить барьер из мелочей, которые делают беднее логический ряд моих рассуждений.

Двигаемся дальше. Я прошел через парадный вход – как обычный человек. Громкий хлопок двери заставил Клема испуганно вздрогнуть от неожиданности. Я одарил его чарующей улыбкой и со словами: «Это я, Лестат, друг Квинна. Как дела? Вот что, Клем, приготовь машину. Немного погодя мы поедем в Новый Орлеан. Договорились, старина?» – направился вверх по лестнице.

Проходя мимо маленького Жерома, я лучезарно улыбнулся, в коридоре слегка приобнял растерянную Жасмин, потом телепатически повернул ручку двери, ведущей в спальню Квинна, и проник внутрь.

Проник? Почему не просто вошел? Пора отказаться от этих надуманных вывертов. Понимаете, о чем я? Если хотите знать, на самом деле я буквально влетел в комнату.

А сейчас я поведаю вам один маленький секрет. Телепатическое видение в десятки раз слабее, чем то, что вампир видит собственными глазами. Телепатия – это, конечно, круто, но наше реальное зрение отличается поистине необыкновенной остротой. Поэтому в своей книге я не уделяю телепатии особого внимания. Как бы то ни было, я отдаю предпочтение настоящим чувствам и ощущениям.

Мона, сидящая на кровати с пологом, являла собой душераздирающее зрелище. Девочка страдала физически больше, чем Квинн мог себе представить. Даже прикосновение его рук было для нее мучительным. Сам того не желая, я сразу вычислил, что она должна была умереть около двух часов назад: почки уже отказали, сердце барахлило, и она не могла набрать в легкие достаточно воздуха для полноценного дыхания.

Но обращенные на меня бесподобные зеленые глаза были широко открыты. Незамутненный интеллект Моны на каком-то мистическом уровне помогал ей без лишних слов понять то, что пытался объяснить Квинн: смертельный процесс можно остановить и повернуть вспять, если она присоединится к нам. Она навеки станет одной из нас, обретет вампирскую сущность, бессмертие… Бессмертный убийца… Вечное существование за пределами жизни…

«Я знаю тебя, маленькая ведьма. Мы живем вечно», – мысленно произнес я, и ответом мне стало слабое подобие улыбки.

Может ли Обряд Тьмы восстановить разрушенное тело несчастной? Бьюсь об заклад – да.

Двести лет назад в спальне на Иль-Сен-Луи я был свидетелем того, как Темная Кровь, наполняющая истощенное тело моей матери, изгоняет из него старость и чахотку и дарит волшебные силы. В те ночи я был еще неопытным новичком, и только любовь и страх заставляли меня совершить обращение. Я впервые наблюдал подобное и даже не знал, как это называется.

– Квинн, позволь мне провести Обряд Тьмы, – сказал я с порога.

У мальчика словно гора с плеч свалилась. Он был так невинен и так смущен. Естественно, мне не нравилось, что он на четыре дюйма выше меня, но это не имело значения. Именно поэтому я называл его братишкой и ради него был готов практически на все. К тому же речь шла о Моне. Тело этой юной ведьмы, красавицы, обладавшей необузданным характером и неистребимой силой духа, отчаянно боролось со смертью.

Они придвинулись ближе друг к другу. Почувствовала ли Мона неестественность плоти Квинна, когда сжала его руку в своей? Глаза ее были устремлены на меня.

Я пересек комнату, подошел к ним и, взяв бразды правления в свои руки, преподнес ей все в лучшем виде: да, это правда, мы – вампиры, но у нее, дорогой и любимой, остается выбор. Странно, что Квинн не рассказал ей про Свет, ведь он видел Свет собственными глазами и знает, какова мера Божественного Прощения, гораздо лучше, чем я.

– Но ты, chérie, можешь выбрать этот Свет в ка- кую-нибудь другую ночь, – сказал я и рассмеялся.

Я смеялся и не мог остановиться. Это было так чудесно.

Мона так долго была больна, так долго страдала. И эти роды… Младенец, которого она произвела на свет, оказался монстром, его забрали от нее… Я никак не мог проникнуть в суть произошедшего. Ладно, забудем, хватит об этом. Ее представление о вечности сводилось к одному-единственному благословенному часу, когда она сможет почувствовать себя живой и здоровой, сможет дышать без боли. Разве ей под силу такой выбор? Нет, у этой девочки не было выбора. Ей довелось пройти длинный и тяжелый многолетний путь. Я видел иглы, впивавшиеся в ее кожу, кровоподтеки по всему телу, лекарства, вызывавшие тошноту. Мучительное забытье вместо сна, жар, лихорадка, обрывки тревожных сновидений, неспособность сосредоточиться на чем-либо. Книги, фильмы, письма… – ничто не вызывало у нее интереса. Она была лишена даже возможности побыть в тишине и темноте и вместо этого круглосуточно видела свет больничных ламп, слышала топот ног и гул голосов.

Мона протянула ко мне руки и кивнула. Сухие потрескавшиеся губы… Пряди рыжих волос…

– Да, я хочу этого, – прошептала она.

– Спаси ее, – умоляюще произнес Квинн.

Спасти ее? Разве Небеса не хотят принять ее?

– Они едут за тобой. Твоя семья, – неожиданно для себя проговорился я.

Может быть, я сам был околдован, когда заглянул в ее глаза? Но я отчетливо слышал Мэйфейров, ощущал их быстрое приближение. Машина «скорой помощи» с выключенной сиреной и следом за ней лимузин въехали на ореховую аллею.

– Нет, не дайте им забрать меня! – воскликнула Мона. – Я хочу быть с вами.

– Чудная компания. Учти, это навсегда, – сказал я.

– Да!

Вечная ночь – да! Проклятие, скорбь, отречение от мира и вечное одиночество – да!

«О, ты в своем репертуаре, Лестат, ты настоящий дьявол, ты хочешь сделать это, ты хочешь, хочешь увидеть это, ты маленькое прожорливое чудовище. Ты не можешь отдать ее ангелам, а ведь знаешь, что они ждут! Знаешь, что Господь, допустив ее страдания, очистил Мону от всех грехов и простит ей последние вопли отчаяния».

Я приблизился к ней и осторожно отодвинул в сторону Квинна.

– Предоставь ее мне, братишка. – С этими словами я прокусил кожу на своем запястье и поднес окровавленную руку к губам Моны. – Придется сделать так. Сначала я должен дать ей немного своей крови. Иначе она не выдержит обряд до конца.

Мона коснулась губами моего запястья и зажмурилась.

Дрожь сотрясла все ее тело.

– Пей, милая девочка, – прошептал я. – Прощай, прелестное дитя, прощай, Мона.

Глава 3

Она высасывала из меня кровь с такой жадностью, будто всерьез намеревалась убить. Казалось, цикл кровообращения, поддерживавший во мне жизнь, вот-вот оборвется. Ведьма овладевала мной через мою кровь. У меня перехватило дыхание, я потянулся левой рукой к столбику полога кровати, но промахнулся и мягко опустился вместе с Моной на ложе из цветов. Ее волосы запутались в розах. Мои тоже.

Я чувствовал, как моя жизнь стремительным потоком входит в нее. Сырой, промозглый сельский замок, Париж, театр на бульваре, похищение, каменная башня, Обряд Тьмы, совершенный Магнусом, пожар, одиночество, плач осиротевшего ребенка, комната с сокровищами… Мне показалось, что она смеется. Я видел ее зубы, вонзившиеся в мое сердце, прямо в мое сердце. Ошеломленный, чувствуя головокружение, я отпрянул и вцепился в столбик полога, пристально глядя на Мону.

Колдовство!

Она смотрела на меня снизу вверх остекленевшими глазами. Губы испачканы кровью. Всего одно прикосновение – и вся ее боль ушла, наступил долгожданный момент избавления от боли, от необходимости бороться, страх исчез.

Она просто не могла в это поверить.

В промежуточном состоянии между человеком и вампиром она дышала ровно и глубоко. Голодный гибрид, обреченный гибрид. По мере того как кожа Моны наполнялась соками, щеки постепенно округлялись, губы приобретали форму, под глазами исчезали темные впадины, к ней возвращалось прежнее очарование. А потом под хлопчатобумажной сорочкой начала подниматься грудь, руки становились восхитительно округлыми. О да, я настоящий дьявол. Она снова вздохнула, прерывисто, словно в экстазе, и посмотрела на меня. Да, все правильно, я великолепен и знаю это. Что ж, теперь у нее достанет сил выдержать Обряд Тьмы. Квинн был потрясен. Он так любил Мону. Я оттолкнул его. Прочь! Это мое!

Я приподнял ее над ложем из цветов. Сосуд с моей кровью. Лепестки осыпались на кровать. С губ чуть слышно срывались строчки стихов: «… Или была созданием, рожденным в стихии вод…»[6] Я прижал ее к себе. Я хотел вернуть свою кровь. Я хотел ее.

– Маленькая ведьма, – прошипел я ей на ухо. – Ты думаешь, что знаешь все, на что я способен?

Я крепко прижал ее к себе. И услышал ее тихий мелодичный смех.

– Продолжай, покажи мне! – сказала она. – Я не умираю.

Квинн испугался. Он обнял Мону и коснулся моих рук, пытаясь заключить в объятия нас обоих. Жест был удивительно нежным. Я любил Квинна. Ну и что? Она была моей.

Я прокусил кожу на ее шее.

– Я собираюсь забрать тебя, малышка! – прошептал я. – Тебя ждет большое будущее!

Сердце учащенно забилось у нее в груди. Она все еще на грани. Я вонзил зубы глубже и почувствовал, как она застыла в моих руках. Восхитительный паралич. Я медленно всасывал ее кровь, соленую, смешанную с моей. Я познавал ее: прекрасное дитя, нимфетка, школьница-проказница, из тех, кто все хватает на лету, с задатками гения, ухаживающая за спившимися родителями, ее веснушки и улыбка, ее жизнь – веселая, шумная, наполненная играми и шутками. Этой вечной мечтательнице не усидеть за клавиатурой компьютера, а в будущем предстоит унаследовать миллиарды Мэйфейров, она похоронила родителей – связанные с ними проблемы и волнения остались позади. У нее было столько мужчин, что не сосчитать. Потом беременность – наконец я вижу это! Жуткие роды, младенец-монстр. Подумать только! Девочка! Морриган! «Ходячий младенец» – это слова Долли-Джин. Кто эти люди? Что ты мне показываешь? «Ты думаешь – вы единственные монстры в моей жизни?» Морриган, дитя-монстр, ушла навсегда. Что это за мутант, который при рождении превращается в половозрелую женщину и просит твоего молока? Талтос! Морриган исчезла, ее забрали, но она полностью разрушила здоровье Моны, обрекла ее на медленное умирание. Необходимо найти Морриган. Изумруд на шее у Моны, стоит взглянуть на этот изумруд! Мона привязана к Квинну, она очень любит его. Надо рассказать Квинну… Нет. Слова Офелии придают ей силы, поддерживают сердцебиение, дыхание… Как медленно приближается смерть! Разве ты не понимаешь, что это такое? Я понимаю, понимаю! Не останавливайся! Не отпускай меня! Кто пытается забрать тебя у меня? Я знаю этого призрака! Дядя Джулиен!

Он надвигается на меня. Злобный призрак! Он возник в моих видениях! Был ли он в спальне Квинна? Высокий седой мужчина бросается на меня, он пытается вырвать ее из моих рук! Кто ты такой, черт возьми? Я отталкиваю его, он с невероятной скоростью летит назад и превращается в крохотную точку. Будь ты проклят! Отпусти ее!

Мы лежим в будуаре из цветов – я и она – и сжимаем друг друга в объятиях. Но через мгновение он опять приближается. Дядя Джулиен! В отчаянии я отстраняюсь от нее, еще раз рву зубами запястье и неловко тычу рукой ей в губы, разбрызгивая вокруг кровь. Я ничего не вижу и лишь чувствую ее жесткое, негнущееся тело.

«Дядя Джулиен, убирайся прочь!»

Она пьет не отрываясь. Лицо дяди Джулиена искажено от злости. Он постепенно теряет очертания и в конце концов исчезает.

– Он ушел! – прошептал я. – Дядя Джулиен ушел!

Услышал ли меня Квинн?

– Квинн, прогони его!

Делясь с ней своей жизнью, я впал в экстаз и едва не потерял сознание.

«Смотри, все перед тобой, загляни в опустошенное нутро, иди дальше и ни о чем не жалей».

Она пьет кровь из моего запястья, ее тело набирает силу, конечности становятся крепче, пальцы впиваются в мою руку.

«Продолжай, вцепись зубами в мою душу, сделай это, теперь парализован я, мне не вырваться, жестокая девчонка, не останавливайся».

Я утратил ощущение реальности и с трудом понимал, где нахожусь, но позволял ей и дальше пить мою кровь, а потом уткнулся лицом в ее шею, открыл рот, но… Не осталось сил, чтобы…

Наши души постепенно закрывались друг от друга, мысленная связь между Создателем и его творением исчезала, что означало завершение ее перерождения. Мы потеряли способность читать мысли друг друга.

«Выпей меня до дна, красавица. Теперь ты сама по себе».

Мои глаза закрыты. Я сплю и вижу дядю Джулиена. Он плачет. Ах, какая грустная картина! Дядя Джулиен в царстве теней. Он стоит, закрыв лицо руками, и плачет. Что бы это значило? Олицетворение мук совести? Не смешите меня!

Олицетворение растворяется в воздухе. Она пьет и пьет. А я остался один и грежу… Самоубийство в ванне, кровь льется из вскрытых вен… Я вижу сон…

Вижу совершенного вампира, с душой, не похожей ни на какую другую. Это бесстрашное создание никогда не оглядывается назад, оно навеки избавилась от боли и готово искренне восхищаться всем и вся. Я вижу перед собой выпускницу школы страданий.

Призрак вернулся. Высокий и злобный.

«Дядя Джулиен, ты согласен быть моим небесным псом? Что тебе здесь надо? – Он стоит, сложив на груди руки, и молчит. – Ты хоть понимаешь, с чем ты столкнулся? Мой совершенный вампир не видит тебя. Убирайся прочь! Ты всего лишь сон. Призрак. У меня нет времени на тебя. Извини, дядя Джулиен, она уже создана. Ты проиграл».

Наконец она оторвалась от меня. Отпустила меня на свободу. И я поплыл куда-то, а когда я открыл глаза, Мона и Квинн стояли бок о бок и смотрели на меня сверху вниз.

Я лежал среди цветов. Розы действительно были без шипов. Время остановилось. Отдаленный шум суеты в доме меня не беспокоил.

Перерождение завершилось. Она стала вампиром моей мечты. Самим совершенством. Поэтика Офелии потеряла свою актуальность. Она безупречна, настоящая жемчужина. Свершившееся чудо лишило Мону дара речи. Ее беспокоило только одно: что произошло со мной? Так же как давным-давно другое мое творение, над которым я совершил Обряд Тьмы с той же яростью и неистовством и с той же опасностью для себя. Но знайте, что для Лестата опасность – временное явление, не стоящее внимания. Вы только взгляните на нее!

Так вот каково оно, прекрасное создание, в которое столь безнадежно влюбился Квинн! Принцесса Мона из клана Мэйфейр. Темная Кровь наполнила ее до отказа, проникла в каждую ее клетку, и теперь овальное лицо освещала улыбка, на круглых щеках появились ямочки, глаза стали ясными, не замутненными болью. О, эти бездонные зеленые глаза!

Естественно, ее ошеломила острота зрения, подаренная Темной Кровью, но более всего поразила вампирская сила, которую она ощущала всем своим существом.

Однако энергичная и крепкая, как прежде, она твердо стояла на ногах и пристально смотрела на меня. Больничный халат стал ей мал и плотно обтягивал здоровое, соблазнительное тело.

Я стряхнул с себя лепестки роз и встал на ноги. Голова еще кружилась, но я быстро приходил в себя. Сознание пока оставалось несколько замутненным – впрочем, ощущение было даже приятным. Чуть размытые очертания предметов, неяркий свет, теплая спальня… Моя любовь к Моне и Квинну вспыхнула с новой силой, и я вдруг отчетливо осознал, что нам предстоит быть вместе очень долгое время. Только нам троим.

В этом моем видении преданный Квинн был безупречен. Венценосный принц, открытый и уверенный в себе. Таким я увидел его впервые, и он сразу очаровал меня. Любовь всегда спасала Квинна. После смерти тетушки Куин его поддерживала любовь, которую он испытывал к ней всю жизнь. Квинн ненавидел одного-единственного человека – и убил его.

– Можно я поделюсь с ней своей кровью? – Квинн сжал мое плечо, нерешительно наклонился и поцеловал.

Как он смог оторвать от нее взгляд, я не знаю.

Я улыбнулся. Ко мне вернулась способность ясно мыслить. Дяди Джулиена нигде не было видно.

– Нигде, – эхом повторил Квинн.

– О чем вы? – спросила сияющая новорожденная.

– О дядюшке Джулиене. Я видел его, – ответил я и тут же пожалел о своих словах.

Тень набежала на лицо Моны.

– Дядюшку Джулиена?

– Но он должен был… – начал Квинн. – Я видел его на похоронах тетушки Куин, и мне показалось, он хочет предупредить меня о чем-то. Это был его долг. Но какое это теперь имеет значение?

– Не делись с ней своей кровью, – сказал я ему. – Пусть ваш разум будет открыт друг для друга. Конечно, слова не утратят своего значения, не важно, насколько полно каждый из вас читает мысли другого. Только не обменивайтесь кровью. Чуть переборщите – и потеряете способность общаться мысленно.

Мона протянула ко мне руки. Я обнял ее и прижал к себе. Меня восхищала сила, которую она успела обрести. Я испытывал скорее смиренное восхищение Темной Кровью, нежели гордость от того, что успешно совершил обряд. Я добродушно рассмеялся, поцеловал прелестное дитя, и она вернула мне поцелуй.

Если вы спросите, что именно в ее облике покорило меня, я отвечу: зеленые глаза. Я и представить не мог, как они потускнели за время болезни. Но теперь, вырвав Мону из лап смерти, я увидел россыпь веснушек на ее лице, блеск белоснежных зубов, когда она улыбалась, и яркое сияние глаз.

Несмотря на возрождение и вновь обретенную магическую силу, Мона была хрупкой малышкой. Она вызывала во мне нежность, а это удавалось далеко не многим.

Однако, как это ни печально, пора было закругляться с восторженными речами. Надо было заняться делом.

– Ладно, любовь моя, – сказал я. – Тебе предстоит перенести еще один, теперь уже последний, приступ боли. Квинн будет рядом и поможет тебе. Отведи ее в душ, Квинн. Но сначала позаботься об одежде для девочки. Впрочем, оставь это мне. Я скажу Жасмин, что Моне нужны джинсы и рубашка.

Мона рассмеялась, с ней случилась едва ли не истерика.

– Мы вынуждены существовать одновременно в обыденных и магических обстоятельствах, – ответил я на ее смех. – Привыкай.

Квинн был серьезен и внимателен. Он подошел к столу, набрал по внутренней связи номер кухни и распорядился, чтобы Большая Рамона принесла одежду для Моны и оставила ее возле дверей спальни. Отлично. На ферме Блэквуд каждый исполнял предписанные ему обязанности.

Все еще не до конца оправившаяся от потрясения Мона вдруг задумалась, а потом спросила, нельзя ли ей надеть белое платье. Может быть, внизу, в комнате тетушки Куин, найдется белое платье?

– Белое платье… – На Мону будто снизошло поэтическое настроение и вместе с образом утопившейся Офелии прочно окутало ее сознание. – И еще кружева, – добавила она. – Пожалуйста, Квинн, если никто не будет против…

Квинн снова поднял трубку телефона и отдал еще одно распоряжение.

– Да, принесите наверх наряды тетушки Куин, – терпеливо объяснял он Рамоне. – Только белые. Ты знаешь, что Жасмин не наденет белое платье. Да, для Моны. Если тетушкины вещи никто не будет носить, их в конце концов упакуют и уберут подальше. На чердак. Тетушка Куин любила Мону. Прекрати плакать. Я знаю. Знаю. Но Мона не может разгуливать в жутком больничном халате. И когда-нибудь, лет через пятьдесят, Томми и Жером распакуют эти вещи и будут ломать голову, не зная, что с ними делать… Просто принеси все наверх.

Обернувшись, он встретился глазами с Моной и запнулся, будто не мог поверить своим глазам. На лице его отразился ужас, словно он только в этот момент осознал, что произошло, что он сделал. Квинн пробормотал что-то о белых кружевах, отошел от стола и обнял Мону. Мне не хотелось читать его мысли.

– Это всего лишь смерть плоти, Офелия, ничего страшного, ты справишься, – сказал он. – Я пройду это испытание вместе с тобой. Я не брошу тебя. А после этого боль уйдет. И появится жажда. Но боли больше не будет. Никогда.

Он не мог прижать ее к себе достаточно близко.

– И я всегда буду видеть так, как вижу сейчас? – спросила Мона. Упоминание о смерти ее мало обеспокоило.

– Да, – ответил Квинн.

– Я не боюсь, – искренне заверила Мона.

Но она еще не до конца понимала, что с ней произошло. И в глубине души, в той ее части, которую я не открывал для Квинна и которая была недоступна для Моны, я знал, что в действительности она не могла быть согласна на это. Она просто не представляла, что ее ждет.

Что это значило для меня? Почему я придаю этому такое большое значение?

Да потому, что я умертвил ее душу.

Я обрек Мону на вечное пребывание на земле, как были обречены на это все мы, и с этого момента обязан сделать все возможное, чтобы она заняла достойное место в наших рядах. А когда Мона наконец осознает, кем стала, она может лишиться рассудка. Помните, что я говорил вам о Меррик?

Те, кто стремится стать вампиром, сходят с ума гораздо быстрее, чем те, кто, как я, получил Темную Кровь против воли.

Однако у меня не было времени на подобного рода рассуждения.

– Они здесь! – взволнованно воскликнула Мона. – Они внизу! Вы слышите их?

Как и у всех новообращенных, эмоции у нее зашкаливали.

– Не бойся, милая девочка, – сказал я. – Я ими займусь.

Мону встревожил шум, доносившийся из парадной гостиной. Прибыли Мэйфейры. Взвинченная Жасмин ходила взад и вперед. Маленький Жером катался по перилам винтовой лестницы. Квинн тоже услышал голоса.

Это были Роуан Мэйфейр и отец Кевин Мэйфейр. Они приехали со «скорой» и с медсестрой, чтобы увезти Мону обратно в больницу или хотя бы выяснить, жива ли она.

Так вот в чем дело! Наконец-то я понял! Поэтому они и не спешили. Они думали, что Мона уже умерла.

И были правы. Она умерла.

Глава 4

Я открыл дверь спальни.

Квинн и Мона уже скрылись в ванной комнате.

На пороге стояла Большая Рамона – бабушка Жасмин – со стопкой одежды в руках. Я увидел перед собой крайне обеспокоенную хрупкую седовласую женщину с миловидным лицом, в отглаженном белом фартуке.

– Вам нужно все это для бедной девочки? Только не хватайте как попало, у меня все аккуратно сложено!

Я отступил в сторону, Рамона промаршировала через спальню и аккуратно положила стопку одежды на усыпанную цветами кровать.

– Вот. Здесь еще белье и тапочки, – торжественно объявила она.

Из ванной доносился плеск воды. Рамона покачала головой.

– Не могу поверить, что эта девочка еще дышит, – ворчала она, проходя мимо меня на обратном пути к двери. – Это просто чудо какое-то. А ее родня прислала сюда отца Кевина со святым миро – он там, внизу. Конечно, всем известно, что Квинн любит Мону, но в каком Евангелии сказано, что вы можете позволить человеку умереть в вашем доме? А тут еще больная мать Квинна… Вы ведь знаете о ней? Да, она куда-то сбежала. Представляете, Пэтси встала с кровати и ушла…

(В памяти мелькнул образ Пэтси – матери Квинна, исполнительницы песен в стиле кантри, с взлохмаченными волосами и ярко накрашенными ногтями, умиравшей от СПИДа в комнате напротив спальни Квинна. Когда я последний раз видел Пэтси, она давно уже не вставала, чтобы раскрасить лицо, как индеец перед битвой, надеть кожаный костюм с бахромой, высокие сапоги и отправиться куда-нибудь из дома. Это миловидное существо, лежавшее на диване в белой ночной сорочке, было преисполнено абсурдной и неистребимой ненависти к Квинну, порожденной извращенным чувством соперничества и детской ревности женщины, которой было всего шестнадцать, когда она родила Квинна. Теперь эта женщина исчезла.)

– … И все свои лекарства оставила, такая больная, – продолжала между тем Рамона. – Ох, Пэтси, Пэтси! И тетушка Куин только-только сошла в могилу. А тут появляется это рыжее дитя. Ну и дела!

– А что, если Мона умерла, – предположил я, – и Квинн обмывает ее труп в ванной?

Большая Рамона прыснула и прикрыла рот рукой, а потом зыркнула на меня своими бесцветными глазами.

– Да вы сущий дьявол. Почище Квинна. Только не думайте, будто я не знаю, чем они там занимаются. А вдруг она возьмет и умрет прямо там – что тогда? Нам придется обтирать ее досуха полотенцами и укладывать на кровать, будто ничего такого не было, и…

– Что ж, тогда она будет действительно чистой. – Я пожал плечами.

Большая Рамона удержалась от нового смешка и покачала головой, но, едва оказавшись за дверью, дала волю эмоциям и пошла по коридору, посмеиваясь и болтая сама с собой:

– И мать его сбежала, а она совсем больная, и никто не знает, где она, а эти Мэйфейры внизу, странно, что они не привезли с собой шерифа…

Все еще продолжая ворчать, Большая Рамона, этот Ангел Горячего Кофе, вошла в спальню в конце коридора, где Нэш тихо разговаривал с Томми, не перестававшим оплакивать горькую утрату – смерть тетушки Куин.

Я вдруг отчетливо осознал, что успел сильно привязаться ко всем этим людям. Теперь я понимал, почему Квинн настоял на том, чтобы остаться в этом доме и как можно дольше притворяться смертным, почему ферма Блэквуд не отпускает его.

Однако пришло время призвать на помощь всю свою изворотливость и обеспечить Моне небольшую передышку, каким-то образом объяснить ее отсутствие ведьмам, ожидавшим на первом этаже.

К тому же мне было любопытно взглянуть на эти существа в гостиной, на этих неустрашимых медиумов, которые не хуже вампиров дурачили окружающих, прикидываясь обыкновенными людьми, в то время как все их существование было покрыто завесой тайн.

Я поспешил вниз по винтовой лестнице, по пути подхватил летевшего с перил маленького Жерома в не по размеру больших теннисках – как раз вовремя, чтобы спасти его от неминуемой смерти, ибо в противном случае он упал бы с десятифутовой высоты на мраморный пол, – и передал его в руки взволнованной Жасмин. Жестом показав ей, что все будет в порядке, я вошел в прохладную переднюю гостиную.

Доктор Роуан Мэйфейр, основатель и глава Мэйфейровского медицинского центра, сидела в одном из кресел красного дерева (девятнадцатый век, рококо, черный лак и бархат). Когда я вошел, она резко, как марионетка, которую дернули за нитку, повернула голову в мою сторону.

Как я уже говорил, мы однажды встречались с ней на заупокойной мессе по тетушке Куин в церкви Успения Богоматери. Если быть точным, я сидел в опасной близости от нее – на скамье напротив. Но тогда у меня была отличная маскировка: вполне обычная, соответствующая времени и месту одежда и солнечные очки. А теперь перед ней стоял истинный Князь Тьмы в сюртуке и сорочке, отделанной кружевом ручной работы. К тому же я забыл надеть солнечные очки – легкомысленное упущение.

В церкви я не успел как следует разглядеть Роуан, но сейчас был очарован ею с первого взгляда и, честно говоря, смущен этим обстоятельством, ибо привык очаровывать, а не очаровываться.

Искусно вылепленное овальное лицо Роуан с огромными серыми глазами и безупречно очерченным ртом было чистым, как у девочки, и не нуждалось в косметике, чтобы подчеркнуть его прелесть. На ней был строгий брючный костюм из серой шерсти и красный шарф, концы которого она заправила за лацканы пиджака. Короткие пепельные волосы завивались внутрь на уровне плавной линии подбородка.

Поймав на себе ее внимательный, напряженный взгляд, я почувствовал, что она пытается проникнуть в мой накрепко запертый от посторонних разум, и ощутил пробежавший по спине холодок.

Роуан рассчитывала с легкостью прочесть мои мысли, но ожидания ее не оправдались. Кроме того, ей никак не удавалось разрушить выставленный мною барьер и узнать, что происходит на втором этаже. Роуан это не нравилось. Выражаясь возвышенным языком, она пребывала в глубокой скорби. Наткнувшись на непреодолимые препятствия, она переключила внимание на мой внешний вид, но не на эксцентричный наряд или небрежную прическу, а на детали, явственно свидетельствовавшие о моей истинной сущности: едва заметное свечение кожи и чересчур яркую голубизну глаз.

Необходимо было как можно скорее начать разговор.

Однако позвольте сначала сказать несколько слов о втором госте, который в тот момент стоял у камина, об отце Кевине.

Как и Мону, Природа одарила его темно-зелеными глазами и рыжими волосами. Отец Кевин вполне мог быть старшим братом девочки: их генетическая близость не вызывала сомнений. Примерно одного со мной роста, около шести футов, хорошо сложен, в черной сутане с белым воротничком…

В отличие от Роуан отец Кевин не обладал ведьмовским даром, но его сверхъестественные способности были весьма высоки. Без труда прочитав его мысли, я узнал, что он считает меня существом странным и надеется, что Мона уже мертва.

Я высек из памяти искру воспоминаний о нем: священник, служащий мессу, стоит с потиром в руках. Это моя кровь.

И неожиданно, сам не знаю почему, я перенесся в свое детство, в деревушку во Франции, в старинную церковь, где священник вот так же стоял с потиром в руках и говорил те же самые слова. Охваченный воспоминаниями о своей смертной жизни, пугающе отчетливыми и яркими, я на мгновение утратил ощущение времени. Я видел монастырь, в котором учился и был счастлив и где так надеялся стать монахом. О, это было ужасно!

Но тут до меня вдруг дошло, что доктор Мэйфейр перехватывает мои видения. Я поспешил вновь закрыть от нее свой разум и встряхнулся.

Полумрак, царивший в гостиной, действовал мне на нервы. И тут я наткнулся взглядом на неподвижную фигуру дяди Джулиена – объемную, совершенно непрозрачную.

Опять! Что ему здесь надо? В отлично скроенном, щегольском сером костюме, он стоял в дальнем углу гостиной, скрестив руки на груди, и с нескрываемой враждебностью смотрел на меня. Он был абсолютно реален.

– Что с вами? – спросила доктор Мэйфейр, сверля меня пристальным взглядом.

Низкий, хрипловатый голос. Чувственный.

– А вы не видите в этой комнате призрака? – брякнул я, не подумав, ибо явственно видел стоявшего в углу призрака, и только потом сообразил, что зрелище это никому, кроме меня, не доступно. Сияющее, самоуверенное пугало явилось по мою душу.

– Нет, я ничего не вижу, – спокойно ответила Роуан. – А что, здесь присутствует призрак, которого я должна видеть?

Женщины с таким хрипловатым голосом всегда обладают особым шармом.

– В этом доме действительно обитают призраки, – согласился отец Кевин с типичным для янки бостонским выговором. – Думаю, вам, как другу Квинна, это известно.

– О да, – кивнул я. – Просто никак не могу к ним привыкнуть. Они пугают меня. И ангелы тоже.

– А разве не вы провели обряд экзорцизма, чтобы избавиться от Гоблина?

Вопрос священника застал меня врасплох.

– Да, и это сработало. – Я с удовольствием сменил тему разговора. – Гоблин покинул этот дом, и Квинн наконец-то от него освободился.

Дядя Джулиен не шелохнулся.

– Где она? – спросила Роуан, конечно же имея в виду Мону.

– Мона хочет остаться здесь, – сказал я. – Что тут непонятного? – Я пересек комнату и сел на стул лицом к Роуан, так, чтобы торшер оказался у меня за спиной. Таким образом, лицо мое оставалось в тени, а я мог видеть всех, включая своего заклятого врага в углу. – Она не хочет умирать в Мэйфейровском центре. У нее хватило сил сесть за руль и доехать сюда. Вы знаете Мону. Сейчас она наверху с Квинном. Доверьтесь нам. Оставьте ее здесь. Мы о ней позаботимся. Можно вызвать на помощь старую сиделку тетушки Куин.

Роуан смотрела на меня как на сумасшедшего.

– Вы понимаете, насколько это будет тяжело? – Она вздохнула, и невероятная усталость отразилась на ее лице. Но только на мгновение. – Вы осознаете все последствия?

– Вы ведь привезли с собой кислород и морфий? – Я глянул через плечо на машину «скорой помощи», стоявшую у парадного крыльца. – Оставьте их нам. Синди, сиделка, сумеет в случае необходимости ими воспользоваться.

Роуан приподняла брови. И снова тень усталости пробежала по ее лицу. Но доктор Мэйфейр была сильной женщиной. Она пыталась разгадать меня. Ничто во мне не пугало ее и не отталкивало. А я находил ее прекрасной. В ее глазах светился незаурядный ум.

– Квинн, вероятно, не в состоянии понять, какую ношу на себя взваливает, – тихо заговорила она. – Я не хочу, чтобы он страдал. Не хочу, чтобы Мона умирала в муках. Вы понимаете меня?

– Конечно, – ответил я. – Поверьте, мы позвоним вам, когда придет время.

Роуан склонила голову и тут же снова вскинула на меня взгляд.

– Нет, вы не понимаете. – Ее хрипловатый голос был полон тревоги. – Нет никаких разумных объяснений тому, что она до сих пор жива.

– Но таково ее желание. Она больше не чувствует боли и хочет отдохнуть, – упорствовал я и добавил, но уже мысленно: «Это правда. Теперь нет причин за нее беспокоиться».

– Этого не может быть, – прошептала Роуан, и что-то в ее лице вдруг переменилось. – Кто вы? – уже громче спросила она, и хрипотца в ее низком голосе только подчеркнула серьезность вопроса.

Я был околдован и никак не мог освободиться от чар этой женщины. По спине снова пробежал холодок. В гостиной было слишком темно. Следовало попросить Жасмин зажечь люстру.

– Мое имя не имеет значения, – ответил я, с трудом выдавливая из себя каждое слово.

В чем секрет этой женщины? Почему ее обезоруживающая красота волнует и пугает одновременно? Я хотел заглянуть в ее душу, но она была слишком умна, чтобы это позволить. И все же я успел понять, что Роуан хранит в себе целый букет тайн, что она как-то связана с монстром, ребенком Моны, которого я видел в ходе Обряда Тьмы, и много что еще.

Я вдруг понял, что Роуан скрывает нечто ужасное для нее самой, что сохранность этой тайны и мучительные мысли о ней кардинальным образом влияют на ее собственное сознание, а источником неистощимой энергии этой потрясающей женщины в значительной степени служит всепоглощающее чувство вины. Я жаждал узнать, в чем же состоит эта тайна, проникнуть в ее суть, пусть даже на краткое мгновение. Я бы что угодно отдал…

Роуан отвернулась, явно смущенная моим чересчур пристальным взглядом, и наша мысленная связь прервалась. Однако я успел уловить ее безмолвное объяснение: «Власть над жизнью и смертью».

– Прежде чем уехать, я должен увидеть Мону, – заговорил вдруг отец Кевин. – К тому же мне необходимо побеседовать с Квинном об экзорцизме. Поймите, ведь я тоже видел Гоблина. Я беспокоюсь о них обоих. Скажите Моне, что мы здесь…

Оказывается, он уже сидел на стуле напротив меня, а я даже не заметил.

– Думаю, нам обоим следует повидаться с ней, – обернулся он к Роуан. Голос звучал негромко, смиренно, искренне – идеальная манера речи священника. – И тогда мы решим, как поступить.

Встретившись с ним взглядом, я сумел на мгновение проникнуть в тайны Мэйфейров, известные только им, в тайны, которыми они не могли ни с кем поделиться и которые были так прочно связаны с их происхождением и благосостоянием, что избавиться от них или хотя бы вычеркнуть из памяти не представлялось возможным. Отцу Кевину приходилось нести вдвойне тяжелый груз, ведь он, как духовник семьи, был связан священной клятвой, а ему открывали то, во что с трудом можно было поверить, и это в корне изменило его душу.

Но отец Кевин тоже умело блокировал доступ к своему сознанию. И при очередной попытке проникнуть туда меня вновь охватили болезненные воспоминания о собственном детстве, об учебе, о том, как сильно я хотел быть хорошим. А внутренний голос все шептал и шептал, возвращая память в прошлое, и это выводило меня из себя. Хватит! Я вдруг отчетливо осознал, что упустил великое множество шансов спасти свою душу, хотя получал их в течение всей жизни, ибо мое предназначение заключалось в том, чтобы идти от искушения к искушению, не с тем, чтобы грешить, но с тем, чтобы заслужить прощение.

Никогда раньше я не рассматривал свою жизнь под этим углом.

Если бы Лестат, тот мальчик из давно минувших времен, приложил больше усилий, он мог бы стать монахом.

– И был бы проклят! – прошипел призрак.

– Это невозможно, – сказал я.

– Невозможно увидеть ее? – переспросила Роуан. – Вы шутите!

Я услышал тихий смех и повернулся на стуле.

Призрак стоял справа от меня.

– И что ты теперь собираешься делать, Лестат? – с ухмылкой поинтересовался он.

– В чем дело? – спросила Роуан. – Что вы видите?

– Ничего, – ответил я и продолжал упорствовать: – Вы не можете увидеться с Моной. Я обещал ей, что никто не поднимется наверх. Ради бога, оставьте ее в покое! – Я изо всех сил старался убедить их в своей правоте, но уже начинал отчаиваться. – Будьте милосердны, позвольте ей умереть так, как она хочет. Дайте ей уйти!

Роуан пристально смотрела на меня, возможно, несколько удивленная моим неожиданным всплеском эмоций. Лицо ее вдруг омрачила тень безмерного душевного страдания, словно у нее больше не было сил скрывать его. А может, это моя вспышка разожгла тлевший в ней огонь.

– Он прав, – сказал отец Кевин. – Но вы же понимаете, что мы должны остаться.

– К тому же это ненадолго, – добавила Роуан. – Мы будем вести себя тихо. Если вы не желаете видеть нас в доме…

– Нет-нет, мы, конечно же, всегда вам рады, – поспешил возразить я. – Mon Dieu!

И снова этот смех.

– Кто ж так принимает гостей? – хмыкнул дядя Джулиен. – Жасмин даже не предложила им крекеров и хотя бы по стакану воды. Я потрясен!

Меня позабавила реплика призрака, хотя я сомневался в его искренности. Однако я обнаружил, что меня волнует этот вопрос, и пришел в ярость! В ту же минуту до меня донеслись звуки, которые никто другой в гостиной слышать не мог, – ну разве что усмехающийся призрак. Это были протестующие вопли и рыдания Моны. Я должен был к ней вернуться.

Что ж, ничего не поделаешь, придется Лестату вновь проявить жестокость и вышвырнуть из дома самую замечательную женщину из всех, кого ему доводилось встречать в своей жизни.

– Послушайте меня, вы, оба… – Я посмотрел прямо в глаза Роуан, потом быстро перевел взгляд на отца Кевина. – Я хочу, чтобы вы отправились домой. Мона, как и вы, экстрасенс, и ваше присутствие очень ее расстраивает. Она чувствует, что вы здесь. От этого ей только больнее. – И это было правдой! – Я должен подняться наверх, чтобы успокоить ее. Пожалуйста, уходите. Она хочет быть со мной, и это желание дало ей силы добраться сюда. А я обещаю, что свяжусь с вами, как только все это закончится. Пожалуйста, уходите.

Я встал, подошел к Роуан и, взяв ее за руки, едва ли не силой поднял из кресла.

– Вот чурбан неотесанный! – презрительно воскликнул призрак.

Отец Кевин был уже на ногах.

Не в силах прийти в себя от изумления, Роуан смотрела на меня широко открытыми глазами. Я проводил ее до парадной двери, священник шел следом.

«Верьте мне. Поверьте, именно этого хочет Мона», – мысленно твердил я, теряясь в догадках, слышат они рыдания Моны или нет.

Продолжая смотреть прямо в глаза Роуан, я открыл дверь. Нас окутал теплый летний воздух, напоенный ароматом цветов.

– Пожалуйста, уезжайте, – сказал я.

– Но кислород и морфий, – отозвалась Роуан.

Ее хрипловатый голос был невероятно обольстительным, а причиной тревожного выражения лица и чуть заметно нахмуренных бровей явно была какая-то таинственная, нежеланная и ужасная способность. Но какая именно?

Мы стояли на крыльце и рядом с массивными колоннами выглядели сущими карликами. Багровый свет неожиданно подействовал на всех умиротворяюще, и острота момента ушла. Казалось, на нас опустились вечные сумерки. Я слышал голоса ночных птиц и беспокойное дыхание болотной воды вдалеке.

Отец Кевин проинструктировал санитаров, и они внесли в дом все необходимое.

Я не мог оторваться от этой женщины. Не помню, что я ей говорил. Призрак смеялся. Я был в замешательстве.

«В чем твой секрет?» – безмолвно вопрошал я.

Я почувствовал физический толчок, как если бы она уперлась руками мне в грудь и старалась сдвинуть меня с места. За ее плечом стоял призрак. Это она меня отталкивала. Источником моих ощущений, несомненно, была она, Роуан.

Красота ее была враждебной.

Она слегка вскинула голову и прищурилась, волосы мягко скользнули по щекам.

– Позаботьтесь о Моне, – сказала она. – Я люблю ее всем сердцем. Вы не представляете, как тяжело мне признать свое поражение, осознать, что все мои способности, все возможности…

– Конечно. Я знаю, как вы ее любите, – отвечал я. – Я тоже люблю ее, хотя едва знаю.

Пустая болтовня. Эта женщина страдала. А страдал ли я? Призрак смотрел на меня осуждающе. Этот высокий мужчина стоял прямо за спиной Роуан, но она не ощущала его присутствия.

Что открыло мне ее сознание? То чудовищное, что определяло все ее существование и что она особенно остро ощутила в тот момент:

«Я отняла чужую жизнь».

Я содрогнулся. Взгляд Роуан будто пригвоздил меня к месту.

«Я много раз отнимала жизни».

Мимо нас проскользнули санитары, переносившие в дом еще какие-то приборы. Из распахнутой парадной двери пахнуло прохладой. На пороге стояла Жасмин. Призрак не двигался с места. Мне казалось, что изогнутые ветви выстроившихся вдоль усыпанной гравием аллеи ореховых деревьев образуют некий узор, символизирующий тайное послание от Владыки Вселенной. Но каков его смысл?

– Подойдите ко мне, – попросил я Роуан.

Жизнь, исполненная страданий и жажды искупления… Невыносимо! Я должен был прикоснуться к ней, защитить ее, спасти.

Господь Всемогущий, прости меня, но я обнял ее, поцеловал в щеки, потом в губы.

«Не бойся за Мону».

– Ты не понимаешь, – прошептала она.

И тут меня словно обожгло. Перед глазами возникла больничная палата – настоящая камера пыток, заполненная медицинской аппаратурой, на мониторах которой мигало множество цифр, содержимое блестящих пластиковых пакетов медленно вытекало через мягкие прозрачные трубки… И там была Мона – рыдающая и всхлипывающая совсем так же, как недавно здесь, в доме. А в дверях стояла Роуан…

«Едва не использовала свою силу, едва не убила Мону…»

– Я вижу и все понимаю. Но тогда еще не пришло ее время. Она хотела увидеть Квинна, – шептал я ей на ухо.

– Да, я напугала ее. – Глаза Роуан были полны слез. – Пойми, она догадалась, что я собираюсь сделать, и знала, что это в моих силах. Вскрытие показало бы, что смерть наступила от обыкновенного инсульта. Но она знала! Я чуть не… Я испугала ее. И она…

Я крепко прижал Роуан к себе и затаил дыхание.

Я целовал ее слезы. Я хотел быть святым. Хотел быть тем священником, который ожидал ее возле машины и делал вид, что не видит наших поцелуев. Что такое поцелуй? Поцелуй смертных? Я снова поцеловал ее в губы. Это была человеческая влюбленность и одновременно всепоглощающее желание кровной связи… Не жажда ее смерти, нет, Господь свидетель, всего лишь желание обрести кровную связь, познать ее.

Кто она, Роуан Мэйфейр? Голова у меня пошла кругом.

Призрак у нее за спиной сверкал глазами так, словно готов был взорвать ад и обрушить на меня всю его силу.

– Как ты могла знать, пришло время или нет? – говорил я. – Самое главное, что ты это не сделала. А сейчас она рядом с Квинном, как и хотела.

Я грубо, страстно ее поцеловал. Тело Роуан обмякло, на одно-единственное бесценное мгновение я почувствовал, что мы словно слились в единое целое… Но в следующую секунду меня внезапно обдало холодом, и она отстранилась.

Роуан почти бесшумно сбежала вниз по ступенькам. Отец Кевин открыл перед нею дверцу лимузина. Машина «скорой помощи» уже отъехала от дома. Роуан повернулась, взглянула на меня и помахала рукой.

Такой дружелюбный и неожиданный жест. Сердце мое будто стало вдруг огромным и забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

«Нет, бедная моя малышка. Ты не убила ее. Это сделал я. Я убил ее! Это моя вина. Она снова рыдает. И призрак слышит ее плач».

Глава 5

Никто из смертных обитателей дома не слышал рыданий Моны: стены были слишком толстыми.

Между тем Жасмин накрыла ужин в центре столовой и поинтересовалась, не желаем ли мы с Квинном присоединиться к Томми и Нэшу. Я ответил отрицательно, объяснив, что, как она, конечно же, понимает, мы не можем оставить Мону.

Я попросил Жасмин позвонить Синди, сиделке, хоть, возможно, она и не понадобится, и убрать с глаз долой лекарства и кислородный баллон. (Вообще-то эта милая леди произносила свое имя как Сайнди, так что с этого момента так и будем ее называть.)

Я прошел в гостиную и попытался привести в порядок мысли. Один только запах Роуан, оставшийся на моих ладонях, приводил меня в состояние шока. Мне надо было перевести дух, настроиться на нежную привязанность к каждому обитателю дома. Пойти к Моне.

Ну почему я готов с такой легкостью идти на уступки ведьмам? Все члены клана Мэйфейр доставляют одни только неприятности! Их замыслы, энергия и воля заставляют меня нервничать. Я даже Меррик обвинял в том, что накануне ночью она решила принести себя в жертву и тем самым спасти свою бессмертную душу, оставив меня один на один все с теми же вечными муками.

А тут еще этот призрак. Мэйфейровский призрак вернулся в свой угол и смотрел на меня оттуда глазами, полными такой злобы, какой мне еще не доводилось видеть ни у одного существа на свете, будь то вампир или человек.

Я рассмотрел его повнимательнее: мужчина, лет около шестидесяти, коротко подстриженные, белые как снег, вьющиеся волосы, правильные черты лица и благородная осанка. Трудно сказать, почему он выглядел именно на шестьдесят, разве что в тот земной период своей жизни он чувствовал себя особенно сильным. Я достоверно знал, что он умер задолго до Моны и, следовательно, мог выбрать для себя любое обличье.

Призрак никак не отреагировал на мои размышления. В его неподвижности было что-то настолько зловещее, что я начал терять самообладание.

– Ладно, молчишь, так молчи, – сердито сказал я, злясь на себя за дрожь в голосе. – Какого черта ты меня преследуешь? Ты что, думаешь, я могу все исправить, вернуть назад? Не могу. Никто не может. Хочешь, чтобы она умерла, преследуй ее, а не меня.

Никакой реакции.

И никоим образом не мог я умалить достоинство женщины, которая только что помахала мне рукой на прощание, чьи соленые слезы я все еще ощущал на своих губах. Не стоит и пытаться. Да что же со мной происходит, в конце концов?

В этот момент в гостиную, вытирая руки о фартук, заглянула из коридора Большая Рамона.

– Ну вот, теперь у нас появился еще один сумасшедший: разговаривает сам с собой, да еще и прямо у стола, возле которого непонятно зачем постоянно вертелся дедушка Уильям. Это я о призраке, часто являвшемся Квинну. Мы с Жасмин тоже его видели.

– Какой стол? Где? – отрывисто спросил я. – Кто такой дедушка Уильям?

Честно говоря, я знал эту историю. И видел стол, на который каждый раз указывал призрак, являвшийся Квинну. И все они из года в год обыскивали этот стол, но так ничего и не нашли.

Очнись, идиот!

Наверху влюбленный Квинн безуспешно старался успокоить Мону.

Томми и неизменно безупречный Нэш спустились к ужину и, негромко что-то обсуждая, прошли в столовую. Меня они не заметили.

Я подошел к витрине с камеями возле пианино. Расстояние между мной и призраком, таким образом, увеличилось, он остался далеко справа, но это ничего не меняло: горевшие злобой глаза продолжали меня преследовать, следили за каждым моим движением.

В застекленной, никогда не запиравшейся витрине были выставлены камеи тетушки Куин. Я поднял стеклянную крышку, которая крепилась петлями на манер книжной обложки, и взял в руки камею с изображением Посейдона и его супруги, мчащихся на колеснице, запряженной морскими коньками, по вздымающимся волнам. Мастерски выполненная картина смотрелась круто.

Положив камею в карман, я поспешил наверх.

Мону я нашел лежащей на усыпанной цветами кровати. Она рыдала, заливаясь слезами, в то время как отчаявшийся Квинн стоял в изголовье и пытался утешить возлюбленную.

Никогда еще я не видел, чтобы Квинн был так напуган. Я жестом дал ему понять, что все прошло как надо.

Призрака в спальне не было. Я не ощущал его присутствия и не видел его. Стало быть, он проявлял осторожность и не хотел светиться перед Моной.

Мона, обнаженная, с разметавшимися волосами, рыдала, лежа на кровати. Прекрасное тело мерцало среди цветов. Одежда тетушки Куин, аккуратно сложенная Большой Рамоной, упала и разлетелась по всему полу.

На секунду меня объял ужас. Этот удар я получил по заслугам и вряд ли мог его избежать, однако не собирался рассказывать о нем ни Квинну, ни Моне – никогда, сколько бы времени ни суждено нам еще скитаться по свету. Наверное, это был ужас перед тем, к чему могут привести минутные прихоти и сильная воля. Точнее, к чему они привели. Но, как всегда бывает, анализировать собственные эмоции было некогда.

Я посмотрел на Квинна – своего маленького брата, своего воспитанника.

Он ненавидел своих создателей, и ему даже не пришло в голову рыдать в их присутствии. То, что делала Мона, было вполне предсказуемо.

Я лег на кровать рядом с ней, откинул назад густые волосы и заглянул ей в глаза. Она мгновенно утихла.

– Что, черт возьми, с тобой происходит? – спросил я.

Мона медлила с ответом, а я, потрясенный открывшейся моим глазам красотой, не мог оторвать от нее взгляд.

– Ничего, – наконец сказала она, – если ты так ставишь вопрос.

– Ради бога, Лестат, – взмолился Квинн, – не будь таким жестоким, ты же понимаешь, какое испытание выпало на ее долю.

– Я не жестокий, – возразил я. (Это я-то жестокий?)

Я продолжал внимательно наблюдать за Моной.

– Ты меня боишься?

– Нет. – Она покачала головой и чуть нахмурилась, отчего между бровями пролегла небольшая морщинка. На ее щеках виднелись красные полосы от кровавых слез. – Просто я была так уверена, что умру.

– Ну, тогда исполни реквием, – сказал я. – Позволь, помогу тебе с текстом: «Зной, иссуши мой мозг! Соль семикратно жгучих слез, спали живую силу глаз моих!»

Она рассмеялась.

– Вот и хорошо, сладкий бутончик, мне, твоему Создателю, приятно слышать твой смех. А теперь выброси все темные мысли из головы, освободись от прошлого.

– Я так долго знала, что должна умереть. Господи, если подумать, до сегодняшнего дня я вообще ничего не знала, кроме этого! Мне суждено было умереть. – Слова спокойно слетали с ее губ. – Те, кто меня окружал, давно привыкли к этому, но я их разочаровала. Они говорили: «Ты такая красивая, мы никогда тебя не забудем». Умирание стало моей главной обязанностью. Я лежала в постели и старалась придумать, как сделать это легче для всех. Я хочу сказать, они были такими несчастными. Так это и тянулось год за годом…

– Продолжай, – попросил я, мне нравилась ее искренность и непосредственность.

– Был период, когда мне еще доставляли радость музыка, шоколад, ну, ты понимаешь, всякие мелочи – вроде пижамы с кружевами, например. Я вспоминала о своем ребенке, о дочери, которую потеряла. А потом у меня пропал аппетит, и я не могла ничего есть. А музыка только действовала мне на нервы. Я видела людей, которых на самом деле не было рядом со мной. Я думала, что, может быть, у меня никогда не было этого ребенка. Морриган так быстро исчезла. Но, с другой стороны, я не была бы обречена, если бы не родила Морриган. Я видела призраков…

– Дядю Джулиена? – спросил я.

Мона поколебалась и ответила:

– Нет. Дядя Джулиен приходил ко мне очень, очень давно, когда хотел, чтобы я что-нибудь сделала, и всегда только во сне. Дядя Джулиен на небесах, он не приходит на землю, если на то нет очень серьезных причин.

(Сильный, тщательно замаскированный страх.)

– Это были призраки людей, – продолжала Мона, – которые умерли и ждали меня, мои мама и папа, например. Ну, понимаешь, те, кто приходит, чтобы указать путь в иной мир. – Ее негромкая речь звучала удивительно мелодично, что, впрочем, свойственно всем вампирам. – Но они не разговаривали со мной. Отец Кевин говорил, что время еще не пришло. Отец Кевин – могущественный колдун. Он об этом и не догадывался, пока не вернулся домой, на Юг. По ночам он ходит в церковь Успения Богородицы и там, в темноте, когда горят только свечи, ложится на мраморный пол, понимаешь, во весь рост…

(Сокровенная боль. Я понимаю.)

– И вот так, распластавшись на полу, он созерцает распятого Христа и воображает, будто целует его кровоточащие раны.

– А ты? Ты, страдая от боли, молилась? – не удержался я от вопроса.

– Не очень усердно, – призналась Мона. – Молитва подразумевает некую логику, молящийся должен соблюдать определенную последовательность. В последний год я не была способна на такое.

– Ах да, понимаю, – сказал я, – продолжай.

– А потом что-то произошло. Люди хотели, чтобы я умерла. Что-то случилось. Кто-то… Они хотели, чтобы я покончила с этим…

– А ты хотела покончить с этим?

Мона немного помолчала.

– Я хотела убежать, – после паузы заговорила она. – Но потом кто-то… Кто-то… Я стала думать…

– О чем?

– О чем-то незначительном и мелком.

– Неправда, – возразил я.

– Я стала думать о том, как спуститься по лестнице, как добраться до лимузина и проскользнуть за руль, как раздобыть цветы, как добраться до Квинна…

– Понимаю. Поэтично. Необычно. Но не мелко.

– Целеустремленность, подкрепленная поэзией, – подсказала Мона. – «Туда она пришла, сплетя в гирлянды крапиву, лютик, ирис, орхидеи…»[7] Примерно так я и поступила.

– Один в один, – подтвердил я. – Но до того как ты решилась на это… был кто-то… ты собиралась о ком-то рассказать…

– Ко мне пришла Роуан, – не сразу ответила Мона. – Ты не знаком с моей кузиной Роуан.

(Разве?)

В ее прекрасных ясных глазах промелькнула боль.

– Ну, в общем… Да, пришла Роуан. Она обладает этим мощным даром…

– Скажи, она хотела убить тебя, чтобы помочь тебе или ради себя самой?

Мона улыбнулась.

– Не знаю. Думаю, она и сама не знала.

– Но она поняла, что ты догадалась, и не воспользовалась своим даром?

– Я сама ей сказала. Я сказала: «Роуан, ты меня пугаешь! Прекрати это, мне страшно!» И она заплакала. Или это я заплакала? Кажется, все-таки я! Во всяком случае, кто-то из нас.

Мне было очень страшно.

– И поэтому ты сбежала?

– Да, сбежала.

– «Она меж тем обрывки песен пела»[8].

Мона снова улыбнулась. Станет ли она говорить о женщине-ребенке? Она лежала очень тихо.

Я чувствовал, как волнуется Квинн, как его переполняет любовь к Моне.

Все это время его рука неподвижно лежала на плече Моны.

– Я не умираю, – сказала Мона. – Я все еще здесь.

– Нет, ты не умираешь, – подтвердил я. – С этим покончено.

– Теперь я должна напрячь память и вспомнить то время, когда была способна хотеть чего-то.

– Ничего ты не должна, – отрезал я. – Это разговоры для смертных. Теперь ты Мона, Рожденная для Тьмы.

Я старался не торопить события и наблюдал, как появляется и исчезает на ее лице улыбка, как бледнеют веснушки на щеках, как светится кожа.

– Да, именно так, – продолжал я. – Всмотрись в меня. Ты видишь цвета, которые никогда прежде не видела. Ты испытываешь ощущения, о которых никогда даже не мечтала. Темная Кровь – великий учитель. Ты дрожишь, потому что боишься возвращения боли. Но она никогда не вернется, даже если ты этого захочешь. Поверь мне и перестань дрожать. Хватит.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила она. – Чтобы я уступила, подчинилась тебе или Темной Крови?

Я тихо рассмеялся.

– Даже не знаю почему, но женщины не перестают меня удивлять. Мужчины – нет. Наверное, я всегда недооценивал женщин. Они приводят меня в смущение. Их прелесть действует на меня, как встреча с инопланетным существом.

Мона расхохоталась:

– О чем это ты?

– Ты, дорогая моя, поистине Великое Непознанное.

– Слишком витиевато, – отозвалась она.

– Ладно, представь себе, как библейский Адам, этот Вечный Нытик, говорит Всемогущему Господу, Создателю, Яхве, тому, кто сотворил звезды: «Женщина дала мне яблоко!»

Пойми, этот убогий жлоб просто тряпка! Вот это и есть первородный грех![9] В этом и состоит величайшая трагедия! В том, что он жа-лу-ет-ся! Но! Когда видишь великолепную женщину, такую, как ты, с такими же зелеными, идеально расположенными глазами, с мелодичным голоском, которым она произносит умные слова, и эта женщина лежит нагая и смотрит на тебя с выражением всеобъемлющего понимания, начинаешь сочувствовать Адаму. Его состояние не поддается описанию, он в замешательстве и неуклюже пытается оправдаться: «Это совершенно непостижимое, сверхъестественное, загадочное, соблазнительное существо, сотворенное из моего ребра, накормило меня!» Поняла?

Квинн, сам того не желая, тихо рассмеялся. При виде нас с Моной, лежащих рядом в постели, его обуял собственнический инстинкт, так что с его стороны было весьма мило только лишь рассмеяться.

Я вновь обратил взгляд на Мону. Хватит о садах Эдема. (И хватит о том, что произошло внизу, на парадном крыльце, между мной и той, кто бесконечно превосходит любой из воображаемых мною объектов желания.)

Проклятье! Эти чертовы цветы по всей кровати! Мона спокойно ждала, что будет дальше. Ее обнаженные груди прямо передо мной, рыжие волосы запутались в розах, зеленые глаза и мягко очерченный рот. Невероятное создание, а ведь мне доводилось встречаться с великим множеством поистине изумительных существ. Что же со мной происходит? Наверное, стоит сделать вид, будто ничего страшного не случилось, будто я, изверг, опять не сотворил зло.

– Отдайся во власть нас обоих, мою и Крови, – сказал я. – Я хочу, чтобы вы с Квинном в отличие от меня достигли совершенства. Хочу, чтобы период ученичества, который тебе предстоит, прошел безупречно. Ты меня слушаешь? Квинн был рожден дважды, и оба рождения обошлись ему очень дорого. Виной тому никчемные матери. Я хочу стереть это из его памяти.

Квинн слегка сжал мою руку. Это был жест одобрения, невзирая на то, что я практически лежал на маленьком сочном теле любви всей его жизни, которая теперь трансформировалась в его бессмертного компаньона.

– Кровь сказала мне многое, – медленно заговорила Мона. Кровавые слезы на ее щеках высохли и походили теперь на хлопья пепла. – И многое объяснила. Мне было так хорошо. А потом пришли мысли. Я знаю, ты прожил не один век. И даже пытался покончить с собой, но безуспешно. Ты удалился в пустыню, подобно Христу, однако очень сильная кровь не позволила тебе умереть. И то, что ты не можешь умереть, пугает тебя. Все, во что ты верил, рухнуло. Ты говоришь себе, что у тебя не осталось иллюзий, но это неправда.

Мона снова задрожала. События развивались слишком стремительно для нее. Может быть, и для меня тоже. А где же призрак? Рассказать ей о призраке? Нет. Я почувствовал облегчение оттого, что она больше не могла читать мои мысли.

– У нас нет своей веры, – сказал я Моне, обращаясь в то же время и к Квинну. – Бог терпит нас, но какое это имеет значение?

Мона горько улыбнулась.

– А у кого сейчас есть вера? – спросила она.

– У многих. У вашего отца Кевина, кажется, есть, – ответил я.

– Он верит только в Христа, – возразила Мона. – А это нечто другое.

– По мне, так это просто здорово, – откликнулся я.

– О, перестань, он не смог бы обратить тебя, даже имея в своем распоряжении целый век.

Меня охватили мучительные воспоминания. О Мемнохе-дьяволе. О беседах с Богом Воплощенным. О сомнениях и подозрениях, что я всего лишь пешка в какой-то хитроумной игре душ. О том, как я бежал из ада, заполненного мириадами взывающих о прощении, в холодный, заснеженный Нью-Йорк, как поставил материальное, чувственное и цельное превыше иллюзий. Действительно ли я не верил тому, что видел собственными глазами? Или просто счел все это невыносимым?

Я не мог ответить на этот вопрос. Я хотел быть святым! Мне было страшно. Я ощущал пустоту. Какова была природа ребенка-монстра, рожденного Моной? Я не хотел это знать. Нет, хотел.

А потом я встретился с ней взглядом. И вспомнил о Квинне. Вот тогда в полумраке спальни на меня снизошло озарение.

– Вообще-то, и у нас есть свои легенды, – сказал я. – У нас была богиня. Но сейчас не время для подобных разговоров. Вам не обязательно верить во все то, что я видел. Я должен наделить вас проницательностью и дальновидностью. Ибо это сильнее и важнее любых иллюзий. Именно благодаря этому такие могущественные существа, как мы, могут существовать, не причиняя вреда тем, кто добродетелен.

– Убей творящего зло, – с невинным видом произнесла Мона.

– Аминь, – сказал я. – Убей творящего зло. И тогда мир действительно станет нашим. Мир, которым ты хотела владеть, когда была несносным ребенком, когда грезила наяву, целыми днями блуждая по улицам Нового Орлеана, словно девица легкого поведения. О, я знаю тебя, маленькая девочка из школы при монастыре Святого Сердца, соблазнившая всех своих кузенов, жующая все без разбора, не отрываясь от компьютера. Да, я видел это. Как и твоих спившихся родителей, благополучно оставивших тебя в покое, – их имена уже вписаны в Книгу Смерти. Все это слишком рано разбило твое сердце.

– Ух ты! – Мона усмехнулась. – Не думала, что вампиры способны произнести столько слов на одном дыхании. Все точно. А не ты ли только что запретил мне оглядываться назад? Что, нравится отдавать приказания?

– Во время совершения обряда мы, как и положено, проникли в души друг друга и узнали все тайны, – сказал я. – Хотелось бы мне и сейчас узнать, что у тебя на уме. Ты меня озадачила. В своих мечтах я забываю обо всем, в том числе и о том, что те, кого я провел через Обряд Тьмы, в конце концов, как правило, покидают меня – из презрения или по иным причинам.

– Я не хочу уходить от тебя, – сказала Мона. Ее рыжеватые брови снова сошлись на переносице, на гладкой коже появились и тут же исчезли четкие морщинки. – Меня мучает жажда, – продолжала она. – Так и должно быть? Я вижу кровь. Чувствую ее запах. Я хочу ее.

Я вздохнул, ибо готов был поделиться с ней своей кровью, но сознавал, что не должен это делать. Ей следовало сохранить аппетит для охоты. Меня вдруг охватило вожделение.

Даже Квинн при всей его юношеской похоти смертного перенес перевоплощение Моны лучше, чем я. Так что мне следовало взять себя в руки.

Я поднялся с устланной цветами кровати и прошелся по комнате, чтобы прийти в себя. Терпеливый Квинн настолько доверял мне, что держал свою ревность под контролем, только в синих глазах сверкали искры.

Мона поворошила рукой цветы на кровати и снова начала бормотать стихи.

Я взял ее за руку, потянул к себе и поставил на пол. Она стряхнула лепестки цветов с волос – цветущая, сияющая девственница, созревшая для принесения в жертву, – мировая мечта. Я старался не смотреть на нее. Мона со вздохом оглядела разбросанную по полу одежду.

Квинн быстро наклонился и поспешно собрал вещи, ловко обходя Мону, словно боялся случайно ее коснуться.

Мона посмотрела на меня. Как я и ожидал, никаких следов произошедшего не осталось, все синяки от уколов исчезли. Но должен признаться (только вам), что перед обрядом я все же испытывал некоторые сомнения, ведь она была такая слабая и измученная, такая истощенная. Однако все клеточки ее тела оставались живыми и ждали обновления. Кровь проникла в них и возродила.

– Когда… – полушепотом заговорила Мона, губы ее чуть подрагивали. – Как ты думаешь, когда я смогу увидеться с Роуан? Понимаешь, я не хочу обманывать их и прикидываться мертвой, не хочу просто взять и исчезнуть. Я… Мне нужно многое выяснить, задать им кучу вопросов. Ты же знаешь, моя дочь… Ушла. Мы не смогли ее найти. Но может быть, теперь – Мона осмотрелась, останавливая взгляд на самых обычных предметах: на столбике кровати, на кромке бархатного полога, на ковре. Она поджала пальцы босых ног. – Может быть, теперь…

– Ты не обязана умирать, – сказал я. – Разве Квинн не прямое тому доказательство? Он уже год живет здесь, на ферме Блэквуд. Тебе пока еще многое непонятно. Позже, вечером, сможешь позвонить Роуан. Скажешь ей, что с тобой все в порядке, что сиделка уже здесь…

– Да, наверное… – неуверенно откликнулась Мона.

– Она милая и добрая женщина, из тех, кого мне не составляет труда обмануть в два счета, что я и сделал, на кухне ее будут кормить курицей по-креольски с рисом. Ты ослепляешь меня, красавица. Оденься.

– Слушаюсь, босс, – прошептала Мона в ответ.

Улыбка мелькнула на ее лице, но я видел, что мозг ее напряженно работает. Секунду назад она смотрела на цветы так, будто они могли наброситься на нее, а в следующую отрешенно задумалась о своем.

– А как быть с людьми, которые остаются в доме? – спросила она. – Они все видели, в каком состоянии я приехала. Я знаю, как тогда выглядела. Скажем им, что свершилось чудо?

Я расхохотался.

– Квинн, у тебя в шкафу найдется плащ?

– Можно подыскать что-нибудь и посимпатичнее, – отозвался он.

– Отлично. И ты, конечно, сможешь проводить ее вниз? Я уже сказал Клему, что мы собираемся в Новый Орлеан.

– Будет сделано, босс, – снова сказала Мона, слабо улыбнувшись. – А что мы собираемся там делать, в Новом Орлеане?

– Охотиться, – ответил я. – Охотиться и пить кровь тех, кто творит зло. Чтобы отыскать их, ты будешь использовать свой телепатический дар. Шаг за шагом я проведу тебя по пути убийства. И все время буду рядом.

Мона кивнула.

– У меня внутри все горит от жажды, – призналась она, а потом вдруг широко распахнула глаза – ее язык коснулся маленьких острых клыков – и удивленно прошептала: – О Боже!

– Бог на небесах, – успокаивающе сказал я. – Не стоит к нему обращаться.

Мона взяла из рук Квинна трусики и натянула их, прикрыв маленькое гнездышко из рыжих лобковых волос. Это впечатляло в десять раз сильнее, чем нагота. Чуть длинноватая – тетушка Куин была выше Моны – шелковая комбинация с тонкими лямочками, через голову скользнувшая на тело, плотно облегала грудь и бедра, широкие кружева прикрывали колени.

Квинн достал из кармана носовой платок, стер засохшую кровь со щек Моны и поцеловал ее. Мона ответила на поцелуй, и на минуту они отрешились от всего мира, похожие на двух грациозных кошек, вылизывающих друг друга и урчащих от удовольствия. Не отрываясь от губ Моны, Квинн чуть приподнял ее над полом и все никак не мог остановиться. Он жаждал попробовать хоть каплю ее крови.

Я плюхнулся в кресло у стола Квинна и прислушался к звукам, доносившимся из-за двери: позвякивание тарелок в раковине, голос Жасмин, всхлипывания Сайнди, сиделки, разрыдавшейся при виде спальни тетушки Куин. Вдобавок на нее нахлынули воспоминания о матери Квинна – Пэтси.

Клем ждал нас напротив дома, возле огромного лимузина. Да, не стоит пугать Мону полетом по воздуху – лучше отправиться в путь на машине.

Погрузившись в размышления, я как в тумане наблюдал за тем, как Мона натягивает на себя шелковое платье – кажется, ручной работы, с вышивкой на манжетах и на воротнике-стойке, который Квинн помог застегнуть сзади. Оно доходило Моне до коленей и смотрелось божественно. Мона походила в нем на босоногую принцессу. О да, согласен, избитое сравнение, однако оно не более избито, чем эпитеты «хорошенькая» и «миловидная» в отношении молодой женщины. Ладно, хватит пререкаться.

Мона надела маленькие, немного стоптанные белые тапочки, какие можно купить в любой аптеке (очевидно, она их здесь и сносила), и, наконец, откинув голову, тряхнула волосами. Пышные и блестящие, они не нуждались в расчесывании и выглядели идеально, каждая прядь занимала свое место. Высокий лоб правильных пропорций, идеальные брови… Теперь ее облик был почти совершенен.

Она взглянула на меня, словно желая напомнить о своем существовании, а потом заметила:

– Хитрая комбинация. Он знает, что у тебя в кармане камея, а я это знаю, потому что могу читать его мысли.

– О, так вот к чему привели все мои старания! – Я тихо рассмеялся. – А я совсем про нее забыл.

Я передал камею Квинну. Мне следовало предвидеть, что телепатический треугольник может доставить немало неприятностей.

Но ведь я сам захотел, чтобы они могли свободно читать мысли друг друга, так почему же, черт возьми, я завидовал?

Квинн наклонился над Моной и закрепил камею – красивое старинное украшение – посередине белого вышитого воротничка-стойки.

– Ты ведь не станешь надевать туфли тетушки Куин? – спросил он взволнованным шепотом. – Или все же наденешь?

Мона расхохоталась как сумасшедшая. Я тоже.

Тетя Куин всю жизнь, за исключением последнего дня, носила туфли на головокружительно высоких каблуках, со шнуровкой на лодыжках и с открытыми носками, некоторые из них были украшены горным хрусталем, а то и, насколько мне было известно, настоящими бриллиантами. Когда мы с ней познакомились, на ней как раз были такие дивные туфли.

По иронии судьбы в момент падения, ставшего причиной смерти тетушки, на ногах у нее были только чулки. Но эта гибель была злодеянием Лэшера – это он намеренно напугал тетушку Куин и даже подтолкнул ее. Так что туфли, огромная коллекция которых хранилась в гардеробной, были ни при чем.

Но представить себе Мону – нескладную девочку-подростка в оксфордских туфлях со шнурками и низким каблуком, – нацепившую на ноги любую пару обуви из коллекции тетушки Куин… Одна только мысль об этом повергала в безудержное веселье. Что могло бы заставить Мону сделать с собой такое? А если вам к тому же известно, какое внимание Квинн уделяет каблукам на женских туфлях, а именно на туфлях Жасмин и тетушки Куин, становится смешно вдвойне.

Мона, пребывавшая где-то посередине между состоянием вампирского транса и чувством всепоглощающей любви, пристально смотрела в глаза возлюбленному и пыталась решить, как ей поступить.

– Хорошо, Квинн, я надену ее туфли, – сказала она, – если ты так хочешь.

Теперь передо мной была абсолютно нормальная женщина.

Квинн в одну секунду связался с Жасмин по телефону и приказал ей мигом принести наверх одну из лучших атласных накидок тетушки Куин, белую, длиной до пола, украшенную страусиными перьями, а также пару ее новых туфель, самых блестящих.

Чтобы услышать ответ Жасмин, совсем не требовалось обладать вампирским слухом.

– Боже! Ты собираешься надеть все это на больную девочку? Ты лишился рассудка, маленький хозяин! Я поднимаюсь к вам! И Сайнди, сиделка, она здесь и тоже в ужасе. Она поднимется со мной, а ты лучше оставь бедного ребенка в покое. Боже, я серьезно! Кто тебе позволил раздевать ее? Ведь она не кукла! Квинн Блэквуд, да в своем ли ты уме? Или ты пытаешься мне сказать, что девочка уже умерла? Отвечай, Квинн Блэквуд! С тобой говорю я, Жасмин! Черт возьми, тебе хоть известно, что Пэтси сбежала, оставив здесь все свои лекарства, и никто не знает, куда она подевалась? Послушай, я не виню тебя в том, что ты не волнуешься за Пэтси, но кто-то ведь должен о ней подумать. Сайнди выплакала из-за нее все глаза…

– Жасмин, успокойся. – Теперь Квинн говорил очень спокойно и вежливо. – Пэтси мертва. Я убил ее позапрошлой ночью. Сломал ей шею, бросил в болото, где ее съели крокодилы. Тебе больше не надо волноваться за Пэтси. Выброси все ее лекарства в мусорное ведро. Пусть Сайнди поужинает. Скажи ей. Я сам спущусь за туфлями и халатом тетушки Куин. Мона чувствует себя гораздо лучше. – Он положил трубку и поспешил к двери, бросив мне на ходу: – Запри дверь.

Я подчинился.

Мона испытующе посмотрела на меня.

– Он сказал правду о Пэтси? – спросила она. – И Пэтси – его мать?

Я кивнул и пожал плечами:

– Они ему никогда не поверят. И это самый разумный ход с его стороны. Он может повторять свое признание до судного дня. Но когда ты узнаешь побольше о Пэтси, ты поймешь.

Мона была в ужасе, и Кровь лишь усугубляла ее состояние.

– Самый разумный ход – это что? – спросила она. – Убийство Пэтси или признание в нем?

– Сказать им об этом, вот что разумно, – ответил я. – Только сам Квинн может объяснить, почему убил ее. Могу только подтвердить, что Пэтси ненавидела его, она была черствой, безжалостной женщиной. Она умирала от СПИДа. И жить ей оставалось совсем немного. Если у тебя есть вопросы, пусть на них ответит сам Квинн.

Ошеломленная услышанным, Мона не могла прийти в себя. Девственная вампирша едва не лишилась чувств от потрясения.

– За все годы, что я его знаю, он ни разу не упомянул при мне имя Пэтси и даже в письмах не ответил ни на один мой вопрос о матери.

Я снова пожал плечами.

– У него свои секреты, у тебя – свои. Мне, например, известно имя твоего ребенка – Морриган. А Квинн этого не знает.

Мона вздрогнула.

Снизу доносился приглушенный шум ссоры. Даже только-только вставшие из-за стола Нэш и Томми были вовлечены в скандал и приняли сторону Жасмин. А Большая Рамона объявила Квинна некромантом. Сайнди рыдала.

– И все же… Убить собственную мать… – Недоуменно прошептала Мона.

На какую-то секунду я позволил себе погрузиться в воспоминания о собственной матери, Габриэль, которую провел через Обряд Тьмы. Мир велик, и кто знает, в каком его уголке пребывает сейчас это холодное, жестокое, молчаливое существо, чье стремление к одиночеству было для меня непостижимо? Я давно не встречал Габриэль, хотя с радостью повидался бы с ней. Наши свидания лишены тепла и понимания, они не приносят утешения. Но разве это важно?

Квинн постучал в дверь. Я впустил его. На улице заурчал мотор лимузина. Клем готовил его к поездке. Ночь была жаркой, и он включил систему охлаждения. Нам предстояло чудесное путешествие в Новый Орлеан.

Плотно прикрыв и заперев дверь, Квинн прислонился к ней спиной и глубоко вздохнул:

– Ограбить Банк Англии было бы проще.

Он вложил в протянутые руки Моны блестящие туфли на высоких каблуках.

Мона внимательно их осмотрела.

Встав на каблуки, она будто выросла на добрых четыре дюйма, а напряженно выпрямленные ноги – это было заметно даже под платьем – сделались обезоруживающе соблазнительными. Туфли оказались ей чуть-чуть маловаты, но ремешки, усыпанные искусственными бриллиантами, были просто великолепны. Пока Мона застегивала на щиколотке ремешок, Квинн сделал то же самое со вторым.

Потом она приняла от Квинна накидку, надела ее, запахнула полы и рассмеялась, когда легкие перья коснулись шеи.

Свободная, переливающаяся нарядная накидка смотрелась на ней просто восхитительно.

Мона носилась по комнате, то и дело кружась. Мужчинам, по-моему, такие па не по плечу. Она великолепно сохраняла равновесие. Едва начав ощущать собственную силу, она испытывала своего рода эйфорию, которая и подталкивала ее к столь рискованным экспериментам, как эти стремительные вращения на невероятно высоких каблуках. Круг, еще один, еще – и вдруг Мона резко остановилась и застыла возле дальнего окна.

– Ради всего святого, скажи, почему ты убил свою мать? – спросила она.

Квинн уставился на нее в полной растерянности. Потом плавным движением приблизился к Моне, обнял ее и прижал, как прежде, к себе. Однако ничего не сказал. Упоминание о Пэтси повергло его в страх и окутало мраком. Хотя, возможно, виной тому были наряды тетушки Куин.

В дверь громко постучали.

– Открывай, маленький хозяин, – раздался голос Жасмин. – Открой и дай мне посмотреть на этого ребенка, не то, клянусь Богом, я вызову шерифа.

– Квинн! Квинн! – послышался следом мягкий и рассудительный голосок Сайнди. – Пожалуйста, позволь мне взглянуть на Мону!

– Хватай ее, – велел я Квинну. – Бегите мимо них на лестницу, а потом вниз, к машине. Я сразу за вами.

Глава 6

За три минуты, если не меньше, мы выбрались из дома и оказались возле машины. Чтобы не встревожить еще больше вопившую нам вдогонку толпу, двигаться приходилось со скоростью смертных. У Моны хватило ума прикрыть лицо перьями, украшавшими накидку, так что все, что можно было увидеть, это рыжую шевелюру и болтающиеся в воздухе ступни в украшенных драгоценными камнями туфлях. Бросив на ходу несколько предельно вежливых фраз провожающим, мы приказали совершенно невозмутимому Клему немедленно трогаться и ехать в Новый Орлеан.

Если быть точным, приказ отдал я, сопроводив его короткой улыбкой. В ответ водитель с саркастическим выражением на лице лишь молча пожал плечами, и вскоре громадный лимузин уже шуршал шинами по гравию подъездной аллеи.

Мона сидела между мной и Квинном на заднем сиденье, а я начал мысленно обследовать Новый Орлеан в поисках вероятных жертв.

– Я слышу голоса, доносящиеся словно непрерывный гул из глубин ада, – сказал я. – Соберись, крошка. Я ищу неисправимых злодеев – жестоких, бездушных смертных, которые пожирают тех, кто сломлен судьбой, или же сломленных судьбой и пожирающих друг друга. Мне всегда было интересно (хотя ответ я так и не нашел), останавливается ли когда-нибудь хоть один отпетый головорез, чтобы взглянуть на лиловое вечернее небо или на ветви дуба, раскинувшиеся над головой. Торговцы крэком, детоубийцы, тинейджеры, всего лишь на пятнадцать минут превратившиеся в бандитов (морг в этом городе никогда не пустует), – источник злодейства и морального невежества неистощим.

Мона, как завороженная, с мечтательным видом смотрела в окно, не пропуская ни одной детали меняющегося пейзажа. Куин обладал способностью слышать голоса на расстоянии и мог различать их издалека. Он сгорал от любви к Моне, но отнюдь не чувствовал себя счастливым.

Выехав на шоссе, лимузин набрал скорость.

У Моны от восторга перехватило дыхание, и она буквально вцепилась мне в левую руку. Новообращенные члены нашего племени непредсказуемы. Они словно бы пребывают в состоянии опьянения.

– Слушай, – сказал я. – Вот как мы с Квинном.

– Я слышу их, – ответила Мона, – но не могу выделить хотя бы один конкретно. Мне не распутать этот клубок. Ты только взгляни на деревья. Хорошо, что стекла в этой машине не тонированные. Мэйфейры всегда тонируют окна своих лимузинов.

– У тетушки Куин не было такой привычки, – отозвался Квинн, неотрывно глядя вперед во власти множества людских голосов. – Она предпочитала прозрачные стекла, чтобы ничто не мешало видеть все вокруг. Ей было плевать, если люди заглядывали внутрь.

– Надеюсь, все утрясется, – прошептала Мона.

– Этого никогда не случится, – возразил Квинн. – Просто будет становиться все лучше и лучше.

– Тогда вы должны мне доверять. – Ее пальцы крепко сжали мою руку. – Не надо так за меня бояться. У меня есть просьба.

– Давай выкладывай, – сказал я.

– Я хочу, чтобы мы проехали мимо моего дома… то есть мимо дома Мэйфейров на углу Первой улицы и Честнатстрит. Я два года провела в больнице и все это время его не видела.

– Нельзя, – возразил я. – Роуан почувствует твое присутствие. Как и в особняке Блэквудов, она не узнает, кем ты стала, но поймет, что ты рядом. Так что мы туда не поедем. Когда-нибудь – да, но не сейчас. Вспомни лучше о своей жажде.

Мона не стала спорить и лишь согласно кивнула. Я чувствовал, что она ни в чем не станет мне перечить.

Но я понимал, что ее одолевают тяжелые мысли, гораздо более мрачные, чем те, что обычно возникают у новичков при воспоминании о прошлой жизни. Что-то держало ее мертвой хваткой, что-то связанное со странными образами, которые она позволила мне увидеть во время Обряда Тьмы… Дитя-монстр, женщина-младенец… Что же это было за существо?

Я закрыл свой разум от Квинна. Не стоило пока посвящать его во все это. Но он вполне мог уловить эту информацию во время совершения Обряда. В те минуты я целиком и полностью сосредоточился на Моне, а это было рискованно.

Квинн мог видеть все то же, что и я. И мог читать ее мысли сейчас. Впрочем, я знал, что она не готова поднять завесу над своей тайной.

Лимузин мчался над озером, вода в котором словно застыла, отчего озеро походило на некое огромное мертвое существо. Облака торжественно вздымались под молодой луной. Вампирам дано видеть облака, недоступные взорам людей. Утратив веру, можно черпать силы для жизни, опираясь на подобные вещи – на бесконечную смену причудливых очертаний облаков, на обманчивое чувство близости к луне.

– Нет, мне надо туда поехать, – неожиданно сказала Мона. – Я должна увидеть этот дом. Должна.

– Это что еще за неповиновение? – возмутился я. – Только минуту назад я мысленно похвалил тебя за то, что ты не стала мне перечить!

– Что? Мне полагается награда? – огрызнулась она, хотя в голосе явственно слышались слезы. – Нам не обязательно приближаться к дому. Мне просто нужно увидеть улицы Садового квартала.

– О да, конечно, – тихо сказал я. – Ты хочешь вытащить их из дома, лишить их покоя? Ты готова на многое ради этого. Я, конечно, не настаиваю на том, чтобы ты вела себя иначе. Понимаешь, я просто стараюсь общаться с тобой и с мистером Квинном как с порядочными молодыми людьми. Я – другое дело. Я всегда был негодяем.

– О мой возлюбленный босс, – с невинным видом взмолилась Мона, – позволь мне только подъехать чуть-чуть ближе, настолько, насколько ты считаешь возможным. Нет, я не хочу причинять им беспокойство. Даже думать об этом не хочу. Но я была в одиночном заключении целых два года.

– Так куда же мы направляемся, Лестат? – спросил Квинн. – Будем охотиться в центре города?

– На городских задворках – вот как я предпочитаю это называть, – усмехнулся я. – Никто из мне подобных не назовет центром города место, где кирпичи давно покрылись плесенью. Слушай город, Мона.

– Я слышу его, – кивнула она. – Похоже на шум открывшейся плотины. А потом появляются отдельные голоса. Много отдельных голосов. Кто-то с кем-то спорит, кому-то угрожает… Слышны даже приглушенные выстрелы…

– Несмотря на жару, в городе полно народа, – сказал я. – Люди вышли на улицы, меня до одури захлестывают их мысли. Будь я святым, пришлось бы слушать их без конца.

– Да, словно молитвы, – согласилась Мона. – Все эти мольбы и просьбы.

– Такова обязанность святых, – уверенно произнес я, как будто мне это было известно.

А потом меня будто оглушили одним ударом. Я почувствовал их присутствие…

Квинн наткнулся на них одновременно со мной.

– Бог ты мой, – изумленно прошептал он.

– Не выпускай их из виду, – велел я.

– О ком вы? – спросила Мона, оборачиваясь к Квинну и глядя ему прямо в глаза. – Я их не слышу.

О, это была самая настоящая удача! Я был вне себя от злости и одновременно счастлив до безумия. Я сфокусировал свое виденье.

Да, все верно: питаются, убивая наугад. Парочка вампиров – мужчина и женщина, невероятно жестокие по природе, но при этом манерные и с претензиями, одетые в фирменные кожаные шмотки и увешанные золотом, они упиваются своим могуществом, хозяйничают в Новом Орлеане и отпускают шуточки в адрес «великого вампира Лестата», в существование которого на самом деле не верят (а кто верит?). Напившись крови, они гуляют по моему Французскому кварталу, а потом направляются в роскошное логово в дорогом отеле, запирают дверь на ключ, включают телевизор и веселятся, их смех эхом отражается от потолка. Дело сделано, невинные жертвы брошены в безлюдных переулках, а они наслаждаются музыкой или картинами из жизни смертных на цветных экранах и ощущают себя исключительными существами, намереваясь выспаться днем в отвратительных старых склепах с побеленными стенами на кладбище Сент-Луис. Очень дерзко с их стороны! Сами того не подозревая, ждут своей смерти.

Я откинулся на сиденье и тихо рассмеялся.

– Какая жирная добыча! Просто роскошная нечисть! Не сомневайся, Мона готова. Кровь врага как быстродействующий наркотик. Идеальный вариант для Моны. И чем скорее она научится драться с себе подобными, тем лучше для нее. И тебе, Квинн, не помешает. Ты еще не сталкивался с такими великолепными отбросами, как эти.

– Но для нее все должно пройти безупречно, Лестат, – сказал Квинн. – Ты же знаешь, что произошло в мою первую ночь. Я допустил промах. Я не могу позволить, чтобы с ней случилось что-нибудь скверное…

– Ты разбиваешь мое хрупкое сердечко, – притворно возмутился я. – Разве вы с Моной одни? Я же с вами! Ты действительно думаешь, что я не справлюсь с этой парочкой бродяг? Это с тобой, Квинн, я почти ручной и добродушный. Ты забываешь, кто я на самом деле. Впрочем, возможно, я и сам об этом забыл.

– Но чем все это закончится? – не унимался Квинн.

– Ты так неподдельно наивен, – заметил я.

– Мог бы уже привыкнуть! – сказал он и без паузы продолжил: – Извини! Прости меня… Просто я…

– Послушайте меня, вы, оба, – сказал я. – Речь идет о порождениях ада. Они шатаются по вечности не более десятка лет – в самый раз, чтобы возомнить себя всесильными. Естественно, прежде чем разделаться с ними, я изучу их души. А пока достаточно и того, что я знаю: они преступили закон, и они мне не нравятся. Кровь вампиров всегда горяча, и схватка пойдет нам на пользу. Эти прожорливые подонки вторглись на мою территорию, нарушили покой на моих улицах и заслуживают смерти. Сейчас, когда вас мучает жажда, у меня есть время, чтобы вынести и огласить приговор. Остальное меня не интересует. Все. Больше никаких вопросов.

– А мне вот интересно, какова их кровь на вкус, – хихикнула Мона. – Но я не стану спрашивать об этом у тебя.

Просто я, как ты выразился, готова к этому.

– Не ехидничай, – заметил я. – Хочешь побороться? Со смертными драться неинтересно, потому что силы неравны. Ни один уважающий себя бессмертный не станет делать это без крайней необходимости. А вот сражение с этими милашками доставит мне удовольствие. Никогда не знаешь, какой силой они обладают. Их кровь несет испепеляющие образы, гораздо более мощные, чем хранящиеся в крови смертных.

Мона еще крепче сжала мою руку.

Квинн выглядел подавленным. Он вспоминал свою первую ночную охоту. Это случилось в Неаполе. Невесте прямо во время свадьбы взбрело в голову подшутить над новоиспеченным супругом и заставить его ревновать. Она затащила Квинна в спальню, а он осушил ее до последней капли. При этом первый глоток выплеснулся у него изо рта и забрызгал все свадебное платье. Квинн не мог забыть этот ужасный момент и переживал его снова и снова.

– Послушай, братишка, – сказал я, – это были обычные люди. Ну-ка посмотри на меня.

Квинн повернулся ко мне лицом, и в свете мелькавших на обочине фонарей я впился взглядом в его глаза.

– Знаю, что до сих пор я разыгрывал из себя умудренного жизнью, изысканного и добропорядочного европейца, – заговорил я. – Но сейчас перед тобой не столь деликатное существо. Я не должен забывать твой рассказ о своей жизни. О том, что тебе довелось испытать. Смерть тетушки Куин стала для тебя тяжелейшим ударом. Вот почему ты достоин только хорошего, и я дам тебе все, что смогу. Но я обязан избавить мир от этих двух охотников за кровью. И вам с Моной не следует упускать такую возможность.

– Но что, если они обладают большой силой? Вдруг их, как и меня, создал кто-то очень древний? – спросил он.

Я вздохнул.

– Я дал тебе свою кровь, Квинн. И Мона была создана с ее помощью. Это моя кровь, Квинн. Теперь они для тебя не соперники. И для Моны тоже, уверяю тебя.

– Я хочу это сделать! – моментально вмешалась Мона. – Если ты говоришь, что они заслужили, значит, заслужили – мне этого достаточно, возлюбленный босс. Я просто не могу выразить словами, что сейчас чувствую, как мне не терпится схватиться с ними. Но ведь это естественно! Наверное, так проявляется моя человеческая сущность, которая не умрет никогда. Я права?

– Да, – подтвердил я. – Совершенно права.

– Здорово! – обрадовалась Мона. – Я с ними разберусь. Но кое-что меня все-таки смущает…

– Потом поделишься, мы практически прибыли, – сказал я.

В свете проезжавших мимо машин я хорошо видел, что Квинн старается держать себя в руках.

– А что, если они начнут молить о пощаде? – спросил он.

– Это было бы очень даже неплохо, – усмехнулся я. – Ты так не думаешь? В качестве компенсации за все невинные жертвы?

Квинн никак не хотел сдаваться:

– А если они тебя любят?

Глава 7

А теперь я хочу взять небольшой тайм-аут и посвятить его размышлениям о святости. Вы, конечно, помните о моей недосягаемой мечте стать святым.

Итак, Папу мы благополучно оставили в его обители, но за время, которое ушло на описание последних событий (не волнуйтесь, через пять минут мы вернемся на место действия), Папа побывал в Торонто, Гватемале и Мехико. В Мехико он канонизировал святого.

Почему я упоминаю об этом, если Папа во время своего не слишком долгого путешествия совершил множество других благих дел, в том числе причислил двоих к лику блаженных и канонизировал одного святого из Гватемалы?

Да потому, что меня до глубины души трогают обстоятельства жизни этого святого из Мехико, простого индейца («коренного жителя», как именовали его в некоторых газетных заголовках) по имени Хуан Диего, которому в одна тысяча пятьсот тридцать первом году явилась Святая Дева Гваделупская. Однако, когда индеец рассказал об этом местному испанскому епископу, тот, естественно, отнесся к его рассказу скептически. Но все изменилось, после того как Дева сотворила двойное чудо. Сначала она подарила Хуану Диего возможность собрать для епископа восхитительные красные розы, загадочным образом выросшие на заснеженной вершине горы, где и жил индеец. И когда этот низкорослый парень радостно развернул перед епископом свое пончо и продемонстрировал чудесные цветы, на самом пончо появилось цветное изображение Богоматери. Сомнений в том, что это Дева Мария, ни у кого не возникло, только цвет кожи у нее был таким же, как у индейцев.

Это самое пончо, сотканное из волокон кактуса, со знаменитым изображением Девы Марии, до сих пор в целости и сохранности висит в кафедральном соборе Мехико. Тысячи прихожан ежедневно приходят, чтобы ему поклониться, и нет ни одного христианина, который бы хоть раз в своей жизни не видел лик Пресвятой Девы Гваделупской.

Вот так. Я люблю эту историю. Всегда любил. То, что случилось с Хуаном Диего, просто прекрасно. Как-то он брел через горы, и Богоматерь окликнула его по имени: «Хуанито!» Ну разве не трогательно? Умиляет еще и то, что после этих чудес тысячи индейцев обратились в христианство. И конечно, здорово, что Папа Иоанн Павел II, больной, восьмидесятидвухлетний, отправился в Мехико, чтобы канонизировать Хуана Диего.

Но критики Папы не испытывают восторга по этому поводу. В прессе таких людей называют скептиками, напрасно сотрясающими воздух. Они заявляют, что нет доказательств существования Хуана Диего.

Ну не глупость ли?!

Ясно одно: они не способны постичь духовную сущность римского католицизма.

Если невозможно подтвердить, что Хуан Диего существовал на самом деле, очевидно, что никто не может доказать обратное.

Предположим на минутку, что Хуан Диего – фигура вымышленная. Папа при этом остается непогрешимым. «И что свяжешь на земле, то будет связано на небесах»[10], – сказал Христос Петру. Правильно?

Даже самые оголтелые критики понтификата признают его удивительным феноменом.

Следовательно, нет сомнений в том, что в ту секунду, когда Иоанн Павел объявил Хуана Диего святым, этот парень тут же объявился на небесах! А теперь представьте, что в такой момент могло твориться в голове Хуана. И не забывайте, что это всего лишь «коренной житель» Америки. И вот он оказывается на небесах, которые (кто бы ни пытался их описать) не поддаются описанию.

Итак, если последние описания, данные нам мистиками, соответствуют действительности и Царство Небесное, где мы окажемся, после того как войдем в Свет, полностью соответствует нашим представлениям, Хуан Диего, чье мировоззрение основывалось на аргументах и решениях римской курии, возможно, бродит там в своем сотканном из волокон кактуса пончо и собирает розы. Интересно, есть у него какая-нибудь обувь или он бродит босиком?

Ему предопределено одинокое существование? Конечно нет. Такое может прийти в голову только атеисту. В моем представлении таинственное Царство Небесное – это удивительный фейерверк чудес.

Но давайте спустимся к подножию Синая. Хуан Диего в своем вечно цветущем саду может при желании водить компанию с дюжинами других святых, которые не спускаются на Землю, в том числе с родителями Девы Марии Иоакимом и Анной, а также с моей личной знакомой – святой Вероникой.

Впрочем, более вероятно, что Хуана Диего осаждают своими бесконечными петициями богомольцы. Голоса «коренных жителей» его земли, а также наследников их колонизаторов связывают его со страданиями и болью планеты, которую он покинул.

О чем я?

Все просто. Существовал Хуан Диего на самом деле или нет, он, скорее всего, с головой погружен в работу: продирается через астральные наслоения своей человеческой души, внимательно выслушивает верующих и передает их просьбы Всевышнему. Наверняка так. Значение святого Хуана неоценимо. И нет никаких сомнений в том, что Дева Мария Гваделупская благосклонно взирает на все новые потоки туристов и паломников, посещающих Мехико.

А Папа вернулся в Ватикан. За свою жизнь он канонизировал четыреста шестьдесят три святых.

Хотел бы я быть одним из них. Может, именно поэтому я и написал эту главу. Я завидую Хуану Диего…

Но я не святой. Вам потребовалось не более пяти минут, чтобы убедиться в этом, так что не жалуйтесь. Я просто не могу справиться с желанием быть официально канонизированным.

Увы. Alors. Mais. Eh bien. Переходим к восьмой главе.

Глава 8

Итак, никто не может обвинить меня в том, что за свое двухсотлетнее существование я обрел соответствующую возрасту мудрость. Мне известен только один способ продвижения вперед.

Клем высадил нас напротив отеля – нового, довольно-таки роскошного и очень дорогого, стоявшего, можно сказать, в самом центре города. Его официальным адресом была Кэнал-стрит (запущенная улица, своего рода граница, разделявшая Новый Орлеан), а главный вход был расположен со стороны Французского квартала (того маленького мира, которому я отдаю предпочтение).

Мона пребывала в таком трансе, что нам с Квинном пришлось подхватить ее с двух сторон и тащить до лифта. Естественно, в вестибюле не было ни одного человека, который бы не обратил на нас внимание, – и не потому, что мы были бессмертными кровопийцами, намеревавшимися уничтожить парочку себе подобных на пятнадцатом этаже, а потому, что мы выглядели невероятно эффектно, особенно Мона – в украшенной перьями блестящей накидке и в туфлях на угрожающе высоких каблуках.

К этому моменту жажда мучила Квинна не меньше, чем Мону, и вела его к цели.

А я все еще размышлял в поисках ответов на вопросы, которые он задавал в лимузине. Поэзия… Любовь… И я, тайно мечтающий стать святым! О, как долга и утомительна жизнь! И помните, мои драгоценные Дети Ночи, что я говорил о телепатии: как бы хороша она ни была, к реальности она не имеет отношения.

Как только мы добрались до нужного номера, я толкнул дверь, но не особенно сильно – коль скоро я собирался закрыть ее за собой, петли следовало оставить на месте. Картина, которая предстала моим глазам, когда я по-кошачьи бесшумно прокрался в комнату, поразила меня до глубины души.

О, что за существа обитают в Садах Зла на этой Земле!

Парочка скитальцев танцевала в полумраке под волнующую, чувственную музыку – концерт Бартока для скрипки с оркестром. Громкие звуки заполняли все пространство гостиничного номера. Печальная, душераздирающая, всепоглощающая музыка призывала отбросить никчемную мишуру земного существования и ощутить, что значит настоящее величие.

Парочка производила гораздо лучшее впечатление, чем я ожидал, однако на бордовом диване в глубине комнаты я заметил смертных детей. Бесчувственные, они лежали там как придется, а синяки и царапины свидетельствовали о том, что время от времени несчастным приходилось служить источниками крови.

Дверь закрылась, но эти двое нарушителей всех наших законов целиком отдались во власть танца и грандиозной музыки и даже внимания не обратили на троих непрошеных гостей.

Внешность у них была весьма эффектной: высокие, смуглокожие, с черными как смоль волосами до пояса (оба семиты или арабы по происхождению), с крупными чертами лица и великолепно очерченными губами. Грациозные от природы, они с закрытыми глазами и безмятежным выражением на лицах изгибались, раскачивались, мычали, не разжимая губ, в такт музыке. Мужчина, который внешне мало чем отличался от женщины, то и дело откидывал назад свою роскошную шевелюру, а потом одним круговым движением головы окутывал себя длинными прядями.

На них была сногсшибательная одежда из блестящей черной кожи – обтягивающие брюки и жилеты без воротников. На плечах и запястьях сверкали золотые браслеты. Время от времени они заключали друг друга в объятия, а потом вновь расходились в стороны. Потом женщина, не прекращая танца, подошла к дивану с лежащими на нем детьми, выбрала маленького мальчика и начала из него пить.

При виде этой жуткой картины Мона вскрикнула. Два вампира застыли на месте и уставились на нас. Их движения были настолько синхронными, что можно было подумать, будто это два автомата, управляемые из одного операционного центра. Бесчувственный мальчик был отброшен на диван.

Сердце у меня в груди превратилось в маленький тугой узел. Музыка – душераздирающий, печальный, жалобный голос скрипки – затопила сознание.

– Квинн, выруби это, – велел я.

Не успел я закончить фразу, концерт Бартока прервался. В номере воцарилась звенящая, вибрирующая тишина.

Вампиры прижались друг к другу и стали похожи на изваяние.

У них были тонкие изогнутые брови, тяжелые веки и густые ресницы. Арабы? Да, с улиц Нью-Йорка. Брат с сестрой… мелкие торговцы… приходилось много трудиться… тяжелая работа… было по шестнадцать, когда их создали… – информация волнами исходила от них вместе с преклонением передо мной и бьющей через край радостью, вызванной моим появлением. О Господи, дай мне сил! Мой Хуан Диего, ты свидетель!

– Мы и не мечтали, что когда-нибудь увидим тебя наяву! – Женщина, говорила с явным акцентом. Низкий, чарующий голос был исполнен благоговения. – Мы надеялись, молились, и вот ты здесь. Это и правда ты!

Она раскинула и протянула ко мне восхитительные руки.

– Почему вы убивали невинных в моем городе? – шепотом спросил я. – Где вы взяли этих детей?

– Но и ты, ты сам пил кровь детей! Об этом написано в «Хрониках». – Мужчина говорил спокойно, с уважением и с таким же, как у сестры, акцентом. – Мы подражаем тебе! Что мы сделали такого, чего не делал ты!

Узел у меня в груди затянулся еще туже. Отвратительные деяния, проклятые признания. Господи, прости меня.

– Вы знаете о моем запрете, – сказал я. – Все знают, что я велел держаться подальше от Нового Орлеана, что этот город принадлежит мне. Кто не знаком с этим запретом?

– Но мы пришли поклониться тебе! Для нас ты стал легендой, – сказал мужчина. – Мы уже бывали здесь прежде, и тебя это никогда не беспокоило.

И тут они поняли, какую роковую ошибку совершили.

Мужчина рванулся к двери, но Квинн без особых усилий перехватил его за руку и развернул на сто восемьдесят градусов.

Женщина в шоке стояла посреди комнаты и неотрывно смотрела на меня черными как уголь глазами.

– Нет! – наконец воскликнула она. – Нет, ты не можешь просто взять и уничтожить нас, ты не сделаешь этого. Ты не заберешь наши бессмертные души, не заберешь. Ты наш кумир, мы во всем подражаем тебе. Ты не можешь так с нами поступить. О, молю, сделай нас твоими слугами, научи нас всему. Ты будешь нашим господином! Нашим наставником во всем.

– Вам известны правила, – продолжал настаивать я. – Вы позволили себе их нарушить. Думали, что можете появляться здесь, творить беззакония и безнаказанно исчезать. Вы убивали детей, прикрываясь моим именем? Вы делали это в моем городе? Вы ничего не поняли из того, что я написал в «Хрониках». И не тычьте мне в нос моими признаниями. – Меня начало трясти. – Вы думаете, что я исповедался в своих деяниях для того, чтобы вы мне подражали? Мои прегрешения не идут ни в какое сравнение с вашими мерзостями.

– Но мы преклоняемся перед тобой! – воскликнул мужчина. – Мы пришли сюда как паломники. Приблизь нас к себе, и мы исполнимся твоим благородством. Ты сделаешь нас совершеннее.

– Вам нет и не может быть оправдания, – заявил я. – Приговор вынесен. Кончено.

Мона сдавленно вскрикнула. Лицо Квинна явственно свидетельствовало, какая борьба происходит в его душе.

Мужчина напрягся изо всех сил и попытался вырваться. Квинн одной рукой удерживал его за плечо.

– Отпусти нас, – взмолился мужчина. – Мы уйдем из твоего города. И предупредим других, чтобы они никогда сюда не являлись. Мы засвидетельствуем и подтвердим непреложность твоего приказа. Везде, где нам суждено будет оказаться, мы будем рассказывать, что видели тебя и слышали запрет из твоих собственных уст.

– Пей, – велел я Квинну. – Выпей всю кровь до последней капли. Пей так, как еще никогда прежде.

– Мне ничего для тебя не жаль! – прошептал мужчина и закрыл глаза. Всякое желание сопротивляться покинуло его. – Я отдаю тебе свою любовь.

Квинн без колебаний ухватил мужчину за роскошную гриву вьющихся волос, повернул его голову и запрокинул ее назад – так, чтобы оголилась шея, а потом прикрыл глаза и вонзил клыки в жертву.

Мона как зачарованная наблюдала за Квинном и наконец решительно повернулась к женщине. Жажда преобразила ее лицо. Казалось, она пребывает в полусне, однако взгляд ее сосредоточился на жертве.

– Она твоя, – сказал я.

Женщина без страха смотрела на Мону.

– Ты так прекрасна! – Она отчетливо произносила каждое слово. – Так прекрасна! Ты пришла забрать мою кровь. Я отдаю тебе ее, вот, бери. Только подари мне вечность.

Она развела руки как для объятий – великолепные руки, унизанные золотыми браслетами, длинные пальцы манили к себе.

Мона двигалась словно в трансе. Она обхватила левой рукой и наклонила назад стройное, податливое тело женщины, отбросила волосы с ее лица и начала пить.

Я наблюдал за Моной. Это всегда настоящее зрелище – вампир, поглощающий кровь. Внешне самый обычный человек вонзает зубы в себе подобного, глаза его при этом закрыты, как будто он погружен в глубокий сон. Все происходит беззвучно, только жертва содрогается и корчится в смертоносных объятиях, в то время как даже пальцы вампира остаются неподвижными, пока он наслаждается кровью.

Итак, Мона встала на Путь Дьявола, она причастилась и не нуждается в подсказках – жажда крови ведет ее.

Мужчина рухнул на пол. Квинн в полубессознательном состоянии, покачиваясь, отошел назад.

– Так далеко… – прошептал он. – Очень древний, из Иерихона… Только представь, он сотворил их и ничему не научил! Что мне делать с этой россыпью драгоценных образов? С этими удивительными откровениями?

– Сохрани их, – посоветовал я. – Там, где хранишь то, что тебе наиболее дорого. Придет время, и они тебе понадобятся.

Я медленно подошел к Квинну, поднял с пола обмякшее тело жертвы, отнес его в роскошную, выложенную кафелем ванную комнату и бросил несчастного в окруженную ступенями из зеленого мрамора ванну внушительных размеров.

Жертва Квинна походил теперь на брошенную за ненадобностью марионетку без веревочек. Глаза у мужчины – великолепного сочетания бронзовых конечностей, блестящего золота и густых черных кудрей – закатились. Он бормотал что-то на своем родном языке.

Вернувшись в комнату, я обнаружил, что Мона и ее жертва стоят на коленях. Мона вдруг резко откинулась назад, и на мгновение мне показалось, что она вот-вот лишится чувств и они так и останутся вместе, в объятиях друг друга. Однако Мона встала и подняла женщину на руки.

Я подозвал ее к себе.

Мона несла свою жертву, как мужчина обычно несет женщину: одной рукой держала ее за плечи, а второй – под коленями. Черные волосы густым потоком свисали почти до пола.

– Туда, в ванну, к ее спутнику, – приказал я.

Мона уверенно зашвырнула женщину в ванну и оставила лежать там, рядом с мужчиной.

Женщина не издала ни звука: она была без сознания.

– Их творец был старым, – шепотом, словно боялась их разбудить, сказала Мона. – Он блуждал по вечности, не всегда понимая, кем является на самом деле. Он сотворил этих двоих, чтобы они ему прислуживали. Они всему учились сами. Они были очень жестокими, и это доставляло им удовольствие. Они собирались убить тех детей в комнате и оставить их там.

– Хочешь поцеловать их на прощание? – спросил я.

– Они мне противны, – сонным голосом ответила Мона. – Но почему они так красивы? У них такие чудесные волосы. Они не виновны в том, что стали такими. Их души, возможно, были прекрасны.

– Ты действительно так думаешь? Ты не чувствовала их добрую волю, когда пила ее кровь? Не ощутила мощного выброса современного знания? Позволь спросить, в чем состоял смысл их существования помимо уничтожения невинных душ? Может быть, в танцах под прекрасную музыку?

Квинн, привлеченный моими словами, подошел к Моне сзади и обнял ее за плечи. Она приподняла брови и согласно кивнула.

– Смотрите и запоминайте, – сказал я.

Я собрал все свои силы и выпустил на волю огонь. Святой Лестат должен быть милосердным. На секунду я увидел в языках пламени черные кости тех, что лежали в ванне, жар ударил мне в лицо, и в эту секунду, в эту одну-единственную секунду их кости шевельнулись.

Огонь взвился до потолка, опалил его и тут же исчез. На дне огромной ванны остался лишь черный маслянистый осадок.

У Моны перехватило дыхание, только что выпитая кровь ударила ей в лицо. Она шагнула вперед и уставилась на пузырящуюся черную жижу. Квинн от ужаса потерял дар речи.

– Так значит, вот что ты можешь со мной сделать, если я захочу уйти от тебя? – хрипло спросила Мона.

– Нет, куколка моя, – пораженный ее словами, ответил я. – Я никогда не смогу поступить так с тобой. Даже под страхом смерти.

Я вновь призвал на помощь свой Огненный дар и выжег без следа маслянистый осадок.

Вот и все. Отныне высокие и грациозные длинноволосые танцоры никогда больше не сольются в танце.

Голова у меня немного кружилась. Я вновь принял свой обычный облик, однако дурнота не проходила. Отринув свое сверхъестественное могущество, я собрал все силы, заключенные в человеческой оболочке.

Вернувшись в комнату, я бережно осмотрел детей. Четверо избитых, окровавленных мальчиков лежали друг на друге.

Все без сознания. Но я не обнаружил ни синяков на их головах, ни внутренних кровоизлияний. Никаких серьезных повреждений. Мальчишки в шортах, майках и теннисках. Никакого фамильного сходства. Как, должно быть, рыдали их родители. Все выживут – в этом я был уверен.

Мои прежние грехи, преступная невоздержанность в прошлом сыграли со мной злую шутку.

Я позвонил куда следует, чтобы о детях позаботились, и описал изумленному клерку то, что обнаружил в номере.

В холле плакала Мона. Квинн прижимал ее к себе.

– Идем отсюда, – сказал я. – Теперь в мою квартиру. Ты был прав, Квинн: возможно, мы поступили не совсем справедливо. Но все уже позади.

Мы повели рыдающую Мону к лифту.

– Лестат, я думаю, это было просто великолепно, – возразил Квинн.

Глаза его блестели.

Глава 9

По улицам Французского квартала нам приходилось буквально тащить Мону за собой. Она влюблялась во все подряд: в цвета, которыми отливали пятна бензина в лужах, в экзотичную мебель в витринах магазина Хервица Минца, в облезлые позолоченные стулья и громоздкие фортепиано, выставленные в антикварном магазине, в грузовики на стоянках, изрыгающие белые клубы дыма из устремленных вверх выхлопных труб, в смертных, весело спешивших по узким тротуарам, держа на руках очаровательных карапузов… И даже в чернокожего старика, который играл за милостыню на тенор-саксофоне и которого мы щедро вознаградили, и в уличного торговца, у которого Моне теперь незачем было покупать хот-дог – разве только затем, чтобы полюбоваться им, понюхать и выбросить в урну. Именно это она и сделала…

Естественно, мы привлекали всеобщее внимание, но отнюдь не по причине нашей вампирской внешности. Просто Квинн был выше любого попадавшегося нам навстречу смертного и, наверное, раза в четыре красивее. Мона то и дело вырывалась от нас и мчалась вперед с развевающимися за спиной волосами, а потом возвращалась обратно. Неспешно совершавшие свой вечерний моцион люди, слава богу, расступались и пропускали ее, словно она была небесным посланцем.

Она кружилась в танце, щелкала пальцами, отбивала ритм каблуками, как танцоры фламенко, накидка в перьях взлетала к небу, оседала, волочилась хвостом и снова взлетала. Мона радостно вскрикивала, увидев свое отражение в витрине магазина, и стрелой убегала в какой-нибудь проулок. В конце концов мы схватили ее и взяли под жесткую опеку, заявив, что больше не отпустим.

Когда мы добрались до дома, я дал моим смертным охранникам две сотни долларов, чему они несказанно обрадовались. Но когда мы шли по подъездной дорожке, Мона ускользнула от нас с Квинном.

Мы не поняли, что произошло, пока не оказались в саду на заднем дворе. Я только собрался выразить свой восторг по поводу фонтана с херувимами и чудесных тропических растений, цветущих возле заветных кирпичных стен, как вдруг почувствовал, что ее нет рядом.

Надо сказать, на такой трюк мало кто способен. Пусть я не имел возможности читать мысли этой крошки, но, поверьте, чутье у меня просто божественное.

– Мы должны ее найти! – воскликнул Квинн, охваченный жаждой спасения.

– Не мели чепухи, – возразил я. – Ей известно, где мы.

Она хочет побыть одна. Оставь ее. Пошли. Поднимемся наверх. Я вымотался. Мне следовало бы тоже найти себе подходящую жертву, но сейчас нет настроения, а это очень плохо. Мне надо отдохнуть.

– Ты серьезно? – спросил Квинн, поднимаясь вслед за мной по металлической лестнице. – А что, если она попадет в какой-нибудь переплет?

– Не попадет. Она знает, что делает. Поверь мне. Мне нужен отдых. Я не кокетничаю, братишка. Обряд Тьмы отнял у меня много сил, а я забыл, что нужно подкрепиться. Я очень устал.

– Ты действительно считаешь, что с ней все в порядке? – не унимался Квинн. – Мне и в голову не пришло, что ты устал. Я должен был подумать об этом. Пойду поищу ее.

– Нет, иди за мной.

В квартире никого не было. Никаких гостей из иных миров. И никаких привидений.

В задней комнате днем успели прибраться и вытереть пыль. Я чувствовал аромат духов приходящей уборщицы и все еще витающий в воздухе запах ее крови. Конечно, я и краем глаза не видел эту женщину. Приходила она при дневном свете, но выполняла свою работу достаточно хорошо, так что я не скупился на вознаграждение. Я любил раздавать деньги. Мне они теперь были ни к чему. Я оставил на столе сто долларов для этой женщины.

«Сколько здесь столов, – подумал я. – Их слишком много. В каждой спальне по маленькому столику. Зачем они нам?»

Квинн побывал в этой квартире лишь однажды и при весьма печальных обстоятельствах, а теперь его вдруг очаровали поистине божественные полотна импрессионистов. Я же на секунду остановился перед новым, немного мрачноватым Гогеном. Это было мое последнее приобретение, его доставили всего несколькими днями ранее. Квинн тоже застыл перед ним.

Потом я, по обыкновению, направился прямиком в главную гостиную, окна которой выходили на улицу, а по пути заглянул в каждую спальню, чтобы лишний раз убедиться в отсутствии непрошеных гостей. В доме было слишком много мебели и книг, а вот картин недостаточно… В холле следовало бы повесить произведения Эмиля Нольде. Как бы мне раздобыть немецких экспрессионистов?

– И все-таки, думаю, мне следует поискать ее, – сказал Квинн.

Он шел за мной, с благоговением касался попадавшихся на пути предметов и думал о Моне, без сомнения, отслеживая каждый ее шаг.

Главная гостиная. Фортепиано. Теперь фортепиано там не было. Мне следовало распорядиться, чтобы его купили. Кажется, мы видели фортепиано в витрине антикварного магазина. Я вдруг почувствовал острое желание сесть за инструмент и продемонстрировать вампирский дар терзать клавиши. Меня продолжала преследовать музыка Бартока, а образ двух мрачных танцоров усиливал ее влияние.

– Я думаю, мне следует поискать ее, – повторил Квинн.

– Послушай, я не любитель рассуждать на тему полов. – Я плюхнулся в свое любимое бархатное кресло и закинул ногу на стоящий возле стола стул. – Но ты должен понимать, что сейчас она познает ту свободу, которую мы, мужчины, не одобряем. Она бесстрашно разгуливает в темноте и получает от этого удовольствие. И возможно, повторяю, это только возможно, она хочет отведать немного человеческой крови. Мона хочет рискнуть.

– Она как магнит, – прошептал Квинн, стоя возле окна. Его рука осторожно потянула за шнур. – Она не подозревает, что я за ней слежу. Она не так уж далеко отсюда и не спешит действовать. Я слышу ее мысли. Она идет слишком быстро. Кто-нибудь обязательно заметит…

– Что тебя мучает, братишка? – спросил я. – Ты зол на меня за то, что я совершил над ней Обряд? Тебе жаль, что все так получилось?

Квинн резко обернулся, словно я дернул его за руку, и посмотрел на меня:

– Нет.

Он отошел от окна и тяжело опустился в кресло в дальнем углу, по диагонали от меня. Казалось, он не знает, куда деть свои длинные ноги.

– Если бы ты не пришел, я бы сам попытался, – признался он. – Я не смог бы наблюдать, как она умирает. По крайней мере, я так думаю. Но ты прав, Лестат, мне больно. Ты не должен бросать нас, Лестат. А почему возле дома охрана?

– Разве я говорил, что собираюсь бросить вас? – постарался успокоить его я. – Охрану я нанял после визита Стирлинга. О, это совсем не значит, будто я считаю, что сюда может заявиться кто-то из Таламаски. Но если Стирлинг смог сюда проникнуть, найдется еще кто-нибудь, кто сможет.

(Мысли о Таламаске мелькнули в сознании. Орден детективов-экстрасенсов. Им неизвестно собственное происхождение. Ордену не меньше тысячи лет, а может, намного больше. Хранят информацию обо всех паранормальных явлениях. Интересуются телепатами и всеми, кто обладает необычными способностями. Знают о нас.)

Мы с Квинном посетили Стирлинга в Обители Таламаски – огромном плантаторском доме, стоявшем за пределами города, возле Ривер-роуд, – сразу после изгнания Гоблина и гибели Меррик Мэйфейр. Меррик выросла в Таламаске, и Стирлинг имел право знать, что она больше не принадлежит к племени бессмертных.

Оливер Стирлинг был другом не только Квинна в его смертные годы, но и Моны. В Таламаске знают о семействе Мэйфейр больше, чем обо мне.

Как я ни восхищался Стирлингом, как ни симпатизировал ему, мысли о нем мне не приносили удовольствия. Этот шестидесятипятилетний человек был предельно предан высшим принципам Ордена, который, несмотря на все декларации о секуляризации, вполне мог принадлежать Римской католической церкви, со всеми ее запретами вмешиваться в мирские дела или использовать сверхъестественные силы и людей, ими обладающих, в личных целях. Если бы Орден не был так фантастически, так необъяснимо и явно богат, я бы стал его патроном.

(Я тоже фантастически, необъяснимо и явно богат. И что из этого?)

Я чувствовал себя обязанным навестить Стирлинга в Обители и рассказать ему о том, что случилось с Моной. Но почему?

Стирлинг не Папа Григорий Великий, а я не святой Лестат. Мне не было нужды исповедоваться ему в том, что я сделал с Моной, но мной овладело жуткое раскаяние, абсолютное осознание того, что силы, которыми я обладаю, – темные силы, что все мои таланты служат злу и, что бы я ни делал, результатом будет зло.

И потом, не Стирлинг ли накануне вечером сообщил Квинну о том, что Мона умирает? С какой целью он это сделал? Не был ли Стирлинг каким-то образом причастен к тому, что произошло? Нет. Не был. Прошлой ночью Квинн не бросился на поиски Моны, а остался с ним. Она самостоятельно добралась до фермы Блэквуд.

– Придет время, и я все объясню Стирлингу… – тихо заговорил я. – Как будто Стирлинг сможет отпустить мне грехи… Но дело не в этом. – Я посмотрел на Квинна: – Ты все еще слышишь ее?

Он кивнул.

– Она просто гуляет, глазеет по сторонам… – Квинн казался рассеянным, глаза его блуждали по комнате. – Зачем говорить Стирлингу? Он не может посвятить в это Мэйфейров. Зачем отягощать его этой тайной? – Квинн подался вперед. – Она гуляет по площади Джексона. За ней идет мужчина. Она ведет его за собой. Он чувствует, что с ней что-то не так. Она его засекла. Она понимает, чего он хочет. Завлекает его. Она прекрасно себя чувствует в туфлях тетушки Куин.

– Перестань за ней следить, – сказал я. – Я серьезно. Позволь, я скажу тебе кое-что о твоей маленькой девочке. Она собирается явиться к Мэйфейрам в самое ближайшее время. Ей нужно кое-что у них узнать. Я почувствовал это, когда…

В комнате никого. Квинна нет. Я разговаривал с мебелью.

Я слышал, как открылась и тут же закрылась задняя дверь.

Я потянулся, поудобнее устроился в кресле и закрыл глаза.

Меня одолевал сон. Какого черта я не стал пить кровь? Конечно, мне не обязательно пить ее каждый день или даже каждый месяц, но, после проведения Обряда Тьмы, кем бы ты ни был, необходимо подкрепиться, ведь ты в прямом смысле делишься своими жизненными соками. Все дело в тщеславии. Тщеславие правит миром.

При встрече с Роуан Мэйфейр я был ослаблен – вот в чем была проблема, вот почему ей удалось одержать надо мной верх. Ну, ничего страшного.

Кто-то сбросил мою ногу со стула. Я услышал визгливый женский смех, смех нескольких дюжин людей. Густой дым сигар. Звук бьющегося стекла. Я открыл глаза. В квартире было полно людей! Оба окна на балкон были открыты – там толпились женщины в блестящих платьях с глубокими вырезами и мужчины в черных смокингах с атласными лацканами. Гул голосов, от громкого смеха закладывало уши. Мимо пролетел поднос, его держал над головой официант в белом пиджаке, перепрыгнувший через мои ноги. А на столе сидел ребенок, розовощекое дитя, сладкая девчушка в черных кудряшках смотрела на меня живыми темными глазками, ей было семь или восемь, лакомый кусочек.

– Извини, душка! – Она утрированно имитировала английский акцент. – Мне правда неприятно сообщать тебе об этом, но сейчас ты в нашем мире. Ты наш!

На ней была матроска – белое платьице с синей отделкой, белые гольфы и маленькие черные туфельки фирмы «Мэри Джейнс». Девочка подтянула к себе коленки.

– Лестат, – она рассмеялась и указала на меня пальцем.

А потом на стул передо мной скользнул дядя Джулиен, одетый как для вечернего приема: белая бабочка, белые манжеты, тщательно причесанные белоснежные волосы. За его спиной толпились люди. Кто-то звал его с балкона.

– Она права, Лестат, – заговорил он на безупречном французском, – сейчас ты в нашем мире. Должен признать, у тебя великолепные апартаменты, я просто восхищен полотнами, теми, что только-только поступили из Парижа. Ты и твои друзья весьма умны. И мебель… Ее здесь слишком много. Кажется, ты забил ею все углы и щели. И тем не менее квартира просто мечта.

– Но, дядя Джулиен, я думала, мы сердимся на него, – вмешалась в разговор маленькая девочка. Она по-прежнему говорила по-английски.

– Ты правильно думала, Стелла, – по-французски ответил он. – Но это дом Лестата, и, злимся мы на него или нет, мы прежде всего Мэйфейры, а Мэйфейры всегда соблюдают приличия.

Девочка – нежные щечки, матроска, гольфики, лакированные туфельки – звонко расхохоталась, а потом спрыгнула со стола прямо мне на колени. Оп!

– Я так рада, – заявила она, – потому что ты такой денди. Дядя Джулиен, ты не думаешь, что он слишком красив для мужчины. О, я знаю, Лестат, тебя не интересуют вопросы пола…

– Хватит! – заорал я.

Неимоверная очищающая сила вырвалась из меня и ударила о стены.

Мертвая тишина.

Передо мной стояла Мона – глаза широко открыты, накидка исчезла. Рядом возвышался Квинн с озабоченным выражением на лице.

– Лестат, что с тобой? – спросила Мона.

Я встал и, шатаясь, вышел в коридор. Почему меня шатало? Я оглянулся. Вся мебель в комнате была сдвинута с места. Чуть-чуть, но сдвинута! Двери на балкон распахнуты!

– Посмотри на дым, – шепнул я.

– Сигарный дым, – ничего не понимая, сказал Квинн.

– В чем дело, босс? – снова спросила Мона.

Она подошла ближе, обняла меня и чмокнула в щеку. Я поцеловал ее в лоб и пригладил ее растрепанные волосы, но ничего не ответил.

Сам не знаю почему, но я не стал ничего им рассказывать. Я показал им наглухо заклеенное окно в спальне, которое было покрашено так, что выглядело как самое обычное окно. Я продемонстрировал им стальные засовы и замок на дверях. Рассказал о круглосуточной охране. Им достаточно было задернуть полог вокруг кровати и уснуть в объятиях друг друга. Никаких солнечных лучей, никаких бессмертных или смертных визитеров – никто не побеспокоит их в моей квартире. Естественно, до рассвета еще достаточно времени. Можно поболтать. Или погулять. Но только не шпионить за Мэйфейрами. Никаких попыток узнать секреты, ничего такого. И не возвращаться на ферму Блэквуд. Я пообещал присоединиться к ним на следующий день в сумерки.

Мне надо было уйти.

Уйти из этой квартиры. Из этого дома. Исчезнуть.

Открытое пространство.

Неподалеку от Обители Таламаски.

Далекий рокот грузовиков на Ривер-роуд. Запахи реки.

Запах травы. Я иду по мокрой траве.

Поле с редкими дубами. Белый обшитый досками дом вот-вот развалится, как многие дома в Луизиане. Стены шатаются, в крыше прорехи. От окончательного разрушения их удерживают только сплетенные между собой лозы дикого винограда.

Я обернулся.

И увидел его позади. Четкий призрак в черном фраке шагал по мокрой траве, почти по моим следам. Он отбросил в сторону бокал из-под шампанского и подошел ближе. Остановился. Я бросился на него и успел схватить, прежде чем он исчезнет. Вцепился ему в глотку. Мои пальцы впились в то, что стремилось стать невидимым, удерживали его, причиняли боль нематериальному. Да, ты у меня в руках! Наглый фантом, посмотри мне в глаза!

– Ты думаешь, что можешь преследовать меня? – зарычал я. – Думаешь, я позволю тебе это?

– Да, могу! – сказал он в язвительной английской манере. – Ты забрал ее, забрал мое дитя, мою Мону! – Он изо всех сил старался исчезнуть. – Ты знал, что я жду ее. Ты мог отпустить ее ко мне.

– Из какого темного загробного мира ты явился? – спросил я. – Какими опрометчивыми обещаниями ты способен накормить? Давай, расскажи, на каком другом свете ты обитаешь! Поведай мне свою сказку о Саммерленде дяди Джулиена, да, расскажи, сколько эктоплазменных ангелов выступает на твоей стороне, нарисуй мне неповторимые картины твоей замечательной выдуманной астральной земли! Куда ты, черт возьми, собирался ее забрать? Ты хочешь сказать, что какой-то там владыка Вселенной посылает таких уродов, как ты, забирать маленьких девочек на небеса!

Я сжимал в руках пустоту.

Я был совсем один.

Ласковый теплый воздух, оглушающая тишина, лишь вибрация воздуха, вызванная проезжавшими вдалеке грузовиками, мелькающая в свете фар дальнего света красота.

Кто с тоской вспоминает абсолютную тишину канувших в вечность столетий? Кому недостает темени ночей, не знавших, что такое электричество? Только не мне.

Когда я подошел к Обители Таламаски, Стирлинг, босой, в хлопчатобумажной пижаме и подпоясанном кушаком халате поверх нее, стоял на террасе. Густые седые волосы были взлохмачены. Он прятался в тени и ждал. Ни один смертный не смог бы его заметить. На лице его застыло выражение терпеливой настороженности, свойственное многим неженатым мужчинам.

– Я совершил над ней Обряд, – сказал я.

– Знаю, – ответил он.

– Я целовал Роуан Мэйфейр.

– Что ты делал? – переспросил он.

– Они преследуют меня, призраки Мэйфейров.

Он ничего не ответил, только нахмурился и с нескрываемым любопытством посмотрел на меня.

Я обследовал Обитель. Пусто. Горничная в коттедже на заднем дворе. Женщина, готовящаяся вступить в Орден, что-то пишет в блокноте под лампой с изогнутой ножкой. Она занимается самоанализом. Меня охватило желание, однако я не собирался пить ее кровь. Даже думать об этом не стоило.

– Пожалуйста, выдели мне спальню, – попросил я. – Просто какую-нибудь комнату с плотными шторами.

– Конечно, – ответил он.

– Ага, Таламаска снова готова рассчитывать на мое благородство.

– А разве я не могу на тебя положиться?

Я прошел за ним в холл и поднялся по широкой лестнице. Это было так странно – быть его гостем, идти по шерстяному ковру, как простой смертный. Не в моих привычках спать под чужой крышей. В следующий раз я сделаю это на ферме Блэквуд.

А вот и уютная, благоухающая, вполне традиционно обустроенная спальня. На четырех прикроватных столбиках вырезаны ананасы; сквозь кружевной балдахин ручной работы виднеются бледные водяные потеки на потолке; чудесное, с любовью сшитое разноцветное лоскутное одеяло; абажуры из пергамента; черные пятна, проступающие на старых зеркалах; стулья на тонких ножках.

– Какие именно призраки Мэйфейров преследуют тебя? – спокойно спросил Стирлинг, всегда отличавшийся очень хорошими манерами. – Что ты видел? – Не дождавшись моего ответа, он задал еще один вопрос: – Что они сделали?

– Когда-то давно Мона родила дочь, – прошептал я.

Стирлингу это было известно.

– Но ты не можешь рассказать мне об этом, – констатировал я. – Так?

– Не могу, – ответил он.

– Она хочет найти этого ребенка, – сообщил я.

– Неужели? – вежливо поинтересовался Стирлинг, но я видел, что он испуган.

– Спокойной ночи, – сказал я и направился к кровати.

Он ушел. Но он знал имя ребенка. Это все, что мне удалось из него выудить. Ему были известны имя и природа этого ребенка, однако он не имел права говорить об этом.

Глава 10

Едва открыв глаза, я сразу понял, что Роуан Мэйфейр в Обители. В воздухе витало напряжение. С ней был тот, кто ее любил, тот, кто знал о ней все. Очень напряженная атмосфера. И Стирлинг в состоянии экзистенциальной тревоги.

Я подошел к окну и раздвинул бархатные шторы. Вдали, за плотиной небо было окрашено в кроваво- алый цвет. Ветви дуба перекрывали вид из окна. Ничего не стоило открыть окно, спрыгнуть на крыльцо и незаметно покинуть Обитель.

Но я не собирался это делать. Зачем упускать возможность еще раз увидеть ее? Ничего страшного не случится, если я просто повидаюсь с ней. Может быть, удастся выяснить причину ее влияния на меня. Может быть, удастся избавиться от него. А главное, я могу наболтать им что-нибудь банальное о Моне.

Я остановился возле старого зеркала над комодом и причесался. Черный сюртук был в полном порядке. Кружевной воротник и манжеты тоже. Есть в этом налет самолюбования, я знаю. Ну и что? Разве я когда-нибудь говорил, что равнодушен к своей внешности? Я поднял тщеславие на поэтический уровень, преобразил его в духовное качество.

Тело мое, ослабевшее после Обряда, полностью восстановилось, но жажда продолжала мучить – это было скорее влечение, чем физиологическая необходимость. Все дело в этой женщине? Конечно нет! Надо было просто спуститься на первый этаж, убедиться в том, что она всего лишь обыкновенная женщина, и тогда я смог бы прийти в чувство! Нельзя распускаться, я должен проявить твердость!

Я задержался в комнате, мысленно представил Новый Орлеан и обследовал его в поисках романтичной парочки. Они только что проснулись, выбрались из бархатных подушек – длинноногий, длиннорукий Квинн еще не очухался, неугомонная Мона уже рыскала в поисках добычи. Я улавливал четкие картинки в закрытом от посторонних сознании Квинна. Она не рыдала. Рассматривала и оценивала картины. На плечах по-прежнему стильная накидка с перьями. Такой наряд не выйдет из моды в ближайшие сто лет.

Вдруг они заговорили, принялись торопливо и сбивчиво рассказывать друг другу о своей жизни, потом начались заверения в любви. Они обсуждали, стоит ли выйти на охоту и подкрепиться прямо сейчас или сделать это позже, сделать лишь по глоточку или напиться от души, гадали, куда я делся.

Я поспешил послать весточку Квинну: «Привет, братишка. Сейчас учитель – ты. Тема урока – Маленький Глоток. Скоро к вам присоединюсь».

Когда я вышел в коридор Обители, канделябры уже горели, полукруглые столы украшали вазы с красными и желтыми цветами. Я начал медленно спускаться по парадной лестнице.

«Святой Хуан Диего, прошу, убереги от меня Мэйфейров!» – молил я.

Снизу доносился гул возбужденных голосов. Насыщенный запах человеческой крови. Волнуются за смертную Мону. Бедный Стирлинг, раздираемый внутренними противоречиями, изо всех сил пытается сохранять спокойствие. Действующий член ордена Таламаска должен обладать равно талантом юриста и даром священника.

Все это исходило из оранжереи, которая располагалась в правой части дома сразу за столовой.

Я направился к источнику. На стенах – подлинники Рембрандта, Вермеера. Я не торопился. В висках стучало. Мэйфейры, да, снова ведьмы. Зачем мне было идти к ним? Ничто не могло меня остановить.

Обстановка в столовой была королевской. Я оглядел остатки великолепного ужина на длинном столе из черного мрамора, скомканные салфетки и старинное столовое серебро – его я осмотрел особенно тщательно.

Передо мной возник Джулиен в повседневном костюме серого оттенка. Глаза черные. В прошлый раз они вроде бы были серыми?

– Как отдохнул? – спросил он и исчез.

«Я думаю, ты трусливый призрак. Ты не способен вести долгий разговор. Лично я презираю тебя».

Стирлинг произнес мое имя.

Я подошел к дальней двустворчатой двери.

Небольшая восьмиугольная оранжерея была оформлена в викторианском стиле: белая отделка, белая плетеная мебель, пол из плит розового камня. Оказаться там можно было, спустившись на три ступеньки.

Плетеный стол со стеклянной столешницей и горящими на ней свечами, вокруг которого они собрались, выглядел намного жизнерадостнее, чем его мраморный собрат в столовой. Он стоял в окружении вазонов с цветами. Небо за стеклянными стенами и над стеклянной крышей уже начинало темнеть.

Чудесное место. Запах крови и цветов. Запах расплавленного воска.

Смертные, удобно расположившиеся в плетеных креслах в окружении удивительных тропических растений, почувствовали мое приближение. Беседа прервалась. Все трое взирали на меня благожелательно и одновременно настороженно.

Потом двое мужчин вскочили на ноги, словно я был коронованный принц Англии. Один из них – это был Стирлинг – представил мне Роуан Мэйфейр, как будто мы раньше с ней не встречались, а потом Майкла Карри.

– Супруг Роуан, – пояснил он и указал мне на пустующее кресло.

Я сел.

Роуан мгновенно сразила меня своей природной красотой – бледная, стройная, в сером шелковом костюме с короткой юбкой, в кожаных туфлях-лодочках на высоком каблуке. Мне стало интересно, сознавала ли она, как хорошо этот наряд сочетается по цвету с ее глазами и даже с седыми прядями в волосах. Ее переполняла внутренняя сила.

Стирлинг был в классическом белом льняном пиджаке, в потертых джинсах и желтой рубашке с открытым воротом.

Льняной пиджак привлек мое особенное внимание. Он принадлежал кому-то, кто давным-давно умер. Бывший владелец носил его, путешествуя по Южным морям. Много лет его никто не надевал. Стирлинг отыскал этот пиджак и полюбил его.

Мой взгляд остановился на Майкле Карри – безусловно, самом привлекательном смертном мужчине из тех, кого я когда-либо пытался описывать.

Надо сказать, он сразу высоко оценил мои внешние данные, однако совсем не задумывался о собственном обаянии. Такой подход всегда меня смущал и заставлял нервничать. Кроме того, у Майкла Карри были такие же черные кудри и ярко-синие глаза, как у Квинна, только физически он был намного крепче. Естественно, Квинн был гораздо моложе Майкла. Впрочем, и Роуан была намного младше мужа. Но возраст для меня не имел никакого значения. Я находил Майкла неотразимым. Если Квинн отличался особой грацией, то этот мужчина – мощью греко-римского атлета. Седина на его висках сводила меня с ума. Великолепный загар. И еще эта легкая улыбка на губах.

Полагаю, он был во что-то одет. Что же это было? Ах да, обязательная для Нового Орлеана белая тройка.

Недоверие… Оно исходило и от Роуан, и от Майкла. Я понимал, что Майкл обладает не меньшей мистической силой, чем его жена, только совсем другого рода. Я знал, что он тоже отобрал жизнь. Но если Роуан сделала это силой разума, Майкл воспользовался физической силой. Казалось, взгляд Майкла вот-вот выдаст бесценные секреты, но он вдруг мастерски и при этом совершенно естественно, без труда закрылся от меня.

– Я видел вас на похоронах тетушки Куин, – заговорил он. Типичное произношение новоорлеанца ирландского происхождения. – Вы были с Квинном и Меррик Мэйфейр. Вы друг Квинна. У вас красивое имя. Служба была чудесной.

– Да, – согласился я. – А вчера в особняке Блэквудов я познакомился с Роуан. У меня есть новость для вас обоих.

Мона пошла на поправку, но она не хочет возвращаться домой.

– Это невозможно! – вырвалось у Роуан. – Этого просто не может быть!

Она была измотана до предела и не переставала оплакивать Мону. Я не осмелился обнять ее, как сделал это накануне. Только не при муже. И снова меня обдала волна холода.

Я перенесся в другой мир, где мог подхватить ее на руки, унести из этого дома и впиться зубами в нежную шею. Ее кровь смешивалась с моей кровью. Каждая клетка ее существа взывала ко мне. Я отогнал это видение прочь. Майкл Карри не отрывал от меня взгляда, но думал при этом о Моне.

– Я рад за нее, – сказал он, накрывая ладонью руку Роуан, сжимавшую подлокотник. – Мона там, где она хочет быть. Квинн сильный. Он всегда был сильным. Когда этому парню исполнилось восемнадцать, он выглядел как вполне зрелый мужчина. – Майкл усмехнулся. – Он вознамерился жениться на Моне, как только ее увидел.

Я стоял на своем:

– Ей лучше. Я даю слово, что в случае необходимости сразу же вам позвоню. – Я уверенно посмотрел на Роуан: – Я немедленно дам вам знать. А сейчас ей хорошо с Квинном.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказала Роуан, – но диализ ей не пережить.

Я не ответил, ибо понятия не имел, что такое диализ. Я, конечно, слышал это слово, но не знал точно, что оно означает, и не рискнул блефовать на эту тему.

За спиной Роуан, точнее за букетом цветов над ее плечом, возник мрачно ухмыляющийся Джулиен. Мое замешательство явно доставляло ему удовольствие.

Меня передернуло, когда я встретился с ним взглядом. Майкл резко повернулся и посмотрел в ту же сторону, что и я, но призрак уже исчез. Хм. Значит, эти смертные видят призраков. Роуан не шелохнулась. Она внимательно смотрела на меня.

– Кто такая Стелла? – спросил я, глядя прямо ей в глаза.

Главное было заставить Роуан говорить. Она разглядывала мою руку. Мне это не нравилось.

– Стелла? Вы имеете в виду Стеллу Мэйфейр? – переспросила она.

Как ни старалась она казаться спокойной, голос звучал взволнованно. Ее лихорадило. Ей следовало бы прилечь в прохладной комнате. Я ощутил глубокую печаль, захлестнувшую Роуан изнутри, и таящийся в ее душе клубок секретов.

– Что вы хотите узнать о Стелле Мэйфейр?

Стирлинг нервничал. Он чувствовал себя предателем, но я ничем не мог ему помочь. Ведь он был наперсником этого семейства.

– Я говорю о маленькой девочке, – ответил я. – Она называет людей «душками», и у нее черные вьющиеся волосы. Представьте ее в белой матроске с синей окантовкой, в гольфах и туфельках. Напоминает кого-нибудь?

Майкл Карри искренне рассмеялся. Я повернулся к нему:

– Вы очень точно описали Стеллу Мэйфейр. Как-то Джулиен Мэйфейр рассказал мне одну историю. Он был одним из наставников в семействе Мэйфейр. История о том, как он взял маленькую Стеллу в город. Стеллу и ее младшего брата Лайонела, того, который впоследствии ее застрелил. Так вот, дядя Джулиен описал ее наряд: матроска и туфельки фирмы «Мэри Джейн». По крайней мере, мне так кажется. Нет. Он не описывал. Но я видел ее в этом наряде. Да, именно так. Почему, ради всего святого, вас это интересует? Конечно, я говорю не о живом Джулиене. Но это уже другая история.

– О, я понимаю. Вы имеете в виду его призрака, – кивнул я. – Скажите, каков он, этот призрак? Не расцените мой вопрос как неуважительный: мне просто любопытно, Вы можете его описать? Он хороший или плохой?

– Боже, какой странный вопрос! – удивленно воскликнул Майкл. – Все преклоняются перед дядей Джулиеном. Он непогрешим.

– Я знаю, что Квинн видел призрака дяди Джулиена, – продолжил я. – Квинн рассказывал мне об этом. Он пришел повидать вас, Роуан и Мону, дядя Джулиен пустил его в особняк на Первой улице – так, кажется, вы его называете, и они долго разговаривали. Они расположились в саду и пили горячий шоколад. Квинн, естественно, думал, что дядя Джулиен живой. А потом появились вы и обнаружили его в полном одиночестве, никакого горячего шоколада не было и в помине. Я, конечно, не хочу сказать, что отсутствие шоколада имеет какое-то значение.

Майкл рассмеялся.

– Да уж, дядя Джулиен любитель пространных бесед. А с горячим шоколадом он превзошел самого себя. Но призрак не может сделать подобное, если вы не поделитесь с ним своей силой. Квинн прирожденный медиум. Дядя Джулиен его переиграл. И теперь, – с грустью в голосе продолжал Майкл, – когда пришло время, я имею в виду для Моны, он придет и заберет ее в иной мир.

– Вы в это верите? – спросил я. – Верите в иной мир?

– А вы разве не верите? – вопросом на вопрос ответил Майкл. – Откуда, по-вашему, является дядя Джулиен? Понимаете, я видел слишком много призраков, чтобы не верить в них. Они ведь должны откуда-то приходить.

– Не знаю, – пожал плечами я. – Есть что-то неправильное в том, как они себя ведут. Это и к ангелам относится. Я не утверждаю, что загробной жизни не существует. Я лишь настаиваю на том, что эти сущности, которые являются сюда как благодетели и суют нос в наши дела, мягко скажем, ненормальные. – Я начал заводиться. – У вас ведь тоже имеются некоторые сомнения?

– Вы встречали ангелов? – спросил Майкл.

– Ну, скажем так, они объявляли себя таковыми, – ответил я.

Роуан неприкрыто оглядывала меня с головы до ног. Ее не волновало, что я спросил о дяде Джулиене и что ответил на это Майкл. Она заново переживала жуткие мгновения в больничной палате: она несла смерть, и Мона испугалась. Она была там и одновременно изучала меня здесь. Почему я не мог обнять ее, успокоить, унести в спальню на втором этаже, разорвать крышу этого дома и улететь вместе с ней на другой конец света, построить для нее дворец в амазонских джунглях?

– Почему бы тебе не попробовать? – ухмыльнулся дядя Джулиен.

Он снова стоял у нее за спиной. Руки скрещены на груди, презрительная усмешка – ровно настолько, чтобы гримаса не подпортила его физиономию.

– Так хочется наложить на нее руки. Желанная добыча!

– Будь добр, иди к черту! – огрызнулся я. И добавил, обращаясь уже к себе: – Отключись от него.

– С кем вы разговариваете? – спросил Майкл и повернулся в кресле в ту же сторону, что и в прошлый раз. – Что вы видите?

Джулиен исчез.

– Почему вы спросили о Стелле? – пробормотала Роуан, хотя едва ли ее это интересовало: ее мысли занимали только Мона и я, и тот жуткий момент в ее жизни.

Она обратила внимание на мои волосы, на то, как они вьются, как играют на них отблески огня от свечей. А потом опять боль из-за Моны: «Я едва не убила ее».

Майкл целиком ушел в себя, словно в оранжерее, кроме него, никого не было. В этом парне ощущалась какая-то уязвимость. Стирлинг не спускал с меня глаз, он был зол. Ну и что из этого?

Просто Майкл был не такой закрытый, как Роуан, и, условно говоря, гораздо проще ее. У такой женщины, как Роуан, должен быть именно такой муж. Если бы он узнал, как, с какой страстью я целовал его жену накануне вечером, ему было бы больно. Она не рассказала ему. Он не смог бы даже по касательной принять этот удар. Когда женщина в этом возрасте позволяет вам себя целовать, это означает нечто большее, чем поцелуи с девицей. Даже я понимаю это, а я не человек.

Майкл вернулся к реальности.

– Джулиена нельзя просчитать, – сказал он. – Он допускает ошибки… порой непоправимые.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Как-то Джулиен явился, чтобы помочь мне, да, я думаю, так оно и было, – сказал Майкл. – Но у него не получилось. Все закончилось катастрофой. Да, это была настоящая катастрофа. Но он не мог это предвидеть. Просто не мог. Полагаю, именно это я и пытаюсь вам сказать: призраки не знают всего. Конечно, Мона ответит на это присловьем, мол, призраки занимаются своим делом, и это оправдывает Джулиена, но тут есть нечто большее. Не говорите об этом Моне. И при любых обстоятельствах не спрашивайте Мону об этом. Я бы не стал… Я хочу сказать, Джулиен совершил ужасную ошибку.

Вот так чудеса! Значит, этот резвый пижон не всегда знает, что делает. Я был прав! Где же ты, жалкое ничтожество? Появись, дай посмеяться тебе в лицо!

Я отчаянно пытался выяснить, какие мысли скрывались за словами Майкла, но безуспешно. Мэйфейры могли свести с ума своими природными талантами. Возможно, этот мужчина был не так уж и уязвим. Просто он был настолько силен, что не утруждал себя защитой.

Я взглянул на Роуан. Она снова разглядывала мою руку и не могла не заметить, как блестят мои ногти. У всех вампиров ногти сверкают. Мои – как стекло. Роуан открылась и тут же снова закрылась.

В моем распоряжении было всего несколько мгновений.

– Вы можете сказать мне, какую ошибку допустил Джулиен? – спросил я.

– Кажется, была фотография маленькой Стеллы в платьице-матроске, – обронил Майкл и снова погрузился в свои мысли. Он не замечал в моей внешности ничего странного. Он просто напряженно о чем-то думал и одновременно пристально смотрел мне в глаза. – Да, фотография была, я уверен.

– Вы сказали, что Стеллу застрелил ее брат? – уточнил я.

– О, к тому времени она была уже взрослой женщиной, – витая где-то, ответил Майкл. – Она родила Анту. Анте было шесть. Стелла чуть не сбежала с одним из Таламаски. Она хотела сбежать из семьи и от призрака, который ее преследовал. Стирлинг, естественно, был в курсе всего. – Майкл вдруг посмотрел на меня, словно чего-то испугался. – Только не спрашивайте Мону. Ни словом не упоминайте об этом.

– Я ничего не скажу, – заверил его я.

Роуан улавливала все мои особенности. Она чувствовала, что мой пульс слишком замедлен для обычного смертного, заметила, как моя кожа отражает пламя свечей.

– Я расскажу вам, что, по-моему, происходит, – снова заговорил Майкл. – Являясь сюда, они отказываются от вечного спасения.

– Вы о призраках? – спросил я.

– О чем это вы? – спросил Стирлинг.

– Ну конечно, вечное спасение, – с улыбкой прошептал я. Мне это нравилось. – Конечно, так и должно быть. В противном случае каждый их визит будет уподоблен богоявлению.

Я припомнил, как накануне вечером вцепился в Джулиена, как в бешенстве задавал ему вопросы, которые звучали как обвинение. Он ничего не знал о вечном спасении. Я же практически разгадал эту загадку. Ведь, когда я в своих фантазиях являлся на Землю в образе святого, я был вынужден отказаться от бесспорного божественного знания.

– Вообще-то я не стал бы доверять призракам, – задумчиво сказал Майкл. – Думаю, тут вы правы. Но Джулиен старается делать добро. Когда он появляется, его заботит благополучие семьи. Вот только…

– Только – что? – настаивал я.

– Почему вы спрашиваете о Стелле? – спросила Роуан, голос ее звучал негромко, но резко. – Где вы ее видели? – Она заговорила громче: – Что вам известно о Стелле?

– Вы ведь не хотите сказать, что духи уже приходили за Моной? – спросил Майкл. – Вы, конечно, понимаете, что это означает. Не следует ли нам быть рядом с ней?

– Нет, они за ней не приходили, – ответил я. – Она скажет, если это произойдет, я уверен, что скажет.

Но я чувствовал, как меня затягивает ложь. Призраки ведь пытались к ней подобраться под видом некой зловещей игры. Или они приходили по мою душу?

Я встал.

– Я дам вам знать, если вы ей понадобитесь, – сказал я. – Обещаю.

– Останьтесь, – тихо приказала Роуан.

– Зачем? Чтобы вы продолжили меня изучать? – Меня вдруг опять затрясло. Я сам не понимал, что говорю. – Вы были бы рады получить образец моей крови? Поэтому вы так смотрите на меня?

– Лестат, остынь, – вмешался Стирлинг.

– Что мне делать с образцом вашей крови? – Роуан оглядела меня с головы до ног. – Вы хотите, чтобы я вас исследовала? – холодно спросила она. – Хотите, чтобы навела о вас справки? Кто вы, откуда… У меня такое чувство, что вы этого хотите. У меня такое ощущение, что вы безумно хотите, чтобы я взяла образцы вашей кожи, ваших волос, вашей крови, всего, что вы можете дать. Я вижу это. – Она постучала указательным пальцем по виску.

– Неужели? – удивился я. – И вы проанализируете все это в какой-нибудь секретной лаборатории в Мэйфейровском центре. – Сердце мое качало кровь, как помпа, мозг лихорадочно работал. – Вы вроде как гениальный доктор? Что там скрывается за этими серыми глазами, за этими огромными серыми глазами? Не просто хирург или онколог, нет, вы…

Я вдруг умолк, сам не понимая, что на меня нашло.

Смех Джулиена.

– Да, ну разве она не чудо? Ты играешь ей на руку. – Он стоял в тени у дальней двери оранжереи и смеялся. – Ты ей не пара, нахальный маньяк. Может, она сконструирует для тебя стеклянную теплицу? В этом столетии у них появилась масса чудесных материалов. Даже такой экзотичный тип, как ты…

– Заткнись, мразь, – прошипел я на французском. – Выяснилось, что не такой уж ты непогрешимый, каким прикидываешься. Что за чудовищную ошибку ты допустил, не поделишься?

– Вы разговариваете с Джулиеном? – спросил Майкл, оборачиваясь в ту сторону, где стоял призрак. Но там уже было пусто.

– Идем, Лестат. – Стирлинг потянул меня за рукав. – Тебе действительно пора. Тебя ждет Мона.

Роуан разозлилась и встала. За все время нашего разговора она ни разу не повернулась, чтобы взглянуть на призрака. Я снова ощутил странное давление, словно Роуан уперлась ладонями мне в грудь и оттолкнула. И все же злость не могла скрыть страдание, явственно отражавшееся на ее лице.

– Где Мона? – требовательно спросила она. Голос с хрипотцой еще никогда не был таким действенным. – Вы думаете, я не знаю, что вы увезли ее из особняка Блэквудов? Сегодня утром, как только у меня появилась возможность, я уехала из медицинского центра и отправилась на ферму. Вчера вечером Клем доставил вас в отель «Риц». Я заезжала в отель. Моны там нет. Квинна тоже. И никакого Лестата де Лионкура. Этим именем вы подписались в траурной книге на похоронах тетушки Куин. Подпись и цветистый почерк те же. Я сверила. Вам нравится писать свое имя…

К тому же у вас такой чарующий французский акцент, просто прелесть. Где сейчас Мона, монсеньор де Лионкур? Что происходит? Почему вы расспрашиваете о Стелле? Вы думаете, я не знаю, что вы стоите за всем этим? Жасмин и Большая Рамона считают, что вы какой-то заморский принц, с этим вашим мелодичным акцентом, с вашими способностями изгонять призраков и духов и читать чужие мысли. И да, конечно, тетушка Куин просто обожала вас! Но для меня вы скорее не принц, а Распутин! Вы не можете просто взять и украсть у меня Мону! Не можете!

Жалящая боль пронзила меня, распространилась по всему телу, по лицу. Я никогда не испытывал ничего подобного.

Майкл и Стирлинг вскочили на ноги.

– Роуан, прошу тебя, дорогая, – пытался успокоить жену Майкл.

Казалось, он не решается прикоснуться к ней, не решается обнять ее, хотя, возможно, она бы с радостью упала в его объятия.

– Я рассказал вам все, что мне известно. – Голос мой прерывался от волнения.

Стирлинг положил руку мне на плечо.

– Позволь, я тебя провожу.

– Передайте Моне, что мы любим ее, – попросил Майкл.

– Она нас боится? – шепотом спросила Роуан. Душевная боль вытеснила всю злость. Она приблизилась ко мне: – Она нас боится?

Роуан и Мона пережили в прошлом много кошмаров. Да, их связь была неразрывной. Новорожденный ребенок. Женщина-младенец. Морриган. Никаких признаний, никаких объяснений. Просто картинка. То же самое я видел во время Обряда Тьмы. Женщина-младенец.

– Я требую ответа! Она боится?!

– Нет, – сказал я.

Я прошел через ауру силы, которая окружала Роуан. Взял ее руки в свои. Едва уловимая, связующая двоих дрожь. Черт с ним, с Майклом. Но Майкл не пытался меня остановить.

– Больше не боится, – сказал я, глядя ей в глаза. – Мона ничего не боится. О, если бы я мог утешить тебя! Если бы я только мог! Пожалуйста, прошу, дождись ее звонка и не думай больше о ней.

Я чувствовал, как уходит ее сила. Глаза Роуан затуманились. Пылающий огонь угас, его сменила всепоглощающая печаль. Меня вновь охватило неудержимое желание защитить, безумные фантазии воцарились в моем сознании, словно мы остались одни в целом свете.

Я отпустил ее руки, повернулся и покинул компанию.

– Ты не джентльмен, никогда им не был! – презрительно прошипел мне в спину призрак.

Я сквозь зубы пробормотал французские и английские ругательства – все, какие знал.

Стирлинг с трудом за мной поспевал, но к парадной двери мы подошли вместе.

Нас окутала волна теплого воздуха. Ночь стрекотала и урчала голосами цикад и древесных лягушек. Я не позволю призраку лишить меня всего этого! Небо было ясным и останется таким в течение всей ночи! Я закрыл глаза и целиком отдался ласкам теплого вечернего воздуха.

Воздуху безразлично – джентльмен я или нет, а я никогда им не был.

– Что ты делаешь с Роуан? – сурово спросил Стирлинг.

– А ты кто – ее старший брат? – огрызнулся я.

Наслаждаясь благоуханием трав, мы спустились с вымощенного каменными плитами крыльца на дорогу. Рокот дороги ласкал слух, как журчание воды в реке.

– Может, и брат, – сказал Стирлинг. – Я серьезно. Чем ты занят?

– Господи, приятель, – ответил я, – позавчера ты сообщил Квинну, что Мона умирает. Какой у тебя был мотив? Разве ты не подталкивал его пойти за ней? Так вышло, что он не пошел, но ты подстрекал его использовать силу, чтобы перенести ее к нам. Не отрицай. Ты провоцировал его. Вы и все ваши записи. Все ваши бесчисленные тома. Исследования. Квинн кормился тобой, почти овладел тобой. Я спас тебе жизнь, приятель. Тебе, обладателю знания. А теперь ты учиняешь мне допрос из-за какой-то словесной игры со смертной, которая меня презирает?

– Хорошо, – сказал он, – признаю, в глубине души я не мог принять то, что она умирает, что она безнадежна и пребывает в отчаянии. Она еще так молода, а я верил в страшные сказки и чудотворную кровь! Но этой женщине смерть не грозит. Она – глава семьи. И знает, что ты не такой, как мы. А ты с ней играешь.

– Это не так! Оставь меня в покое!

– Не оставлю. Ты не должен соблазнять ее…

– Я ее не соблазняю!

– Ты видел Стеллу? – спросил он. – Она тебя преследует?

– Не пытайся вновь демонстрировать хорошие манеры, – мрачно ответил я. – Да, я видел Стеллу. Ты думаешь, это все часть одной игры? Я видел ее в платьице-матроске, она запрыгнула мне на колени. Они были в моем городском доме на рю-Рояль – оба, Джулиен и Стелла, и еще куча народу. Джулиен был там, в твоей оранжерее, поддразнивал меня. Но в том, что они мне говорили вчера вечером, была угроза. Угроза! О, я не знаю, зачем я тебе это рассказываю.

– Нет, знаешь, – возразил Стирлинг.

– Я должен вернуться к моим отважным скитальцам, – с глубоким вздохом произнес я.

– Они тебе угрожали? – заинтересовался Стирлинг. – Что они говорили?

– О Господь Всемогущий! – воскликнул я. – Если бы я был Хуаном Диего.

– Кто это – Хуан Диего?

– Может, никто, – грустно ответил я. – А может быть, кто-то очень, очень значительный!

Глава 11

Я взлетел высоко над землей. Передвигался я быстро, быстрее любого призрака, по крайней мере мне так казалось. Я парил над Новым Орлеаном – его огни, его голоса успокаивали меня. Я думал о том, как Мона будет управлять этой силой, если ее снова одолеет тоска. Я внушал себе, что ни один призрак не дотянется до меня в небе или в любом другом месте, если я использую все свои способности. Ни один призрак не испугает меня.

Я сказал «нет» голоду. Я сказал «уймись» жажде.

И плавно опустился в королевство моих собратьев.

На рю-Рояль Квинн тащил за собой груду чемоданов, которые были водружены на огромную прямоугольную сумку, снабженную замечательными крепкими колесиками. Он насвистывал мелодию Шопена и шел быстро.

Я спустился и зашагал рядом.

– Ты самый резвый парень на этой улице, братишка, – заметил я. – Что за чемоданы?

– Ты разрешишь нам остаться в твоей квартире, возлюбленный босс? – спросил Квинн.

Глаза его светились любовью. За время нашего недолгого знакомства я ни разу не видел его таким счастливым. Честно говоря, до этого момента я вообще не видел его счастливым.

– Что скажешь? – спросил он. – Мы тебя не стесним? Ты хочешь, чтобы мы ушли?

– Совсем наоборот, я хочу, чтобы вы остались, – ответил я. – Мне следовало сказать тебе об этом. – Идти в ногу с высоким Квинном было непросто. – Я худший из хозяев и предводителей общины, как говаривали в старину. Не джентльмен. Бескомпромиссный и всегда идущий напролом, как Распутин. Обустраивайтесь. Вы уже приказали Клему привезти вещи в «Риц»? Отлично. А где сейчас принцесса Мона?

– В спальне. Работает за компьютером, купленным на закате. Это первое, что ей понадобилось. – Квинн слегка взмахнул рукой. – Она записывает все, что пережила, каждое свое ощущение, все подробности, все откровения…

– Понятно, – кивнул я и заметил: – Вы подкрепились.

Квинн кивнул:

– Точно. Утолили жажду. Нашли парочку жалких уродов, пьяных бомжей на окраине, ничего особенного. Правда, мне пришлось в некотором смысле контролировать процесс.

Мона впала в ступор. Возможно, если бы меня не было рядом, этого бы не случилось. Физически она сильнее меня, и, думаю, это ее смущает.

– Но это была ее первая человеческая жертва, – напомнил я. – Расскажи подробнее.

– Они были в отключке, для нее это было легче легкого. И все же тот бомж дышал и цеплялся за жизнь.

– Ладно, это может подождать. Что касается ее физической силы, – тихо добавил я, – ты знаешь, что я могу вас уравнять. Не многим я дарую свою кровь. Но с тобой готов снова поделиться.

Было ли что-то на свете, чего бы я не сделал для Квинна?

– Знаю, – отозвался он. – Боже, я люблю ее. Я так люблю ее, что не могу думать ни о чем другом. Я даже не вспоминаю о том, что Гоблин ушел навсегда. Раньше я думал, что, когда он исчезнет, ничего не останется и я погружусь в пустоту. Я был уверен, что именно так и будет. Все к этому шло. Но Мона – часть моей души, Лестат. Я мечтал о ней с того момента, как увидел ее, когда мы были еще детьми. Кровь тогда еще не связывала нас.

– Так и должно было случиться, – сказал я. – А ферма Блэквуд? Есть какие-нибудь новости?

Было здорово снова идти по улице. Ощущать под ногами тротуар, от которого поднималось накопленное за день солнечное тепло.

– Все отлично, – сказал Квинн. – Томми останется еще на неделю. Я смогу повидаться с ним до его отъезда в Англию. Жаль, что он там учится. Конечно, они обзвонили всех, кто был как-то связан с Пэтси. Это все проклятые лекарства. Мне следовало собрать их и выкинуть вслед за ней в болото. Тогда бы все решили, что она сбежала. Я без конца твердил, что убил ее. Жасмин только смеялась и говорила, что сейчас сама бы с удовольствием прибила Пэтси. Мне кажется – единственный человек, который ее любит, действительно любит, это Сайнди, сиделка.

Впервые после того, как Квинн сделал это всего несколько ночей назад, я задумался о том, что произошло с Пэтси. Тело не могло уцелеть в болоте Сладкого Дьявола. Слишком много там аллигаторов. Я ухмыльнулся. Воспоминание о Пэтси всколыхнуло в памяти другое событие: я вспомнил, как однажды именно таким способом пытались избавиться от меня. Но бедняжка Пэтси, погруженная во мрак, не обладала моими возможностями. Ее душа, без сомнения, обрела вечное спасение.

Мы шагали сквозь толпы бесстрашных туристов. Раскаленный от жары город истекал потом.

Всего неделю назад, точно в такое же время, я был безнадежно одиноким скитальцем. И тогда в моей жизни появился Квинн с письмом в кармане. Он нуждался в моей помощи. Потом Стирлинг прокрался в мою квартиру и дерзко позволил себя обнаружить. А вскоре я оказался в самой гуще событий в главном доме фермы Блэквуд; Стирлинг начал играть важную роль в моей жизни, тетушка Куин трагически покинула этот мир (в тот самый вечер, когда я с ней познакомился), потом ушла в небытие наша любимая Меррик… И вот теперь меня затягивало в воронку тайн Мэйфейров… И что же я? Испугался?

«Брось, Лестат, – услышал я собственный внутренний голос. – Мне ты можешь сказать правду. Ведь я – это ты. Не забыл?»

Я был потрясен до самой глубины души и вновь почувствовал, как при одной только мысли о Роуан и о том, как яростно она спорила со мной всего лишь час тому назад, меня окатывает холодная волна.

И еще был Джулиен, который отнюдь не намеревался предстать передо мной именно сейчас и попасться на глаза Квинну. Я тщательно обследовал вечернюю толпу: «Ну где же ты, жалкий трус, второсортный фантом, чертов неумеха?»

Квинн не сбился с шага, а только слегка повернул голову.

– В чем дело? – спросил он. – Почему ты думаешь о Джулиене?

– Я все расскажу тебе в свое время, – вполне серьезно сказал я. – Но позволь спросить: когда ты впервые увидел призрак дяди Джулиена…

– Да?

– Что ты почувствовал? Какие вибрации? Он хороший призрак? Или плохой?

– Хм, ну, очевидно, хороший. Пытался сказать мне, что у меня мэйфейровские гены. Пытался уберечь от меня Мону, чтобы мы не произвели на свет «жуткого мутанта», вроде тех, что время от времени рождаются в их семье. Добрый призрак. Я тебе рассказывал эту историю.

– Да, конечно, – ответил я. – Добрый призрак и жуткий мутант. Мона говорила тебе что-нибудь о мутациях? О потерянном ребенке?

– Возлюбленный босс, что тебя так беспокоит?

– Nada[11], – ответил я.

Еще не пришло время рассказать ему…

Мы подошли к дому. Охранники дружелюбно кивнули.

Я дал им на чай. Для смертного в рубашке с длинным рукавом этот вечер был невыносимо жарким.

Поднимаясь по металлической лестнице, мы слышали клекот клавиатуры компьютера, потом гудение принтера.

Мона в том же белом наряде, что и накануне вечером, вылетела из спальни, держа в руке лист бумаги.

– Вот, послушайте, – сказала она. – Хоть этот опыт бесспорно порочен, поскольку он подразумевает уничтожение живых людей, это, неоспоримо, мистический опыт. Ну, как вам?

– Это все, что ты написала? – удивился я. – Один абзац? Сочини еще что-нибудь.

– Хорошо.

Мона убежала обратно в спальню и застучала по клавиатуре. Квинн подмигнул мне и улыбнулся, потом подхватил чемоданы и пошел вслед за Моной.

Я вошел в свою спальню, как раз напротив их комнаты, щелкнул выключателем, зажигая люстру, потом, содрогаясь от отвращения, стянул с себя всю одежду и зашвырнул ее в стенной шкаф. Напялив на себя коричневую хлопчатобумажную водолазку, черные брюки и легкий черный пиджак с четким переплетением шелковых и льняных нитей и пару совершенно новых мягких туфель, я стал похож на манекен. Тщательно расчесав волосы, я с минуту постоял перед зеркалом, наслаждаясь состоянием абсолютного покоя.

А потом подошел к кровати и растянулся на атласном стеганом покрывале, накрывшись пухлым атласным одеялом.

Достаточно темно. Я уткнулся лицом в подушки, коих в моем распоряжении всегда было великое множество, напряг все свои мышцы и как бы разорвал связь с окружающим миром.

Никаких мужских поступков, хватит строить из себя мачо, никакой демонстрации силы перед существами из других миров, никакого высокомерия.

Меня успокаивал тихий стук клавиш под пальцами Моны, негромкий голос Квинна, скрип половиц под его ногами.

Но ничто не могло заставить меня забыть резкость слов Роуан, ее глаза цвета гематита, дрожь во всем ее теле, когда она обращалась ко мне. Как Майкл Карри ухитряется оставаться вблизи этого пламени и не обжечься?

Мое возбуждение дошло до такого предела, что только в полном одиночестве, свернувшись калачиком под одеялом, я мог найти успокоение. Спать… Спать… Но сон не шел. Они не были достаточно грешными для меня, Мона и Квинн. Никто не был. Я и себя не считал достаточно грешным!

И мне следует быть начеку, на случай если объявятся призраки.

Где-то тикали часы. Небольшие часы с цветным циферблатом и причудливо изогнутыми стрелками – из тех, что умеют только тикать и тикают столетиями. Возможно, и эти тикали уже много столетий. По таким часам сверяют время люди, их заводят ключом, с них стряхивают пыль, их могут даже полюбить. Они были где-то в квартире – вероятно, в дальней гостиной. Единственный предмет обстановки, который мог говорить. И я слышал их голос, он мне нравился. Я знал, о чем они говорят.

Стук в дверь. Забавно. Он прозвучал так, будто стучали прямо мне в ухо.

– Войдите, – отозвался я.

Ну я и дурак! Однако слух меня не обманывал: это не было звуком открывающейся или захлопывающейся двери.

Джулиен стоял в изножье кровати. Он прошел к изголовью. В черном фраке с белой бабочкой, волосы в свете люстры – белее снега. Глаза черные. Раньше они казались мне серыми.

– Почему ты постучал? – спросил я. – Почему бы тебе просто не вторгнуться в мой мир?

– Я бы не хотел, чтобы ты опять забыл о приличиях, – сказал он на безупречном французском. – Ты отвратителен, когда забываешься.

– Чего ты хочешь? Причинить мне боль? Встань в очередь. Меня терзали существа посильнее тебя.

– Ты даже не начал понимать, на что я способен, – усмехнулся он.

– Ты совершил катастрофическую ошибку. Какую именно? – спросил я. – Мне интересно: ты хоть знаешь об этом?

Он побледнел. Безмятежное лицо исказилось от ярости.

– Кто послал тебя сюда играть в игры с живыми?

– Ты не из их числа!

– Держи себя в руках, – поддел его я.

Призрак потерял дар речи, стал еще более отчетливым, хотя и утратил все цвета от злости. Или причиной была печаль? Печали мне и без него хватало.

– Хочешь заполучить ее? – спросил я. – Тогда скажи ей об этом сам.

Призрак молчал.

Я небрежно, насколько это было возможно в лежачем положении, пожал плечами.

– Я не могу сказать ей: «Джулиен говорит, что ты должна подставить себя под лучи солнца и тогда обретешь вечное спасение». Или есть вероятность того, что мой вчерашний вопрос был более чем уместен? Ты сам не знаешь, откуда пришел? Может быть, вечного спасения не существует вообще? Нет никакого Хуана Диего. Может быть, ты просто хочешь забрать ее в мир духов, где ты болтаешься в ожидании, что кто-то заметит тебя – Квинн или даже Мона, либо это буду я. Это так? Предполагается, что она захочет стать призраком? Как видишь, я демонстрирую тебе свои лучшие манеры. Это мой самый любезный тон. Мои родители были бы довольны.

В дверь постучали по-настоящему.

Призрак исчез. Мне показалось, что я что-то увидел краем глаза. Все это время слева от меня сидела Стелла? Mon Dieu! Я точно начинал сходить с ума.

– Трус, – прошептал я.

Я сел и скрестил ноги по-турецки.

– Войдите.

В комнату, потрясая листом бумаги, ворвалась Мона – в розовом шелковом платье с длинными рукавами и в розовых атласных туфлях.

– Ну давай, срази меня, – позволил я.

– «Такова моя окончательная цель: преобразовать этот опыт и жить достойно тех потрясающих воображение сил и способностей, которые завещал мне Лестат. Этот уровень существования не подвластен моральному давлению очевидных и тем не менее болезненных теологических вопросов, которые в моем измененном состоянии совершенно неизбежны. И первый на поверхности: Какой меня видит Бог? Я человек и вампир? Или только вампир? Это наказание? Я сейчас говорю не об аде и геенне огненной, но о существовании, обусловленном отсутствием Бога. Наказание определяется тем, что я есть, или я все еще существую в относительной вселенной, где могу заслужить прощение на тех же условиях, что и люди. Воплощение Христа, историческое событие, в которое я безоговорочно верю, несмотря на то что с философской точки зрения это не модно. Хотя о какой моде можно говорить в моем нынешнем поистине удивительном сверхъестественном состоянии?» – Мона посмотрела на меня: – Что скажешь?

– Ну, я считаю, что в последнем абзаце, где говорится о моде, ты уклонилась от ответа. Думаю, тебе следует развить эту тему и усилить финал. Может быть, сжатым описанием того, на каком уровне ты веришь в Воплощение Христа. Слова «сверхъестественный» и «удивительный» ты можешь повторить и по другому поводу. Кроме того, ты не к месту употребила слово «завещал».

– Круто!

Мона вылетела из комнаты.

Дверь, естественно, она оставила открытой.

Я пошел следом.

Мона уже стучала по клавиатуре. Компьютер стоял на одном из многих моих столов эпохи Людовика XV. Я подошел ближе и скрестил руки на груди. Мона хмурила рыжие брови, зеленые глаза неотрывно смотрели на монитор.

– Ну, в чем еще дело, мой повелитель? – спросила она, не переставая печатать.

Квинн комфортно растянулся на кровати и разглядывал балдахин. В этой квартире кровати с балдахинами стояли повсюду. Ну, если не повсюду, то по крайней мере в шести спальнях – по три с каждой стороны.

– Позвони Роуан Мэйфейр и скажи ей, что с тобой все в порядке. Как ты считаешь – справишься? Она страдает.

– Вот облом!

Клик-клик.

– Мона, не могла бы ты все-таки сделать это… Ради них? Майкл мучается.

Она вскинула голову и посмотрела на меня. Потом, не сводя с меня глаз, взяла телефон, который лежал на столе справа от нее, и так быстро набрала номер, что я не успел его зафиксировать. Поколение кнопочных телефонов. Великое дело! Я могу выписывать гусиным пером такие вензеля, что не поверите. Пусть попробует, посмотрим, что у нее получится. И я не уроню ни капли чернил на пергамент.

– Привет, Роуан, это Мона… – Судорожные рыдания на другом конце провода не позволяли ей продолжить, но Мона решительно прервала изъявление чувств: – У меня все отлично, я зависаю с Квинном, за меня не волнуйся, я совершенно выздоровела. – Полившийся было поток уточняющих вопросов она оборвала столь же резко: – Роуан, послушай, я прекрасно себя чувствую. Да, это можно назвать чудом. Я позвоню тебе позже. Нет, нет, нет. (Снова резкое возражение.) У меня вещи тетушки Куин, они мне в самый раз, да, и ее туфли действительно классные. Кажется, у нее целые залежи этих «шпилек». Да, я никогда не носила такую обувь. Да, хорошо, нет, нет, нет, прекрати, Роуан. И Квинн хочет, чтобы я их носила, они абсолютно новые и впрямь великолепные. Люблю тебя, люблю Майкла, всех люблю. Пока. – Не желая больше слушать крики Роуан, она положила трубку.

– Ну вот, дело сделано, – заметил я. – Я правда очень тебе признателен.

Мона не шевельнулась, по ее бледным щекам текли кровавые слезы.

Я чувствовал себя преступником, хулиганом. Я и был таковым. Всегда был. Это подтвердит любой из моих знакомых. Ну, может, за исключением Квинна.

Квинн сел на кровати.

– Что случилось, Офелия? – спросил он.

– Понимаешь, я должна пойти к ним, – Мона сдвинула брови. – У меня нет выбора.

– О чем ты? – спросил я. – Они просто хотят выпутаться из неприятной ситуации. Правда, надо признать, ситуация действительно непростая.

– Нет-нет-нет. Я должна сделать это ради себя, – категорично возразила она, лицо ее вдруг стало жестким, безжалостным. – Ради того, чтобы узнать правду. – Мона поежилась, словно в комнате задул холодный ветер. – Я знаю, что она лгала мне. Лгала годами. Я боюсь представить, сколько лжи она могла мне наговорить. Я заставлю ее рассказать правду.

– Наверное, мне не стоило просить тебя позвонить Роуан? – спросил я.

– Офелия, – сказал Квинн, – не торопись. Времени у тебя достаточно.

Мону трясло, в глазах ее стояли слезы.

– Нет, ты все сделал правильно, – сказала она мне, – я должна была позвонить.

– Все дело в женщине-младенце, – прошептал я, не уверенный в своем праве открывать тайну Квинну, сообщать ему, что я видел ее ребенка-монстра. – С кукольным личиком. Зачем нам теперь делать из этого секрет?

– Можешь рассказать ему все, что захочешь. – Мона старалась не расплакаться. – Господи, Я… Я… Я найду их! Если ей известно, где они, если она скрывала от меня…

Квинн наблюдал за нами и не вмешивался. Когда-то давно Мона рассказала ему о том, что родила, но была вынуждена расстаться с ребенком. Она говорила об этом ребенке как о мутанте, но так и не объяснила природу его мутации.

Во время Обряда Тьмы я увидел взрослую женщину, в которой определенно было что-то нечеловеческое. Она была явно аномальна, как и мы.

– Не хочешь посвятить нас в эту историю? – мягко спросил я.

– Не сейчас, я еще не готова, нет. – Мона шмыгнула носом. – Слишком тяжело вспоминать об этом.

– Просто я виделся с Роуан Мэйфейр, – сказал я. – Встретился с ней в Обители Таламаски. С ней что-то не так.

– Естественно, с ней что-то не так, – раздраженно подтвердила Мона. – Мне плевать, что с ней случится, когда она увидит меня. Пусть она увидит то, что ее человеческий разум не способен объяснить. Какое мне дело? Я не собираюсь жить с ними, как Квинн живет со своей семьей. Теперь я поняла, что это невозможно. Я не могу жить как Квинн. Мне нужно легальное имя и кое-какие деньги…

– Подумай еще немного, – предложил я. – Не обязательно принимать такое решение прямо сейчас. Сегодня ночью я предпочел отделаться от них, чем сеять сомнения, которые могут их ранить. Это было непросто. Мне хотелось их расспросить, но пришлось сдержаться.

– Откуда такая забота? – спросила Мона.

– Потому что ты и Квинн мне небезразличны, – ответил я. – Разве ты не понимаешь, что я люблю тебя? Я бы не обратил тебя, если бы не любил. Квинн столько рассказывал мне о тебе еще до того, как я тебя увидел, а потом я, конечно, влюбился.

– Мне надо кое-что у них узнать, – сказала она. – Они что-то от меня скрывают, а после этого я найду мою дочь, сама. Но сейчас я просто не могу говорить об этом.

– Твою дочь? – переспросил Квинн.

– Ты говоришь о женщине-младенце, которая…

– Хватит! Не сейчас, – оборвала меня Мона. – Дайте мне подумать!

Поворот на сто восемьдесят градусов.

Мона резко отвернулась от нас и снова уставилась в монитор, а потом принялась барабанить по клавиатуре.

– Какое слово лучше, чем «завещал»?

– Даровал, – ответил я.

Квинн подошел к Моне сзади и, не прерывая ее яростного стука по ни в чем не повинным клавишам, повесил ей на шею камею.

– Ты ведь не пытаешься сделать из нее наследницу тетушки Куин? – спросил я.

Мона продолжала печатать.

– Она – Бессмертная Офелия, – отозвался Квинн, не обращая внимания на мое замечание.

Мы оставили Мону у компьютера, прошли по коридору до дальнего балкона и спустились во двор. Там мы отыскали пару металлических стульев, которыми я, как оказалось, никогда не пользовался, – весьма симпатичные витые стулья Викторианской эпохи. Все мои вещи либо весьма симпатичные, либо бесспорно прекрасные – тут уж я ничего не могу поделать.

В саду нас окружили банановые деревья и ночные цветы. Мелодичное журчание воды в фонтане смешивалось с клекотом компьютерной клавиатуры и шепотом Моны. Я слышал плач оркестров в ночных клубах на рю-Бурбон. При желании я мог бы услышать все звуки этого проклятого города. Небо, затянутое бледно-лиловыми облаками, отражало городские огни.

– Зря ты так думаешь, – сказал Квинн.

Я встряхнулся:

– О чем ты, братишка?

– О том, что я делаю из нее наследницу тетушки Куин, – сказал он. – Как ты не понимаешь? Все, что тетушка хотела отдать, – все эти платья, украшения и прочее, – она уже отдала Жасмин. В банковских ячейках накоплено более чем достаточно для будущей жены Томми и для избранницы Жерома. (Позвольте напомнить: Жером – сын Квинна и Жасмин.) А я позволил Моне унаследовать лишь десятую часть тетушкиных эксклюзивных шелковых платьев. Жасмин в любом случае никогда не станет их носить. Да и на блестящие туфли никто не претендует. Как и на камеи из обыкновенных ракушек.

Если бы тетушка Куин могла знать о том, что со мной произошло, о том, «кем я стал», как мы это деликатно называем; если бы она знала, что Мона теперь со мной, что случилось невозможное и мы вместе, она бы захотела, чтобы я передал ее вещи Моне. Ей понравилось бы, что Мона разгуливает в ее невероятных туфлях.

– Эти платья и туфли делают ее счастливой, – сказал я. – Скорее всего, пока она болела, все ее вещи исчезли.

– Что ты видел, когда проводил Обряд? Что это за женщина-младенец?

– Я видел, что новорожденная дочь Моны была вполне развитой женщиной, монстром в глазах собственной матери. Тем не менее Мона любила плод своего чрева. Заботилась о дочери. Я видел это. А потом она ее потеряла. Все произошло, как она тебе говорила. Дочь ушла от нее.

Квинн был в шоке. Он не уловил ничего подобного в мыслях Моны.

Но Кровь способна открыть тебе то, что никто не хочет знать. Это пугает. И пленяет.

– Это существо действительно было настолько странным и ненормальным? – Квинн отвел взгляд и продолжил: – Помнишь, несколько лет назад я уже рассказывал тебе об этом… Мэйфейры пригласили меня на ужин. Роуан показала мне ферму. Была там какая-то тайна, какая-то темная история клана Мэйфейр. Я понимал это, наблюдая за Роуан – за тем, как она молчит, как думает о чем-то своем. Но я не замечал этого в Майкле. Но даже теперь Мона не желает посвящать нас в эту историю.

– Квинн, ты ведь тоже не собираешься рассказывать ей, почему ты убил Пэтси, – возразил я. – Год за годом мы будем идти дальше и постепенно начнем понимать, что исповедоваться друг перед другом совсем не обязательно, ведь, изливая душу, ты порой заново переживаешь мучительные моменты своей прошлой жизни.

Распахнулась задняя дверь, и по металлической лестнице зацокали каблуки. Мона спускалась вниз, держа в руке две напечатанные страницы.

Она обошла двор по кругу и объявила:

– Боже, я просто влюблена в эти туфли!

Льющийся из окон второго этажа свет делал ее похожей на восковую куклу.

Мона встала перед нами и подняла указательный палец, как делают монахини в школе:

– «Должна признаться, хоть я и существую в этом необыкновенном состоянии всего две ночи, мне стало абсолютно ясно, что природа моей силы и способ существования свидетельствуют об онтологическом превосходстве чувственной философии, которая укореняется во мне, по мере того как я минута за минутой, час за часом продвигаюсь в постижении окружающей меня вселенной и моего личного микрокосма. Это требует от меня немедленного переопределения мистического, которое, как я говорила прежде, заключается в возвышенном и в то же время абсолютно плотском состоянии, сверхъестественном и оргаистическом, что освобождает меня от эпистемологической скованности, когда я пью кровь или смотрю на пламя свечи.

Несмотря на то что герменевтика боли когда-то совершенно убедила меня в моем личном спасении, поскольку я однажды совершила всеобъемлющую молитву об Избавлении, во время которой обнимала Христа и целовала пять его ран, чтобы обрести силы и вынести приближение конца, казалось неизбежного для меня, теперь я обнаружила, что иду к Богу по абсолютно неопределяемым тропам.

Возможно ли, что я, будучи вампиром, имею одновременно душу вампира и душу человека и таким образом избавляюсь от человеческих обязательств и любых человеческих условностей? Думаю, что нет.

Думаю, наоборот, теперь у меня сверхчеловеческие обязательства: исследовать, как можно максимально использовать мою силу, ведь, несмотря на то что я стала вампиром по доброй воле и приняла крещение Кровью, по рождению, по физическому строению я человек и, следовательно, должна соблюдать принятые в мире людей условности, хотя никогда не повзрослею и не умру в общечеловеческом смысле этих слов.

Вернемся к неизбежному вопросу о Спасении. Да, я попрежнему существую в относительной вселенной, и не важно, насколько эффектно я теперь выгляжу или функционирую, я вижу себя все в тех же трех измерениях, что и до моей метаморфозы. И следовательно, могу спросить, существую ли я волей-неволей вне Милости, утвержденной нашим Небесным Спасителем самим фактом его инкарнации, произошедшей еще до его распятия, а я твердо верю, что эти два события имели место в истории человечества, они познаваемы и заключают в себе ответ.

Могут ли таинства святой Матери Церкви спасти меня в моем нынешнем состоянии? По первому впечатлению, исходя из моего небольшого опыта и того, как стремительно боль и страдания сменились экстазом и невоздержанностью, я должна прийти к выводу, что самой своей природой отлучена от Церкви.

Но возможно, как бы тщательно я ни исследовала окружающий мир и самое себя, я никогда не получу ответ на этот вопрос. Не приблизит ли меня это незнание к полноте экзистенциального сосуществования с человечеством?

С моей стороны было бы мудро со всем смирением и изначальным стремлением к совершенству признать, что, какими бы бесконечно долгими или, наоборот, невыносимо короткими ни были мои странствия, я так и не узнаю, могу ли я рассчитывать на долю в Искуплении Спасителя. И вероятно, это самое незнание и есть цена, которую я плачу за сверхчеловеческую чувствительность и триумф утоления жажды крови над болью, когда-то мучившей меня, за победу над смертью, которая тиранила меня своим приближением, и неистребимой враждебностью человеческого времени». Ну, что вы думаете?

– Очень хорошо, – сказал я.

– Мне понравилось выражение «волей-неволей», – подал голос Квинн.

Мона подскочила к нему и начала пинать его и хлестать своими страничками по плечам. Он только посмеивался и небрежно отмахивался одной рукой.

– Видишь, это лучше, чем реветь!

– Ты неисправимый мальчишка, – заявила Мона и сама расхохоталась. – Неисправимый, невозможный мальчишка! Ты совершенно недостоин того, чтобы я делилась с тобой своими философскими размышлениями! Что, скажи на милость, ты написал с момента Крещения Кровью, почему твой маленький сверхъестественный мозг высушил все чернила до последней капли?

– Подожди минутку, замолчи, – вмешался я. – Кто-то ругается с охранниками у ворот.

Я встал.

– Боже, это Роуан! – воскликнула Мона. – Проклятье! Не надо было звонить ей на сотовый!

– На сотовый? – переспросил я, но было уже слишком поздно.

– Определитель номера, – пробормотал Квинн, поднимаясь со стула, и обнял Мону.

Вне всяких сомнений, это была Роуан – задыхающаяся от ярости. Оба охранника спешили следом, безуспешно пытаясь ее остановить. Роуан бежала по подъездной дорожке и вдруг остановилась как вкопанная, увидев перед собой Мону.

Глава 12

Шок, который испытала Роуан при виде Моны в свете окон второго этажа и вечного сияния ночного неба, был таким, что, казалось, она на бегу натолкнулась на невидимую стену.

Майкл, догнавший ее буквально через секунду, был поражен не меньше.

Пока они стояли и не знали, как реагировать на увиденное, я подал знак охранникам, что разберусь с возникшей ситуацией без их помощи.

– Давайте поднимемся в квартиру, – предложил я и указал на металлическую лестницу.

Бесполезно что-то говорить в подобных обстоятельствах. Они не сознавали, что перед ними вампир, и не подозревали ничего сверхъестественного в том, что предстало их глазам. Невозможность поверить в «чудесное» выздоровление Моны – вот что они испытывали.

Это был по-настоящему пугающий момент. Потому что, в то время как лицо Майкла озаряла искренняя радостная улыбка, лицо его супруги излучало нечто близкое к ярости. Вся жизнь Роуан сжалась в пружину за этой яростью, и я вновь был зачарован ее эмоциональным состоянием.

Очень неохотно, словно пребывая в сомнамбулическом состоянии, она позволила мне взять ее за руку. Тело ее напряглось. Как бы там ни было, я подвел ее к лестнице и пошел вперед, чтобы указать дорогу. Мона жестом пригласила Роуан подниматься за мной, а сама откинула назад волосы и с несчастным видом пошла следом.

Задняя гостиная была идеальной комнатой для подобного рода собраний – никаких книг, только широкий обтянутый бархатом диван и множество вполне приличных кресел эпохи королевы Анны. Конечно, там были инкрустированное дерево и позолота, и великолепные обои в бежевых и темно-красных разводах, и ковер, в рисунке которого причудливо переплетались гирлянды цветов, и полотна импрессионистов в широких резных рамах, похожие на окна в очень далекий, полный солнечного света мир. В общем, это была хорошая комната.

Войдя в гостиную, я тут же выключил верхний свет и зажег две менее яркие угловые лампы. В комнате воцарился полумрак, но от этого она не стала менее комфортной. Я предложил всем сесть.

Сияющий от счастья Майкл смотрел на Мону.

– Дорогая, ты выглядишь просто великолепно. Моя прекрасная, моя восхитительная девочка, – словно вознося молитву, твердил он.

– Спасибо, дядя Майкл, я люблю тебя, – печальным тоном ответила Мона и начала яростно тереть глаза, как будто эти люди намеревались вернуть ее в прежнее безысходное состояние.

Квинн не пошевелился и не произнес ни слова. Его самые худшие предчувствия были связаны непосредственно с Роуан.

Ее тоже будто парализовало, только глаза вдруг переметнулись с Моны на меня.

Действовать следовало быстро.

– Отлично, вы сами во всем убедились, – сказал я, переводя взгляд с Роуан на Майкла и обратно. – От чего бы ни страдала Мона, теперь она излечилась, болезнь отступила. Она дееспособна и полна сил. Если вы думаете, что я намерен объяснять, как это произошло, или вообще беседовать на эту тему, вы ошибаетесь. Можете называть меня Распутиным или кем-то еще хуже – мне это безразлично.

Веки Роуан дрогнули, но выражение лица не изменилось.

Скрытая глубоко внутри неистовая ярость Роуан оставалась для меня загадкой. Единственное, что я мог уловить, – это страх, порожденный жуткими событиями в ее прошлом. Я не мог постичь всю его глубину, на это просто не было времени, а кроме того, мешало ее смятение.

Надо было стоять на своем.

– Вы не получите ответы сейчас, – продолжил я. – Можете злиться на меня. Не возражаю. Пройдет много лет, и однажды вечером Мона, возможно, решит объяснить вам, что с ней произошло, но сейчас вам придется смириться с фактами. Вам больше не нужно о ней волноваться. Мона в состоянии сама за себя отвечать.

– Не подумайте, что я неблагодарная, – заговорила Мона. Глаза ее подернулись кровавой пленкой, и она тут же промокнула их носовым платком. – Вы знаете, что я ценю вашу заботу. Просто так здорово почувствовать свободу.

Роуан снова сфокусировала свое внимание на Моне. Если она и заподозрила, посредством каких сил свершилось это чудо, то не подала виду.

– У тебя изменился голос, – сказала Роуан. – Твои волосы, твоя кожа… Что-то тут не так.

Она снова перевела взгляд на меня, потом пристально посмотрела на Квинна.

– Встреча окончена, – сказал я. – Поверьте, я не хочу быть невежливым, но вы узнали все, что вам было необходимо. Очевидно, что вам известен номер телефона этой квартиры, по нему вы нас и нашли. Теперь вы знаете, где мы остановились.

Я встал.

Квинн и Мона последовали моему примеру, но Роуан и Майкл не пошевелились. В их тандеме главной была Роуан, но через минуту Майкл все же встал, поскольку, несмотря на поведение Роуан, оставаться в кресле было невежливо. Этот мужчина был таким милым, что даже в тех непростых обстоятельствах не хотел никого обидеть, особенно Мону, или послужить причиной дискомфорта для кого бы то ни было.

Майкл просто не видел нас так, как видела Роуан. Он не смотрел на внешность людей. Он смотрел им в глаза. Он изучал Квинна, но не его физические данные. Майкла даже не волновало то, что Квинн такой высокий. Он искал в людях доброту и неизменно ее находил, излучая при этом и собственную доброту, вполне органично сочетавшуюся с его физическими данными. Красота Майкла была суровой, а его спокойная и непоказная уверенность в себе могла происходить только от невероятной физической силы.

– Милая, тебе что-нибудь нужно? – спросил он Мону.

– Мне потребуются кое-какие деньги, – ответила она.

Мона игнорировала испытующий взгляд Роуан.

– Конечно, я больше не наследница. Никто не хотел заводить об этом речь, когда я умирала, но я знала об этом не один год. В любом случае я должна отойти в сторону. Наследница состояния Мэйфейров должна родить ребенка. Ни для кого из нас не секрет, что я больше не способна на это. Но я хочу получить кое- что. Речь не о фамильных миллиардах. Ничего такого. Я говорю о средствах, которые оградят меня от нищеты. Это ведь не проблема.

– Совсем не проблема, – очаровательно улыбнулся Майкл и пожал плечами.

Этот мужчина был невероятно притягателен. Он хотел обнять Мону, но главной была Роуан, а Роуан так и не встала с кресла.

– Я прав, Роуан? – спросил он.

Он несколько нервно оглядел комнату, на секунду задержал взгляд на полотне гениального импрессиониста, которое висело над диваном у меня за спиной, а потом дружелюбно посмотрел на меня.

Майкл не ломал голову над причиной разительных перемен в состоянии Моны. Но он даже думать не хотел, что за этим стоит нечто зловещее или дьявольское. Было просто поразительно то, как он это принимал. И только в момент, когда его сбила с толку супруга, Майкл ослабил свою привычную защиту, и я наконец понял: он принимал Мону такой, какой она стала, потому что безумно хотел, чтобы ее выздоровление было правдой. Он считал, что на ней лежало проклятие. А теперь свершилось чудо. И ему было не важно, кто сотворил это чудо. Будь то святой Хуан Диего, святой Лестат… – Да кто угодно! Его устраивал любой вариант.

Я мог наплести ему, что мы накачали Мону липидами и ключевой водой, – он поверил бы всему. В школе Майкл не утруждал себя изучением естественных наук.

Но Роуан Мэйфейр не могла вдруг перестать быть гениальным ученым. Она не могла игнорировать тот факт, что выздоровление Моны физически невозможно. Ее воспоминания были настолько болезненными, что не порождали какие-то определенные картины или образы людей, а только смутные ощущения и всепоглощающее чувство вины.

Она сидела в кресле, молча, неподвижно. Ее осуждающий, гневный взгляд попеременно останавливался то на мне, то на Моне.

У меня было ощущение, возможно неверное, что ею движет любознательность ученого, но…

Мона направилась к Роуан. Опрометчивый поступок.

Я подал знак Квинну, он попытался ее остановить, но Мона увернулась.

Она была исполнена решимости и все же держалась настороженно, словно Роуан была дикой кошкой с острыми когтями. Мне все это не нравилось. Мона загородила собой Роуан, и я больше не мог ее видеть, но я знал, что между ними осталось всего несколько дюймов… Это было уже совсем скверно.

Мона склонилась вперед и развела перед собой руки, видимо намереваясь обнять или поцеловать Роуан.

Роуан с такой скоростью отпрянула от нее, что опрокинула кресло, на котором сидела, а потом налетела на стол и стоящий рядом с ним торшер. Столкновение, глухой стук, лязг, шорох – и она припечаталась спиной к стене.

Майкл стремительно бросился к Роуан, не понимая, что, собственно, произошло.

Мона отступила в центр гостиной.

– О господи! – чуть слышно прошептала она.

Квинн подошел к ней сзади, крепко прижал к себе и поцеловал в щеку.

Роуан не двигалась. Сердце ее бешено колотилось, рот был открыт, а глаза зажмурены, как будто она вот-вот закричит.

Ее сковал ужас, казалось, она видит перед собой омерзительное гигантское насекомое. Это была самая резкая реакция смертного на вампира из тех, что мне приходилось видеть. Роуан была в панике.

Я знал, что смогу успокоить ее, – мне уже приходилось преодолевать барьер, разделяющий живых и бессмертных, и не вызывать при этом панику, – и был полон решимости сделать это сейчас. А это действительно требовало решимости.

– Все хорошо, дорогая, все хорошо. – Я двинулся к Роуан настолько быстро, насколько хватало смелости. – Бесценная моя, милая.

Мои руки скользнули Роуан за спину, я подхватил ее и пронес мимо ошарашенного Квинна к дверям. Тело Роуан, хвала Всевышнему, постепенно расслаблялось.

– Я держу тебя, моя хорошая, держу тебя, мое сокровище, – шептал я и целовал ее в ухо. – Я держу тебя, моя драгоценная. – Мы начали спускаться по лестнице, тело Роуан обмякло. – Я не отпущу тебя, милая, тебе ничто не грозит, да, да, да. – Голова Роуан опустилась мне на грудь, она хватала ртом воздух и слабо цеплялась пальцами за мою рубашку. – Я понимаю, милая, – говорил я, – но ты в безопасности, с тобой ничего не случится, я обещаю тебе, даю слово. И Майкл тоже здесь, он с тобой, все хорошо, милая, ты знаешь, я говорю правду, все будет хорошо.

Я видел, как мои слова проникали в ее мозг, преодолевая преграды воспоминаний, вины, бегства от действительности. Я видел, что она чувствует и от чего не может избавиться, а может только чуть отодвинуться в сторону, видел всю правду, которая пугала ее.

Майкл держался рядом, и, как только мы спустились во двор, он без видимых усилий принял у меня Роуан. Она так же безвольно упала ему на руки.

Я, ничуть не смущаясь, поцеловал Роуан в щеку, губы мои замерли, ее рука нашла мою, наши пальцы сплелись. «Узри мою любовь, о прекрасное создание!» Паника все еще была сильна, и Роуан не могла вымолвить ни слова. А я продолжал шептать ей на ухо и целовал, целовал нежную щеку. Я гладил ее волосы, она цеплялась за меня, но постепенно напряжение покинуло ее мышцы и хватка ослабла.

– Я держу тебя, дорогая, – тем же тоном, что и я, заговорил Майкл. – Роуан, любимая, я с тобой, милая моя, я отвезу тебя домой…

Я отступил на шаг, и Майкл испытующе, но без враждебности посмотрел на меня. Я осознал нечто о его любви к Роуан, это чувство было безмерным, оно было выше любой мелочности. Майкл не претендовал на главенство, он преклонялся перед ней. Мне было тяжело принять это.

Голова Роуан упала на грудь Майкла, он понял, что она потеряла сознание, и запаниковал.

– Все нормально, – заверил его я. – Просто отвезите ее домой, уложите и будьте рядом, не оставляйте ее одну.

– Но что, черт возьми, произошло? – спросил он, прижимая Роуан к себе.

– Это не имеет значения, – сказал я. – Запомните, это не имеет никакого значения. Главное – Мона жива.

Я поднялся обратно на второй этаж.

Мона, конечно же, заливалась слезами.

Она лежала на кровати в спальне и рыдала под ровный гул компьютера. Квинн сидел рядом. Картина становилась привычной.

Мона подняла голову и посмотрела на меня.

– Что я сделала не так? – спросила она.

Я опустился на стул возле компьютера.

Мона села, щеки ее были в кровавых потеках.

– Я не могу жить с ними, как Квинн живет в особняке Блэквуд, понимаешь? Не могу. Я ничего плохого не сделала.

– О, прекрати себя обманывать, – сказал я. – Ты прекрасно знаешь, что злишься на нее, очень злишься. Когда ты подошла к ней, твои намерения не были безобидными. Она что-то тебе сделала, предала тебя, и ты не можешь ей это простить. Ты практически призналась нам в этом здесь, в этой комнате. Ты должна была показать ей свою силу, продемонстрировать…

– Ты правда в это веришь? – спросила Мона.

– Я знаю, что это так, – сказал я. – Ты думаешь, она что-то скрывает от тебя. Существует тайна, точнее даже тайны, и ты не открыла нам с Квинном ни одну из них. Все эти годы ты относилась к Роуан как к доктору, к безумному ученому. Да, верно, для тебя она – безумный ученый, хранитель ключей к магии. Она приходила в палату, где ты умирала, она заставляла принимать то одни, то другие лекарства, но никогда не говорила тебе, что в действительности происходит. Но есть другие тайны, более мрачные, которые связывают тебя с ней и с Майклом, – так?

– Я люблю ее.

– И вот теперь ты знаешь, что обладаешь мощной силой. У тебя есть ключи к великой тайне. Ты снисходишь до нее, демонстрируешь покровительственную симпатию. Она увидела эту двойственность, ее обуяла паника, она поняла, что ты больше не живая. Этого ты и хотела. Ты хотела, чтобы она осознала твою силу, осознала, что рядом с тобой, с такой, какая ты сейчас, она – ничто.

– Ты действительно так думаешь?

Слезы, всхлипывания.

– Я знаю. И ты еще не закончила. Ты только начала.

– Перестань, Лестат, – вмешался Квинн. – Ты несправедлив. Мона призналась, что хочет свести счеты с Роуан. Но я не сомневаюсь, что в этот раз она шла к Роуан совсем с другими мыслями.

– Именно с такими, – настаивал я.

– Ты в нее влюбился, – сказал Квинн.

– Влюбился в кого? В Мону? Я же говорил тебе, что люблю вас обоих.

– Нет, – возразил он. – Ты знаешь – я имел в виду Роуан. Твою страстную привязанность к нам не сравнить с всеобъемлющей любовью к Роуан. Ты связан с ней на уровне души, она вне конкуренции. Это началось прошлой ночью. Но ты не получишь Роуан. Ты просто не можешь ее получить.

– Mon Dieu, – прошептал я.

Я вышел в коридор, вошел в свою спальню, захлопнул и запер за собой дверь.

Там в изголовье кровати, прислонившись к столбику красного дерева, с самодовольным видом стоял Джулиен в своем щегольском костюме с белой бабочкой. Скрестив руки на груди, он пристально смотрел на меня.

– Это верно, ты ее не получишь, – сказал он и тихо рассмеялся. – Я видел, как ты увязаешь в этом, как муха в блюдце с медом. Она так незаметно овладела тобой. Мне нравилось наблюдать за этим. Как ты, обладатель столь утонченных чувств, пробовал на вкус сердцевину зла, поцелуи в полумраке… Ты так безоглядно влюбился и так трепетно для маньяка, обладающего омерзительными способностями. Но ты не можешь получить ее. Нет, никогда. Только не Роуан Мэйфейр. Никогда. Только не ее, создавшую самую огромную семейную компанию, не семейное чудо, не путеводную звезду клана! Ты никогда не получишь ее. Но зато ты получишь массу удовольствия, наблюдая за ней со стороны. Ты никогда не будешь знать, что с ней может случиться. Старость, болезнь, несчастный случай, трагедия. Будет что созерцать! И ты никогда не сможешь вмешаться. Ты не посмеешь!

Рядом с ним стояла Стелла, лет восьми-девяти, в белом платьице с заниженной талией и с белым бантом в черных волосах.

– Не злись на него, дядя Джулиен! – сказала она. – Он такой бедняжка!

– О, моя дорогая Стелла, но он злое существо, – возразил Джулиен. – Он забрал нашу любимую Мону и не заслуживает хорошего обращения.

– Послушай меня, никчемный призрак, – сказал я. – Я не какой-нибудь сентиментальный распутник из жалкой байроновской поэмки. Я не влюблен в твою Роуан Мэйфейр. Тебе не познать в твоих пустопорожних скитаниях чувство, подобное тому, которое я к ней испытываю. А у Роуан такие проблемы, какие тебе и не снились. Так почему ты не расскажешь мне, какую катастрофическую ошибку ты, несмотря на все твои заумные интриги и посещения, совершил? Или мне лучше вытащить ответ из Моны, или из Роуан, или из Майкла? Ты не очень-то успешен на ангельской стезе. Бери свою девчушку на ручки и убирайся с глаз долой. Это Господь наделил тебя даром кривляться и брызгать слюной от злости?

В дверь громко стучали. Мона выкрикивала мое имя.

Призраки исчезли.

Мона бросилась мне в объятия.

– Я не вынесу, если ты будешь на меня злиться. Скажи, что это не так, я люблю тебя всем сердцем!

– Нет-нет, совсем не злюсь, – сказал я. – Дай я обниму тебя покрепче, мой птенчик, милая моя, мое дитя. Я обожаю тебя. Мы все уладим. Сделаем так, что всем будет хорошо.

Мы найдем способ.

Глава 13

Коридоры отеля. Приглушенные голоса. Темно-синий ковер. Электрические лампочки в форме свечей. Длинный ряд дверей. А вот это милый столик. «Ах ты законченный материалист, хватит о столах, займись делом. Что, если кто-то из этих бездушных предприимчивых типов составит каталог всей мебели, которую ты описал в своих “Вампирских хрониках”? Что тогда? А я скажу тебе – что. Это покроет тебя позором, алчный, бесстыжий, ненасытный маньяк, запавший на семь смертных грехов. Помнишь, что тебе как-то сказал Людовик? Он сказал, что из вечности ты сделаешь свалку барахла. Давай шагай дальше!»

Интерьер спальни. Зеркала и красное дерево. Бардак после обслуживания номеров. (Матерь Божья, ни одного стола!) Женщина с оливковой кожей, брюнетка, лежит на подушках в полубессознательном состоянии. Запах джина. Шторы не задернуты, видны сверкающие в ночи высотные дома. Замерзшие пузырьки в низком бокале с кубиками льда и джином с тоником ловят и отражают электрический свет.

Женщина перевернулась на спину и приподнялась на локтях. Бежевый атласный халат, вялое тело, коричневые соски.

– Значит, они тебя прислали? – спросила она. Веки опущены, смотрит насмешливо, рот ярко накрашен. – И как ты это сделаешь? Хм. Надо же, какая у тебя белая шевелюра.

Я лег на кровать рядом с ней, оперся на левый локоть. Постельное белье пропахло ее сладкими духами. Простыни и подушки достойны пятизвездного отеля.

– Ты убийца, – презрительно протянула она и взяла в руки бокал. – Не возражаешь, если я выпью перед смертью?

Она выпила весь джин. Для меня этот напиток был равносилен отраве.

Так… Любит играть в азартные игры, влезла в миллионные долги – как можно в такое вляпаться? Но это только верхушка айсберга. Она влипла дальше некуда, летала в Европу и обратно, перевозила деньги не для того человека. Если она стреляет, то до последнего патрона. Промышляла как умела. Ее партнер бесследно исчез. Знает, что следующей будет она. Больше не боится. Тошнит от ожидания. Великолепные блестящие черные волосы. Одно из тех лиц, которые совершенно меняются с возрастом. Впрочем, это не важно.

Она упала на подушки.

– Ну, давай, убей меня, недоносок, – промурлыкала, точнее промычала, она.

– Ты получишь свое, дорогая.

Я склонился над ней. Поцеловал в шею. Ммм. Аромат пустоты.

– Это что – изнасилование? – Она сдавленно хихикнула. – Ты что, не можешь найти в этом проклятом городе шлюху за две сотни долларов? Ты хоть представляешь, сколько мне лет? У тебя неверное представление о работе, парень.

Я накрыл ее губы своими, она едва ответила.

– И в довершение – поцелуй, – проурчала она. – Работай тазом, красавчик.

– У меня есть для тебя кое-что получше, сладкая, ты меня недооцениваешь.

Я обнюхал ее шею, поцеловал в артерию. Я прислушался к ее пульсу, медленно открыл рот, лизнул и надкусил кожу, а потом сделал глоток, причем так быстро, что она впала в экстаз до того, как почувствовала укол моих клыков. О Боже Всемогущий, какое райское наслаждение.

Я велел себе успокоиться.

Невесомость, нет времени, нет возврата. «О малыш, ты не лжец, не жди, что мне плевать на все, что я сделала, я не Господь Бог, сладкий бутончик, ну а кто тогда, дьявол, о, сладкий, я же говорю, я не делала этого, я не верю тебе, продолжай, я, я, как бы мне ни было мерзко, я люблю это! Хм, да, расскажи мне об этом, что это было? Я почти уже, если хочешь прекратить, пусть, но если не хочешь… Мне это не нужно, это тебе нужно. Игра в классики, цветные мелки, я ненавижу это все, отпусти меня, скакалка, дверь захлопывается. Никогда, детишки плачут, мне просто очень нужна кровь, о, подожди, я вижу это, я никогда не думала, что такое бывает… Обратно по коридору, нет, угадай, что это. Нет. Смех, свет и смех, мне надо было…»

Сердце женщины перестало качать кровь. Я приподнял ее, высасывая остатки. Сердце остановилось, артерии лопнули, тело постепенно обрело вес. Скольжение атласа, ослепительные городские огни, сверкающие кубики льда, чудо…

Кровь ударила в мозг. Мой Господин, мой Бог, я убираюсь отсюда. Нельзя лежать рядом с трупом своей жертвы, ради смертного греха гордыни. Я раскинул руки и бросился в огромное окно. Стекла разлетелись во все стороны. Возьмите меня, о, мерцающие огни города! Осколки посыпались на расположенные ниже крыши и в вентиляционные шахты на них с неустанно вращающимися могучими лопастями.

Киллер будет немало удивлен.

Глава 14

Проснувшись на следующий вечер, я обнаружил, что по почте пришел «Нэшнл католик репортер», и открыл его в поисках новостей о Хуане Диего.

Великолепная обложка с чудесной черно-белой фотографией Папы в белой митре. Папа слишком уж накренился вправо, но в остальном все делал как надо. Он смотрел, как танцуют «туземцы» на мессе в базилике Святой Девы Гваделупской в Мехико. Огромная толпа. Конечно же, в статье не преминули сообщить о том, что некоторые люди сомневаются в реальном существовании Хуана Диего.

Но какое дело до всего этого такому верующему, как я?

Только проглотив все статьи, посвященные путешествиям Папы, я обнаружил на столе записку от охраны, в которой сообщалось о том, что днем заезжал Майкл Карри и просил ему перезвонить.

На мой звонок никто не ответил.

Накануне ночью я вернулся очень поздно и не повидался с Моной и Квинном. Наверное, они все еще спят.

В квартире царила зловещая тишина. Видимо, для Джулиена и Стеллы тоже еще было слишком рано. Или, возможно, мой последний отпор отбил у Джулиена охоту к посещениям. Едва ли. Вероятнее всего, он восстановил силы и выжидал момент для нападения.

Я уже собрался снять трубку и набрать номер, который Майкл оставил охранникам, но тут увидел его внизу. Он шел к моему дому.

Я пошел его встречать. Сверкающий огнями вечер был полон ароматов, доносившихся из множества кухонных окон.

Я махнул охранникам, чтобы они пропустили Майкла.

Он словно обезумел. Та же белая «тройка», что и накануне вечером, только ворот рубашки расстегнут и галстук отсутствует. Весь мятый, грязный, взлохмаченный.

– В чем дело, дружище? – спросил я, протягивая ему руку.

Майкл тряхнул головой. Слова застревали у него в горле, мысли путались. На каком-то подсознательном уровне он закрыл от меня свои мысли, но в то же время постоянно обращался к моим.

Я провел его во двор. Майкл истекал потом. В саду было слишком жарко, следовало отвести его туда, где попрохладнее.

– Идем, – сказал я. – Поднимемся наверх.

Мона в прелестном платье голубого шелка и туфлях со шнуровкой до коленей появилась в дверях, когда мы подошли к задней гостиной. Волосы растрепаны: она только что встала с постели.

– Дядя Майкл, что случилось?

– Привет, малышка, – слабым голосом ответил он. – Выглядишь великолепно.

Майкл рухнул на бархатный диван, уперся локтями в колени и обхватил голову руками.

– Что случилось, дядя Майкл? – снова спросила Мона.

Она явно боялась прикоснуться к нему и поэтому присела на краешек ближайшего стула.

– Это Роуан, – ответил Майкл. – Она лишилась рассудка, и я не знаю, сможем ли мы на этот раз вернуть ее. Это хуже всего, что было раньше.

Он посмотрел на меня:

– Я пришел сюда, чтобы просить тебя о помощи. У тебя есть над ней власть. Прошлой ночью ты ее успокоил. Вероятно, ты способен сделать это еще раз.

– Но что с ней произошло? – спросила Мона. – Она снова в кататоническом ступоре?

В сознании Майкла я уловил только какие-то путаные картинки. Вопрос Моны его разум, как мне показалось, не воспринял. Оставалось довольствоваться его словами.

– С ней сейчас Стирлинг, – сказал Майкл, – но ему не справиться. Утром она настояла на том, что хочет исповедаться. Я позвал отца Кевина. Около часа они оставались наедине. Естественно, он никому не расскажет о том, что она говорила. Если вас интересует мое мнение, то, думаю, отец Кевин сам на грани. Нельзя обычного священника, такого, как отец Кевин, привести в такую семью, как наша, и ожидать, что он уцелеет, что он что-то объяснит или что он будет способен исполнить свое предназначение. Это несправедливо.

– Майкл, а что делает Роуан? – спросил я.

Майкл меня не услышал.

– Мэйфейровский медицинский центр, – продолжил он, – она работала там как одержимая, ты знаешь, – он посмотрел на Мону. – Или знала об этом. Но никто не понимал, что она работает до полного изнеможения, так, что в ее душе, в ее мозгу не остается места ни для чего, кроме проблем Центра. Это абсолютная преданность профессии, но это и бегство от всего остального.

– Мания, – тихо произнесла потрясенная Мона.

– Именно, – подтвердил Майкл. – Ее публичный, профессиональный имидж и есть она сама. Изнутри Роуан полностью дезинтегрирована. Или связана с секретами Мэйфейровского центра. А теперь этот срыв, полное отключение от внешнего мира, безумие. Вы понимаете, сколько людей пользовались ее энергией? Воспринимали ее как образец? Она создала мир, который зависит от нее. Члены семьи со всех концов света съезжаются сюда изучать медицину. Строится новое крыло больницы. Разработана программа изучения мозга. Роуан курирует четыре научных проекта. Но это далеко не все, я и половины не знаю. Вот так человек забывает о себе, а потом случается такое…

– Что конкретно произошло? – настойчиво спросил я.

– Весь прошлый вечер она лежала в кровати и что-то бормотала. Я не мог разобрать, что именно. Она не разговаривала со мной. Не выходила из этого состояния. Не стала переодеваться, есть или пить. Я лег рядом, как ты мне посоветовал. Обнял ее. Я даже пел ей. Знаете, у ирландцев так принято. Мы поем, когда нам грустно. Странная вещь. Я думал, что один такой, а потом понял, что все Мэйфейры так поступают. Наследие Тирона Макнамары через дядю Джулиена. Я пел ей печальные песни. Потом уснул. А когда проснулся, Роуан рядом не было.

Я нашел ее в саду, на лужайке под дубом. Босая, в шелковом костюме, она без остановки рыла землю в том месте, где были закопаны останки… – Майкл посмотрел на Мону. – Она была босая и копала большой садовой лопатой. Она бормотала что-то об Эмалет и Лэшере и проклинала себя. А когда я попробовал ее остановить, она меня ударила. Я пытался напомнить ей, что останки переместили по ее желанию. Как только Мэйфейровский центр открыли, она вызвала команду, чтобы избавиться от них.

– От Эмалет и Лэшера? – попытался уточнить я.

– Я помню, – сказала Мона. – Я была там, когда это случилось.

– В тот день она словно обезумела, – сказал Майкл. – Твердила одно и то же. Говорила, что принадлежит Таламаске. Они просеивали землю, как археологи. Да, ты их видела. И этот запах… он был такой сильный.

Мона старалась не разреветься. Я сочувствовал им обоим. Они были пленниками одних секретов.

– Продолжай, – сказала Мона.

– Я пытался напомнить ей об этом. Они все там перекопали. Что нашли – отнесли в Центр. Казалось, она не понимает, о чем речь. Я пересказал ей все, что она мне тогда сообщила. Это были хрящи, хрящи, принадлежавшие очень гибким особям… Там не было никаких следов преступления! Но она не слушала. Ходила туда-сюда и говорила сама с собой. Сказала, что я не знаю, кто она. Она всегда мне об этом говорила. Опять начала рассказывать о вступлении в Таламаску, об уходе в Орден. Словно это был какой-то монастырь. Она говорила, что принадлежит Таламаске. В давние времена женщин, если они совершали какой-то дурной поступок, заточали в монастырь. Она говорила, что ей надо написать завещание в пользу Ордена и тогда они примут ее. Примут безумного ученого, потому что она и есть безумный ученый. Мона, она не верит в то, что я способен понять ее. Не верит, что у меня хватит сил простить.

– Я знаю, дядя Майкл.

– Для нее я всего лишь безгрешное дитя. – Голос Майкла дрогнул. – А потом она сказала самое страшное.

– Что? – спросила Мона.

– Она сказала, что ты… Ты мертва.

Мона промолчала.

– Я твердил ей, что с тобой все в порядке. Что мы видели тебя. Что все хорошо, ты излечилась. А она все трясла головой и повторяла: «Ее больше нет среди живых».

Майкл посмотрел на меня:

– Лестат, ты пойдешь со мной?

Это меня несколько удивило. Обладая недюжинной интуицией, этот человек видел во мне только то, что хотел видеть.

– Ты поговоришь с ней? – спросил он. – Ты так успокаивающе на нее действуешь. Я видел это собственными глазами. Если бы вы с Моной пришли. Возьмите Квинна. Роуан любит Квинна. Роуан немногих жалует своим вниманием, но ему она всегда симпатизировала. Может быть, потому что он способен видеть призраков, я не знаю. Может, потому что они с Моной любят друг друга. Ей Квинн понравился сразу, в тот день, когда несколько лет назад первый раз зашел за Моной. Она всегда верила в него. Но, Лестат, если бы ты мог поговорить с ней… И Мона… Если бы ты приехала, чтобы она убедилась, что ты жива и с тобой все в порядке, просто обняла бы ее…

– Майкл, послушай меня, – сказал я. – Я хочу, чтобы ты поехал домой. Квинн, Мона и я – мы должны все это обсудить. Мы приедем или позвоним сразу, как только сможем. Уверяю тебя, мы все очень беспокоимся о Роуан. Теперь все наши мысли связаны только с ней.

Майкл откинулся на диване с видом побежденного, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Я надеялся вернуться вместе с вами, – прошептал он.

– Поверь мне, – сказал я, – наша маленькая консультация не займет много времени. На нас можно положиться. Мы скоро приедем или свяжемся с тобой. – Я запнулся и добавил: – Мы любим Роуан.

Майкл встал, тяжело вздохнул и направился к выходу. Я спросил, не нужно ли его подвезти, но он отказался, пробормотав, что приехал на своей машине.

Не дойдя до двери, он повернулся к Моне. Она встала, но явно боялась обнять его.

– Дядя Майкл, я люблю тебя, – прошептала она.

– О милая моя, – откликнулся он. – Если бы я только мог прожить жизнь заново и вычеркнуть из нее ту единственную ночь.

– Не думай об этом, дядя Майкл, – успокаивала его Мона. – Сколько мне тебе это повторять? Ради всего святого, это я забралась в то окно со двора. Только я во всем виновата – от начала и до конца.

Она его не убедила.

– Я воспользовался тобой, малышка, – прошептал он.

Я был потрясен услышанным.

– Майкл, еще был дядя Джулиен, – возразила Мона. – Это было его заклинание. Он совершил большую ошибку. И потом, сейчас все это уже не имеет значения – как ты не понимаешь?

Я был потрясен еще больше.

Майкл смотрел на Мону, прищурив глаза. Я не мог понять, хочет он затуманить или, наоборот, сфокусировать картинку. Казалось, он сызнова оценивает ее красоту.

– О милая, ты так хороша! – Майкл вздохнул, а потом вернулся, преодолел разделяющее их расстояние и заключил Мону в свои медвежьи объятия. – Дорогая моя девочка.

Меня это пугало.

Они раскачивались из стороны в сторону. Руки Майкла обхватили Мону. Он ничего не заподозрил. Мысли его витали где-то очень далеко. А Мона, этот едва оперившийся птенчик, чувствовала себя самой прекрасной на свете.

Наконец Майкл отстранился от Моны и тихо сказал, что ему пора возвращаться к Роуан. Я еще раз заверил его в том, что мы очень скоро с ним свяжемся.

Майкл долго смотрел на меня, словно впервые увидел, но это было следствием усталости, ибо в действительности он видел во мне только то, что хотел видеть. Он снова поблагодарил меня и добавил:

– Роуан, когда разозлилась, сравнила тебя с Распутиным. Что ж, на мой взгляд, в тебе есть его сила, и это хорошо. Я чувствую в тебе доброту.

– Как, черт возьми, ты можешь это чувствовать? – спросил я.

Задать такой прямой вопрос было невероятно приятно. Этот мужчина в самом деле был самым непостижимым из всех смертных, с которыми мне приходилось сталкиваться. К тому же он был ее мужем, и с момента первого знакомства я считал его идеальным спутником для Роуан.

Майкл подался вперед и взял меня за руку до того, как я успел среагировать. Как он не чувствовал, какая она твердая? Только тонкий слой плоти податлив. Я монстр. А Майкл смотрел мне в глаза, словно старался постичь во мне нечто отличное от господствующих в моей душе смертных грехов.

– Ты добрый, – убежденно сказал Майкл. – Думаешь, я бы позволил тебе обнять мою жену, если бы не чувствовал это? Думаешь, я бы позволил тебе поцеловать ее в щеку? Стал бы я умолять тебя успокоить мою жену, не будучи уверен в твоей доброте? Тут я никогда не ошибаюсь. Я общался с мертвецами. Они приходили ко мне, обступали со всех сторон. Они разговаривали со мной. Мертвые многому меня научили.

Я взял себя в руки и кивнул:

– Мне тоже приходилось встречаться с мертвыми. По-моему, у них каша в головах, мне их трудно понять.

– Возможно, ты к ним слишком требователен, – спокойно заметил Майкл. – Я думаю, мертвые, которые к нам приходят, – искалеченные существа. Они ищут у нас поддержки.

– Да, – согласился я. – Наверняка так оно и есть. И я, без сомнения, не оправдал их надежд. Но я и с ангелами встречался. Они были слишком требовательны ко мне, и я не стал с ними общаться.

Майкл немного изменился в лице: мои слова явно потрясли его.

– Да, ты уже говорил об этом. Ангелы. Мне трудно представить общение с ними.

– Не бери в голову. Я слишком много говорю о своих ранах и поражениях. Если для Роуан можно что-то сделать, обещаю, мы этим займемся.

Майкл кивнул:

– Просто приходите к нам, все втроем приходите.

– В доме только ты и Роуан? – спросил я.

– Там Стирлинг, но…

– Ничего страшного. Он может остаться, – заверил его я. – Мы скоро приедем. Ждите.

Майкл кивнул и вышел из комнаты. Его прощальная улыбка была открытой и доброжелательной.

Я остался стоять на месте, закрыл глаза и с внутренней дрожью слушал, как он спускается по лестнице, идет к дороге.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Я знал, что Квинн стоит у двери, и старался угомонить расшалившееся сердце. Мона тихонько утирала слезы платком.

– Слезоточивая Мона, – сказал я, борясь с собственными подступающими к глазам слезами, и добавил, когда победа осталась за мной: – Как он может так во мне ошибаться?

– Но он не ошибается, – возразил Квинн.

– О нет, ошибается, – убежденно настаивал я. – Временами мне кажется, что теологи все перевернули с ног на голову. Главная проблема не в том, как объяснить существование Зла в этом мире. Главная проблема – как объяснить существование Добра.

– Ты в это не веришь, – сказал Квинн.

– Верю, – ответил я.

Внезапно я впал в транс и представил, как Папа в базилике Святой Девы Гваделупской в Мехико наблюдает за танцующими «коренными жителями» в нарядах из перьев. Интересно, убили бы их испанцы за танцы на освященной земле две, три или четыре сотни лет назад? Ладно, к черту, это неважно. Теперь всех защищает святой Хуан Диего.

Необходимо было встряхнуться и привести мысли в порядок.

Я сел на диван и постарался обдумать все, что увидел и услышал.

– Итак, Майкл – отец твоего ребенка, – как можно мягче констатировал я, обращаясь к Моне.

– Да, – подтвердила она.

Мона села рядом со мной и взяла меня за руку.

– Я слишком многое не могу тебе рассказать. Но тогда Роуан там не было. Она… Она совершила ужасный поступок. Я не могу рассказать о том, что она сделала. Она оставила Майкла. Роуан – тринадцатая ведьма. Я не вправе говорить об этом. Но Роуан оставила Майкла накануне Рождества.

– Продолжай. Ты говорила о Майкле, – велел я.

– Это случилось через неделю после ее ухода. В доме было темно. Я залезла в окно. Предполагалось, что Майкл болен.

Он тосковал по Роуан. Я прокралась в его комнату. Едва прикоснувшись к нему, я сразу поняла, что он здоров.

Квинн подсел к нам на диван. Я понял, что он слышал наш разговор с Майклом. Его не волновало то, что рассказывала мне Мона. Настоящим потрясением для него стало то, что отец ребенка, о котором он так мало знал, – Майкл. Но он хранил молчание.

– Тогда дядя Джулиен наслал на нас двоих заклятие, – продолжала Мона. – Он свел нас. Он пытался помочь Майклу пережить разлуку с Роуан. Хотел доказать ему, что он на самом деле не болен. Но и я хотела этого. Я действительно хотела. Тогда я была блудливой сучкой. В компьютере я вела список всех кузенов, которых соблазнила. Я и кузена Рэндалла соблазнила, а ему, кажется, тогда было восемьдесят. Он из-за этого чуть не застрелился. Мне ведь стукнуло всего тринадцать. Это все было в высшей степени омерзительно. Я призналась тетушке Беа в том, что соблазнила дядю Рэндалла, и попросила ее достать мне лекарства… О, это все ерунда. А сейчас с ним полный порядок. Представляешь. Мне нравится думать, что благодаря мне он до девяноста дотянет.

– Да уж конечно, – сухо заметил Квинн. – Но с Майклом ты зачала ребенка.

– Зачала, – согласилась Мона. – И этого ребенка они у меня забрали.

– Ты родила женщину-младенца, – сказал я. – Роды повлекли за собой разрушительную болезнь, которую никак не удавалось остановить.

– Да, – сказала Мона. – Сначала я не понимала, что происходит. Болезнь неуклонно развивалась. У меня почти не было времени. Какой смысл говорить об этом теперь? Роуан откопала останки из-под дерева, потому что пыталась найти то, что мне поможет. По крайней мере, это была одна из причин, которые ею двигали. Но сейчас это не имеет значения. Что будем делать?

– Но кто были те существа, которых захоронили под дубом? – спросил я. – Майкл назвал их имена: Эмалет и Лэшер.

– Это их секреты, – упорствовала Мона. – Пойми, я избежала всего этого благодаря тебе, вам обоим. Но Роуан некуда деваться. Разве что в Мэйфейровский центр. Больше некуда. Но я намерена добиться от нее правды. Пыталась она найти моего ребенка или нет? Обманывала ли она меня?

– Зачем ей тебя обманывать? – спросил Квинн. – Какой у нее мотив? Как ты не поймешь, Мона, без твоей помощи нам с Лестатом не разобраться во всем этом.

Мона помрачнела. Она была так хороша, что никакие черные мысли не могли повлиять на ее красоту.

– Не знаю, – Мона отбросила волосы назад, – просто у меня иногда возникает такое чувство, что у Роуан есть кто-то из них… Мутация, другой вид… Она будет держать их под замком, пока не проведет все возможные анализы их плоти, их грудного молока, крови, пока не узнает, как их можно использовать для людей.

– Другой вид? – переспросил я.

Мона вздохнула.

– Все дело в их молоке, оно целебное. Я часто лежала там, в темной палате, и представляла, что где-то в здании заперта моя дочь. Просто фантазировала. Роуан давала мне разные микстуры. А я представляла, что в них подмешано молоко моей дочери. Все вертелось вокруг мутации. Но сейчас это уже не важно. Сейчас главное – помочь Роуан, и я намерена узнать у нее правду… Как мне найти мою дочь.

– Ты все еще хочешь отыскать ее? – переспросил Квинн, словно не понял, о чем говорила Мона. – Даже теперь, после того, что с тобой произошло?

– Да, – подтвердила Мона. – Особенно теперь. Я ведь больше не человек. Теперь мы на равных, я и Морриган. Понимаешь? Морриган будет жить столетия, и я тоже! Конечно, если Роуан не обманывала меня все эти годы, если она не знает, где сейчас моя дочь, если моя дочь еще жива.

– Другой вид, – сказал я. – Не мутация. Дети, которые сразу после родов вырастают до зрелого состояния.

– Проклятие нашей семьи… Я не могу объяснить всего, – оправдывалась Мона. – Как вы не понимаете? Только очень немногие из Мэйфейров знают, что произошло. Все остальные живут в счастливом неведении! В этом вся ирония. Семья такая большая, такая хорошая, просто замечательная. Они действительно не имеют понятия о том, что произошло. Они ничего не видели, не испытали на себе, они не сознают…

– Мне понятна твоя верность семье, – сказал я. – Но ведь теперь семья – это мы, Квинн, ты и я.

Мона кивнула.

– Все так, но я Мэйфейр и не могу это изменить. Никак. Даже Темная Кровь не изменит этого. Я Мэйфейр, и поэтому мы должны пойти к ним. У меня нет выбора.

– Когда дядя Джулиен явился к Квинну, – сказал я, – чтобы сообщить о том, что в его жилах течет кровь Мэйфейров, он знал о других особях? Он опасался, что у Квинна могут оказаться нужные им гены?

– Пожалуйста, – взмолилась Мона, – не спрашивай больше ни о чем. Столько всего плохого случилось! Но тогда дядя Джулиен знал, потому что мы знали. Он не хотел, чтобы мы с Квинном были вместе. Но роды Морриган очень дорого мне обошлись, так что это уже не имело значения. Я меня не будет другого ребенка, никакого не будет.

– Морриган, – сказал я. – Ты любила ее? Она обладала разумом? Умела говорить?

– Ты представить себе не можешь, каково это – дать жизнь подобному существу, – ответила Мона. – Они говорят с тобой еще в утробе, они понимают тебя, ты – их. В них запрограммированы знания их вида. – Мона вдруг умолкла, словно ненароком нарушила данный обет.

Я положил руку ей на плечо и поцеловал, потом откинул волосы, которые, словно вуаль, скрывали от меня ее лицо, и поцеловал в щеку. Мона притихла. Мне нравилась ее кожа, нравилось прикасаться пальцами к ее губам.

Квинн наблюдал за происходящим, но не обижался на меня, как не обижался Майкл, когда я обнимал Роуан. Я отстранился от Моны.

– Ты хочешь, чтобы я пошел туда один? – спросил я.

– Нет, совсем нет, – воскликнула Мона. – Я хочу увидеть Роуан. Хочу заставить ее все рассказать. Правда ли то, что мой ребенок никогда не пытался со мной связаться? Я должна знать.

– Кажется, вы оба подсказали мне, что делать дальше, – рассудил я. – Мы обменяемся секретами. Это послужит основой нашего диалога. Мы признаемся Роуан и Майклу в том, кто мы есть на самом деле. Они в ответ расскажут нам о женщине-ребенке и поделятся любой информацией, которая поможет Моне в ее поисках. Они сообщат нам сведения, не известные Моне.

Мона вскинула голову, взгляд ее прояснился.

– Ты согласна, моя дорогая? – спросил я.

– Да, – ответила она. – Это действительно их история, не моя.

– Мона, ты едва не умерла из-за этой истории, – напомнил ей я. – Как она может тебя не касаться?

– О, я сама влезла во все это, – сказала она. – Я хотела Майкла. А Роуан его бросила. Ночи напролет в больнице я думала о том, простила ли она меня на самом деле? А мой ребенок был жив и…

Мона затрясла головой и взмахнула рукой, как будто хотела отогнать призрака.

Я убрал волосы с ее лба, она склонилась ко мне, и я поцеловал ее.

– Мы должны пойти туда, возлюбленный босс! – прошептала она. – Мы обещали Майклу. Она должна рассказать мне правду.

Квинн покачал головой:

– Это все неправильно.

Ему явно не понравилось мое предложение. Никто на ферме Блэквуд не был посвящен в его секрет. Даже проницательная тетушка Куин умерла, считая его своим прежним любимым невинным мальчиком.

– Это единственный способ помочь Роуан Мэйфейр сохранить рассудок, – настаивал я. – Она знает, но не уверена до конца, мысль об этом гложет ее, делает одержимой. Роуан связана с Моной кровными узами, поэтому они с Майклом никогда ее не выдадут. Что случилось, то случилось. Только правда может как-то исправить ситуацию.

– Ты прав, – сказала Мона. – Но если они расскажут вам с Квинном о Талтосах, если они доверят вам тайны, о которых даже большинство Мэйфейров не знают, между нами возникнет связь, и, возможно, эта связь каким-то образом спасет нас всех.

Талтосы…

Так вот как называются эти особи. Это имя существ с удивительным запахом, оно связано с захоронениями в саду и с умерщвленным женским лоном.

– Майкл и Роуан отлично хранят целый клубок жутких секретов, – сказал я. – Они в состоянии сохранить еще несколько. А ни о чем не подозревающие Мэйфейры получат свою Мону, ей не придется жить «в тени». Она будет существовать, как ты, Квинн, вот и все.

Квинн некоторое время молча, с уважением разглядывал меня, а потом спросил:

– Ты влюбился в Роуан?

– Каков бы ни был ответ, это не имеет значения, – парировал я.

Мона встрепенулась, щеки ее залил яркий румянец, глаза засверкали.

Напряженный, мучительный момент. И почему моя душа не зачерствела, не покрывалась коростой после каждого убийства? Я не менее чувствителен, чем любой смертный.

– Мы отправляемся спасать Роуан, – сказал я. – Квинн, будь добр, вызови машину.

Я оставил их на диване, а сам вышел на балкон. Ветер усиливался. Банановые деревья раскачивались на фоне кирпичной стены. Я видел белые бутоны роз в темноте. Запретный огонь горел в моей душе.

– Роза Шарона[12], лилия долин, – шептал я, – ты прекрасна, любовь моя, в тебе нет изъяна.

С каким благоговением подхватывал ветер эти странные слова.

Я бы предпочел длинный путь – с удовольствием прошелся бы по узким и широким улицам, послушал рев и металлический лязг трамваев на Каронделет-стрит, полюбовался дубами на Сент-Чарльз-авеню, пышными цветами Садового квартала, влажным мхом на кирпичных стенах.

Но времени на это не было, я мог лишь мысленно совершить подобную прогулку. Сердце тяжело бухало в груди. А Квинн в своем сердце осуждал движения моей души.

– Знаешь, – сказала Мона, когда мы ждали на тротуаре машину, – я два года не видела дом на Первой улице. Когда за мной приехала «скорая», я подумала, что, как обычно, вернусь через неделю или через две. Хм. Интересно, бродит ли там сейчас по комнатам дядя Джулиен?

«Нет, дорогая», – мысленно ответил я, но вслух ничего не сказал.

Призрак с подмоченной репутацией стоял в тени закрытого на ночь магазина на противоположной стороне улицы и злобно пялил на меня глаза.

«Пошел к черту!» – огрызнулся я.

Но он вполне мог последовать за нами.

Глава 15

Любовь. Что знает один о любви другого? Чем сильнее любишь, тем явственнее ощущаешь опустошение, вызванное утратой любви, тем старательнее хранишь молчание перед лицом чужой сердечной привязанности.

Итак, дом, который Квинн описал годами ранее, когда летним днем навещал свою возлюбленную Мону. Черная ограда с прильнувшим к ней траурным миртом и два дуба – вечные стражи дома, взламывающие корнями каменные плиты.

Белые колонны на первом и втором этажах, боковая дверь, ведущая в холл, высокие окна, кресла-качалки на веранде, увитые цветущими гирляндами лиан чугунные перила. И обширный двор, пустой и длинный, уходящий в сокровенную тьму. В тот купавшийся в лучах солнца день дядя Джулиен завлек юного Квинна, поведал ему о текущей в его жилах крови Мэйфейров и категорически запретил жениться на Моне. Некоторые призраки никогда не сдаются! Краем глаза я заметил отблески света на поверхности бассейна. Кто знает, что еще скрывается там, в темноте. Захоронения таинственных Талтосов?

Когда доверчивый Майкл с радостной улыбкой провел нас в гостиную, я сразу почуял предательский запах. Чужеродные особи! Запах был слабый, но устойчивый. Мона тоже его учуяла и быстро, как это делают, принюхиваясь, вампиры, сморщила нос.

Вот так комната.

Над двумя каминами-близнецами из белого мрамора устремляются к потолку зеркала. Зеркала в противоположных концах погруженной в полумрак, уставленной канделябрами гостиной удлиняют ее до бесконечности. Обюссонские[13] гобелены, конечно же, ручной работы, изысканная мебель. Диваны и стулья под центральной аркой, черный рояль «Бёзендорфер»[14], покрытый тонкой вуалью пыли. Портреты предков на стенах. Кем иначе может быть вон та рослая женщина с черными волосами в великолепном платье для верховой езды? А человек напротив нее – сверкающие глаза и незабываемая улыбка – угадайте, кто? Конечно, монсеньор Джулиен Мэйфейр. И часы в высоком футляре, созданные мастерами Германии, преданно тикают и раскачивают маятник.

Кругом шорохи, будто в доме полно призраков. Уголком глаза замечаю исполненного ненависти Джулиена. Но не я, а Майкл повернулся в его сторону. Джулиен стоит уже в другом месте. Шорох тафты, словно подол старинного платья волочится по полу. Майкл снова обернулся.

– Где они? – прошептал он.

– Мы им не нравимся, – сказал я.

– Не им решать! – зло сказал Майкл.

Впервые я наблюдал в нем эмоциональную реакцию подобного рода. Однако мимолетная вспышка тут же погасла.

– Им? – спросила Мона. – О ком вы?

Она сбросила наложенное на нее проклятие. Глаза возбужденно заблестели. Жила здесь, любила этот дом, ее вырвали отсюда, лишилась всего, смерть дышала в затылок, убежала домой, соприкосновение…

Нужно ли мне проникать в сознание Моны, чтобы понять ее состояние? Нет. Я прочитал все это в глазах Квинна, а он, рожденный в большом особняке, чувствовал себя в доме на Первой улице удивительно комфортно, несмотря на боязнь лишиться любви клана Мэйфейр. Его родня надвигалась на нас, словно бы спускалась по извилистой горной дороге с горящими факелами в руках – совсем как во второсортных голливудских фильмах.

Майкл внимательно смотрел на меня своими синими глазами. Измученный до предела, он тем не менее обладал невероятной силой. Он гордился своим домом и тихо радовался, наблюдая за моей реакцией на окружающую обстановку.

– Я здесь все оштукатурил, покрасил, сделал новую проводку, отциклевал, покрыл лаком полы, – вполголоса бормотал Майкл. – Научился всему этому на Западе. Все время, что я там жил, я никогда не забывал этот дом. Еще мальчишкой часто проходил мимо. Всегда его вспоминал и, конечно, никогда и не мечтал, что когда-нибудь стану в нем хозяином. – Он усмехнулся. – Если только у этого дома может быть хозяин. Уже в течение очень долгого времени в этом доме властвует хозяйка, иногда даже две… – Майкл сбился с мысли. – Идемте, я покажу вам библиотеку.

Я неторопливо последовал за ним.

Ночь стучалась в окна, в саду заливались пением птицы, по-хозяйски тарахтели лягушки.

Узкий коридор, уходящие ввысь стены. Опасная лестница. Слишком крутые ступени. Снова этот запах. Но запах человеческой смерти сильнее. Как я здесь оказался? Рука касается стойки перил, между ними пробегает искра. Кто-то смертный кувырком катится вниз. Эта лестница будто затем и создана, чтобы с нее падали вниз головой. Высокие двери, похожие на храмовые, с трудом вписываются в остальной интерьер.

– … Пристроена в одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, – просветил меня Майкл. – Эта комната по масштабу чуть меньше, чем остальные, но зато здесь лучшая лепнина в доме.

Стеллажи с книгами во всю стену, старинная кожа.

– О да, – согласился я, – великолепный потолок. Чудесные личики в том гипсовом медальоне.

Мона сделала круг по комнате – красный ковер заглушал стук ее каблуков – подошла к высокому окну, выходящему на небольшую боковую веранду, и сквозь необыкновенные кружевные шторы, затканные павлинами, выглянула наружу. Потом повернулась и посмотрела на Майкла.

Он кивнул. В его голове промелькнуло видение о грозящей ей опасности. Нечто жуткое, смертоносное приблизилось к окну. Гимн умиранию и смерти. Фамильный призрак обретал плоть и кровь. Прочь. Надо спешить. Роуан ждет. Роуан напугана. Роуан очень близко.

– Идем, милая, – сказал он Моне.

Звучал ли мой голос так же интимно, когда я называл ее «милой»?

На какую-то секунду мне захотелось обнять ее за плечи, просто продемонстрировать свой статус. Теперь она мое дитя, моя малышка. Постыдное желание.

Столовая правильной квадратной формы с идеально круглым столом в центре. Стулья в стиле Чиппендейла. Фрески с цветущими плантациями, украшающие стены. Необычная люстра, название которой я не мог определить. Висит низко.

Роуан в полном одиночестве сидела за столом, отчетливо отражаясь в идеально отполированной столешнице.

На ней бордовый халат, подпоясанный кушаком, атласные отвороты, мужской крой. Если бы не этот халат, Роуан с ее тонким, беззащитным лицом и узкими плечами можно было бы назвать воплощением женственности. Из-под халата выглядывал кусочек белой ночной сорочки. Непричесанные волосы, огромные серые глаза, чувственные губы. Она посмотрела на меня и как будто не узнала. Концентрация знаний за этими глазами была столь велика, что могла ослепить.

Потом Роуан перевела взгляд на Мону. Встала со стула, выбросила вперед правую руку и ткнула в ее сторону пальцем.

– Хватайте ее! – просипела она, словно ее душили.

Роуан обежала стол.

– Мы закопаем ее под деревом! Ты слышишь меня, Майкл?! – Она судорожно хватала ртом воздух. – Держи ее! Она мертва! Разве ты не видишь? Хватай ее!

Роуан рванулась к Моне, и несчастный Майкл поймал ее на бегу.

– Я сама ее похороню, – заявила Роуан. – Принеси лопату, Майкл.

Хриплый, истерический, но негромкий крик.

Мона сильно прикусила губу и забилась в угол. Квинн попытался обнять ее.

– Мы выкопаем глубокую-глубокую могилу. – Серые брови Роуан поползли к переносице. – Мы зароем ее так глубоко, что она никогда не вернется! Разве ты не видишь, что она мертва? Не слушай ее! Она умерла. Она знает, что умерла.

– Ты хотела моей смерти! – Мона разрыдалась. – Ты полна ненависти! – Гнев вырывался из нее вместе со словами, как языки пламени из пасти дракона. – Ты злобная, лживая тварь. Ты знаешь, кто увел мою дочь! Ты всегда знала! Ты позволила этому случиться! Ты ненавидишь меня из-за Майкла. Ненавидишь за то, что это ребенок Майкла! Ты позволила тому человеку забрать ее.

– Мона, прекрати, – сказал я.

– Милая, пожалуйста, прошу тебя, дорогая моя, – в отчаянии умолял ничего не понимающий Майкл. Он без видимых усилий удерживал Роуан, которая царапалась и пыталась вырваться.

Я подошел, принял ее из рук законного супруга, обнял и заглянул в безумные глаза.

– Я сделал это, потому что она умирала, – сказал я. – Во всем вини меня.

Она смотрела на меня. Она действительно меня видела. Ее тело напряглось и стало жестким, как ствол дерева. Майкл стоял у нее за спиной и не отрывал от нас глаз.

– Слушайте меня оба, – сказал я, – дальше я буду говорить без слов.

«Персонажи из легенд, наделенные грубыми прозвищами, ночные охотники, навсегда лишены возможности увидеть солнечный свет, мы питаемся человеческой кровью, охотимся только на подонков, забираем никчемные жизни, всегда, от начала времен среди людей, похожи на людей, тело трансформировано благодаря Темной Крови, физический потенциал доведен до совершенства. Квинн, Мона, я сам. Ты права, Мона мертва, но она умерла для смертной жизни. Я совершил Обряд. Наполнил ее живительной Кровью. Отторжения не произошло. Это свершилось. Обратной дороги нет. Я сделал это. Умирающая девочка, ее существование определяли только боль и страх, она не согласилась бы на это. Два столетия назад я не дал согласия. Год назад Квинн не сказал этому «да». Может быть, никто и никогда и не соглашался на такое по доброй воле. Это было мое решение и моя воля. Обвиняй в этом меня. И вот теперь она снова расцвела. Она пьет нечистую кровь. Но она – Мона. Ночь принадлежит ей, солнечный свет не проникнет в ее убежище. Я виновен. Обвиняй во всем меня».

Я умолк.

Роуан закрыла глаза. Она выдохнула, словно исторгла из легких невидимый сгусток ужаса.

– Дети Крови, – прошептала она.

Роуан прильнула ко мне, вцепилась левой рукой в мое плечо. Я крепче прижал ее к себе, мои пальцы заскользили по ее волосам.

Майкл смотрел на нас отстраненно, словно сквозь закрытое окно. Он хотел обдумать все в одиночестве. Оставив Роуан на мое попечение, Майкл, как корабль, сносимый течением, отступил в сторону. Но мои откровения не прошли мимо него, они запали глубоко в его сознание, опустошили его душу, наполнили ее глубокой печалью.

Мона приблизилась к нему, развела его руки в стороны, и он с неописуемой нежностью принял ее в свои объятия. Майкл целовал ее щеки так, словно открывшаяся правда наделила его недюжинной силой целомудрия. Он целовал ее губы, волосы.

– Моя любимая малышка, – снова и снова повторял он, – моя прелестная девочка, мой гениальный ребенок.

Эти объятия практически ничем не отличались от объятий, свидетелем которых я был всего полчаса назад, только на этот раз я действительно понимал, что происходит. А осознание Майклом новой сущности Моны постепенно изменяло характер его прикосновений.

В Майкле жила похоть, да, она зародилась в нем, вскармливалась годами, реальная, физиологическая похоть стала частью его самого, призмой, через которую он смотрел на мир. Но по отношению к Моне Майкл ее не испытывал. Шесть лет волнений за Мону исчерпали это чувство, и теперь невероятная правда открыла ему возможность снова ласкать ее, свободно целовать, нашептывать на ухо нежные слова, гладить по волосам. Да, Мона снова была с ним, он был отцом ее ребенка, причиной ее смерти.

– Как Талтосы, – промурлыкала Мона и счастливо улыбнулась.

Неустрашимая юность. И конечно же, теперь, в полумраке комнаты, он заметил, как светится ее кожа, обратил внимание на неестественный блеск ее глаз, на копну рыжих волос, обрамлявших сияющее лицо.

Мона не уловила закравшуюся в его душу грусть, поселившуюся там нестерпимую боль. Майкл очень деликатно отпустил Мону, взял один из стульев и подсел к столу. Он склонился вперед и провел руками по волосам.

Квинн занял место напротив и посмотрел на Майкла. Следом подошла Мона. Теперь они были вместе.

Я не отпускал Роуан. Где была моя похоть? Где бурные потоки крови, влекущие за собой страстное желание познать, овладеть, поглотить, претерпеть, умертвить, полюбить? Во мне бушевал шторм. Но я сильный. Это бесспорная истина? Но тому, кого любишь так, как я полюбил Роуан, нельзя причинять боль. Ни при каких обстоятельствах. Горевшее в сердце пламя потухло, его сменили покой и умиротворение, порожденные смиренным осознанием того, что я могу чувствовать это, познать это и сохранить в душе.

Я поднял лицо Роуан, большим пальцем упираясь ей в щеку – сам я не потерпел бы такого прикосновения и потому при малейшем проявлении недовольства со стороны Роуан мгновенно отстранился бы от нее. А она просто смотрела на меня и молчала. Ее плоть доверилась мне, рука, сжимавшая мое плечо, с нежностью обхватила мою шею.

– Значит, у нас, в узком кругу Мэйфейров, – заговорила Роуан поразительно волнующим низким голосом, – появилась еще одна сакральная тайна. Еще один вид бессмертных вошел в нашу семью.

Роуан легко выскользнула от меня, незаметно для остальных поцеловала мою руку и подошла к Майклу. Она положила руки ему на плечи и посмотрела через стол на Мону.

– Я обязательно справлюсь с этим, – продолжила она, – и в случае необходимости буду оберегать… Да, при любых обстоятельствах буду всеми силами охранять эту тайну. Я вернусь в созданный мной мир, который так нуждается во мне.

– Малышка, ты снова с нами, – прошептал Майкл.

Я преклонялся перед этим существом.

И когда наши глаза встретились, я увидел в ее взгляде столько узнавания, сопереживания и понимания, что у меня не нашлось слов, чтобы нарушить воцарившуюся в комнате тишину.

Так рождается поэзия.

«Ты прекрасна, любовь моя, и грозна, как армия под боевыми знаменами. Отведи глаза, твой взгляд порабощает меня, ты таинственный сад, сестра моя, невеста, запертый колодезь, запечатанный источник».

Глава 16

Почему я так ее полюбил? Без сомнения, кто-нибудь прочтет эти страницы и задаст вопрос: «Что в ней такого особенного? Что заставило тебя влюбиться именно в нее? Почему ты, такой притягательный, язвительный и неотразимо очаровательный, влюбился в нее?»

Что я могу ответить? Я не знал, сколько ей лет. Я не могу описать ее. Могу только сказать, что концы ее волос, подстриженных под каре, загибались внутрь, лицо было гладким, годы не оставили на нем ни малейших следов, а фигура – почти мальчишеская.

Но когда ты погружаешься в бурные потоки подобной любви, тебя окружают детали. Сами по себе они ничего не значат. Однако если кто-то считает необходимым описать черты лица женщины, форму ее бровей, осанку, жесты, то, как падают волосы на ее щеки, ширину и звук ее шагов, то есть вероятность, что эти детали значат для него все.

Рядом с огненно-рыжей Моной Роуан была цвета пепла. Нарисованная углем женщина, с холодным проницательным взглядом и такой необъятной душой, что, казалось, она заполняет каждую клетку ее тела и проистекает вовне, в бесконечность. Ее знание мира способно превратить в карлика всякого, кого она встречала или еще встретит на своем пути.

Как непохожа она на других! И как одинока!

Роуан не говорила с людьми свысока. Она просто с ними не общалась. Одному Богу известно, скольких она спасла. И только она одна знала, скольких убила.

В Мэйфейровском медицинском центре Роуан начала воплощать свои мечты в жизнь и превратилась в удивительную машину по непрестанному исцелению людей. Роуан затягивало в мир проектов, для реализации которых у нее имелись солидное состояние, невероятная проницательность, мужество и энергия.

Что могло угрожать такой исключительной личности, которая из собственной трагедии и наследственности смогла выкристаллизовать совершенную цель? Ее рассудок. Время от времени она погружалась в пучину безумия. Упивалась им, как алкоголик спиртным, и бежала от грандиозных замыслов, погружалась в воспоминания, терзалась чувством вины. Здравомыслие и способность соблюдать пропорции исчезали. Она бормотала признания в не просчитанных и наполовину планах побега, благодаря которому она навсегда отгородится от всех возлагаемых на нее надежд.

В тот исключительный момент Роуан воспринимала свой рассудок как Милость, а меня как демона, который вернул ее в это состояние.

Для нее я был связующим звеном между двумя мирами. Подтверждением ее безграничных возможностей.

Дитя Крови.

Ее непреодолимо тянуло ко мне. К вечности, частью которой я был… Каждый раз при встрече со мной она чувствовала это, а теперь, после моего торжественного признания и благодаря своей способности понять и воспринять невероятное, окончательно убедилась в своей правоте.

Она хотела меня всего, без остатка. Это желание проистекало из ее дара и сводило на нет ее любовь к Майклу. Я знал это. Разве могло быть иначе? Но она не собиралась поддаваться этой страсти. А воля? У нее была железная воля. Железную женщину тоже можно нарисовать углем.

Глава 17

– Ты ни с кем не должна делиться этой тайной, – дрожащим голосом попросила Мона, по-прежнему сжимавшая руку Квинна. – Если ты никому не расскажешь обо мне, то позже я смогу с ними общаться. Я имею в виду других членов семьи. Какое-то время я смогу проводить с ними. Квинн общается со всеми, кто живет на ферме Блэквуд. Иногда я буду исчезать. А что ты имела в виду, когда назвала меня Дитя Крови?

Роуан стояла по другую сторону круглого стола и смотрела на Мону. Потом она вдруг решительно сорвала с себя тяжелый бордовый халат и перешагнула через него, словно вышла из разбитой морской раковины. Напряженная фигура в белой ночной сорочке без рукавов.

– Пойдемте отсюда, – негромко, но уверенно сказала она и слегка склонила голову. – Идем туда, где были захоронены другие. Там сейчас Стирлинг. Мне всегда нравилось это место. Продолжим разговор в саду.

Роуан отошла от стола, подол ее сорочки касался пола, и только тогда я заметил, что она босая.

Майкл поднялся из-за стола и последовал за женой. Мне показалось, что он избегает смотреть на нас. Догнав Роуан, он обнял ее за плечи.

Мона устремилась за ними.

Мы прошли через классическую комнату дворецкого, с застекленными шкафами, забитыми ярким китайским фарфором. Потом миновали вполне современную кухню, вышли через застекленные створчатые двери на крашеное деревянное крыльцо и спустились в мощенный каменными плитами внутренний двор.

Перед нами сверкала вода огромного, щедро подсвеченного восьмиугольного бассейна. На другой его стороне виднелась кабинка для переодевания.

Клумбы с пышно цветущими тропическими цветами были огорожены бордюрами из белого известняка. Воздух благоухал густым ароматом ночного жасмина.

Слева к нам склонялись изогнутые ветви дождевого дерева. В глубине сада громко стрекотали цикады. Шум машин из внешнего мира сюда не проникал. Даже воздух дарил блаженство.

У Моны от радости перехватило дыхание, она счастливо улыбнулась, тряхнула волосами и бросилась в объятия Квинна.

– Все как раньше, так чудесно, даже лучше, чем я представляла. Ничего не изменилось, – тараторила она.

Роуан остановилась, давая Моне время свыкнуться с окружающей обстановкой, и посмотрела на бегущие по небу облака. Сверкнула глазами в мою сторону. Дитя Крови. Хранитель знания. Потом она перевела взгляд на Мону и снова на облака.

– Никто не может изменить такое место, – мягко произнесла она своим мелодичным голосом, обращаясь к Моне.

– Мы всего лишь стражи этого дома, – сказал Майкл. – Когда-нибудь мы тоже уйдем, а здесь будут жить другие Мэйфейры.

Мы стояли все вместе и ждали. Квинн нервничал, Мона блаженствовала.

Я обследовал окрестности в поисках Джулиена. Поблизости его не было. Слишком рискованно, ведь Майкл видит призраков.

От черных чугунных ворот слева нам навстречу шел Стирлинг. Истинный джентльмен в льняном английском костюме. Он был странно спокоен. Босая Роуан бесстрашно зашагала дальше, в ту сторону, откуда появился Стирлинг.

Стирлинг встретился с Моной взглядом, узнал все, что ему было нужно, и пошел обратно, вслед за Роуан и Майклом.

Мы попали в особенный мир, располагавшийся за пределами итальянской балюстрады и выложенных идеальными квадратами каменных плит.

Там росли банановые деревья и пышно цвели слоновьи уши, а на широком лугу под исполинским дубом я увидел металлический стол и стулья, по моим ощущениям более удобные, как мне показалось, чем те, что стояли в моем саду. С противоположной от ворот стороны это место отгораживала от внешнего мира кирпичная стена, слева укрывали заросли тиса, а справа – едва видный под толстым покровом бирючины домик для прислуги.

В домике прислуги кто-то был. Спал. Видел сны. Стариковская душа. Не будем об этом.

Сырая земля, цветы, шуршание листьев, все возможные песни ночи, запах воды от Ирландского канала, протекавшего всего в восьми кварталах от этого сада. Свист далекого поезда пронзил ночь, а вслед за ним послышался приглушенный грохот товарных вагонов.

Цикады вдруг умолкли, но древесные лягушки продолжали горланить свои песни. Ночные птицы распевали на разные голоса, но их пение способен услышать только вампир.

Низкие светильники слабо освещали бетонную дорожку – такие маячки были разбросаны по всему периметру сада. Площадку под дубом выхватывали из мрака два закрепленных в его кроне прожектора. Полную луну окружали пышные розовые облака, отчего мы были погружены в прозрачный бледно-розовый полумрак, а вокруг нас в благоухающем саду бесчисленное количество крохотных ртов жаждали вкусить нашей крови.

Ступив на лужайку под дубом, я сразу уловил запах чужеродных особей. Этот же запах почувствовал Квинн, когда его еще совсем юным привел в этот сад призрак дяди Джулиена. Я заметил, как этот запах ударил в чуткий носик Моны: она отпрянула, словно от омерзения, а потом набрала полную грудь воздуха и выдохнула. Квинн наклонился к ней и поцеловал.

Стирлинг с хозяйским видом расставил стулья вокруг стола. Он старался не показывать, насколько его впечатлило появление Моны. Чудо превращения Квинна в вампира он наблюдал при внушающих ужас обстоятельствах. Прошло какое-то время, и однажды вечером мы пришли к нему с печальной вестью о Меррик Мэйфейр. Но Мона… Стирлинг с трудом сдерживал эмоции.

Белый подол ночной сорочки Роуан волочился по мокрой земле, но она не обращала на это внимания и все время что-то не то мурлыкала, не то напевала, я не мог понять смысл или хотя бы разобрать отдельные слова ее песенки. Майкл смотрел на дуб так, будто разговаривал с ним. Потом снял мятый белый пиджак и бросил его на спинку одного из стульев, но сам остался стоять, словно хотел закончить монолог. Великолепный мужчина, настоящая глыба.

Стирлинг подставил стул Моне и предложил Квинну сесть рядом. Я ждал, когда сядут Роуан и Майкл.

Роуан внезапно повернулась и обхватила меня руками. Она обняла меня так, как это может сделать смертная женщина. Слишком много божественного шелка и нежности. Она лихорадочно шептала какие-то слова, ее взгляд скользил по мне, а я стоял не шелохнувшись, и сердце бешено колотилось у меня в груди. А потом она начала меня ощупывать, гладила ладонями лицо, волосы, схватила за руки и сплела свои пальцы с моими. Под конец она втиснула мою руку себе между ног, ее бросило в дрожь, она отпрянула и посмотрела мне в глаза.

Я был на грани помешательства. Мог ли кто-нибудь догадаться, какая стихия бушевала у меня в груди? Я закрыл шкатулку сердца на замок, подверг его жестокому наказанию. И я выдержал.

А Майкл ни разу не посмотрел в нашу сторону. В какой-то момент он сел за стол, спиной к дубу, лицом к Моне и Квинну, и снова завел отцовскую шарманку: с нежностью в голосе принялся рассказывать Моне, какая она милая и красивая, называл ее своей дорогой дочуркой. Я наблюдал за ними боковым зрением, а потом у меня просто не осталось на это сил: замок внутри меня сломался, пружина лопнула. Я взял ослабшие руки Роуан в свои, поцеловал тугую сладкую кожу на ее лбу, податливые губы. Наконец я отпустил Роуан, и она села на стул рядом с Майклом. Тишина. Кончено.

Я обошел стол и сел возле Моны. Меня переполняло мучительное желание. Это невыносимо – так желать кого-то. Я закрыл глаза и слушал ночь. Омерзительные ненасытные твари пели волшебные песни. Плодородную землю возделывали настолько тошнотворные существа, что говорить об этом не хочется. И без конца стучали поезда вдоль реки. А потом нелепая мелодия каллиопы[15] на пароходе, который катал веселых, танцующих, горланивших песни туристов вверх и вниз по реке.

– Сад Зла, – прошептал я и отвернулся.

– Что ты сказал? – спросила Роуан. На секунду, только на одну секунду ее глаза перестали лихорадочно блестеть.

Все притихли, если не считать распевающих песни монстров – крылатых, с шестью или восемью ногами, а то и вообще без ног.

– Это просто определение – так я называл Землю, – объяснил я. – В прежние времена я ни во что не верил и признавал только законы эмоций. Но тогда я был молод и глуп, только-только прошел Обряд Крови и жил в ожидании дальнейших чудес. А потом я понял, что мы знаем чуть больше, чем ничего, и ничего больше. Иногда мне вспоминается это мое открытие, особенно в такие удивительно прекрасные вечера, как этот.

– И теперь ты нашел, во что верить? – спросил Майкл.

– Ты меня удивляешь, – заметил я. – Мне казалось, ты считаешь, что я все знаю. Смертные обычно именно так и думают.

Майкл покачал головой.

– У меня такое ощущение, – сказал он, – что ты постигаешь все постепенно, шаг за шагом, как и мы.

Майкл разглядывал банановые деревья за моей спиной. Казалось, его волнует только эта ночь и глубоко ранит нечто, чем он со мной никогда не поделится. Он не собирался выставлять свою боль напоказ. Просто она стала слишком сильной, чтобы скрыть ее присутствие. Забыв о приличиях, Майкл задумался о своем.

Мона изо всех сил старалась не расплакаться. Это место, так хорошо укрытое от населенного людьми мира Садового квартала, явно пугало ее. Левой рукой она держала за руку Майкла, и я знал, что держит она ее так же крепко, как мою, и постоянно сжимает в поисках поддержки.

Что же касается моего возлюбленного Квинна, он чувствовал дискомфорт и неуверенность и с беспокойством поглядывал на Роуан и Майкла. Ему еще не приходилось бывать в обществе такого количества смертных, которым известно, кто он в действительности. Точнее говоря, такое общество состояло всего из одного человека, и человеком этим был Стирлинг. Квинн тоже ощущал присутствие старого человека в домике для прислуги. И ему это не нравилось.

А Стирлинг, который верно рассудил, что признание с нашей стороны сделано, а Роуан погрузилась в собственные мысли, также явно испытывал тревогу. Он сидел слева от меня и не спускал глаз с Роуан.

– Во что ты теперь веришь? – спросила Мона, голос ее дрожал, но она была настойчива. – Я хочу сказать, если определение «Сад Зла» показалось тебе неверным, чем ты его заменил?

– Я верю в Творца, – ответил я, – который с любовью задумал и сотворил все это. Во что еще верить?

– Аминь, – вздохнув, сказал Майкл. – Должен быть кто-то лучше нас, кто-то лучше любого на этой земле, тот, кто способен испытывать сострадание…

– А ты испытываешь к нам сострадание? – спросил Квинн. Метко. Он посмотрел Майклу в глаза. – Я хочу, чтобы моя тайна оберегалась так же, как тайна Моны.

– Твоя проблема в том, что ты до сих пор воспринимаешь себя как человека, – ответил ему Майкл. – Твоя тайна в полной сохранности. Вам надо переждать какое-то время, а потом Мона может вернуться к своей семье. Это совсем нетрудно.

– Мне кажется, это удивительно легко для тебя, – с подозрением заметил Квинн. – Почему?

Майкл с горечью усмехнулся:

– Вам следует понять, кто такие Талтосы и что они с нами сделали.

– И что я, так опрометчиво и глупо, – тихо сказала Роуан, – сделала с одним из них.

– Я ничего не знаю и ничего не понимаю, – сокрушенно произнес Квинн. – Мне казалось, Лестат планировал некий обмен секретами. Есть вещи, которые Мона просто не может нам объяснить. Они глубоко ранят ее. И они имеют отношение к вам. Мона попала в сети верности семье и не может высвободиться. Ясно одно: она хочет найти свою дочь. Морриган.

– Не знаю, сможем ли мы ей помочь, – покачал головой Майкл.

– Я теперь могу сама искать Морриган, – возразила Мона. – Ко мне вернулись силы. – Она крепко сжала мою руку. – Но вы должны рассказать мне все, что вам известно. Я ведь два года пролежала в кровати, ничего не понимала, сходила с ума от неизвестности. Я до сих пор толком не могу разобраться в том, что произошло. Не понимаю, почему вы не разыскали мою дочь.

– Мы все тебе объясним, – постарался успокоить ее Майкл.

Роуан что-то тихо бормотала, потом вернулась к реальности и рассеянным взглядом оглядела стол.

– Я знала о вашем существовании, – тихо заговорила она. – Я имею в виду вас, Дети Крови, Охотники за Кровью, вампиры. Знала. Это было непросто. Майкл знал. Это знание пришло постепенно.

Она в первый раз посмотрела прямо на меня и продолжила:

– Как-то я видела одного из вас, он гулял по Садовому кварталу. Это был самец, брюнет, очень красивый. Он не замечал ничего вокруг себя. Явно кого-то искал. Меня словно что-то удерживало и одновременно тянуло к нему. К тому же я испугалась. Ты знаешь, какими силами я обладаю. Они не развиты настолько, насколько могли бы. Я ведьма, которая не хочет быть ведьмой, безумный ученый, который не хочет быть безумным. Я хотела узнать о нем. Хотела пойти за ним. Это было очень давно. Никогда не забуду это ощущение: я чувствовала, что он не человек и не призрак. Я никому о нем не рассказывала.

Но потом исчезла из Таламаски та женщина. Ее звали Меррик Мэйфейр. Мы не были знакомы, но я слышала о ней. Она была из черной ветви Мэйфейров. Не могу вспомнить. Кажется, это была Лили Мэйфейр, да, или Лорен Мэйфейр… Я презираю Лорен, у нее злые мысли… Лорен рассказала мне о том, что существует множество цветных Мэйфейров, а эта самая Меррик ближе всех к нам. Меррик была очень сильным медиумом. Она слышала о нас, о клане с Первой улицы, но не хотела идти на контакт с нами. Большую часть своей жизни она провела в Таламаске, и мы о ней ничего не знали. А Мэйфейры предпочитают знать все и обо всех.

Лорен рассказывала, что она как-то приходила, эта Меррик Мэйфейр. В тот день наш дом был открыт, мы праздновали окончание восстановительных работ, которыми занимался Майкл, и устроили вечер в честь реставраторов и всех, кто выступает в защиту старины. Плохие времена прошли, а Мона еще не заболела. Эта Меррик, представь, пришла на Первую улицу с толпой гостей только для того, чтобы увидеть ядро клана. А нас там не было. Мы не знали.

Эти слова пронзили меня, как клинок. Я взглянул на Стирлинга. Ему тоже было больно. В моей памяти вспыхнула картина: Меррик восходит на горящий алтарь и забирает с собой в Огонь призрака, который терзал Квинна всю его жизнь. Невозможно признаться. Невозможно оживить. Невозможно помочь.

Но Роуан рассказывала о событиях, которые произошли задолго до того вечера, когда Меррик ушла навсегда. Роуан рассказывала о том времени, когда Меррик обратилась к нам.

– А потом она исчезла, – сказала Роуан. – В Таламаске ничего не могли понять. Меррик ушла. Пошли слухи о злых силах. Это было, когда Стирлинг отправился на Юг.

Роуан посмотрела на Стирлинга. Он был напуган, но сохранял спокойствие.

Роуан снова опустила глаза и продолжила, в ее тихом голосе чувствовалась близость истерики.

– О да, – обратилась она ко мне, – я знаю. Тогда мне казалось, что я теряю рассудок. Я построила Мэйфейровский медицинский центр не для того, чтобы стать безумным ученым. Безумный ученый способен на чудовищные вещи. Доктор Роуан должна быть хорошим доктором. Я создала этот огромный Центр, чтобы доктор Роуан Мэйфейр посвятила себя добру. Как только мой план начал осуществляться, я уже не могла позволить себе погрузиться в безумие. Я не могла думать о Талтосах, о том, куда они ушли, не могла предаваться мечтам о странных существах, которые когда-то встретились на моем пути, а потом бесследно исчезли. Дочь Моны. Мы сделали все возможное, чтобы найти ее. Но я не могла жить в мире теней. Я должна была жить здесь, жить для обычных людей, подписывать контракты, разрабатывать проекты, собирать персонал по всей стране. Должна была летать в Швейцарию и Вену на собеседования с врачами, желающими работать в идеальном медицинском центре, который превосходит все другие и по качеству оборудования, и по уровню персонала, по условиям контракта и по перспективам.

Эта миссия привязала меня к миру реальности, заставила до предела использовать свой врачебный дар…

– Роуан, – прервал ее Квинн, – то, что ты сделала, грандиозно. Ты говоришь так, будто не веришь в реальность существования Центра, когда тебя там нет. Но все остальные знают, что Центр работает.

Роуан, не сбиваясь, будто не слышала слов Квинна, продолжила свой рассказ. Слова полились из нее неудержимым потоком:

– Все приходят туда. Те, кто не давал жизнь Талтосам, те, кто никогда не видел призраков, никогда не закапывал тела в Диком Саду, те, кто никогда не видел Детей Крови, кто даже рассчитывать не может на встречу со сверхъестественным. Там помогают самым разным людям, это место – реальность для них, вот что важно. Я не могу оставить это, не могу даже укрыться в кошмарах или запереться в своей комнате и марать бумагу. Не могу подвести своих интернов и резидентов, лаборантов и команду исследователей. Со всей моей подноготной, я в душе нейрохирург и ученый, я привнесла в этот гигантский организм очень много личного. Я не могу сбежать, не могу подвести, не могу подвести сейчас, я должна быть там, я не могу…

Роуан оборвала рассказ и прикрыла глаза, правая рука, лежащая на столе, сжалась в кулак.

Майкл с тихой грустью смотрел на жену.

– Продолжай, Роуан, – сказал я. – Я слушаю тебя.

– Ты злишь меня, – глухо и отрывисто сказала Мона. – Я тебя ненавижу.

Я был в шоке.

– О да, ты всегда меня ненавидела, – Роуан повысила голос, но не подняла свои чудесные глаза. – Потому что я не помогла тебе. И я не смогла найти Морриган.

– Я тебе не верю! – заявила Мона.

– Она тебя не обманывает, – сдержанно сказал Квинн. – Вспомни, что ты только что сказала. Ты долго болела и не знала, что происходит.

– Мона, дорогая моя, мы не знаем, где сейчас Морриган, – сказал Майкл.

Мона прислонилась к Квинну, а он положил руку ей на плечо.

– Поделись с нами, Роуан, – сказал я, – расскажи то, что ты должна рассказать. Я хочу услышать это.

– О да, конечно, – сказала Мона, – поведай нам сагу о Роуан.

Я наклонился к ней, сжал ее голову в ладонях и прошептал на ухо:

– Мона, это смертные, а со смертными мы всегда должны быть терпеливы. Теперь все не так, как раньше. Возьми себя в руки. Усмири свою смертную злобу и зависть. Здесь для них не место. Разве ты не понимаешь, что теперь у тебя есть силы на поиски Морриган? А здесь, сейчас, на карту поставлены судьбы других членов твоей семьи.

Мона неохотно кивнула головой, но в душе не согласилась с моими словами. Болезнь отдалила ее от этих людей, и я только теперь начинал понимать насколько. Конечно, они каждый день навещали ее в больнице, но она все дни напролет была под действием наркотиков, мучилась от боли и одиночества.

Легкий шорох вернул меня к реальности. Человек в домике для прислуги проснулся и бежал по деревянным ступенькам в сад. Захлопнулась сетка от комаров. Легкие шаги зашуршали по опавшей листве.

Это мог быть гном или какое-нибудь создание, появившееся из слоновьих ушей или папоротника, но оказалось, что это просто старушка – крохотное создание со сморщенным личиком, черными глазками и двумя тонкими седыми косичками с вплетенными в них розовыми ленточками. На ней был халат в цветочек и ворсистые шлепанцы на твердой подошве.

– Долли-Джин! – закричала Мона и бросилась навстречу старушке.

Она подхватила кроху на руки и закружилась на месте.

– Господи Всемогущий! – воскликнула Долли-Джин. – Глазам не верю, это же Мона Мэйфейр! Дитя, немедленно поставь меня и расскажи, что с тобой произошло. Посмотрите-ка на эти туфли. Роуан Мэйфейр, почему ты не сказала мне, что это дитя здесь. А ты, Майкл, опоил меня ромом. Думаешь, твоя матушка на небесах не видит, чем ты занимаешься? Решил избавиться от меня? Думаешь, я не знаю? Знаю. Ты только посмотри на Мону! Чем вы ее накачали?

Мона даже не сознавала, что держит старушку на руках, и не понимала, как странно это смотрится со стороны.

Все присутствующие лишились дара речи.

– О Долли-Джин, как давно, как давно мы не виделись, – с рыданием в голосе говорила Мона. – Мне даже не вспомнить, когда мы последний раз виделись. Я была взаперти, отключилась от мира. А когда они сказали мне, что Мэри-Джейн Мэйфейр снова сбежала, я просто впала в ступор.

– Я знаю, малышка моя, – сказала Долли-Джин, – но меня к тебе не пускали: у них там свои правила. Только ты не думай, я каждый день молилась за тебя, перебирая четки. А что до Мэри-Джейн, так в один прекрасный день у нее закончатся деньги и она вернется домой. Или объявится в каком-нибудь морге с биркой на ноге. Мы найдем ее.

К этому моменту мы все встали из-за стола. Все, кроме Роуан. Она осталась сидеть на месте, словно ничего особенного не произошло. Майкл быстро перехватил невесомую Долли-Джин у Моны и усадил ее на стул между собой и Роуан.

– Долли-Джин, Долли-Джин! – рыдала Мона, пока Квинн препровождал ее к столу.

Роуан даже не взглянула ни на Мону, ни на Долли-Джин, она смотрела в пустоту и что-то невнятно шептала, явно думая при этом о своей собственной жизни, обо всем, что пришлось пережить ей самой.

– Хорошо, уймись, Долли-Джин, и ты тоже, Мона, пусть Роуан говорит, – сказал Майкл.

– А ты, черт возьми, кто такой? – обратилась ко мне крохотная старушка. – Матерь Божья, откуда ты взялся?

Роуан резко повернулась к старушке и посмотрела на нее с явным удивлением. А потом снова отстранилась от окружающего и погрузилась в свои богатые на события воспоминания.

Долли-Джин притихла и перестала возбужденно подскакивать на стуле.

– О господи, – пробормотала она, – бедняжка Роуан, она снова в отключке. – Старушка перевела на меня взгляд, челюсть у нее отвисла, и она завопила: – Я знаю, кто ты!

Я не смог сдержать улыбку.

– Пожалуйста, Долли-Джин, – попросил Майкл, – есть вопросы, которые нам надо прояснить.

– Иисус, Мария и Иосиф, – воскликнула неугомонная старушка, на этот раз глядя на Мону, которая поспешно утирала последние слезы. – Малышка моя, Мона Мэйфейр, Дитя Крови! – Потом ее глазки обнаружили за столом Квинна, челюсть отвисла во второй раз, и она снова завопила: – Это тот черноволосый!

Роуан повернулась к Долли-Джин и зло прошептала:

– Нет, это не он. Это Квинн Блэквуд. Ты знаешь, он всегда любил Мону.

Роуан произнесла это так, будто в этом ее заявлении заключался ответ на все вопросы во вселенной.

Долли-Джин дернулась на стуле и своими маленькими глазками уставилась на Роуан, которая гневно смотрела на нее, будто никогда раньше не видела.

– О, девочка моя, бедная моя девочка, – сказала Долли-Джин и погладила своими ручонками Роуан по голове. – Дорогая моя девочка, не надо так грустить, ты всегда так за всех переживаешь. Вся в меня.

Роуан смерила старушку долгим взглядом, словно не поняла ни слова из того, что та сказала, а потом снова то ли задремала, то ли глубоко задумалась.

– В четыре часа, сегодня днем, – сказала Долли Джейн, продолжая гладить Роуан по голове, – эта бедная душа прямо вот в этом дворе копала себе могилу. Я заметила, как старательно ты ее скрыл, Майкл Карри, ты ведь думаешь, что все можешь скрыть. А когда я пришла сюда и спросила ее, что она делает, стоя в грязной яме, она попросила меня взять лопату и закопать ее живьем.

– Замолчи, успокойся, – прошептала Роуан, глядя куда-то вдаль, словно прислушиваясь к звучанию ночи. – Сейчас время увидеть нечто большее. Избранных стало больше. Это ближний круг. Будь достойна войти в него, Долли-Джин. Веди себя тихо.

– Хорошо, девочка моя, – согласилась старушка, – тогда продолжай свой рассказ. А за тебя, моя непоседливая Мона, я обещаю дни напролет молиться, и за тебя, Квинн Блэквуд, и за тебя, блондинчик. Ты великолепное создание! Ты думаешь, я не знаю, кто ты, но я знаю.

– Благодарю, мадам, – тихо произнес я.

– Итак, вы все сохраните наш секрет? – подал голос Квинн. – Ситуация для нас становится все более опасной. К чему все это приведет?

– Ваш секрет никто не выдаст, – сказал Стирлинг. – Давайте все проясним. В любом случае, обратного пути нет.

– Да с чего ты взял, что мы попытаемся заставить весь клан Мэйфейр поверить в существование Детей Крови? – Долли-Джин рассмеялась и хлопнула ладонями по столу. – Вот смех! Мы даже в Талтосов не можем заставить их поверить! Этот блестящий доктор, вот она перед вами, она не может заставить их поверить в существование брюхоногих моллюсков, не может их убедить соблюдать осторожность, чтобы не произвести на свет ходячих младенцев. Ты думаешь, они станут нас слушать, если мы начнем им рассказывать о Детях Крови? Сладкий, они просто бросают трубку, когда мы звоним.

В какой-то момент мне показалось, что Роуан готова взорваться. Сверкая глазами, она смотрела на Долли-Джин. Ее всю трясло, лицо ее стало белым, а губы беззвучно шевелились.

А потом я услышал поразивший меня смех. Легкий, свободный. Лицо Роуан стало по-девичьи очаровательным.

Долли-Джин пришла в восторг.

– А ты не знала? – воскликнула она, обращаясь к Роуан. – Ты не сможешь заставить их поверить в пневмонию! В грипп не сможешь заставить поверить!

Роуан кивнула. Смех постепенно стих, его сменила улыбка. Таких эмоций на лице Роуан мне еще не приходилось видеть, и это зрелище доставляло истинное удовольствие.

Мона рыдала и сквозь слезы пыталась что-то говорить.

– Долли-Джин, пожалуйста, уймись, – сказала она. – Нам тут надо решить важные вопросы.

– Тогда принеси мне ром, – сказала старушка. – Ради всего святого, пошевели своими молоденькими ножками, ты знаешь, где его искать. Нет, знаешь что, принеси-ка мне «Амаретто» и стаканчик к нему. Вот тогда я буду окончательно счастлива.

Мона в секунду вскочила и помчалась через луг к бассейну. Высокие каблуки зацокали по каменным плитам, Мона обогнула бассейн и вбежала в дом.

Майкл покачал головой.

– Если ты выпьешь ликер, – прикидывая что-то в уме, сказал он, – после всего выпитого тобой рома, тебя стошнит.

– Меня с рождения тошнит, – парировала старушка. Стирлинг с ужасом смотрел на Долли-Джин. Я чуть не расхохотался.

Роуан продолжала улыбаться. Это было так мило и так искренне.

– Я вылью всю бутылку тебе в глотку, – спокойно, но убедительно сказала она Долли-Джин своим хрипловатым голосом. – У тебя из ушей польется.

Старушка от смеха запрыгала на стуле, а потом сжала лицо Роуан в ладонях.

– Ну вот, я тебя развеселила, ты смеешься, с тобой все в порядке, моя гениальная девочка, мой доктор, моя леди-босс, хозяйка дома. Я люблю тебя, девочка, я единственная из Мэйфейров не боюсь тебя. – Долли-Джин поцеловала Роуан в губы и отпустила. – Просто продолжай заботиться о людях – за этим Господь и прислал тебя на эту Землю. Это твой долг.

– А я снова и снова терплю неудачу, – сказала Роуан.

– Нет, ты не права, дорогая, это не так, – возразила Долли-Джин. – Построй еще один корпус больницы. И не мучай себя, сладкая моя.

Роуан откинулась на спинку стула, прикрыла глаза и, казалось, задремала.

Через лужайку на всех парусах летела Мона с подносом в руке. На подносе стояли бутылки с ликерами и сверкающие рюмки.

Мона поставила поднос на стол.

– Дайте я посчитаю. У нас имеется три человека, – с этими словами она поставила рюмки напротив Стирлинга, Майкла, Долли-Джин и Роуан. – О нет, четыре. Отлично, теперь у каждого человека есть рюмка.

Я думал, Квинн от унижения под землю провалится. Мне же было просто неприятно.

Майкл подхватил бутылку «Айриш мист» и налил немного в свою рюмку. Долли-Джин взяла бутылку «Амаретто» и отхлебнула из горлышка. Стирлинг плеснул себе глоток солнечного коньяка и пригубил. Роуан не сделала ни того, ни другого, ни третьего.

Повисла пауза, во время которой Мона заняла свое место.

– Роуан, – сказал я, – ты пыталась рассказать о том, как узнала о нашем существовании. Ты говорила о Меррик Мэйфейр, о том времени, когда она исчезла из Таламаски.

– О, превосходный ликер, – похвалила Долли-Джин и отпила еще «Амаретто». – Не могу удержаться. Давай, Роуан, если уж ты решила говорить, я хочу послушать. Продолжай, будто я тебя тут и не смешила.

– Ты должен понимать, что для нас значит Таламаска, – сказала Роуан. Она немного помолчала и продолжила, голос ее, казалось, заполнил весь сад: – Уже тринадцать поколений Мэйфейров знают о Таламаске. Мона понимает, о чем я. Квинн, не знаю, поймешь ли ты нас когда-нибудь, но мы могли рассказать им обо всем. Они все знают о Талтосах. Все. Прийти к ним все равно что прийти на исповедь. По стойкости и убежденности их Орден может сравниться с Римской церковью. Стирлинг так терпелив. Мона любила их.

– Не надо говорить так, будто нас здесь нет, – возмутилась Мона.

– Терпение, Мона, – напомнил я.

Роуан продолжала, словно ее не перебивали:

– А потом наша драгоценная, наша бесценная Долли-Джин с плантации Фонтевро сказала нам, что Меррик Мэйфейр теперь Дитя Тьмы. Так и сказала: «Не сомневайтесь, именно это с ней и произошло!» Долли-Джин знала. Она позвонила тетке Оскар, и та ей рассказала.

Роуан посмотрела на Долли-Джин, та кивнула и в очередной раз приложилась к бутылке. Роуан подалась вперед, Долли-Джин последовала ее примеру. Их лбы соприкоснулись, и они нежно поцеловались. Со стороны могло показаться, что эти женщины – любовницы.

– А теперь все по порядку, – сказала Долли-Джин. – Или я буду тебя перебивать. Я правда не могу припомнить, как все было.

– Помолчи, – с улыбкой попросила ее Роуан.

Старушка кивнула и приняла еще немного ликера.

Роуан откинулась на спинку стула и продолжила:

– Долли-Джин взяла меня и Анри и отвезла нас на большой машине в центр, в гости к тетке Оскар. Это было где-то во Французском квартале, я там никогда не бывала. Старая тетка Оскар из цветных Мэйфейров, она живет на третьем этаже в квартире с видом на реку. Ей было за сто. Ей и сейчас за сто.

Роуан заговорила быстрее:

– Тетка Оскар носила как минимум три платья, одно на другом, и как минимум четыре шарфа с ярким орнаментом вокруг шеи, а поверх всего этого длинное темно-красное пальто с золотистым воротником. Думаю, это были лисички, маленькие лисички с головами и лапками. Все пальцы у тетки Оскар были в кольцах, лицо вытянутое, черные как смоль волосы и желтые большие, как яйца, глаза. Мебель в ее квартире была расставлена вдоль стен. Три буфета, один за другим, три письменных стола, и в каждой из трех комнат по обеденному столу. И везде диваны и стулья. Ковры постелены один на другой, маленькие столики с салфеточками, ракушками, статуэтками и фото в рамках. И куда ни посмотришь, везде чайные сервизы из чистого серебра. Платяные шкафы были забиты бельем и одеждой.

Долли-Джин захихикала, прихлебывая ликер, Мона тихо рассмеялась. Роуан как ни в чем не бывало продолжила свой рассказ:

– По квартире бегали туда-сюда чудесные двенадцатилетние мулаты, они приносили нам кофе с печеньем, бегали вниз за почтой и газетами. В каждой комнате было по телевизору, под потолком вращались вентиляторы. Никогда не видела таких красивых детей. Мне просто не описать, какого чудесного цвета у них кожа.

Тетка Оскар открыла для нас холодильник, который называла «ледником», хоть он и был совершенно новым, чтобы продемонстрировать телефон. Сказала, что держит его там, потому что никогда по нему не разговаривает. В холодильнике действительно стоял телефон, прямо между коробками с йогуртом и молоком и банками с джемом. Но когда Долли-Джин позвонила, тетка Оскар услышала звонок через дверцу холодильника, потому что это была Долли-Джин, и она ей ответила.

Тетка Оскар сказала нам, что Дети Крови живут в Квартале уже две сотни лет, пьют кровь всяких подонков, и Меррик Мэйфейр теперь одна из них. Так было предначертано. Старый дядя Мэррик Мэйфейр Вервэн предвидел это. Предвидел, что наступит день и его любимая племянница присоединится к Детям Крови. Он никому об этом не рассказал, только тетке Оскар. Дядя Вервэн был великим колдуном вуду, его все уважали, но знание о том, что произойдет с Меррик, разбило ему сердце. Тетка Оскар сказала, что теперь Меррик Мэйфейр будет жить вечно.

Я поморщился. Если бы только я увидел Свет… Но сколько шансов оставил мне Господь?

– Конечно же, дядя Джулиен пытался предотвратить эту катастрофу… Я думаю, дядя Джулиен расплачивается за свои грехи, впустую теряя время на Земле…

– Мне это нравится, – не сдержался я.

Роуан не останавливалась.

– Тетка Оскар нам все объяснила. Дядя Джулиен пришел во сне к Большой Нанэнн, когда та умирала, и сказал ей, чтобы она отдала Меррик Мэйфейр в Таламаску. Но, как сказала тетка Оскар, таково его проклятие: он всегда терпит неудачу, когда вмешивается в мир живых.

– Она действительно так сказала? – спросил я.

Майкл улыбнулся, тряхнул головой и переглянулся с Моной.

Роуан продолжила свой рассказ:

– Когда я описала ей того брюнета, которого видела на улице, оказалось, что тетка Оскар знает его. Она называла его Луи. Сказала, что его может отпугнуть распятие, но только отпугнуть и ничего больше. Он просто с уважением относится к этому символу. Она сказала нам, что бояться следует светловолосого с необычным именем, того, который «говорит как гангстер, а выглядит как ангел». Я навсегда запомнила эти ее слова, они мне показались очень странными.

Роуан внимательно посмотрела на меня.

– С тех пор прошли годы, и всего несколько дней назад ты появился в гостиной Блэквудов, и Жасмин назвала тебя «Лестат», и ты говорил как гангстер и выглядел как ангел.

Я знала, что ты существовал где-то глубоко-глубоко в моем сознании, и не хотела заглядывать туда. Я знала. Я помню запах нафталина в квартире тетки Оскар и то, как она сказала: «Черноволосый никогда не станет пить кровь, если за нее надо драться, но светловолосый – другой, он способен сделать с тобой страшные вещи. Вот кого надо бояться».

– Это неправда, – тихо сказал я. – Даже проклятые способны извлекать уроки из своего прошлого. Все не так, как написано в ваших молитвенниках. Даже вампиры и ангелы учатся. Господь должен быть милостив ко всем. Никому не отказано в Искуплении и Прощении.

– Искупление! – прошептала Роуан. – Как я могу быть прощена?

– Дорогая, не говори так, – сказал Майкл.

– Невозможно не любить эту девочку, – сказала Долли-Джин. – Каждое утро она просыпается, завтракает и отправляется прямиком в ад. Черт, клянусь, так оно и есть.

Роуан улыбнулась мне. В полумраке черты ее лица были такими тонкими и нежными, она была похожа на девочку. Взгляд Роуан на секунду стал спокойным, а потом глаза снова лихорадочно заблестели.

«О, поцелуй твоих губ, твоя любовь прекрасней крови».

Пауза. Законный супруг отвлекся и ничего не замечал, а Роуан смотрела мне в глаза.

«Прости меня».

– Я перескакиваю с одного на другое, – сказала Роуан. – Но соблюдать хронологию не строго обязательно?

Она огляделась и, казалось, удивилась, обнаружив, что сидит в ночном саду, а на столе стоят поблескивающие в лучах прожекторов бутылки с ликерами и рюмки.

– Роуан, пожалуйста, продолжай, – попросил я.

– Да. Позволь, я вернусь назад, – сказала она. – В те времена, когда исчезла Меррик Мэйфейр. Да. – Роуан кивнула. – Понимаешь, я поделилась с Майклом всем, что видела и что слышала. Майкл выслушал меня, как он всегда это делает, сталкиваясь с чем-то ужасным, с этим своим зловещим, но не лишенным очарования кельтским выражением на лице, которое с каждым годом становится все более и более мрачным. Но когда я рассказала об этом Стирлингу, то по его лицу догадалась, что он все понял. Он захотел встретиться с теткой Оскар. И они встретились. Но он сказал только, что они потеряли Меррик Мэйфейр.

А потом Лорен Мэйфейр, этот великий юрист фирмы «Мэйфейр и Мэйфейр», которая знает все законы и, стало быть, не знает ничего, вбила в свою безмозглую голову, что она должна расследовать тайну исчезновения Меррик Мэйфейр, что та, возможно, нуждается в своих белых родственниках. Полная чушь.

– Все верно, – сказала Долли-Джин и глотнула еще «Амаретто». – Лорен решила во что бы то ни стало разузнать все о Мэйфейрах любой масти, которые связаны с Таламаской. Ей эта связь не нравилась.

– Она знала, где находится дом, в котором родилась Меррик Мэйфейр, – сказала Роуан. – Навела справки и выяснила, что Меррик все еще является его хозяйкой. Тогда она отправилась в центр города. Что бы она там ни увидела, это ее напугало. Она позвонила мне и сказала: «Это новый дом, он как дворец среди жутких развалин. Соседи боятся проходить мимо него. Я хочу, чтобы ты пошла со мной». Я согласилась. Я еще смеялась, вспоминая встречу с теткой Оскар. Тогда я подумала, почему бы не поехать в центр? Мне осталось-то всего лишь достроить больницу и исследовательский центр. Кто я такая, чтобы сказать Лорен, что слишком занята?

Долли-Джин заявила, что мы дуры, если решились на такое… Нельзя приближаться к Детям Крови, особенно когда знаешь, кто перед тобой. Но если уж решил встретиться с кем-то из них, делай это после наступления темноты. Детей Крови можно встретить только после захода солнца. А еще Долли-Джин сказала, чтобы мы шли через главные ворота прямо к парадному входу и соблюдали приличия, дабы у Детей Крови не возникло повода причинить нам вред.

(На протяжении всего рассказа Роуан Долли-Джин хихикала и кивала головой.)

– Потом мы позвонили тетке Оскар, которая услышала наш звонок сквозь дверь холодильника, и она повторила нам то же, что и Долли-Джин. Лорен к этому времени, как у нас говорят, впору было связывать по рукам и ногам. Она заявила, что уже давно сыта по горло фамильным безумием семейства Мэйфейр и что если кто-нибудь еще в ее присутствии упомянет о Детях Крови, она подаст на этого человека в суд. Тогда я, естественно, предложила называть их вампирами.

Мона рассмеялась, а Долли-Джин от избытка чувств начала колотить кулачком по столу и хохотала так, что чуть не задохнулась. Смех Моны наконец перешел в тихое хихиканье. Майкл махнул рукой, призывая их успокоиться.

Роуан ждала. Она остановила на мне взгляд, потом отвела его и продолжила:

– Мы туда поехали. Это было воистину забытое Богом место, я такого еще не видела. Кругом грязи по колено, дома превратились в настоящие развалины, а сорняки разрослись, как посевы пшеницы на полях. И вот в таком месте стоял этот свежевыкрашенный белый коттедж с ухоженным садом. Вокруг коттеджа – высокий забор с воротами. Мы позвонили в звонок у ворот, а потом у парадного входа в дом. Дверь открыла женщина. Свет из холла освещал крыльцо. Это была Меррик Мэйфейр. Босая.

Она знала, кто мы. Это было потрясающе. Она выразила мне свое восхищение по поводу Медицинского центра и поблагодарила Лорен за то, что та пришла на поминки по Большой Нанэнн много лет назад. Она была очень любезна, но не пригласила нас в дом. Сказала, что с ней все в порядке, никуда она не исчезала, просто стала затворницей. Помню, я, когда смотрела на нее, изо всех сил старалась использовать свой дар ясновидения. Но Меррик буквально обрушила на меня свои чары. Меня околдовал тембр ее голоса, ее странная походка. Центр тяжести у Меррик находился не на уровне таза, как у обычных женщин. У нее был очень мелодичный голос. Но освещена она была со спины, и разглядеть ее было сложно.

Лорен, естественно, удовлетворила свой необъятный мозг тем, что сообщила ей Меррик. Поверхностная идиотка. Ее следующая атака была направлена против Таламаски, она вознамерилась «изгнать их из Луизианы». Но когда она добралась до списков бесчисленных юридических фирм Таламаски в Лондоне и Нью-Йорке, а вся семья, включая меня и Майкла, ополчилась против нее, Лорен очень быстро переключилась на раскол внутри фирмы. Она сказала мне, что я безумна, и заявила, что отправит тетку Оскар в дурдом. Я тогда схватила ее и так тряхнула… Я не собиралась это делать. Я никогда раньше так ни с кем не поступала. Это было ужасно. Но когда она стала угрожать тетке Оскар, я не сдержалась, вышла из себя и пригрозила, что если она осмелится предпринять нечто подобное в отношении кого-нибудь из Мэйфейров, хоть белого, хоть черного, все равно где он живет, и когда ей придет это в голову, то я убью ее. Я тогда вроде как и впрямь потеряла рассудок. Как она только могла вообразить, что в ее силах совершить такое? Я отпустила ее. Я испугалась, что… Я испугалась, что сделаю с ней что-то ужасное. Этим все и кончилось. С тех пор она близко ко мне не подходила.

А я была так занята в Медицинском центре, что у меня просто не возникало желания ночи напролет болтать с Долли-Джин о Детях Крови, о том, что они сделали или не сделали. Правда, я не устояла и еще раз вместе с Долли-Джин навестила тетку Оскар в ее апартаментах. Но как только они начали говорить о «ходячих младенцах», рожденных на болотах (а я понимала, что они имеют в виду детей Талтосов), о том, как перепуганные Мэйфейры с болот рубили их на куски топорами, я ушла, потому что поняла, что вот-вот впаду в транс.

Ну вот, мы практически приблизились к сегодняшним событиям. Внезапно умерла мисс Куин, любимая тетушка Квинна. Мы все собрались на ее грандиозных, как это принято в Новом Орлеане, похоронах. Мона была слишком больна, и ей не рискнули сообщить о кончине тетушки. И там, в церкви Святой Марии, на скамье прямо передо мной сидели вы, Квинн и Лестат. С вами была высокая женщина. Я заметила, как к ней подошел Стирлинг. Он назвал ее Меррик. Я догадалась, я знала, что это та самая женщина, только теперь я была уверена, что она не человек. Просто тогда я была не в состоянии думать об этом.

В какой-то момент она обернулась, приподняла темные очки и посмотрела мне прямо в глаза. Я тогда подумала: «Какое мне до этого дело?» Женщина улыбнулась, и после этого мне захотелось спать. Я не могла больше сосредоточиться, знала только, что умерла тетушка Куин, а все остальное не важно.

Я не стала разглядывать Квинна. Не стала думать о том, каким странным был его голос, когда он говорил со мной по телефону, о том, как изменился его тембр. Иной стала и сама манера выражаться. В конце концов, я могла ошибаться. Да и мне-то что? Что из того, что у загорелого блондина рядом с Квинном ангельская внешность? Могла ли я тогда догадываться о том, что всего через два дня, когда мы столкнемся с ним в гостиной Блэквудов, он будет «удерживать» Мону Мэйфейр и изъясняться как гангстер?

Роуан тихо рассмеялась, мило и доверительно.

– Моей жизнью был Мэйфейровский медицинский центр, его создание было моей миссией. А это были похороны, поэтому я закрыла глаза и молилась. Потом на подиум поднялся Квинн, он с такой любовью говорил о тетушке Куин, а рядом с ним стоял молодой Томми Блэквуд. Скажите мне, мог ли сделать такое кто-то неживой?

А потом надо было возвращаться в Центр. К Моне. Она лежала там исколотая иголками, забинтованная, с разодранной липучками кожей, а я должна была убедить ее в том, что у Квинна все прекрасно, он жив-здоров и за годы, проведенные в Европе, подрос на четыре дюйма, что ее возлюбленный…

Роуан прервала рассказ, словно не находила больше слов. Она смотрела в никуда и молчала.

– Все это нам ничего не дает, – резко бросила Мона. Я изумился.

– Зачем ты нам все это рассказываешь? – продолжила она. – Ты здесь не самая главная! Согласна, ты годами пыталась не дать мне умереть! Но и любой другой доктор попытался бы сделать то же самое. Ты вырыла закопанные в этом саду трупы Талтосов, так что…

– Замолчи, не надо! – прошептала Роуан. – Ты говоришь о моих грехах, о моей дочери!

– Вот в чем все дело! Я не могу! – воскликнула Мона. – Вот почему ты сама должна это сделать. А ты тут растеклась мыслью по древу…

– Значит, ты дала жизнь одному из них, – тихо сказал я, обращаясь к Роуан, и накрыл ее руку ладонью.

Роуан мгновенно сплела свои холодные пальцы с моими.

– Предатель! – накинулась на меня Мона.

– Бедная моя девочка, – сонным голосом пробормотала перебравшая ликера Долли-Джин. – Родила этого ходячего младенца, угробила свою матку.

У Роуан от этих слов перехватило дыхание, она отдернула руку и вся сжалась.

Майкл напрягся, почувствовав опасность, Стирлинг тоже забеспокоился.

– Заткнись, Долли-Джин, – велел Майкл.

– Роуан, пожалуйста, если можешь, рассказывай дальше, – взмолился я. – Я понял все. Ты говорила о том, как и почему ты хранишь нашу тайну.

– Верно, – кивнул Квинн, – Роуан рассказывает нам о том, почему она способна смириться с тем, кто мы есть.

В глазах Майкла отразилась боль, глубокая боль очень одинокого человека.

– Да, именно об этом она и говорит, – чуть слышно сказал он.

– Я дала жизнь двоим, – сказала Роуан. – Породила зло через двенадцать поколений. Вот что Мона хочет услышать. Эту тайну мы должны открыть в обмен на ваши секреты…

– О да! – с сарказмом воскликнула Мона. – Еще одна поэма о Роуан! Я хочу услышать о моем ребенке! О мужчине, который увел с собой мою дочь.

– Сколько раз я должна тебе повторять, я не смогла их найти! – воскликнула Роуан. – Хотя не переставала их искать!

Мона привела меня в бешенство. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, я выхватил ее из объятий заботливого Квинна и повернул лицом к себе.

– А теперь послушай меня, – очень тихо сказал я. – Прекращай злоупотреблять своей силой. Помни о ней и не забывай, что силы твоих родственников не беспредельны! Ты хочешь найти свою дочь и теперь обладаешь такими возможностями, какие не снились ни Майклу, ни Роуан! Мы с Квинном пришли сюда, чтобы узнать о Талтосах, потому что ты не захотела нам о них рассказать!

Мона в ужасе вытаращила на меня глаза.

– Каждый раз, когда мы спрашивали тебя о них, ты заливалась слезами, – продолжил я. – За последние тридцать шесть часов ты пролила больше слез, чем любой младенец из тех, кого я встречал за все годы своего существования. Это превратилось в онтологическое, экзистенциальное, эпистемологическое, герменевтическое занудство!

– Не смей насмехаться надо мной! – прошипела Мона. – И немедленно отпусти. Ты думаешь, я буду думать, говорить и поступать по твоей указке? Не мечтай! Ты решил, что я блудливая сучка? Да будет тебе известно: я была назначена наследницей всего состояния семьи Мэйфейр. Мне хорошо известно, что такое холоднокровие и сдержанность. Я не считаю, что ты похож на ангела, и уж конечно, тебе далеко до настоящего гангстера!

Она меня ошарашила. Я отпустил ее.

– Сдаюсь! – с отвращением сказал я. – Ты мелкая наглая язычница! Делай как знаешь.

Квинн развернул Мону к себе и заглянул ей в глаза.

– Успокойся, пожалуйста, – сказал он. – Пусть Роуан говорит то, что считает нужным. Если бы у тебя была возможность снова стать Моной Мэйфейр, ты бы ей это позволила.

– Мона, поверь, так надо, – вмешался Стирлинг. – Не забывай, мы открываем друг другу душу, делимся самым сокровенным.

– О, не надо усложнять, – фыркнула Мона. – Все очень просто: я вырвалась из лап смерти и мы собрались здесь, чтобы послушать воспоминания Роуан. Так?

Долли-Джин, которая дремала в обнимку с бутылкой, вдруг ожила. Она подпрыгнула на стуле, наклонилась вперед, сощурила свои стариковские глазки и уставилась на Мону.

– Мона Мэйфейр, закрой свой рот, – проворчала она. – Какой бы больной ты ни была, тебе прекрасно известно, что Роуан далеко не болтлива. А если уж она говорит, значит, ей есть что сказать. Тебе и твоим необычным друзьям рассказывают о семье Мэйфейр. Тебе, как видно, больно все это слушать. Тогда скажи, ты хочешь, чтобы твои прекрасные спутники понимали тебя? Ну так заткнись.

– Да ты просто им подпеваешь! – огрызнулась Мона. – Пей свой «Амаретто» и не приставай ко мне!

– Мона, – как можно дружелюбнее заговорил Квинн. – Есть вещи, о которых мы должны знать, ради тебя же должны. Тебе действительно больно слушать рассказ Роуан?

– Ладно, хорошо, – смирилась Мона.

Она откинулась на стуле, вытерла глаза одним из своих бесчисленных платков и посмотрела на меня.

Я быстро глянул на нее и вновь повернулся к Роуан, которая все это время безучастно наблюдала за происходящим. Лицо ее было на удивление спокойным. Долли-Джин отпила ликер из бутылки, поудобнее устроилась на стуле и закрыла глаза. Майкл внимательно изучал нашу троицу. Стирлинг, заинтригованный перепалкой, ждал, что будет дальше.

– Роуан, расскажи, пожалуйста, кто такие Талтосы, – попросил я. – У нас нет самой элементарной информации. Ты поделишься ею с нами?

– Да, – смиренно согласилась она. – Я расскажу, ибо знаю о них больше, чем кто-либо другой.

Глава 18

Роуан равнодушно смотрела в пустоту, но это было лишь внешнее впечатление: мозг ее напряженно работал.

– Это млекопитающие, – начала Роуан. – Они появились за тысячи лет до нас на вулканическом острове в Северном море и развивались обособленно от людей, хотя имеют с ними процентов сорок общих генов. Эти существа похожи на нас, только выше ростом и конечности у них длиннее. Их скелет практически целиком состоит из хрящей. Когда чистокровные Талтосы спариваются и самка беременеет, утробный плод развивается за считаные минуты или часы. Как это происходит, мне не удалось прояснить, но мать в это время испытывает невероятные нагрузки. Роды сопровождаются жуткой болью, новорожденный выглядит как маленький взрослый и, появившись на свет, сразу вырастает до размеров зрелой особи.

По ходу рассказа Роуан агрессивность Моны улетучилась, она придвинулась ближе к Квинну, он снова обнял ее за плечи и нежно поцеловал в щеку.

– Для роста новорожденным Талтосам необходимо материнское молоко, – продолжала Роуан. – Без этого молока они не могут правильно развиваться. В течение часа после появления на свет Талтосы рискуют остановиться в развитии. Но молоко и телепатическая связь с матерью помогают младенцу дорасти до размеров взрослой особи. Их средний рост – шесть с половиной футов. Они пьют молоко матери столько, сколько могут: недели, месяцы, годы. Но их матерям дорого обходится рождение детей.

Роуан тяжело вздохнула.

– Молоко… – сказала она, немного помолчав. – Их молоко целебно, с его помощью можно лечить людей. – Голос Роуан дрогнул. – Никто достоверно не знает, какими качествами оно обладает…

Калейдоскоп образов. Спальня… Кровать с балдахином в изголовье. На кровати сидит Роуан, она кормит грудью маленькую девочку… Затемнение. Выстрелы. Несколько выстрелов. Роуан копает яму прямо в этом дворе. С ней Майкл. Роуан не выпускает из рук лопату. На влажной земле лежит бесчувственное тело молодой женщины. Душераздирающая картина.

Роуан наконец справилась с волнением и продолжила. Говорила она четко, как автомат.

– Никто не знает, какова продолжительность жизни чистокровных Талтосов. Есть вероятность, что она составляет не одну тысячу лет. Самки, естественно, со временем становятся бесплодными. Я встречала одну, которая миновала пору расцвета. Это было примитивное создание. Ее нашли в каком-то селении в Индии. Если вас интересуют самцы, я знаю о существовании только одного из них – того, который забрал Морриган. Они сохраняют половую потенцию до самой смерти. В естественном состоянии Талтосы удивительно наивны и похожи на детей. В древние времена многие из них погибали в результате несчастных случаев, из-за собственной неосмотрительности…

После небольшой паузы Роуан заговорила снова:

– Талтосы – телепаты, они любознательны от природы, в них изначально заложен колоссальный объем знаний, включая всю историю их вида. Они запрограммированы, обладают «врожденным», как они говорят, знанием о своем виде, об острове, откуда они пришли, и о Британии, куда мигрировали, после того как их остров был уничтожен тем же вулканом, который его породил. Горная долина Доннелейта была их цитаделью. Возможно, одной из последних.

Такими были Талтосы… Чистокровные Талтосы, ничего не знавшие о людях и не смешавшиеся с ними. Их популяция редела из-за несчастных случаев, из-за временами случавшихся эпидемий и гибели самок от беспрерывных родов.

– Что означает «запрограммированы»? – спросил я. – Я хочу быть уверен, что правильно тебя понимаю.

– Люди не запрограммированы, – ответила Роуан. – Мы приходим в этот мир, не обладая умением построить дом или знанием языков. Но в птицах заложено умение строить гнездо, их никто не учит петь брачные песни, танцевать брачные танцы, они умеют это от рождения. Кошки от рождения знают, как охотиться и как заботиться о котятах, они даже съедают слабых и больных в своем потомстве.

– Теперь понятно, – кивнул я.

– Талтосы – высокоинтеллектуальные приматы, в которых заложены невероятные по объему знания. Это их качество плюс сверхъестественная способность к размножению и делают их опасными. Их наивность, простота и неспособность к агрессии делают их уязвимыми. И еще они необычайно чувствительны к музыке и ритму. Длинная песня или ритмичная мелодия способны парализовать Талтоса.

– Ясно, – сказал я. – А каким образом они смешались с людьми?

Мне показалось, что Роуан растерялась.

– Я не могу объяснить это с точки зрения медицинской науки, – сказала она. – Просто знаю, что это произошло.

– Появление людей на Британских островах было неизбежно, – сказал Майкл. – Существует множество легенд о «высоких людях», которые сражались с более агрессивными завоевателями. Произошло межвидовое скрещивание. Для женщин человеческого рода это почти всегда заканчивалось фатально. Они зачинали, но потом выкидывали или умирали от кровотечения. Можете себе представить, какую ненависть и какой страх породили такие случаи. В то же время совокупление с мужчинами вызывало у самок Талтосов лишь незначительное внутреннее кровотечение. Однако, если это повторялось из года в год, они становились бесплодными.

Майкл помолчал немного, перевел дыхание и продолжил:

– Несколько скрещиваний оказались успешными, в результате появились уродливые «маленькие люди», Талтосы с человеческими генами, и люди с генами Талтосов. Прошли столетия, их история обросла легендами и разными суевериями.

– Все не так гладко, – сказала Роуан. Теперь голос ее звучал увереннее, но в глазах по-прежнему отражалось беспокойство. – Войны, резня, реки крови – вот через что им пришлось пройти. Талтосы, по природе менее агрессивные, чем люди, потерпели поражение. Они рассеялись по Британским островам. Пытались найти убежище, притворялись людьми, тайно проводили свои брачные обряды. Но, как Майкл уже сказал, совокупления с людьми действительно случались. Первые обитатели островов и не подозревали, что среди них появились люди с гигантскими спиралями генов, в два раза превосходившими спирали обычного человека. Эти люди в любое время могли произвести на свет Талтоса или породить маленьких уродцев. Если два таких человека вступали в половой контакт, появление Талтоса было наиболее вероятно.

Роуан замолчала и уткнула лицо в ладони. Майкл поколебался немного и продолжил рассказ за нее:

– Эти гены распространились через шотландский род графов Доннелейтских и его окружение. Теперь мы в этом не сомневаемся, а легенды возникали из-за того, что в их семье время от времени рождались Талтосы.

Шли годы, одна весенняя оргия стала причиной мезальянса. Граф Доннелейтский взял в жены простую женщину из долины. Вот от них через три поколения и возник род Мэйфейр. Гены Талтосов передавались дальше, их носители позднее пересекли океан и обосновались сначала на карибском острове Сан-Доминго, а потом здесь, в Луизиане.

Но еще до того, как появилась фамилия Мэйфейр, в Таламаске узнали о наших корнях. У них хранится история ведьмы по имени Сюзанна. Однажды она совершенно случайно вызвала духа. Этот дух оказался кареглазым мужчиной, который отзывался на имя Лэшер. Он преследовал Мэйфейров на протяжении многих поколений, вплоть до Роуан. Лэшер появился в долине Доннелейта, откуда ведут свой род Мэйфейры.

– Понимаешь, – перебила его Роуан, – мы думали, что это призрак человека или какого-нибудь астрального существа без человеческой предыстории. Я верила в это, даже когда он стал добиваться моего расположения, я старалась держать его под контролем.

– А это оказался призрак Талтоса, – сказал я.

– Да, – подтвердила Роуан. – Он поколение за поколением выжидал, когда появится ведьма, способная выносить Талтоса. Эта ведьма должна была обладать сверхъестественными силами, чтобы сохранить эмбрион и помочь Лэшеру обрести через него новую жизнь.

– Я не знал, – вмешался Майкл, – что в моей крови есть гены Талтосов. Я даже представить себе этого не мог. Дядя Джулиен пофлиртовал с девчонкой, что жила у реки, и в результате на свет появился младенец, которого отправили в католический приют. Тот младенец был одним из моих предков.

Роуан покачала головой и горько усмехнулась.

– О, этот Лэшер был далеко не дурак. За несколько поколений различными путями он сколотил для своего клана колоссальное состояние. В том или другом поколении рождались могущественные ведьмы, которые отлично знали, как его использовать. А Мэйфейров мужского пола он презирал и карал, если они становились на его пути. Но только не Джулиена. Джулиен единственный из мужчин рода Мэйфейр, который обладал достаточной силой, чтобы использовать Лэшера в своих целях. Джулиен не жаловал Лэшера, но даже он считал, что этот призрак когда-то был человеком.

– Лэшер и сам так думал, – сказал Майкл. – И не сознавал до конца, кто он и чего хочет, кроме того, чтобы заново родиться. Он хотел обрести плоть и кровь и упорно шел к своей цели. Я видел Лэшера, когда еще мальчишкой проходил мимо этого дома. Помню, как однажды заглянул через забор и увидел в саду его. Тогда я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду жить в этом доме. Я и не мечтал, что придет время и я… – Майкл запнулся.

– Легат был установлен давным-давно, – сказала Мона. – Если ты являешься членом клана и претендуешь на наследство, ты должен оставаться Мэйфейром, вне зависимости от того, состоишь ты в браке или нет. Только члены семьи имеют доступ к наследству.

– Вот почему Мэйфейры практически самоизолировались и внутри клана часто заключались родственные браки, – добавила Роуан.

– И в каждом поколении – только одна наследница, – сказала Мона и шмыгнула носом. – Наследница должна жить в этом доме и родить ребенка.

– В семье всегда господствовал матриархат – и с юридической, и с моральной точки зрения, – тихо сказала Роуан. – А Майкл и я… Мы идеально подходили для воплощения плана Лэшера. Конечно, мой ребенок не был чистокровным Талтосом. Это был гибрид Талтоса и человека. В утробе он пробыл около пяти месяцев. В ночь, когда он родился, явился Лэшер. Он обрушил на маленького человечка всю свою мощь, чтобы заставить его расти. Орал на меня, чтобы я использовала свой дар. Безумный ученый Роуан знает программу роста клеток! Безумный ученый Роуан знает, как вырастить гигантского отпрыска.

Роуан закрыла глаза и отвернулась, словно не могла вынести навалившийся на нее груз воспоминаний.

Яркая вспышка: мальчик-младенец, длинный, скользкий, удивленное личико, гибкие розовые конечности. Роуан пеленает его, младенец смеется. Вторая вспышка: младенец хватает грудь матери, сосет. Роуан падает на пол без чувств. Младенец жадно сосет вторую грудь…

Да, такие воспоминания лучше хранить при себе.

Под деревом воцарилась тишина. Слышны были лишь неизменные тихие звуки сада – жизнь там продолжалась несмотря ни на что.

На лице Майкла застыло выражение неподдельной боли. Я искренне ему сочувствовал. Он породил это существо и, очевидно, лишился возможности дать жизнь другому ребенку.

Стирлинг не избавился от страха, но в то же время слушал как зачарованный. Мона прильнула к Квинну, а тот внимательно наблюдал за Роуан.

– Ходячие младенцы такие жуткие твари… – в полусне бормотала Долли-Джин. – Если б я только знала, что тот призрак – ходячий младенец, но мне это и в голову не приходило…

– Только не моя девочка, – прошептала Мона. – Моя девочка другая. Ее отец – демон, но не она.

… Майкл борется с существом по имени Лэшер. Снег и лед. Существо невероятно скользкое, ловкое, гибкое и неуязвимое для ударов. Оно смеется, дразнит Майкла. Сталкивает Майкла в бассейн с ледяной водой. Майкл опускается на дно. Вой сирен. Роуан и существо бегут к машине…

– Я убежала с ним, – прошептала Роуан. – У призрака и новорожденного мужчины-младенца было одно имя.

Я оставила Майкла. Забрала с собой это существо. Безумный ученый думал только о том, как уберечь новорожденного от тех, кто может его уничтожить. Призрак овладел телом ребенка, а душу его отправил на Небеса, и я знала, что Майкл не успокоится, пока не убьет его. Поэтому я бежала вместе с Лэшером. Это была роковая ошибка.

И вновь тишина.

Роуан по-прежнему сидела боком к столу, словно отворачивалась от всего, что нам рассказала, глаза ее были закрыты, руки безвольно лежали на столе. Я хотел взять ее ладони в свои, но не осмелился.

Майкл будто застыл. Ему суждено было стать отцом монстра. Нет, душа его ребенка осталась невинной и отправилась на небеса. Осталась только плоть, послужившая вместилищем тайны.

– Этот Талтос… Ты родила от него дочь? – спросил я у Роуан. – Ты родила двух таких существ?

Роуан кивнула. Она открыла глаза и пристально посмотрела на меня. В этот момент она словно забыла о существовании остальных.

– Этот самец был зверем, – заговорила она. – Спиритический монстр. У него было две цели: первая – разобраться в переполнявших его воспоминаниях и понять, кем он был раньше; вторая – стать отцом дочери и начать с ней размножаться. Я почти сразу потеряла способность его контролировать. У меня были выкидыши, один за другим, а он иссушил мои груди. Только в самом начале мне удавалось заманивать его в лаборатории или больницы, где я, пользуясь своим авторитетом, смогла сделать несколько тестов и тайно переслать их в лабораторию в Сан-Франциско.

Как наследница легата Мэйфейров я могла свободно снимать деньги с наших зарубежных счетов, и мне удавалось ускользать от родных, которые бросились на мои поиски. У нас с Лэшером было достаточно средств для путешествия. В долине Доннелейта на него нахлынули воспоминания, но очень скоро его потянуло обратно в Штаты.

Я выбрала Хьюстон. Мне казалось, что там мы сможем осесть, сохранив инкогнито, и у меня будет возможность заказать оборудование для лаборатории и провести нужные исследования. Я не подозревала, что это как нельзя лучше подходило Лэшеру. Потерпев неудачу со мной, он оставлял меня, связанную, голодную, на грани безумия, и подолгу не возвращался. Лишь много позже я узнала, что он отправлялся в Новый Орлеан и спаривался там наугад с женщинами рода Мэйфейр. Естественно, у его жертв были выкидыши – несчастные женщины одна за другой умирали от кровотечения.

Семья была в панике.

И они не могли отыскать Роуан, которая бросила Майкла ради чудовища. А Роуан тем временем превратилась в пленницу. Вскоре к каждой женщине клана приставили вооруженную охрану. Лэшер заявился на Первую улицу и едва не добрался до Моны.

Но Мона за время моего отсутствия успела забеременеть от Майкла и, сама о том не подозревая, уже вынашивала Талтоса.

Наконец, когда я уже не надеялась выжить, я сама забеременела. И дитя заговорило со мной из утробы – телепатически, без слов. Оно произнесло это самое слово: Талтос – и назвало мне свое имя: Эмалет. Эмалет рассказывала мне о временах, которые не мог вспомнить даже ее отец. Я велела ей после появления на свет отправиться в Новый Орлеан, к Майклу, рассказала о доме на Первой улице. В случае моей смерти она должна была сообщить об этом Майклу.

Лэшер ликовал, когда услышал голос ребенка, ведь скоро у него наконец-то появится невеста. Он стал обращаться со мной менее жестоко, и я, выбрав момент, сбежала. В вонючем тряпье я добралась до шоссе.

Но добраться до дома мне не удалось. Меня нашли на придорожной автостоянке, я потеряла очень много крови, очевидно, после выкидыша, и была в коматозном состоянии. Никто не знал, что я родила Эмалет, и она, бедная сирота, не в состоянии помочь мне, лишенная материнского молока, отправилась пешком в далекий путь – в Новый Орлеан.

Меня срочно отправили домой. В больнице, чтобы остановить внутреннее кровотечение, врачам пришлось удалить матку. Вероятно, эта операция спасла меня от болезни, которая потом чуть не уничтожила Мону. Но мой мозг был поврежден, и я оставалась в глубокой коме.

Я лежала без сознания наверху, когда Лэшер, переодетый священником, проскользнул мимо охраны в дом и обратился к Таламаске и к Майклу с просьбой оставить ему жизнь. В конце концов, он ведь был бесценным экземпляром для изучения. Он рассчитывал, что его спасет Таламаска. Обрушил на них историю своей прошлой жизни. Исследование жизни невинных Талтосов – настоящее счастье. Но Лэшер не был невинен. Он нес смерть. Майкл схватился с ним и убил. Вот тогда и закончилась долгая пора гнетущего влияния Лэшера на род Мэйфейр. Я все еще была в коме, когда Эмалет пришла ко мне и поделилась со мной своим молоком.

Когда я очнулась, я увидела рядом девочку-Талтоса, которой я дала жизнь, и поняла, что пью молоко из ее груди, я испугалась. Это долговязое существо с детским личиком привело меня в ужас. Все как будто перевернулось. Я пила грудное молоко, словно сама была беспомощным младенцем. Тогда я схватила пистолет, который лежал рядом с кроватью, и выстрелила в нее. Я убила ее. Я сделала это. Я ее уничтожила. Нажала на спусковой крючок – и конец.

Роуан тряхнула головой и посмотрела в сторону – характерный жест человека, погруженного в воспоминания. Вина, потери… эти слова не могли выразить ее боль.

– Этого не должно было случиться, – тихо сказала Роуан. – Что она сделала не так? Добралась до дома на Первой улице, как я ее научила? Что плохого в том, что она вывела меня из комы, поделившись своим живительным молоком? Одинокая девочка-Талтос. Как она могла навредить мне? Мной двигала ненависть к Лэшеру. Отвращение к этим чужеродным тварям и собственная косность.

И она умерла, моя девочка умерла. И под этим вот дубом появились две могилы. А я вышла из комы и закопала ее – я сама превратилась в монстра. – Роуан вздохнула. – Моей девочки больше нет. Я предала ее.

Все погрузились в молчание. Даже сад притих. Приглушенное урчание проезжавших мимо автомобилей звучало так же естественно, как шорох листьев на ветру.

Тоска Роуан завладела моим сердцем.

Стирлинг внимательно смотрел на Роуан, глаза его блестели от слез.

– В Таламаске возникли проблемы, – очень тихо, взвешивая каждое слово, заговорила Мона. – Все из-за этого Талтоса. Кто-то из членов Ордена пробовал взять Лэшера под контроль. Они даже пошли на убийство. А Майкл и Роуан отправились в Европу, чтобы попытаться расследовать коррупцию внутри Таламаски. Они чувствовали себя тесно связанными с Орденом. У нас у всех было такое ощущение. Как раз в это время я поняла, что беременна. Мой плод начал очень быстро расти. Ребенок заговорил со мной, сказал, что его имя – Морриган. – Голос Моны дрогнул. – Я была как заколдованная, совершенно лишилась рассудка.

Я отправилась в Фонтевро, к Долли-Джин – она жила там в старом доме вместе с моей кузиной Мэри-Джейн Мэйфейр. Позднее Мэри-Джейн, с которой мы подружились, сбежала. Тогда они с Долли-Джин помогли мне родить Морриган. Боль была жуткой. Сказать, что это было страшно, – значит ничего не сказать. Но Морриган оказалась высокой и красивой девочкой – сияющим, жизнерадостным, чудесным ребенком. Никто из видевших ее не стал бы это отрицать.

Долли-Джин очнулась от сна и усмехнулась.

– Ее голова была поистине кладезем человеческих знаний, – сказала старушка. – Настоящая бестия!

– Тогда ты ее любила, – возразила Мона. – Согласись, что любила.

– А я и не говорю, что не любила. – Долли-Джин, прищурившись, посмотрела на Мону. – Но что бы ты сделала, узнав, что она собирается прибрать к рукам всю семью и превратить ее в клан ходячих младенцев? Мне что, в ладоши надо было хлопать?

– Она только родилась! – тихо сказала Мона. – И не сознавала, кем является. У нее были мои амбиции, мои мечты.

– Я не знаю, где она сейчас, – низким, проникновенным голосом сказала Роуан. – Я не знаю – жива она или нет.

Мона была глубоко несчастна, но после моих упреков в слезливости изо всех сил старалась не расплакаться, а мою попытку взять ее за руку решительно отвергла.

– Но ты знаешь Талтоса, который явился сюда и забрал ее! – сказала Мона Роуан. – Вы познакомились с ним в Европе. Ему известна история твоих скитаний с Лэшером. – Мона повернулась ко мне: – Вот что произошло. Он нашел их. Это еще один Талтос, выживший с древних времен. Он стал их другом. Естественно, они не рассказывали мне о нем. И Морриган не рассказывали. О нет, мы же были для них детьми! Они держали это при себе! Представляешь! Древний Талтос. Разве я не достаточно пострадала, чтобы рассказать мне о его существовании? И когда он сюда заявился, они позволили ему увести мою дочь.

– Как мы могли ему помешать? – спросила Роуан. – Ты была с нами, – сказала она Моне. – Морриган обезумела, когда почуяла его запах на нашей одежде, на дарах, которые мы от него получили. Мы никогда не узнаем, почему он пришел. Нам известно не больше, чем тебе. Он был в саду. Морриган подошла к окну. И тут же выбежала к нему. Их было не остановить. Больше мы их не видели.

– Мона, уверяю тебя, мы испробовали все доступные средства, – вмешался Майкл. – Ты должна нам поверить.

– Мне нужны все файлы, – сказала Мона. – Все бумаги. Его имя, названия его компаний в Нью-Йорке. Этот древний Талтос был богатым и могущественным человеком. Вы сами это подтвердили.

– Я с радостью все тебе отдам, – сказала Роуан, – но, пожалуйста, пойми, он все ликвидировал. Он исчез.

– Если бы вы искали его как следует, – с горечью в голосе возразила Мона.

– Мона, со временем ты с нами согласишься, – сказала Роуан. – Мы считали, что следует подождать, пока они сами с нами свяжутся. Мы уважали их желание быть вместе и не думали, что они возьмут и просто исчезнут. Мы не могли представить такое.

– Мы боялись услышать что-нибудь о Талтосах, – сказал Майкл. – Не представляли, как они будут размножаться или просто выживать в нашем мире, как Эш сможет их контролировать.

– Эш? Так звали этого мужчину? – уточнил я.

– Да, – подтвердил Майкл, в голосе его звучала неподдельная боль. – Эш Тэмплтон. Эш жил тысячелетия и был одинок так давно, что вообразить невозможно. Он был свидетелем того, как вымирали его сородичи. Это он рассказал нам историю Талтосов. Эш считает, что они не могли выжить в мире людей, поэтому в конце концов исчезли с лица земли. Жизнь Эша – трагедия. Естественно, делясь с нами своими воспоминаниями, он даже не подозревал о существовании Морриган. Мы расстались в Нью-Йорке. Мы полюбили его и поклялись в вечной дружбе. А потом вернулись домой и узнали о Морриган.

– Возможно, он нашел ее с помощью телепатии, – предположил я.

– Мы об этом ничего не знаем, – сказала Роуан. – Но он пришел сюда, вошел в сад и увидел Морриган в окне, а она уловила его запах и побежала к нему.

– Не один год мы прожили в страхе, – сказал Майкл. – И все это время тщательно изучали информацию новостных служб в поисках истории, в которую мог бы быть вовлечен Талтос. Мы были наготове, и Таламаска тоже. Мона, ты должна вернуться к тому времени, когда еще не была настолько больна. Просто вспомни. Мы боялись, потому что знали, что эти существа способны нанести огромный вред человечеству.

– Отлично сказано! – поддержала Майкла Долли-Джин. – А Морриган разошлась, возомнила, что сможет править миром, заявила, что унаследовала дар предвидения от своих родителей-людей. Когда она не оглядывалась назад, она строила планы на будущее, или танцевала кругами, или улавливала своим носом разные запахи. Просто дикая зверушка.

– О, Долли, замолчи, пожалуйста, – прошептала Мона и прикусила нижнюю губу. – Согласись, ты любила ее. И все вы… Я хотела разыскать их еще до того, как вы начали поиски. Годами вы не упоминали при мне имя этого Талтоса. Скрывали его. Придерживали для «Мэйфейр и Мэйфейр». А теперь так легко его произносите. Эш Тэмплтон. Эш Тэмплтон.

Мона расплакалась.

– Это неправда, – сказал Майкл. – Я признал это существо своей дочерью. Ты знаешь, я признал Морриган. Мы начали их поиски до того, как рассказали тебе. Мы не подозревали, насколько серьезна твоя болезнь. – У Майкла запершило в горле, он сглотнул, облизал пересохшие губы и продолжил: – Тогда мы еще не знали, насколько жизненно необходимым будет для тебя молоко Талтосов. Мы только со временем это поняли и тогда попытались связаться с Эшем, но обнаружили, что он продал все свои холдинги. Его имя не фигурировало ни в банках, ни на фондовых биржах – он исчез с мирового рынка.

– Как бы Эш к нам ни относился, – сказала Роуан, – он принял решение скрыться. Предпочел, чтобы его будущее оставалось в тайне.

Мона рыдала, уткнувшись в плечо Квинна. Сердце Майкла разрывалось на части.

Стирлинг решил вступить в разговор. Держался он уверенно.

– Мона, Таламаска начала поиски практически сразу после их исчезновения. Мы старались не привлекать к себе внимания, но мы искали. Нам удалось обнаружить кое-какие свидетельства, указывающие на то, что Эш и Морриган побывали в долине Доннелейта. Но дальше их след обрывался. И прошу тебя, поверь, что мы нигде не нашли ни малейшего их следа.

– Вот это действительно удивляет, – заметил я.

Мона злобно сверкнула на меня глазами.

– Я не с тобой разговариваю, – выкрикнула она и тут же, словно я внушал ей ужас, прижалась к Квинну.

– Что бы с ними ни случилось, – сказал я, – какие- то следы должны были обнаружиться.

– Именно так я всегда и думал, – согласился Майкл. – Два или три года подряд мы ждали, что они объявятся при каких-нибудь катастрофических обстоятельствах. Мне не передать вам все свои страхи. Что будет, если молодое поколение Талтосов выйдет из-под контроля, думал я, если они восстанут против Эша? Что, если они пойдут на убийство? А потом мы перестали жить в страхе и начали поиски, но безрезультатно.

Долли-Джин снова хихикнула, потом ссутулилась и начала раскачиваться взад и вперед.

– Ходячему младенцу убить человека так же легко, как человеку убить ходячего младенца. Они могут размножаться где-то, распространяться, как лесной пожар, могут прятаться в долинах, среди холмов, в горах, на равнинах, могут пересекать моря и океаны. А потом – бах! И они, как по сигналу, одновременно выйдут на свет и поодиночке перебьют всех людей. Раз – и вся планета принадлежит Талтосам!

Роуан недовольно посмотрела на Долли-Джин.

– Прибереги этот пассаж для тетки Оскар, – не повышая голоса, сказала она.

Я подмигнул старушке. Она показала мне средний палец.

Майкл взглянул в глаза Моне и чуть подался вперед.

– Надеюсь, мы дали тебе то, что ты хотела, – сказал он. – Что же касается файлов, я прослежу, чтобы их скопировали и перебросили тебе в любое удобное для тебя время. Они доказывают, что мы использовали все свои возможности. Мы отдадим тебе всю информацию об Эше Тэмплтоне, всю, до последней строчки.

– Естественно, – встряла Долли-Джин, – эта парочка вполне могла уже сгнить в какой-нибудь могиле. Только представьте: два ходячих младенца лежат в гробу в обнимку, как Ромео и Джульетта! Может быть, ему надоело слушать ее напыщенный бред об их будущем, он обмотал вокруг ее шеи шелковый чулок и…

– Прекрати, Долли-Джин! – рыдая, взмолилась Мона. – Еще слово, и я закричу!

– Ты уже кричишь, успокойся! – шепнул ей на ухо Квинн.

В душе моей происходила жестокая борьба, но в конце концов я решился:

– Я найду их.

Все сидевшие за столом пораженно воззрились на меня.

– Объясни, что ты хочешь этим сказать! – возмущенно потребовала Мона, комкая в руках намокший от кровавых слез платок.

Я бросил на нее гневный взгляд. Удивительно, как чувствительность и обаяние уживались в этой девочке с испорченностью и поистине дьявольской жестокостью.

– Я хочу поблагодарить вас всех, – заговорил я, теперь уже глядя на Роуан. – Поблагодарить за то, что вы поделились с нами своими секретами. – Я перевел взгляд на Майкла: – Вы доверились нам и обращались как с безгрешными и добрыми. Мы отнюдь не такие, но, поверьте, пытаемся измениться…

Широкая, открытая улыбка, озарившая лицо Роуан, стала мне наградой.

– Безгрешные и добрые, – повторила она. – Какие удивительные слова. Если бы я могла сложить из них гимн и тихо напевать его днем и ночью, днем и ночью…

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Дай мне немного времени. Если они еще живы, если они основали колонию, если они где-то в этом мире существуют, я знаю тех, кто обязательно расскажет мне об этом.

Роуан удивленно приподняла брови, задумалась на секунду и согласно кивнула, снова одарив меня неотразимой улыбкой.

Мои слова взволновали Майкла, а Стирлинг был заинтригован, но держался почтительно.

– Еще бы, – не открывая глаз, сказала Долли-Джин. – Вы ведь не подозревали, что он самый старший из Детей Крови? А ты, великолепный старожил, запомни мои слова, – продолжила она, обращаясь ко мне, – ты точно красив как ангел, и в тебе достаточно обаяния, чтобы стать гангстером. Я по три раза пересмотрела все гангстерские фильмы и знаю, о чем говорю. Если твои кудри чуть смазать гуталином, ты вполне сможешь сыграть Багси Сигела[16].

– Благодарю, – с серьезным видом ответил я. – Но вообще-то я всегда мечтал сыграть Сэма Спейда[17]. Когда в «Черной маске» впервые опубликовали роман «Мальтийский сокол», я был так безнадежно одинок. Я читал этот роман при свете луны. Роль Спейда стала пределом моих мечтаний.

– Ну, тогда неудивительно, что ты говоришь как гангстер, – хмыкнула Долли-Джин. – Но Сэм Спейд – мелочевка. То ли дело Багси Сигел или Лаки Лучиано[18].

– Хватит! – закричала Мона. – Ты что, не поняла, что он только что сказал? – Бедная девочка совсем растерялась, она пыталась сдержать поток слез и одновременно подавить гнев по отношению ко мне. – Ты правда можешь это сделать? – спросила она дрожащим от возбуждения голосом. – Ты можешь найти Эша и Морриган?

Я не стал отвечать. Пусть пострадает одну ночь.

Встав из-за стола, я склонился к Роуан и поцеловал ее в щеку. Мои пальцы на одно обжигающее мгновение коснулась ее ладони. «Моя сестра, моя невеста, мой прекрасный сад закрыт для меня». Ее пальцы сплелись с моими, она сжала их изо всех сил.

Джентльмены встали, прощаясь со мной. Я пробормотал какие-то дежурные слова, и только тогда Роуан отпустила мою руку.

Медленно, не торопясь, я прошел мимо бассейна в глубину сада и уже собрался взмыть над землей, к ревущим в небесах тучам, но тут услышал за спиной душераздирающий крик Моны:

– Лестат, не покидай меня!

Она бежала через луг. Шелковое платье развевалось на ветру.

Я принял этот очаровательный задыхающийся комочек в свои объятия.

– Ах ты, негодная девчонка! – Я притворно заскрежетал зубами. – Ты несносная ведьма. Злое и непокорное Дитя Крови. Бездарная ученица. Своевольное создание.

– Я обожаю тебя, мой создатель, мой учитель, мой страж, я люблю тебя, – рыдала Мона. – Ты должен простить меня!

– Нет, не должен, – сказал я. – Но прощу. Иди, попрощайся как положено со своей семьей. Увидимся завтра вечером. А сейчас я должен побыть один.

Я углубился еще дальше в сад… А оттуда взлетел к облакам, к не знающим сострадания звездам – как можно дальше от царства смертных.

– Маарет! – воззвал я к самой древней из нас. – Маарет, я дал обещание тем, кого люблю. Помоги мне сдержать слово. Воспользуйся своим невероятным слухом ради них.

Воспользуйся своим невероятным слухом ради меня.

Где она, где башня из слоновой кости? Наша великая прародительница. Та, кто приходит к нам на помощь. У меня не было ответа на этот вопрос, не было путеводной нити, потому что я всегда был слишком горд, чтобы отправиться на ее поиски. Но я знал, что за тысячелетия своего существования она обрела такую силу, такие сверхъестественные способности, о которых я и мечтать не мог, и я понимал, что она, если захочет, услышит меня.

«Маарет, наша мать, наш страж, услышь мою мольбу». Я пел песню о высоких, давно вымерших существах, которые вернулись, чтобы возродить свой род, и затерялись где-то в современном мире. «Добросердечные создания, им нигде нет места, их время ушло, и, возможно, фортуна навсегда отвернулась от них». Я пел о том, какую трагическую роль они сыграли в жизни Моны, моего юного создания, и ее смертной родни. «Не заставляй меня признаваться в том, что другие бессмертные могут использовать мои желания во вред людям. Где бы ты ни была, услышь меня, милосердная Маарет. Ты знаешь этот мир лучше любого из нас. Ты выследила этих высоких детей? Я не решаюсь произнести их имя».

А потом я окружил себя фантазиями, отдался на волю ветра, растворился в любовной поэзии, рисуя в своем воображении свидание с той, которой жаждал обладать. Мы были в абсолютной безопасности, по ту сторону Добра и Зла. Этим мечтам не суждено было сбыться, но они принадлежали только мне и никому больше.

Глава 19

Солнце зашло.

В теплом воздухе ощущался привкус осени.

Через пять минут после моего звонка Мона и Квинн появились в дверях, ведущих в сад. Все мужчины на тускло освещенной террасе отеля обернулись и оценивающе рассматривали дерзкую рыжеволосую красотку. Ну и ну! Короткое, расшитое блестками платье на бретельках, смелые каблуки, держащие в напряжении открытые взорам икры… Да-а-а… И ослепительный эскорт – Квинн в шитом на заказ костюме цвета хаки и в белой рубашке с красным галстуком.

Я прогуливался по периметру плотной толпы, собравшейся на не сулящую ничего хорошего вечеринку, и тщательно сканировал один мозг за другим, вдыхая запах сигарет, горячей крови и мужского одеколона. Меня окутывали волны глупой болтовни, алчность и цинизм гостей временами доставляли мне истинное удовольствие.

Из установленных повсюду динамиков доносились тихие звуки шумового оркестра, напоминавшие коллективное сердцебиение.

Предметом разговоров были женщины, русские женщины. Их поставлял молодой самонадеянный и по моде одетый тощий сутенер – шатен с зализанными волосами и светящимся энтузиазмом лицом. Этот тип в пиджаке от Армани обрабатывал гостей – все они были его покупателями. Он то и дело закапывал в нос «штрек» и расписывал свой товар, который получил благодаря связям в Москве и Санкт-Петербурге: «Белая кожа, блондинка, молоденькая. Ты еще не видел такую белую щелку».

Торговля идет так бойко, заверял он, что новых девочек можно поставлять каждые полгода – элитных девочек, стоящих штуку за полчаса: «Мы поставляем их в одежде и без. Прямая доставка…»

И тут он увидел Мону. Они с Квинном как раз присоединились ко мне. Толпа загудела громче – Мона была единственной женщиной на террасе. «Что происходит? Эта девчонка – счастливый билет?»

Я решил ограничиться сутенером и его никчемным костлявым телохранителем. Этот дармоед в дешевом смокинге с усыпанными перхотью лацканами постоянно болтался возле хозяина. Мерзкие наркоманы. Все они мерзкие наркоманы.

– Сделаем это прямо здесь, – шепнул я.

Мона хладнокровно ухмыльнулась. Вы бы видели ее обнаженные плечи. Запах кедра. Запах гардероба тетушки Куин. Квинн только улыбнулся, он настроился на охоту.

Ударные затихли, из динамиков полилась бразильская самба.

Даже официанты в белых пиджаках, сновавшие в толпе с напитками и закусками, были под кайфом. Лысый тип из Далласа протолкался к сутенеру. «Сколько за рыженькую?» Он был готов переплюнуть любого. «Это понятно?» По пути каждый шепнул ему пару слов на ухо, и теперь он не отрываясь смотрел на меня. Парень из Детройта с ухоженными белыми руками бормотал что-то о том, как он упакует девочку на Майами-Бич, даст ей все, что она пожелает. Такая малышка стоит многого. Не следует позволять себя оболванивать…

Я улыбнулся сутенеру. На мне были очки с фиолетовыми стеклами. Я стоял, опершись локтями на черные металлические перила у себя за спиной, а каблуком зацепился за нижнюю перекладину. Бордовая водолазка, строгий фасон, пиджак и брюки из мягкой черной кожи. Как я люблю свою одежду. Квинн и Мона немного покачались под музыку и вернулись ко мне. Мона тихо напевала что-то себе под нос.

Сутенер бочком протискивался сквозь толпу, разбрасывая вокруг недвусмысленные улыбки, как дешевые бусы на Марди Гра.

– Даю тебе за нее прямо сейчас сотню тысяч, никаких вопросов, возьми наличку в моем пиджаке, – оказавшись наконец рядом со мной, шепнул он.

– А если она не согласится? – спросил я, лениво разглядывая гудящую толпу на террасе.

В нос ударил запах икры, сыра и свежих фруктов.

– Это я беру на себя. – Сутенер пренебрежительно усмехнулся. – Ты просто уведи второго парня, а девчонку оставь мне.

– И что потом?

– Не будет никаких «потом». Ты что, не знаешь, кто я? Ты стильный парень, но тупой, – сокрушенно посетовал он. – Двести штук за девчонку. Решай. У тебя пять секунд.

Я не выдержал и тихо рассмеялся.

Я смотрел в холодные, бешеные глаза. Зрачки просто огромные. Гарвардская школа юриспруденции, торговля наркотиками, женское рабство… Сумел добиться многого, но потом стремительно покатился вниз.

Сутенер сверкнул безупречно отбеленными зубами.

– Тебе следовало бы поспрашивать обо мне, – сказал он. – Нужна работа? Я займусь тобой, и большинство станет думать, что ты умный парень.

– Малыш, давай потанцуем, – предложил я.

Скользнув ладонью под его левую руку, я тихонько крутанул парня, и он припечатался к ограде между мной и Моной. Я мгновенно закрыл его рот левой рукой. Бедняга даже пискнуть не успел. Мона повернулась и коснулась его шеи губами. Ее волосы послужили отличной ширмой, скрыв происходящее от посторонних глаз.

Я чувствовал, как жизнь покидает хлипкие члены сутенера, слышал, как жадно глотает его кровь Мона. Все тело жертвы свела судорога.

– Оставь ему жизнь, – шепнул я.

Куда там!

Чья-то рука опустилась на мое плечо. Я оглянулся. Передо мной стоял высокий телохранитель, слишком обдолбанный, чтобы понимать, что именно вызвало его подозрения и как ему на все это реагировать.

Квинн мгновенно оттащил его в сторону и обездвижил. Парень замер спиной к толпе, а Квинн принялся неторопливо пить его кровь. Что напомнила мне эта сцена? Склоненная к шее жертвы голова Квинна, который словно что-то шепчет на ухо этому олуху? Очень похоже.

Вечер в разгаре, толпа хохочет, пьет, сквернословит, официант налетает на меня со своим драгоценным подносом.

– Нет, спасибо, пить не хочется, – сказал я и не соврал.

Но мне нравился бледно-золотистый цвет шампанского в бокалах. Еще мне нравилось, как журчит и пульсирует вода в фонтане на террасе. Нравились светящиеся прямоугольники окон отеля, которые параллельными рядами поднимались к розовому небу. Нравились негромкие звуки саксофона, наигрывавшего самбу. И шорох листьев деревьев в расставленных по террасе кадках, на которые никто, кроме меня, не обращал внимания… Мне нравилось…

Телохранитель сутенера потерял равновесие, какая- то шестерка подсуетилась и, обрадовавшись представившейся возможности, поддержала его за плечо. Сутенер отдал Богу душу. Упс! Какой перспективный малый повис на перилах! Глаза Моны сверкали от возбуждения, вызванного наркотиками в крови.

– Принеси хозяину стул, – сказал я первому официанту, который попался мне под руку. – Передоз, а товар при нем.

– О господи!

Одна половина фужеров на его подносе врезалась во вторую. Клиенты обернулись на шум, начали переговариваться. Хозяин в конце концов соскользнул с перил на кафельный пол. Не очень хорошая реклама для работорговли.

Пора было убираться оттуда.

Бельэтаж отеля. Волшебный полумрак. Мрамор и золото светильников; лифт в зеркалах; магазин сувениров, забитый розовыми игрушечными монстрами; толстые стекла витрины; тротуар; брань и визгливый смех туристов; простодушные, опрысканные дезодорантами полуобнаженные люди всех возрастов в ярких обтягивающих обрывках трикотажа; бумажный мусор в водостоках; скрежет и рев машин, сворачивающих с Сент-Чарльз на набережную Канала.

Так много… Много хороших людей… Таких счастливых.

Глава 20

Мы вернулись в мою квартиру. Задняя гостиная. Мои возлюбленные на диване. Кровь очистилась от наркотиков. Я сижу за письменным столом лицом к дивану.

Я велел малышке переодеться. Черт возьми, это коротенькое блестящее платьице просто не давало мне сосредоточиться. А у нас были важные темы для обсуждения, причем незамедлительного.

– Ты серьезно? – возмутилась она. – Ты ведь не собираешься мне указывать, что я могу носить, а что – нет? Надеюсь, ты не думаешь, что я буду тебя слушать? Сейчас не восемнадцатый век, милый. Не знаю, в каком замке рос ты, но, уверяю тебя, я не сменю свой стиль на феодальный, что бы ты там…

– Возлюбленный босс, не мог бы ты, вместо того чтобы приказывать, просто попросить Мону переодеться! – сдерживая раздражение, сказал Квинн.

– Именно! – Мона наклонилась вперед, ложбинка между ее грудей под усыпанной блестками тканью стала еще заметнее.

– Мона, дорогая моя, – как можно более доброжелательно произнес я. – Ma chérie, красавица моя, пожалуйста, переоденься во что-нибудь менее соблазнительное. Ты так прекрасна в этом платье, что мне очень и очень трудно сосредоточиться. Прости меня. Кладу к твоим ногам мои постыдные чувственные порывы. Я Дитя Крови уже две сотни лет и мог бы за это время набраться ума и научиться сдерживать свои эмоции, чтобы не предъявлять к тебе подобные требования. Но, увы, в душе моей бушуют человеческие страсти, и, возможно, этот пожар никогда не угаснет. Именно этот огонь не дает мне сейчас сосредоточиться и делает беспомощным в твоем присутствии.

Мона нахмурилась и внимательно посмотрела на меня, пытаясь вычислить, не издеваюсь ли я над ней. Вычисления ни к чему не привели.

– Ты действительно можешь помочь мне найти Морриган? – прикусив нижнюю губу, с дрожью в голосе спросила она.

– Я не скажу ни слова, пока ты не переоденешься, – ответил я.

– Ты надменный деспот! – заявила Мона. – Ты обращаешься со мной как с ребенком или потаскухой. Я не стану переодеваться. Ты поможешь мне найти Морриган или нет? А теперь – решай.

– Это ты должна решать, а не я. Ты и ведешь себя как ребенок или потаскушка. Ты неуравновешенна и лишена чувства собственного достоинства! Никакого сострадания! Нам есть что обсудить, прежде чем мы приступим к поискам Морриган. Прошлой ночью ты вела себя не очень хорошо. А теперь переоденься, пока я сам тебя не переодел.

– Только посмей ко мне прикоснуться! Тебе же нравилось, когда все эти смертные самцы на вечеринке глазели на меня. Так чем сейчас тебя не устраивает мое платье?

– Сними его! Оно меня отвлекает.

– А если ты думаешь, что можешь поучать меня, как общаться с родственниками…

– В том-то и дело, что теперь они не просто твои родственники. Все изменилось и стало гораздо сложнее. Твои необоснованные эмоциональные припадки лишили тебя рассудка. Прошлой ночью ты бездарно использовала свою силу и исключительные возможности. А теперь переоденься.

– И что же ты сделаешь, если я не подчинюсь?

Глаза Моны сверкали.

Я обалдел.

– Ты забыла, чья это квартира? – спросил я. – Это я приютил вас, а не какой-то дядя! Если бы не я, тебя вообще бы не было!

– Давай, выстави меня на улицу!

Мона раскраснелась, подскочила к столу и нависла надо мной, испепеляя глазами.

– Знаешь, чем я занималась прошлой ночью, после того, как ты покинул нас только потому, что влюбился в Роуан? О, да, ты без памяти влюбился в доктора Долоросу[19]. Ладно, угадай, чем я занималась! Я читала твои книжки, эти твои сентиментальные, приторные, слезливые «Вампирские хроники», и поняла, почему те, кого ты провел через Обряд, презирают тебя! Ты обращался с Клодией как с куклой, потому что у нее было тело ребенка! А зачем вообще делать из ребенка вампира?..

– Замолчи! Как ты смеешь?!

– А твоя мать? Ты провел ее через Обряд Тьмы, а когда она захотела обрезать свои длинные волосы и носить мужскую одежду, ты запретил ей. И это в восемнадцатом веке, когда женщины должны были разгуливать в платьях, похожих на торт. Ты аристократичное чудовище!

– Ты оскорбила меня, надругалась над моими чувствами! Если ты не прекратишь…

– И я понимаю, почему ты так распалился из-за Роуан.

Она первая взрослая женщина, не считая твоей матери, которая привлекла твое внимание больше чем на пять минут. И вот вам результат: Лестат открыл для себя противоположный пол! Да, представь себе, девочки вырастают и становятся зрелыми женщинами! И я принадлежу к их числу. Здесь не сады Эдема, и я не сниму это платье!

Квинн встал с дивана.

– Лестат, прошу, подожди!

– Убирайся! – взревел я.

Я встал из-за стола. Нанесенная мне рана была так глубока, что я едва мог говорить. Я снова почувствовал жалящую боль по всему телу – такую же, как когда разъяренная Роуан набросилась на меня в Обители. Эта боль сковывала, лишала сил.

– Вон из моего дома, подлая, неблагодарная дрянь! – орал я. – Убирайся сейчас же, пока я не спустил тебя с лестницы! Ты могущественная шлюха, вот ты кто! Ты используешь все, что дают тебе сексуальность и молодость. Ты моральный лилипут на каблуках, профессиональный подросток, дитя по призванию! Тебе не понять значения философского озарения, ты не знаешь, что такое духовная близость или настоящее развитие… Убирайся, убирайся немедленно, неудавшаяся наследница состояния Мэйфейров! Отправляйся к своему семейству смертных на Первой улице. Измывайся над ними, беснуйся, пока они не сойдут с ума и не раскроят тебе череп садовой лопатой, а потом закопают живьем на заднем дворе!

– Лестат, умоляю тебя… – Квинн в отчаянии заломил руки.

Но я был слишком зол.

– Забирай ее к себе на ферму!

– Никто меня никуда не заберет! – выкрикнула Мона и рванулась к дверям.

Развевающиеся волосы, сверкающие блестки. Хлопнула дверь. Удаляющийся цокот каблуков по металлической лестнице.

Квинн затряс головой. Он беззвучно плакал.

– Так не должно было случиться, – шептал он. – Этого можно было избежать. Ты не понимаешь, она ведь еще даже не привыкла существовать вне больничной палаты, не привыкла ходить и разговаривать как следует…

– Это было неизбежно. – Меня трясло. – Именно поэтому не ты, а я провел ее через Обряд Тьмы. Я взялся за это, чтобы весь ее гнев обрушился на меня, понимаешь? Но как она могла с такой жестокостью наброситься на мое прошлое?! Она морально незрела, не способна разумно рассуждать, лишена внутреннего ритма, терпения, доброты. Она просто безжалостная мелкая злючка! Я сейчас сам не знаю, что говорю. Иди за ней. Она такая самонадеянная и дерзкая! Иди.

– Пожалуйста, прошу тебя, – сказал Квинн, – не дай этому разлучить нас.

– Только не нас с тобой, – ответил я. – Не волнуйся, этого никогда не случится. Иди за ней.

Я услышал, как она рыдает на заднем дворе, и в бешенстве выскочил на балкон. Кожа Моны светилась в темноте.

– Выметайся отсюда! – заорал я. – Нечего распускать сопли на моей земле! Я этого не потерплю! Убирайся!

Я спустился во двор. Мона помчалась к дороге.

– Квинн!!! – завопила она, как будто я собирался ее убить. – Квинн! Квинн!..

Я развернулся и пошел вверх по лестнице. Добравшись до балкона, я вцепился в перила и постарался обрести равновесие. Руки у меня дрожали, но немного успокоиться все же удалось.

Войдя в гостиную, я сразу заметил краем глаза Джулиена. Я предпринял еще одну попытку успокоить колотившееся сердце и унять тремор. Наконец я взял себя руки и в ожидании очередной дешевой диатрибы[20] обвел взглядом потолок.

Призрак, скрестив руки на груди, стоял у стены, его черный смокинг контрастировал с полосатыми обоями цвета дамасской розы. Он решил начать по-французски:

– Eh bien, прекрасная работа, monsieur. Ты влюбился в смертную, которая никогда не станет твоей, и все, что тебе удалось, это вбить гвоздь в ее сердце, который ее наивный муж рано или поздно все равно заметит. А теперь еще моя любимая племянница, которую ты от большого ума перетащил в свой мир, носится по улицам со своим возлюбленным, понятия не имеющим, как ее успокоить или остановить надвигающееся безумие. Ты, monsieur, отличный экземпляр дореволюционной эпохи. О, наверное, мне следует называть тебя шевалье. Кстати, какой именно у тебя титул? Есть что-нибудь ниже?

Я вздохнул, а потом улыбнулся, меня трясло уже не так сильно.

– «Буржуа» мне никогда не нравилось, – спокойно ответил я. – Титул отца для меня ничего не значит. Печально, что ты придаешь этому такое значение. Почему бы нам не оставить эту тему?

Я сел за стол, поставил ногу на нижнюю перекладину и с восхищением рассматривал призрака. Безукоризненно белая рубашка. Туфли из кожи высшего качества. Что ж, он умеет одеваться. Обессилевший и расстроенный ссорой с Моной, я смотрел ему в глаза и молился святому Хуану Диего. Может ли в результате всего этого получиться что-то хорошее?

– Как? – удивился призрак. – Я стал тебе симпатичен?

– Где Стелла? – спросил я. – Я хочу увидеть Стеллу.

– Правда? – Он приподнял бровь и тихонько постучал пальцем по лбу.

– Не люблю одиночество, учитывая, сколько приходится отдавать, – сказал я. – И как раз сейчас мне не хочется быть одному.

Чувство превосходства покинуло Джулиена. Взгляд его стал мрачным. Умные черные глаза, аккуратно подстриженные седые кудри… В свое время он был красивым мужчиной.

– Не хочется тебя разочаровывать, – сказал я, – но с тех пор, как ты стал являться, когда пожелаешь, я, должно быть, привык к тебе.

– Думаешь, мне нравится то, чем я занимаюсь? – с неожиданной горечью в голосе спросил он.

– Я не думаю, что ты до конца понимаешь, чем занимаешься, – ответил я. – Возможно, тут мы с тобой похожи. Я слышал о тебе. Мне рассказывали довольно зловещие истории.

Джулиен никак не отреагировал на мои слова, но на лице его появилось одобрительное выражение.

Я услышал, как кто-то вприпрыжку бежит по коридору – явно ребенок. И вот в гостиной появилась она – в белоснежном платье, в белых носочках и в черных туфельках фирмы «Мэри Джейн».

– Привет, душка, у тебя чудесная берлога, – заявила она с порога. – Я просто влюбилась в твои картины. Сегодня у меня впервые появился шанс взглянуть на них. Мне нравятся приглушенные тона. Нравятся парусники и все эти приятные люди в чудесных длинных платьях. Я всего лишь маленькая девочка, но могу предположить, что такие картины успокаивают нервы.

– Не скажу, что сам подбирал их, – ответил я. – Это делали другие. Но время от времени я добавляю в коллекцию одно-два полотна. Лично мне больше нравятся яркие, насыщенные цвета. Люблю, когда от картины исходит энергия.

– Что ты собираешься со всем этим делать? – спросил Джулиен, явно раздраженный нашим диалогом со Стеллой.

Пульс мой наконец пришел в норму.

– С чем? – переспросил я. – И позволь заметить, судя по тому, что я о тебе слышал, твое вмешательство в это дело – плохой знак. Похоже, некоторые твои отпрыски считают, что твои визиты на Землю обречены на неудачу. Ты знал об этом? Видимо, на тебя наложено особое проклятие – во всяком случае, так мне говорили.

Стелла плюхнулась в кресло времен Людовика XV и с тревогой посмотрела на Джулиена.

– Ты несправедливо судишь обо мне, – холодно заметил он. – Вряд ли тебе известно о моих успехах. И только немногие из моих потомков знают о них. А теперь давай вернемся к твоим нынешним обязательствам. Ты, конечно же, не собираешься позволить моей племяннице носиться по городу, учитывая, какими способностями ты ее наделил.

Я рассмеялся.

– Я уже говорил тебе: если хочешь ее получить – скажи ей об этом. Почему ты так ее боишься? Или все дело в том, что она тебя не признает? Что она упивается своими сверхъестественными способностями и ни во что тебя не ставит?

Лицо Джулиена окаменело.

– Тебе меня не одурачить, даже не пытайся, – сказал он. – Тебя глубоко ранили слова Моны, тебя ранила Роуан, потому что, какую боль ты ни старался бы ей причинить, она никогда не будет твоей. Ты расплачиваешься за свои грехи. Да, мы называем это расплатой. Тебя пугает мысль о том, что ты больше никогда их не увидишь. Возможно, так и будет. А может, при встрече они отнесутся к тебе с презрением, и это тебя окончательно деморализует. Идем, Стелла. Оставим этого фигляра наедине с его ночными кошмарами. Меня утомляет его общество.

– Я не хочу уходить, дядя Джулиен! – заупрямилась она. – У меня новые туфельки, я их так люблю. И вообще, я считаю, что Лестат очаровательный. Душка, ты должен простить дядю Джулиена. Смерть плохо повлияла на него. При жизни он никогда не стал бы так с тобой разговаривать!

Стелла спрыгнула на пол, подбежала ко мне, обхватила своими мягкими ручками за шею и чмокнула в щеку.

– Пока, Лестат, – сказала она.

– Au revoir, Стелла.

Комната опустела.

Абсолютно.

Совершенно разбитый, я опустил голову на руки, как будто мог уснуть за столом.

– О Маарет! – снова обратился я к нашей великой прародительнице, к нашей матери, к той, которая, (единственное, что я о ней в тот момент знал) находилась на другом краю света. – О Маарет, что я наделал и что мне теперь делать? Помоги мне! Пусть мой голос долетит до тебя.

Я закрыл глаза и снова на полную силу использовал свои телепатические способности: «Ты нужна мне, как никогда. Я, покрытый позором своих неудач, обращаюсь к тебе. Я обращаюсь к тебе как блудный сын Тех, Кто Пьет Кровь. Я не прошу тебя оценить, хорош я или плох. Услышь меня. Помоги мне. Помоги ради других. Умоляю тебя. Услышь мою мольбу».

Пребывая в мрачном расположении духа, наедине со своей мольбой, которая целиком завладела моей душой, я услышал чьи-то шаги по металлической лестнице.

Стук в дверь.

Мой охранник.

– Пришел Клем с фермы Блэквуд.

– Как, черт возьми, он узнал этот адрес? – удивился я.

– Ну, он ищет Квинна, говорит, должен срочно привезти его домой. Кажется, он заезжал к Мэйфейрам, а они послали его сюда.

С таким же успехом я мог повесить на доме яркую неоновую вывеску.

Итак, у меня появился вполне земной повод безотлагательно использовать свой телепатический дар, обследовать близлежащие кварталы в поисках блистательного дуэта и передать сообщение Квинну.

Поиски не заняли много времени.

Квинн и Мона сидели в небольшом кафе на Джексонсквер. Мона рыдала, перед ней возвышалась гора использованных салфеток. Квинн обнимал возлюбленную, заслоняя собой от окружающих.

«Понял тебя. Скажи Клему, чтобы ждал меня на углу Шартрез и Сент-Анн. И пожалуйста, Лестат, умоляю тебя, присоединяйся ко мне».

«До встречи на ферме Блэквуд, мой сладкий мальчик».

Eh bien, после того, как Клем получил необходимую информацию и вырулил свой чихающий, сопящий и пыхтящий лимузин на рю-Рояль, у меня наконец выдалась минута спокойно подумать и решить, что делать дальше.

Но я совсем не собирался ехать через озеро в одной машине с этой недостойной прощения валькирией в усыпанном блестками нижнем белье! Нет уж, я лучше по облакам.

Я вышел из дома.

И снова холодный укол в сердце, несмотря на жару, – как напоминание об осени. Меня это не радовало. Раздражала даже мысль о приближающей зиме. Но что все это для моего разбитого сердца и противоестественной души? Что я сделал с Роуан своими постыдными, вороватыми нашептываниями? А Майкл, сильный и доброжелательный Майкл, который доверил мне душу своей жены, – что я сделал с ним?

И как Мона могла наговорить мне такое? Как она могла?

И как я мог так по-детски повести себя в ответ?

Я закрыл глаза.

Я очистил свой мозг от всего лишнего, от всех случайных образов.

«Где бы ты ни была, отзовись, ты нужна мне», – снова обратился я к Маарет.

Надо было проявить изобретательность и еще раз изложить свою просьбу, при этом не выбалтывая ненужные подробности, которые могли бы перехватить другие бессмертные и по ним вычислить предмет моих поисков.

«Высокие существа, мягкие кости, – принялся описывать я. – Древние, простодушные, связаны с моим новым созданием, нет никаких данных. Информация об их существовании и местонахождении крайне важна для душевного равновесия тех, кого я люблю. Поделись со мной своей мудростью, своим острым слухом, своим зрением. Где эти высокие существа? Я твой верный вассал. Насколько это в моих силах. Прими мою любовь».

Ответит ли она? Кто знает. Если честно (только не подумайте, будто все написанное ранее – вранье), я лишь однажды, довольно давно, обратился к ней, и она мне не ответила. Правда, тогда я совершил ошибку, повел себя как полный идиот. Я поменялся телами со смертным, а тот меня бросил. Мне пришлось разыскивать свое сверхъестественное тело, чтобы вернуться в него. И я самостоятельно – почти самостоятельно – нашел решение проблемы, так что все кончилось хорошо.

Но мне все же довелось увидеть нашу загадочную прародительницу. Маарет пришла ко мне на помощь по собственной воле и разделила со мной великую боль. Она простила мне неистовые порывы, бред, который я нес, мой невыносимый темперамент. Я описал ее в своих хрониках – она простила и это. Маарет многое мне простила.

Возможно, она слышала меня прошлой ночью. Быть может, она слышит меня сейчас.

Если мой зов останется без ответа, я попытаюсь еще раз. И еще. А если ее молчание затянется, я обращусь к другим. Призову Мариуса, своего мудрого наставника, Дитя Тысячелетий. А если не отзовется и он, я сам обыщу всю Землю и найду Талтосов – хоть одного, но найду.

Я знал, что должен выполнить обещание, данное Майклу и Роуан, моей драгоценной Роуан, и найти Талтосов, даже если Мона покинула меня навсегда, что вполне вероятно.

Сердце мое сжалось. В некотором смысле я уже потерял Мону. Скоро придет черед Квинна. И понять, как это получилось, я действительно был не в состоянии.

Где-то на уровне подкорки я пришел к ужасному выводу: современные новообращенные – сложно устроенные создания, как, например, ядерный реактор или спутник связи, как Пентиум-4, или сотовый телефон, или другие хитрые новомодные устройства, которые остаются для меня загадкой. Но это все софистика.

Или мистификация.

Мегера. Я ненавидел ее. И поэтому проливал кровавые слезы? Что ж, их никто не видел.

Eh bien, меня ждали на ферме Блэквуд. Поднимаясь к облакам, я взывал к Маарет и в течение всего полета не переставал обращать к ней мольбы.

Глава 21

Особняк Блэквудов светился, как фонарь ночью в поле. Парадные двери были распахнуты, потоки света заливали Жасмин. В синем, облегающем фигуру платье-матроске и в черных туфлях она, поджав коленки, сидела на ступеньках и плакала, утирая слезы белым носовым платком. Шоколадная кожа и высветленные кудряшки были, как всегда, прелестны, а жалобный плач рвал душу.

– О Лестат, помоги, помоги мне! – рыдала она. – Где Квинн? Где маленький хозяин? Он так мне нужен. Я схожу с ума! А этот мальчишка где-то бегает. Нэш не верит в призраков, Томми боится их до смерти, а бабушка хочет послать за священником, чтобы он изгнал из меня дьявола! Как будто это я во всем виновата!

Я подхватил Жасмин на руки и внес в дом. Она не сопротивлялась.

В парадной гостиной толпились люди.

– На подъездную аллею повернула машина, – сказал я. – Что происходит?

Я сел на диван и усадил Жасмин на колени. Несчастная совсем обессилела. Я погладил ее по спине.

– Я так рада, что ты пришел, – со слезами на глазах сказала она, – нам здесь так одиноко.

Тринадцатилетний Томми Блэквуд, дядя Квинна по крови, расположился в кресле напротив дивана. Он постукивал пальцами по подлокотнику и разглядывал меня с очень серьезным видом. Это был действительно чудесный паренек, именно такой, как описывал Квинн. За время путешествия по Европе с тетушкой Куин и еще смертным в ту пору Квинном у него выработался свой взгляд на жизнь, и это определенно пошло ему на пользу.

Было здорово снова его увидеть.

Нэш Пенфилд в безупречном костюме «в елочку» тоже присутствовал в гостиной. Домашний учитель Томми, казалось, был прирожденным утешителем, однако почему-то не сумел успокоить Жасмин. Нэш стоял возле Томми и казался несколько растерянным. Он почтительно кивнул мне в знак приветствия и с нескрываемым беспокойством посмотрел на Жасмин.

Большая Рамона, бабушка Жасмин, в габардиновом платье цвета темного вина, с бриллиантовой брошью чуть ниже правого плеча, сидела возле дивана и злобно сверкала глазами: тщательно зачесанные назад волосы собраны в пучок на затылке, на ногах чулки и модные черные туфли.

– Замолчи, девочка, – одернула она Жасмин. – Ты просто хочешь привлечь к себе внимание. Сядь прямо! И перестань говорить глупости!

За ее спиной, все еще робея, неловко переминались с ноги на ногу механики из гаража: седой и круглолицый весельчак Аллен, другой, имени которого я не знал. Нет, знал: Джоэль.

После того как Большая Рамона отчитала Жасмин, никто не вымолвил ни слова.

Не успел я приступить к изучению мыслей собравшихся, как в гостиную вошел Квинн. А Мона, гарпия в блестках, подобно серебряному лучу мелькнула в холле и направилась прямиком в одну из спален, точнее, в спальню тетушки Куин, поскольку других на первом этаже не было.

Само появление и внешний вид Моны вызвали в гостиной волну любопытства, но никто толком не успел разглядеть этого наглого маленького монстра.

Все внимание было приковано к Квинну. Он сел напротив меня, как раз в проеме массивных дверей, что вели в холл. По мере того как он внимательно оглядывал собравшихся в гостиной людей, простодушный молодой человек постепенно превращался в строгого хозяина дома. Но когда в гостиную вошла заплаканная сиделка Сайнди, он сразу вскочил на ноги. Сайнди – удивительно милая в своей белой накрахмаленной униформе и такая печальная – присела в дальнем углу, возле фортепьяно.

Потом появился шериф – полный и жизнерадостный мужчина. Я встречал его в ту ночь, когда умерла тетушка Куин. Следом за ним вошел человек, в котором я сразу узнал Грейди Брина, адвоката семьи. Пожилой, дородный, в тесной тройке в тонкую полоску. Именно таким описал его Квинн, когда рассказывал историю своей жизни.

– Так, дело серьезное, – шепотом сказал я.

Жасмин затряслась и вцепилась в меня обеими руками:

– Не отпускай меня, Лестат. Не отпускай. Ты знаешь, что́ меня преследует.

– Сладкий бутончик, пока я с тобой, никто до тебя не доберется, – шепнул я и нежными поглаживаниями постарался отвлечь ее, помешать ей осознать, что мое тело твердо, как мрамор.

– Жасмин, слезь с коленей этого мужчины, – шикнула Большая Рамона, – и приступай к своим прямым обязанностям домоправительницы. Говорю тебе – полагаться надо на себя, а не на кого-то другого!

Жасмин не подчинилась.

Два должностных лица, словно желая подчеркнуть, что они не являются членами семьи, пристроились в тени, поближе к сиделке Сайнди. Живот шерифа переваливался через оснащенный наручниками, рацией и кобурой ремень. Рация вдруг зашипела, но смутившийся хозяин моментально ее отключил.

Жасмин обняла меня левой рукой и прильнула всем телом, словно я собирался от нее избавиться. Но у меня не было такого намерения. Я погладил ее по спине и поцеловал в щеку. Прелестное создание. Она вытянула длинные гладкие ноги. Мысль о том, что Квинн однажды занимался с ней любовью и она родила от него сына, вдруг затмила все в моем разгоряченном, неустанно работающем, наполовину человеческом, наполовину вампирском мозгу. Воистину, нельзя проходить мимо человеческих прелестей. Таков мой девиз. Только надо стараться, чтобы это не привело к страшным последствиям для мира смертных.

– Если бы я только была с ней чуть добрее, – всхлипнула Жасмин. – Она не оставит меня в покое.

Малышка уткнулась мне в грудь, я обнял ее за плечи.

– Ничего не бойся, сладкий бутончик.

– О чем, черт возьми, вы говорите? – спросил Квинн.

Ему было больно смотреть на страдающую Жасмин. – Что происходит? Кто-нибудь может объяснить толком?

– Значит, появились новости о Пэтси? – поинтересовался я.

Именно это было причиной беспокойства всех собравшихся в гостиной. Мне даже не пришлось читать их мысли: все было как на ладони.

– Кажется, в этом все дело, – сказал Грейди Брин. – Большая Рамона, если уж Жасмин не в состоянии говорить, может быть, вы просветите нас.

– Кто сказал, что я не могу говорить! – возмутилась Жасмин, не поднимая головы с моей груди. – Вы думаете, я не могу рассказать, что видела своими глазами. Она подошла прямо к окну в мою спальню, вся в болотной ряске, мокрая насквозь. Думаете, я не знаю, что это была Пэтси? Думаете, я не узнала ее голос, без конца звавший меня по имени? Думаете, я не поняла, что покойница пришла по мою душу? Я лежала на кровати с маленьким Жеромом и боялась до смерти, что он проснется, а она царапала стекло своими красными ногтями и жалобно так твердила: «Жасмин, Жасмин…»

Квинн был потрясен.

Сиделка Сайнди разрыдалась.

– Говорите что хотите, но ее надо было похоронить в освященной земле, – сказала она.

– Похоронить в освященной земле! – изумилась Большая Рамона. – О чем ты, Сайнди? У нас только несколько волос из ее расчески. Ради всего святого, нам что – расческу хоронить?

Нэш Пенфилд был ужасно расстроен. Я видел, что ради общего блага он хочет на какое-то время взять под контроль ситуацию в гостиной, но не чувствовал себя вправе вмешаться.

Мы услышали цокот каблуков по мраморному полу в холле, и в дверях появилась Мона в строгом черном платье с высоким воротом и длинными рукавами с аккуратно застегнутыми манжетами. Туфли на каблуках тоже были черными. И снова в глаза мне бросились соблазнительно напряженные икры. Она заняла место слева от Квинна – очаровательная и серьезная. Маленькая лицемерка.

Мона сразу привлекла всеобщее внимание, даже Жасмин украдкой поглядывала на нее. Но никто не знал, как реагировать на ее появление. Я же старался не смотреть в ее сторону – у меня отличное периферическое зрение.

– Когда тебе явился этот призрак? – поспешил спросить я, чтобы отвлечь внимание от Моны и не позволить смертным задать неизбежные вопросы касательно ее внешности.

– А теперь, раз уж мы имеем дело с бумагами юридического характера, расскажите все с самого начала, – решительно вступил Грейди Брин.

– Что за бумаги? – спокойно поинтересовался Квинн. Большая Рамона чуть подалась вперед.

– Хорошо. Я думаю, всем присутствующим известно, что призрак Уильяма Блэквуда часто появлялся в этой самой комнате и указывал вот на тот французский столик между окнами. И никто не понимал, что из этого следует. Квинн, ты много раз видел этого призрака, и ты, Жасмин, тоже. Должна признаться, Господь свидетель, я тоже его видела. Но всегда читала «Аве Мария», и он сразу исчезал. Мгновенно, как будто свечку задули. Но когда мы открывали этот столик, там всегда было пусто. Мы запирали его снова и убирали ключ обратно в чашку на кухне, хотя сама не знаю, зачем мы это делали.

Но вы не знаете, что сразу после того, как вы увезли отсюда Мону Мэйфейр, да, Квинн, вскоре после того, как пропала твоя мать, а все ее лекарства остались в доме, призрак снова начал появляться. Он приходил в любое время, будь то день или ночь. Поверьте, стоило мне войти в эту комнату, я сразу видела дедушку Уильяма. Он стоял здесь и указывал на тот стол! Ту же картину видела моя внучка Жасмин. Жасмин, сядь прямо!

(Речь шла об изящном, украшенном позолотой столике времен Людовика XV, с изогнутыми ножками и одним выдвижным ящиком.)

– Так вот, в конце концов Жасмин сказала, что больше не в силах это выносить, что она не может связаться с Квинном, не может выполнять свою работу. Я чувствовала себя не лучше. А потом мой мальчик, Клем, признался, что даже он видит призрака. Тогда мы решили еще раз обыскать стол, пусть и без позволения Квинна. Но еще до того, как мы на это решились, ночью, когда Жасмин спала со своим благословенным сыночком, к ее окну пришла Пэтси. Да, говорю вам, это была Пэтси – мокрая от болотной воды, она звала Жасмин и скребла по стеклу длинными крашеными ногтями! Жасмин схватила маленького Жерома и с дикими криками выбежала из дома.

Жасмин превратилась в трясущийся комочек и яростно кивала головой.

– Дело в том, – продолжила Большая Рамона, – что Жасмин единственная из домочадцев была добра к Пэтси! Если не считать тебя, милая Сайнди, но ты тут не живешь. Но как призрак Пэтси выбрался из болота и отыскал тебя в Маплвиле? И тогда мы сообщили Грейди Брину, что собираемся вскрыть стол и что ему лучше приехать, поскольку стол заперт, а ключ, который столько лет хранился в чашке на кухне, куда-то исчез, поэтому нам придется открывать его ножом.

– Очень разумно, – согласился Квинн.

Большая Рамона бросила взгляд на Грейди Брина. Этот почтенный мужчина с важным видом достал из коричневого кожаного портфеля прозрачную папку с бумагами.

– И знаете, что мы нашли, когда вскрыли ящик стола? – продолжила Большая Рамона. – Письма Пэтси в духе «когда вы найдете это письмо, я буду уже мертва». В них она описывала, как задумала бежать на болото Сладкого Дьявола, как перегнулась через борт пироги и выстрелила себе в правый висок, чтобы после этого упасть в воду и исчезнуть без следа, лишь бы не быть похороненной рядом с ненавистным отцом. Всем известно, как она его ненавидела.

– Она была так больна, – сказала сиделка Сайнди. – Она страдала и не могла отвечать за свои поступки, не знала, что делает, да простит ее Господь.

– Да, несомненно, – согласился Грейди. – К счастью, то есть не к счастью, а кстати, нет, не кстати, а так уж случилось, что Пэтси неоднократно арестовывали за хранение наркотиков и брали отпечатки пальцев. Так что мы смогли сравнить отпечатки пальцев на этих письмах с ее отпечатками в полицейском досье. Кроме того, это, несомненно, ее почерк… – Грейди встал, быстро пересек гостиную и передал пластиковую папку потрясенному Квинну. – Она написала с десяток черновиков. Видимо, они все ее не устраивали. Даже самое последнее, которое она написала перед тем, как прыгнуть… Я хотел сказать, перед тем, как решиться на побег и совершить задуманное.

Квинн держал папку так, словно она могла взорваться, и смотрел на письмо, которое легко мог прочитать через прозрачный пластик, а потом положил ее на знаменитый столик, где она и была обнаружена.

– Это ее почерк, – тихо сказал он.

Все согласно закивали головами, а механики забормотали что-то о том, что у Пэтси здорово получалось писать таблички типа «А ну-ка быстро заправь мой фургон!» или «Помой мою машину, и сделай это как следует». Они тоже узнали почерк Пэтси.

Дюжий шериф, определенно недалекий человек, прочистил горло и заявил:

– А потом мы, естественно, нашли в пироге неопровержимые доказательства самоубийства.

– И что же это было? – слегка нахмурившись, поинтересовался Квинн.

– Ее волосы, – ответил шериф, – они совпадали с волосами на ее расческах. К тому же все знают, что у Пэтси не было других причин отправляться на болота. Так что там она и застрелилась, а иначе зачем ей плыть туда на пироге?

– Вы так быстро сделали анализ ДНК? – холодно спросил Квинн.

– А нам это и не надо было. Любой скажет, что волосы одинаковые: все липкие от ее лака. Вот, можете понюхать, – сказал шериф. – Но ДНК сверят, если вы захотите похоронить эти волосы на своем маленьком кладбище, где вы любите закапывать все подряд и устраивать спиритические сеансы с кострами!

– Шериф, пожалуйста, будьте добры к мальчику, – ласково попросила сиделка Сайнди. – Мы говорим о его матери.

– Да, пожалуйста, не уходите в сторону, – авторитетно поддержал ее Нэш Пенфилд. Ему не удалось скрыть свое недовольство, он хотел защитить всех и каждого, но особенно Томми.

– Итак, коронер удовлетворен? – спросил Квинн. – Он признал, что это самоубийство?

– Ну да, еще бы! – уверенно заявил шериф. – Вот если бы ты, Квинн Блэквуд, перестал бродить по дому и рассказывать всем и каждому, что убил свою мать и бросил ее труп аллигаторам! А Жасмин перестала бы твердить, что Пэтси, перемазанная болотной ряской, шатается у нее под окнами и просит ради Христа помочь ей.

– Она приходила, приходила, – задыхаясь, настаивала Жасмин. – Лестат, не отпускай меня!

– Не отпущу, – шепнул я. – Ни один призрак до тебя не доберется.

– Но, Жасмин, когда ты видела этого призрака? – спросил Квинн. – Это было после того, как вы нашли письмо?

– Нет, бабушка только что тебе сказала, я видела ее до того, как узнала о письмах. Она пришла к окну, звала меня и царапала стекла. Она снова это делала! Я теперь боюсь там спать. Я не знаю, чего она хочет, маленький хозяин, что я могу для нее сделать? Малыш Жером сейчас наверху играет в видеоигры, я боюсь оставлять его в доме на заднем дворе. Что мне делать? Квинн, ты должен провести еще один сеанс для Пэтси!

Мона вдруг взяла слово. Это было так неожиданно, как будто в той части гостиной, где она сидела, кто-то зажег свет.

– Бедняжка, вероятно, не знает, что умерла, – сочувственно сказала она. – Кто-то должен сказать ей об этом. Надо указать ей путь к Свету. Такое часто случается с людьми, особенно если они умирают внезапно. Я могу сказать ей.

– О, пожалуйста! Ты правда можешь это сделать? – взмолилась Жасмин. – Ты права, так и есть, она не знает. Несчастная и всеми покинутая, она вышла из болот к моему дому и не понимает, что с ней случилось.

Слушая все это, шериф то ухмылялся, то удивленно вскидывал брови, то прищуривался. Нэш наблюдал за ним с беспокойством, явно испытывая неловкость за его поведение.

– То же самое произошло с Гоблином? – спросила Большая Рамона. – Вы сказали ему, что он умер, и он ушел. Что ж, вы должны сделать это еще раз.

– Да, – согласился Квинн, – я скажу ей, чтобы она уходила. Я не против. Не думаю, что для этого потребуется устраивать сеанс.

– Ну, вам, ребята, следует сделать это побыстрее, – сказал шериф, который к этому времени встал и вознамерился уйти. – Только вот что я вам скажу… – Он затянул потуже ремень. – Как только тут у вас кто-то умирает, так сразу объявляется призрак. Чертовщина какая-то! Вы видели, чтобы призрак мисс Маккуин так себя вел? Нет, не видели! Она не скребется под окнами. Вот она была настоящая леди!

– Что ты хочешь этим сказать? – не повышая голоса, спросил Квинн и зло посмотрел на шерифа.

Никогда прежде я не видел, чтобы у Квинна было такое лицо, и не слышал, чтобы он говорил таким тоном.

– Ты хочешь прочитать нам лекцию о том, кто из покойников хороший, а кто плохой? Похоже, тебе следует посидеть в засаде под окном Жасмин и прочитать эту лекцию Пэтси. А еще лучше отправляйся к себе в офис и надиктуй книгу о хороших манерах для недавно преставившихся.

Большая Рамона усмехнулась. Я чуть не расхохотался. Нэш занервничал. Томми испугался.

– Не смей так говорить со мной! – Шериф навис над Квинном. – Ты просто чокнутый, Тарквиний Блэквуд. То, что ты унаследовал ферму Блэквуд, – скандал для всего округа! Теперь ферме конец, все об этом знают. Ты уже и так оскандалился, а теперь еще взял манеру рассказывать всем, что убил свою мать. Мне следовало бы тебя арестовать.

Квинн пришел в ярость. Я видел, что его буквально захлестнула волна холодного гнева.

– Я действительно убил ее, шериф. – В голосе его звучал металл. – Я вытащил ее из кровати в спальне наверху, сломал ей шею, отнес в пирогу и ночью поплыл на болото, а как только в свете луны увидел спины аллигаторов, бросил труп в трясину. «Сожрите мамашу», – сказал я. Вот как все было.

Все в ужасе замерли. Большая Рамона и Жасмин запричитали: «Нет, нет, нет». Нэш в отчаянии зашептал Томми какие-то утешительные слова. Томми пристально смотрел на Квинна. Один из механиков засмеялся, а сиделка Сайнди принялась божиться, что Квинн никогда бы ничего подобного не сделал. Грейди Брин лишился дара речи, он тряс головой и зачем-то перебирал бумаги в своем портфеле. Даже Мона была в шоке, она разглядывала Квинна, в ее блестящих зеленых глазах читалось неподдельное удивление.

– Собираешься арестовать меня, шериф? – ледяным тоном спросил Квинн.

В гостиной воцарилась тишина.

Шериф смотрел в сторону и молчал.

Нэш напрягся от страха и приготовился действовать.

Квинн встал с кресла и посмотрел на шерифа сверху вниз. Одно только сочетание его высокого роста и юного лица внушало опасение, но угроза, которая от него исходила, была буквально осязаема.

– Ну давай, действуй, старина, – внятным шепотом предложил Квинн. – Где твои наручники?

В гостиной повисла звенящая тишина.

Шериф вышел из ступора, отступил на пару шагов, бочком добрался до двери, прошмыгнул в коридор и выскочил на парадное крыльцо. По пути он бормотал что-то о том, что на ферме Блэквуд все посходили с ума, что теперь этот дом окончательно развалится. Да, окончательно! Хлопнула дверь. Шериф испарился.

– Что ж, я думаю, мне тоже лучше уйти, – бодрым тоном и громко произнес Грейди Брин. – Я незамедлительно вышлю вам копию заключения коронера.

Он так поспешно покинул дом и добежал до машины, что с ним вполне мог случиться инфаркт. (Слава богу, обошлось.)

Тем временем Томми подбежал к Квинну и обнял его за шею. Нэш не успел его остановить.

Порыв Томми застал Квинна врасплох, но он постарался успокоить испуганного мальчика:

– Ни о чем не волнуйся. Ты вернешься в Итон, а когда приедешь домой, ферма Блэквуд будет ждать тебя. Никуда она не денется. Здесь, как всегда, будет шумно и весело. Тебе будут всегда рады и Рамона, и Жасмин, и все остальные.

Механики забормотали, что именно так все и будет. Сиделка Сайнди подтвердила, что это чистая правда. Большая Рамона кивнула: «Да, Господь свидетель».

Настал момент, когда Жасмин поняла, что пора действовать. Она последний раз промокнула лицо носовым платком, перестала за меня цепляться и позволила осыпать свои щечки поцелуями, после чего подошла к Томми и обняла его за плечи.

– Пойдем в кухню, Томми Блэквуд, – сказала она. – И вы тоже, Нэш Пенфилд. У меня там в духовке горшочек с тушеным цыпленком. Иди и ты, Сайнди…

– У меня в духовке горшочек с тушеным цыпленком? Что значит «у меня»? – возмутилась Большая Рамона. – Это мой горшок с цыпленком. И вы только посмотрите на Мону Мэйфейр! Этот ребенок абсолютно здоров.

– Нет-нет, не сейчас. – Мона встала и жестом попросила всех выйти из гостиной. – Нам с Квинном и Лестатом надо поговорить.

– Маленький хозяин, – сказала Жасмин, – я больше не сплю на первом этаже. Мы с бабушкой и Жеромом перебрались наверх. Я закрываю ставни на окнах. Пэтси преследует меня.

– Я найду ее, – заверил Квинн. – Не волнуйся.

– Она приходит в какое-то определенное время? – очень благожелательно спросила Мона.

– Около четырех утра, – ответила Жасмин. – Я знаю, потому что она останавливает часы.

– Да, примерно где-то в это время, – сказал Квинн.

– Только не начинай опять! – остановила его Жасмин. – Теперь, когда у них все эти письма, они думают, что она застрелилась, так что ты вне подозрений, успокойся! – сказала она и потащила Томми на кухню.

– Подожди минутку, – Томми скуксился и сразу из маленького мужчины превратился в расстроенного ребенка. – Я правда хочу знать. – Он нервно сглотнул. – Квинн, ты ведь ее не убивал?

Это был душераздирающий момент. Все умолкли.

– Нет, Томми, я ее не убивал, – наконец заверил его Квинн. – Для меня очень важно, чтобы ты поверил: я никогда ничего подобного не сделал бы. Просто я не очень ее любил. А теперь она ушла от нас. И мне грустно. А шериф мне не нравится, поэтому я так вел себя с ним.

Это была самая совершенная ложь, она была исполнена с такой страстью, что ее рождение озарило мир темных мыслей Квинна. Ее породила его трепетная любовь к Томми. Ненависть, которую Квинн испытывал к Пэтси, не стала слабее. То, что ее призрак выбрался из болота, приводило его в ярость.

– Это точно, – сказала Жасмин, – нам всем следовало быть к ней добрее. Она была независимым человеком. Согласись, маленький хозяин, иногда мы ее просто не понимали.

– Отлично сказано, – согласился Квинн. – Мы недостаточно старались понять ее подход к жизни.

– Томми, конечно, понимает, – сказал Нэш. – Мы все понимаем. Возможно, если Квинн позволит, я смогу объяснить все чуть точнее. Идем, Томми, поужинаем в кухне. Теперь, когда Квинн с нами, больше не о чем волноваться. И, мисс Мэйфейр, если позволите, вы выглядите просто великолепно. Как замечательно снова вас видеть в такой прекрасной форме.

– Спасибо, мистер Пенфилд, – сказала Мона, словно никогда и не была неблагодарной сучкой.

Но Квинн был мрачен, и, как только в гостиной остались только три монстра, скрывавшиеся под личиной людей, мы сразу перешли к делу.

– Поднимемся наверх, – предложил Квинн. – Мне нужен твой совет, Лестат. Я должен принять решение. У меня есть кое-какие идеи.

– Ты знаешь, я сделаю все, что в моих силах, – ответил я.

Я намеренно не замечал Мону в ее покаянном черном наряде.

Глава 22

Впечатляющие апартаменты Квинна – спальня и гостиная – были разделены широким проходом в форме арки. С тех пор как Мона превратилась в маленького безответственного демона, здесь навели идеальный порядок. Кровать, на которой был проведен Обряд Тьмы, была застелена темно-синим бархатным покрывалом.

В центре стоял стол, за которым мы с Квинном провели вместе не один час, пока он рассказывал мне историю своей жизни. Там мы с Моной и устроились, но Квинн, казалось, был потрясен видом своих апартаментов. Какое-то время он просто стоял и оглядывал обстановку в гостиной, словно впервые здесь оказался.

– Что с тобой, братишка? – спросил я.

– Думаю, возлюбленный босс, – ответил он. – Просто думаю.

Гарпию я игнорировал. Был ли я рад, что она сидит со мной за столом, а не мотается по миру, одинокая и зареванная, в своем блестящем платьице? Да, но я не обязан признаваться в подобного рода чувствах той, которая меня отвергла.

– Садись с нами, давай поговорим, – предложил я.

Наконец Квинн занял свое привычное место напротив меня, спиной к компьютерному столу.

– Лестат, я не знаю, как мне поступить, – сокрушенно произнес он.

– Я могу выйти к ней в четыре утра и поговорить, – вызвалась Мона. – Я ее не боюсь и могу попробовать достучаться до нее.

– Ты не поняла, дорогая, – сказал Квинн. – Как раз сейчас я думаю вовсе не о Пэтси. Мне вообще было бы на нее наплевать, если бы не Жасмин. Я думаю о ферме Блэквуд. Меня беспокоит, что с ней будет дальше. Понимаете, пока мы с тетушкой Куин путешествовали по Европе, мы отдавали распоряжения по телефону, посылали факсы или связывались с теми, кто здесь оставался, еще каким-нибудь способом. А весь прошлый год мы жили здесь. Мы символизировали собой безопасность и порядок. Теперь все изменилось. Тетушка Куин ушла навсегда, а я не уверен, что хочу здесь часто бывать. Не думаю, что смогу это делать.

– Но разве Большая Рамона и Жасмин не могут управлять фермой, так же как они это делали, пока вы были в Европе? – спросила Мона. – Я думала, Жасмин – отличная домоправительница, а Большая Рамона – гениальный шеф-повар.

– Все это так, – согласился Квинн. – Они действительно со всем справляются. Они могут готовить, прибираться, принимать нежданных гостей. Они могут устраивать пасхальные обеды, рождественские ужины, какие угодно званые вечера. Жасмин невероятно талантливая домоправительница. Дело в том, что они и сами не подозревают, на что способны. И у них достаточно денег, чтобы уехать и с комфортом устроиться в любом другом месте. Это дарит им чувство защищенности и независимости. Но они хотят жить именно здесь. Это их дом. Им необходимо присутствие Блэквудов: без хозяев они не чувствуют себя в безопасности.

– Понимаю, – сказала Мона. – Ты не можешь заставить их почувствовать себя хозяевами.

– Именно, – подтвердил Квинн. – Я предоставил им для этого все возможности, но они хотят, чтобы я жил здесь. Они хотят, чтобы я был хозяином. И Томми тоже этого хочет. А есть еще сестра Томми Бритни и его мать Терри Сью. Они часто будут здесь гостить. Благодаря Томми они стали частью фермы Блэквуд. Кто-то должен олицетворять душу этого дома и принимать их. Жасмин хочет, чтобы этой душой был я – и не только для нее, но и для моего сына Жерома. Но я не уверен, что смогу, как прежде, быть хозяином фермы Блэквуд. Если бы только…

– Решение очень простое, – сказал я.

– Какое же? – изумился Квинн.

– Нэш Пенфилд, – сказал я. – Ты сделаешь его смотрителем и попросишь жить здесь. Он будет от твоего имени и от имени Томми и Жерома управлять фермой и содержать ее в надлежащем состоянии.

– Смотритель! – Квинн воспрянул духом. – Звучит просто великолепно. Но согласится ли он? Нэш вот-вот получит звание доктора философии и сможет начать преподавательскую деятельность.

– Конечно, он согласится, – сказал я. – Этот человек провел не один год в Европе с тобой и с тетушкой Куин. Судя по твоим рассказам, это было шикарное путешествие.

– О да, тетушка Куин сорвала банк, – ответил Квинн. – А Нэш умеет тратить деньги.

– Я об этом и говорю. Подозреваю, что обычная жизнь не для Нэша. Для него нет ничего лучше, чем стать управляющим на ферме, поддерживать пасхальные и рождественские традиции округа и тому подобное. И при этом получать приличное жалованье, спать в роскошной спальне и иметь достаточно времени, чтобы написать парочку научных трудов.

– Гениально! – обрадованно воскликнул Квинн. – Нэш учтив и обходителен, у него есть чувство стиля, он отлично со всем справится. О, это может решить все проблемы.

– Изложи ему нашу идею. Предложи в свободное время заняться систематизацией библиотеки, соорудить перегородки в сдвоенной гостиной. А еще он может написать короткую историю фермы Блэквуд, напечатать ее и раздавать туристам. Знаешь, как это делается: архитектурные детали, легенды и прочее. Добавь лимузин с шофером на двадцать четыре часа в сутки плюс личную машину, которую будут менять каждые два года. Ну и щедрую сумму на расходы, оплачиваемый отпуск в Нью-Йорке и Калифорнии. Я думаю, Нэш не откажется.

– Я уверена, что он согласится, – сказала Мона. – Там внизу, когда этот шериф повел себя как последний идиот, Нэш отчаянно хотел вмешаться, но не чувствовал, что имеет на это право.

– Совершенно верно, – подтвердил я, не глядя на Мону. – Для человека с его способностями эта должность просто мечта.

– О, хоть бы он согласился, – возбужденно сказал Квинн. – Тогда я мог бы в любое время посещать ферму с тобой и Моной.

– Работа здесь будет для Нэша намного интереснее, чем в любом другом месте, – заметил я. – Он отлично справится с ролью хозяина для мамы Томми Терри Сью, сможет оказывать благотворное влияние на маленького Жерома, может даже стать его наставником. А как обращаться с Большой Рамоной и Жасмин, его учить не надо. Нэш их обожает. Он родился в Техасе. Это Юг. Нэш не какой-нибудь невежа янки, который не знает, как сказать пару вежливых слов темнокожему человеку. Нэш уважает цветных.

– Думаю, ты попал в точку, – кивнул Квинн. – Если Нэш здесь обоснуется, твой план сработает. Жасмин будет в восторге. Она любит Нэша.

Я кивнул и пожал плечами.

– Это гениальная идея, – продолжил Квинн. – Со временем я скажу им, что мы с Моной поженились в Европе.

Они не станут возмущаться. Все пройдет как надо. Мона, ты действительно думаешь, что Нэш согласится?

Я не желал на нее смотреть.

– Квинн, он уже часть фермы Блэквуд, – ответила Мона. Квинн подошел к телефону.

– Жасмин, – сказал он, – ты нужна мне на втором этаже.

Едва Квинн успел положить трубку, лестница завибрировала, и дверь в гостиную распахнулась.

– Что случилось, маленький хозяин? – спросила запыхавшаяся Жасмин. – Что происходит?

– Присядь, пожалуйста, – сказал Квинн.

– Ты напугал меня до смерти, несносный мальчишка! – возмутилась Жасмин и села на стул. – О чем ты думал, когда срочно потребовал меня наверх? Ты что, не знаешь, что творится на ферме? Вот еще и Клем говорит, что не будет спать в бунгало, – боится, что Пэтси и к нему явится.

– Не волнуйся об этом, ты прекрасно знаешь, что Пэтси не причинит вам вреда!

Квинн вернулся за стол и посвятил Жасмин в наш план предложить Нэшу стать смотрителем. Но не успел он поделиться с ней и половиной наших идей, Жасмин воздела руки к небу и объявила наш план чудом. Все жители округа будут счастливы. Господь создал Нэша Пенфилда для фермы Блэквуд.

– Это тетушка Куин, маленький хозяин, подсказала тебе эту идею. Она наблюдает за нами с Небес, – сказала Жасмин. – Я уверена, что она нас видит. И мама, которая умерла как раз вот в этой кровати. Благослови нас всех Господь. Вы знаете, что думают в округе? Люди думают, что ферма принадлежит всем!

– Всем? – переспросила Мона. – Кому это всем?

– Всем жителям округа, девочка, – сказала Жасмин. – С тех пор как умерла тетушка Куин, телефон в этом доме звонит не переставая. Мы будем устраивать рождественский ужин? Мы не передумали устраивать фестиваль азалий? Говорю вам, они считают ферму достоянием всей округи.

– Ну, в общем-то, они правы, – сказал Квинн. – Так и есть. Значит, ты не будешь возражать, если я предложу Нэшу эту работу?

– Конечно не буду! – воскликнула Жасмин. – Я расскажу бабушке. Она ни слова против не скажет. А ты просто переговори с Нэшем. Они с Томми внизу, в гостиной. Я предложила им поиграть на рояле. Нэш умеет играть. Томми выучил одну песенку. Но Томми говорит, что, если кто-то умер, не следует играть на рояле несколько недель. Но мы же как постоялый двор и никогда не соблюдали такие правила, вот я и разрешила Томми петь и играть.

Квинн встал и вместе с Жасмин вышел из комнаты.

Я пошел следом. Мне хотелось досмотреть сюжет до конца. Мона, олицетворение деликатности, молча спускалась за мной по лестнице, но я не обращал на нее внимания: меня не обманешь актерскими трюками.

Томми сидел за роялем в сдвоенной гостиной. Инструмент был антикварным, но, по всей видимости, в рабочем состоянии. Мальчик тихонько плакал, Нэш стоял рядом. Я чувствовал, как целомудренна любовь Нэша к Томми.

– Томми, – сказал Квинн, – представь себе, во времена Бетховена жила одна женщина. У нее умер ребенок. Она впала в отчаяние. И вот в ее дом без стука вошел Бетховен и начал играть на фортепьяно. Женщина лежала на кровати в спальне на втором этаже и сходила с ума от горя. И вдруг она услышала, как внизу, в гостиной, Бетховен играет на фортепьяно. Он хотел утешить ее и дарил ей свою музыку. Играй, если хочешь. Твоя музыка поднимется к Небесам, ее услышит тетушка Куин. Играй, Томми.

– Расскажи маленькому хозяину, что ты собрался сыграть, – сказала Жасмин.

– Это песня, которую сочинила Пэтси, – сказал Томми. – Когда мы были в Европе, она прислала нам компакт-диск. Я написал домой, чтобы мне прислали ноты этой песни. Тетушка Куин специально сняла номер с фортепьяно, чтобы я мог разучить песню. Она очень ирландская и очень грустная. Я хотел бы сыграть ее для Пэтси. Может, тогда ее душа успокоится.

Квинн побледнел и ничего не ответил.

– Играй, сынок, – сказал я. – Ты хорошо придумал. Тетушка Куин будет рада и Пэтси тоже. Пэтси услышит тебя. Сыграй эту песню.

Томми коснулся пальцами клавиш. Он заиграл простую балладу, она звучала совсем по-кельтски, но слышались в ней и нотки кентуккского блюграсса. А потом он вдруг запел, и мы были поражены, услышав его низкое, хорошо поставленное мальчишеское сопрано. Голос Томми звучал так же печально, как и музыка.

Скажите моим друзьям, Что я не вернусь назад. Скажите музыкантам, Что я больше не могу танцевать. Скажите моим любимым, Что я ухожу домой. Сейчас я брожу по кладбищу, И я совсем одна. Я уйду навсегда И уже не увижу листопад. Они бегают вверх и вниз по лестнице, А кровать такая широкая и мягкая, Но я лежу тихо, мне так холодно, Потому что моя мама ушла. Увижу ли я вскоре ее доброе лицо? Я больше не мечтаю и не верю. Я бы хотела сочинить песню О том, как хорошо мне было. У меня была сцена, были софиты. Я сочиняла музыку. Но сейчас меня жалит багровая боль, И я пою эту песню. Я жду, когда настанет осень И меня больше не будет.

Нас всех словно околдовала эта печальная баллада. Квинн наклонился и поцеловал Томми в щеку. Тот сидел молча, уставившись в ноты, Жасмин положила руку ему на плечо:

– Это было чудесно. Пэтси, когда писала эту песню, знала, что ее ждет.

А потом Квинн увлек Нэша в столовую. Мы с Моной пошли за ними, хотя нужды в нашем присутствии при их разговоре не было.

Я видел, что Нэш понял Квинна с первого слова и загорелся идеей занять должность смотрителя. Я видел, что он втайне мечтал об этом. Нэш только выжидал, когда можно будет обратиться к Квинну с таким предложением.

Тем временем в гостиной Жасмин попросила Томми еще раз сыграть песню Пэтси.

– Но ты ведь на самом деле не видела призрак Пэтси? – спросил ее Томми.

– Нет, что ты, – постаралась успокоить его Жасмин. – Я просто была не в духе, не знаю, что на меня нашло. Не надо бояться призрака Пэтси, не думай о нем. И потом, если увидишь какого-нибудь призрака, просто перекрести его, и он исчезнет. А теперь сыграй еще раз эту песню. А я спою вместе с тобой.

– Сыграй, Томми, – попросил я. – Играй и пой. Если душа Пэтси блуждает где-то по округе, твое пение утешит ее.

Парадная дверь была открыта, я вышел, спустился с крыльца и пошел в темноту, за дом, в сторону бунгало, в котором жили Большая Рамона, Жасмин и Клем.

Воздух был теплым и влажным. Окна бунгало приветливо светились в темноте. На крыльце в кресле-качалке сидел Клем и курил ароматную сигару. Я махнул ему, чтобы он не вставал из-за меня, и пошел дальше, вдоль болота.

До меня долетала песня Томми, я негромко, шепотом подпевал ему. Я старался представить, какой была Пэтси в свои лучшие дни. Кантри-певица с пышной шевелюрой, в кожаном пиджаке с бахромой, в юбке и сапогах исполняла песни собственного сочинения. Такой мне описал ее Квинн. Скрепя сердце, он признал, что пела она действительно хорошо. Даже тетушка Куин как-то сказала мне, правда с некоторыми оговорками, что Пэтси умела петь. Увы и ах, но ни одна душа на ферме Блэквуд не любила Пэтси.

Я же лишь мельком ее видел. Страдающая, исполненная ненависти, она сидела на диване в белой ночной рубашке и понимала, что уже никогда не выйдет на сцену. Пэтси, которую видел я, кричала на сиделку Сайнди, чтобы та сделала ей еще один укол. Всей своей измученной, изуродованной душой она ненавидела Квинна. Пэтси заразилась смертельной болезнью через шприцы с наркотиками, и ее не волновало, кто будет следующим.

И Квинн убил ее именно так, как описал шерифу.

Я шел вдоль болота. Мой вампирский слух улавливал все звуки. Нэш сменил Томми за фортепьяно, его исполнение было гораздо богаче и экспрессивнее. Они пели дуэтом. Жасмин плакала.

– Ах, какая неподдельная печаль в этой песне, – шептала она.

Черная ночь окружила меня со всех сторон. Я отрешился от музыки.

Это болото было самым диким и ненасытным местом, лишенным пасторальной соразмерности и гармонии. Оно пожирало и уничтожало. Здесь невозможно было найти тихий уголок – болото дышало смертью. Таким мне и описывал его Квинн. Но я и сам хорошо это знал.

Давным-давно мои новообращенные дети, Клодия и Луи, убийца и трус, утопили меня в таком же болоте. А я – омерзительное и сильное существо – выжил в стоячей, зловонной жиже. Я выжил и вернулся, чтобы отомстить.

Но я не думал об этом.

Меня не волновало, как долго я иду вдоль болота.

Я не спешил.

Все мои мысли занимала только Пэтси.

Отдельные четкие звуки ночи смешивались с низким гулом теплого ветра. Луна была высоко, ее свет временами прорывался в болотную темень и делал контрастным царящий там хаос.

Я то и дело останавливался и смотрел на звезды.

Они были такими притягательными в небе над безлюдной землей. И, как обычно, я их ненавидел. Что хорошего в том, чтобы затеряться во вселенной? Только глупец, чьи предки вкладывали какой-то смысл в расположение этих далеких и безразличных к нам, горящих холодным огнем точек, может чувствовать себя уютно, обитая на крохотной, бесконечно вращающейся частичке космической пыли.

Так что пусть они себе светятся над сельским пейзажем, над дубовой рощицей справа от болота и над освещенными домами смертных за моей спиной.

В ту ночь моя душа была с болотом. Она была с Пэтси.

Я шел дальше. Я не очень хорошо знал ту часть фермы Блэквуд, которая граничила с болотом, но хотел изучить ее получше. Я старался держаться как можно ближе к воде и при этом не соскользнуть в болото.

Вскоре я понял, что Мона где-то рядом. Она очень старалась не обнаружить себя, но я услышал ее, почуял запах духов, сохранившийся на платьях тетушки Куин. До сих пор я не обращал на него внимания.

А чуть позже я почувствовал, что Квинн тоже с нами. Они с Моной держались позади меня. Я не понимал, почему они решили пойти за мной.

Я попытался увидеть, что таится в зловонном мраке.

Меня накрыла волна ледяного холода и сбежала вниз по спине, тот же холод я ощутил при первой встрече с Роуан.

Тогда она использовала свою силу, чтобы понять, кто я. Источник этого холода был где-то рядом.

Я остановился, повернулся лицом к болоту и сразу обнаружил прямо перед собой женскую фигуру. Она стояла так близко, что я легко мог до нее дотянуться.

Вся в тине, фигура была неподвижной и безжизненной, как кипарис, на который она облокотилась. Женщина насквозь промокла, волосы, подобно ручейкам воды, струились по плечам на грязную ночную рубашку. Она смотрела на меня невидящими глазами.

Это была Пэтси Блэквуд.

Обессилевшая, безмолвная, страдающая.

– Где она?! – шепнул Квинн. Он стоял за моим левым плечом. – Где? Пэтси, где ты?

– Тихо, – шикнул я.

Я не отрываясь смотрел в ее печальные глаза, исполненные боли и муки. Рот приоткрыт, мокрые пряди волос падают на лицо.

– Пэтси, – сказал я, – девочка, все твои беды на этой земле кончились.

Я видел, как ее брови медленно сошлись к переносице. Мне показалось, что я услышал глубокий вздох.

– Тебе лучше уйти, прекрасная девочка, – продолжил я. – Тебя ждет божественное сияние. Не надо тебе скитаться по этому мрачному королевству. Не превращай мрак в свой дом, если можешь обратиться к Свету. Тебе нечего здесь искать и не о чем скорбеть. Уходи. Повернись спиной к этому месту и к этой жизни и молись, чтобы перед тобой открылись Врата.

Что-то мелькнуло в ее лице. Она больше не хмурилась, и мне показалось, что она задрожала.

– Иди, милая, – сказал я. – Свет ждет тебя. А здесь, в этом мире, Квинн соберет все песни, которые ты написала, и они разойдутся по всему свету – каждый твой сингл, каждая песня, и старая, и новая. Разве не прекрасно оставить после себя все эти чудесные песни. Их любят, Пэтси, это твой дар людям.

Ее рот открылся, но она не издала ни звука. Бледные щеки блестели от болотной воды, ночная рубашка изодрана, исцарапанные руки измазаны грязью. Она попыталась сжать кулаки, но не смогла.

Я услышал, как вскрикнула Мона, почувствовал, как вокруг меня всколыхнулся сырой воздух. Квинн шепотом каялся в том, что убил ее, и клятвенно обещал подарить жизнь ее песням.

Я не заметил никаких перемен в агонизирующем призраке Пэтси, разве что она немного приподняла правую руку. Губы ее дрогнули, она произнесла обрывок какого-то слова. Я его не расслышал. Мы склонились друг к другу…

«… Люби меня, люби по-настоящему, без оглядки, люби Пэтси!..»

Я шагнул через зловещую пустоту – это было равносильно переходу в другой мир – и поцеловал ее влажные, пахнущие болотной тиной губы. Невероятной силы поток энергии поднялся из самых моих глубин и ворвался в нее. Он понес Пэтси далеко-далеко, вверх, прочь от земли, ее силуэт поблек, засветился ярким светом и начал рассеиваться…

– К Свету, Пэтси! – завопила Мона.

Ветер подхватил и унес прочь ее крик.

Девочка-подросток с фермы бренчит на гитаре, энергично бьет по струнам: Gloria! Она притопывает в такт музыке, слышатся восторженные крики толпы, и вдруг – обжигающая вспышка: ангелы, бесчисленные невидимые монстры, крылья… Нет, я не видел это, да, видел! Gloria! Я цепляюсь за траву, пытаюсь проникнуть в глубь земли… Дядя Джулиен улыбается, манит меня рукой. Gloria! «Это самая рискованная игра. Ты не святой Хуан Диего, ты знаешь об этом». Нет-нет, я не пойду с тобой! Пэтси, ее розовая кожа, руки воздеты к небу, слепящий свет… Она поет: «Gloria in Excelsis Deo!»[21]

Темно. Все кончено. Я оторвался от нее. Остался в этом мире. Я чувствую траву у себя под ногами.

Я шепчу: «Laudamus te. Benedicimus te. Adoramus te. In Gloria Dei Patris!»[22]

Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на земле. Мона прижимала к груди мою голову, рядом на коленях стоял Квинн.

Глава 23

Порой мне хочется, чтобы меня воспринимали как супергероя.

Не обращая никакого внимания на Квинна и Мону (особенно на Мону), я вернулся в дом, прошел на кухню и сообщил Жасмин о том, что душа Пэтси, можно не сомневаться, покинула Землю, что я выдохся, что мне необходимо выспаться на кровати тетушки Куин и мне безразлично, как на это посмотрят другие.

Взволнованный Жером выскочил из-за своего детского столика и закричал:

– Значит, я ее никогда не увижу! Мама, я ее никогда не увижу!

– Я все тебе растолкую, сядь на место!

Жасмин, не задавая лишних вопросов, с уверенностью истинной домоправительницы провела меня через холл и впустила в святая святых. Она бормотала что-то о том, что два часа назад Мона перерыла все шкафы в спальне, но сейчас там полный порядок. Я театрально рухнул на кровать и растянулся на розовом атласном покрывале под розовым балдахином. Закрыл глаза и позволил Жасмин стянуть с меня перепачканные грязью сапоги, потому что это доставляло ей удовольствие, и закрыть полог над кроватью.

И сразу услышал тихий голос Квинна:

– Лестат, позволь, мы с Моной побудем рядом с тобой. Мы так благодарны за то, что ты сделал.

– Убирайтесь с глаз долой, – сказал я. – Жасмин, пожалуйста, зажги весь свет и выпроводи их из комнаты. Пэтси ушла, я выбился из сил! Я видел крылья ангелов. Могу я теперь немного поспать?

– Уходите отсюда, Тарквиний Блэквуд и Мона Мэйфейр! – приказала Жасмин. – Благодарение Господу, Пэтси ушла! Я чувствую это. Бедное дитя, она просто заблудилась, а теперь нашла дорогу и отправилась на Небеса. Я отнесу эти сапоги Аллену. Аллен у нас мастер по обуви. Он вычистит эти сапоги. А теперь вы, двое, уходите. Вы слышали, что вам сказали? Он выбился из сил. Оставьте его в покое. Лестат, я принесу тебе одеяло.

Аминь.

Я задремал.

Джулиен горячо зашептал мне на ухо по-французски:

– Я буду преследовать тебя, куда бы ты ни пошел, к чему бы ты ни стремился, я буду рядом, пока безумие не уничтожит тебя! Суета сует, все в мире суета. Все дела твои тщетны, тобой движут гордыня и жажда славы! Ты думаешь, ангелы не знают, что ты делаешь и ради кого?

– О, да! – прошептал я. – Злобный призрак, ты ведь думал, что поймал меня между двух миров? Не там ли ты обитаешь и наблюдаешь за тем, как души пролетают мимо тебя? Разве ты что-то сделал для Пэтси? А ведь она, да и Квинн – твои отпрыски. А Мона? Ты же совокуплялся в этом самом доме с предком Пэтси – или я ошибаюсь? Ты не признаешь своих отпрысков, если они тебе не по вкусу, ты безжалостный астральный попрошайка…

Приятная человеческая усталость унесла мое сознание далеко от звенящей наковальни между двух миров, подальше от небесных потоков. Adieu, моя бедная обреченная на страдания Пэтси. Да, я сделал это, поцеловав ее, сделал, шагнув к ней навстречу. И она улетела. Разве это плохо? Разве я поступил плохо? Кто-нибудь скажет, что плохо? Эй, Хуанито, я совершил хороший поступок? Изгнание Гоблина – хороший поступок? Я погрузился в безмятежный сон. Ярко освещенная комната охраняла мой покой.

Что хорошего я мог сделать для Моны и Квинна?

Через два часа меня разбудил бой часов. Я не знал, в какой части дома они находятся и как выглядят, да меня это и не волновало. В спальне тетушки Куин было спокойно, словно хозяйка поделилась с этой комнатой чистотой и щедростью своей души.

Ко мне вернулись силы. Порочные мелкие клетки моего тела сделали свое грязное дело. Если меня и посещали во сне кошмары, я их не помнил.

Лестат снова стал Лестатом. Но кому это было интересно? Вам интересно?

Я сел.

Джулиен расположился возле небольшого круглого столика между кроватью и дверью в гардеробную. За этим столом обычно ела тетушка Куин. Джулиен был в своем щегольском смокинге. Он курил тонкую черную сигарету. Стелла в прелестном белом платьице сидела на диване. Она играла с одной из тряпичных будуарных куколок тетушки Куин.

– Bonjour, Лестат, – сказала Стелла. – Наконец-то проснулся мой прекрасный Эндимион.

– Все, что ты делаешь, – по-французски сказал Джулиен, – ты делаешь ради себя. Ты хочешь, чтобы эти смертные любили тебя. Хочешь купаться в их слепом обожании. Твоя жажда быть любимым сравнима с твоей жаждой крови. Тебе надоело убивать?

– Твой вопрос лишен смысла. Будучи мертвым, ты должен знать, что к чему, – ответил ему я. – У мертвых всегда есть преимущество перед другими. А у тебя нет ни одного. Ты болтаешься в коридорах потустороннего мира. Я знаю тебе цену.

Джулиен криво улыбнулся.

– Ну и каков твой мерзкий план? – поинтересовался он. – Забросишь меня на Небеса, как проделал это с Пэтси?

– Хм. Почему, собственно, меня должно волновать твое спасение? – спросил я. – Я же сказал, что начал к тебе привыкать. Откуда бы ты ни являлся, я чувствую себя избранным, когда ты удостаиваешь меня своими посещениями. И не забывай о Стелле. Свидание с ней – истинное наслаждение.

– О, ты такой милый, – сказала Стелла и обеими руками подняла куколку. – Знаешь, душка, ты являешь собой эксцентрическую проблему.

– Пожалуйста, объясни, – попросил я. – Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем философствующие дети.

– Только не думай, что я способна на философские умозаключения.

Стелла нахмурилась и одновременно улыбнулась. Кукла шлепнулась ей на подол. Стелла чуть ссутулилась, а потом медленно расслабилась.

– Вот что я о тебе думаю, душка, – сказала она. – У тебя есть совесть, но нет души, чтобы ее подкрепить. Я бы сказала – уникальный случай.

Неприятная дрожь пробежала по моему телу.

– И где же моя душа, Стелла? – спросил я.

Она, казалось, растерялась, но потом ответила:

– Запуталась! Запуталась, как мошка в паучьих сетях! Но твоя совесть летает сама по себе, без души. Это просто удивительно!

Джулиен улыбнулся.

– Мы найдем способ разорвать эту паутину.

– О, так ты намерен спасти мою душу? – поинтересовался я.

– Мне безразлично, куда она отправится, после того как покинет Землю, – ответил Джулиен. – Разве я не говорил тебе об этом? У меня вызывает отвращение телесная оболочка, черная кровь, которая поддерживает в ней жизнь, аппетит, который движет ею, и всепоглощающая гордыня, которая побудила эту оболочку овладеть моей племянницей.

– Ты перевозбудился, – заметил я. – Здесь ребенок. Ты преследовал какую-то цель, прихватив ее сюда в качестве свидетеля. Веди себя прилично в ее присутствии.

Дверная ручка повернулась.

Призраки исчезли. Какие застенчивые!

Кукла упала на диван. Вид у нее был покинутый, и она безжизненно смотрела перед собой большими нарисованными глазами.

В спальню вошли Квинн и Мона. Так как система кондиционирования в особняке Блэквудов работала исправно, Квинн переоделся в свитер крупной вязки и простые широкие брюки. Мона по-прежнему оставалась в роскошном черном платье, которое подчеркивало слабое свечение ее бледной кожи. Шею Моны украшала очень большая камея из великолепного бело-голубого сардоникса.

– Можем мы теперь поговорить? – вежливо поинтересовался Квинн, с тревогой посмотрел на Мону и снова перевел взгляд на меня.

Я понял, что Квинн был абсолютно честен, когда говорил мне о своей любви к Моне. Несчастья Моны – на самом же деле сама Мона, была она счастлива или нет – вытесняли из сердца Квинна его собственные горести и печали. Она милосердно не давала ему, по крайней мере до сих пор, скорбеть из-за потери тетушки Куин и его двойника – Гоблина. Как бы ни поступила со мной эта маленькая скорпионша, его любовь к ней была милостью Божьей.

Чем еще объяснить легкость, с которой он воспринял мой… как бы это сказать… суетный захват великолепной кровати тетушки Куин?

Я подтянулся повыше, сел, облокотившись на подушки, с комфортом вытянул ноги и только тогда согласно кивнул.

Редко мне приходилось видеть свои ступни в черных носках. Я практически не обращал на них внимания. Для двадцать первого века они, пожалуй, были маловаты. Какая незадача! Но шесть футов все еще считаются приличным ростом.

– Я хочу, чтобы ты знал: я обожал тетушку Куин, – поспешил заверить я. – Я спал поверх покрывала. Я испытал потрясение.

– Возлюбленный босс, ты прекрасно здесь смотришься, – любезно заметил Квинн. – Пусть это будет твоя комната в доме. Ты знал мою тетю. Она спала целыми днями. Жалюзи за этими великолепными бархатными шторами наглухо закрыты.

После этих слов Квинна я почувствовал громадное облегчение и мысленно дал ему знать об этом.

Он присел на скамью возле туалетного столика, спиной к круглому зеркалу с мягкой подсветкой. Мона расположилась на диване, возле куклы, которую оставил там призрак Стеллы.

– Ты отдохнул? – поинтересовалась она, изображая создание с хорошими манерами.

– Сделай что-нибудь полезное, – пренебрежительно отозвался я, – возьми эту куклу и усади так, чтобы она не выглядела брошенной и несчастной.

– О да, конечно, – кивнула Мона, как будто и не побывала в лапах смерти.

Она усадила куклу спиной к мягкому подлокотнику кресла, скрестила ей ножки, а маленькие ручки положила на подол. Кукла с благодарностью смотрела на меня.

– Что там с тобой было, Лестат? – спросил Квинн, в его вопросе чувствовалась забота.

– Не скажу точно, – ответил я. – Кажется, какие-то силы хотели вместе с ней забрать и меня. Когда она начала подниматься, мы были вместе. Но я смог вырваться. Не уверен. Временами я видел ангелов. Это страшно. Не могу говорить об этом. Не хочу переживать это заново. Но Пэтси ушла – это главное.

– Я видел Свет, – сказал Квинн. – Точно видел! Ошибки быть не может. Но душу Пэтси я не заметил.

Квинн говорил искренне, без всякой рисовки.

– Я тоже его видела, – сказала банши[23]. – А еще ты с кем-то дрался, ругался по-французски и кричал что-то про дядю Джулиена.

– Теперь это не имеет значения, – сказал я, глядя на Квинна. – Как я уже сказал, мне не хочется заново это переживать.

– Почему ты это сделал? – с уважением спросил Квинн.

– О чем ты, черт возьми? – удивился я. – Я должен был – ты так не считаешь?

– Я это понимаю, – сказал Квинн. – Но почему ты? Это я убил Пэтси. А ты отправился туда один и вызвал к себе духа Пэтси. Ты подвел ее к Свету. Ты вступил в борьбу. Почему ты это сделал?

– Для тебя, полагаю. – Я пожал плечами. – А может, я посчитал, что никто другой не сможет это сделать. Или для Жасмин, потому что обещал избавить ее от призрака. Или для Пэтси. Да, пожалуй, все же для Пэтси. – Я призадумался. – Вы оба так молоды для Крови. Вы так мало видели. Я видел, как воют мертвые, покидая Землю. Я видел их души в пустоте между царствами. Когда Мона сказала, что Пэтси не знает о собственной смерти, я принял решение и пошел на болото.

– И еще была песня, – сказала маленькая гарпия, глядя на Квинна. – Томми сыграл ирландскую песню, она была такая печальная.

– Кстати о песнях. Я выполнил свое обещание, – сказал Квинн. – Ну, точнее, начал выполнять. Я позвонил агенту Пэтси, разбудил среди ночи. Мы собираемся переиздать все ее записи, сделать спецрелиз – все, что она хотела выпустить. Агент очень разволновался, узнав, что она умерла, и с трудом держал себя в руках.

– Что?! – изумилась Мона.

– О, знаешь, записи умерших звезд приносят большие деньги, – ответил Квинн, слегка пожав плечами. – Он опубликует материал о ее кончине и описание карьеры. Все в одной упаковке.

– Я знал, что ты сдержишь слово, – сказал я. – Я бы взял это на себя, если бы ты отказался… И если бы ты мне позволил. Итак, с этим покончено?

– У нее был чудесный голос, – сказал Квинн. – Если бы только можно было убить ее, а голос оставить.

– Квинн! – возмутилась Мона.

– Что ж, братишка, я думаю, именно это ты и сделал, – заметил я.

Квинн тихо рассмеялся.

– Полагаю, ты прав, возлюбленный босс. – Он искренне улыбнулся шокированной Моне: – Как-нибудь ночью я расскажу тебе о ней. Когда я был маленьким, то думал, что она сделана из пластмассы. Она все время кричала. Хватит о ней.

Мона покачала головой. Она слишком любила Квинна, чтобы давить на него. Кроме того, ей самой было о чем подумать.

– Но, Лестат, что ты там видел? – спросила она меня.

– Ты меня не слушаешь, – раздраженно буркнул я. – Я уже говорил тебе, надоедливая маленькая отступница, что не хочу переживать это заново. Для меня этот вопрос закрыт.

И потом, назови хоть одну причину, почему я вообще должен с тобой разговаривать. Почему мы с тобой в одной комнате?

– Лестат, – вмешался Квинн, – прошу, дай Моне еще один шанс.

Я разозлился. Не на Мону: я не собирался снова попадать в эту ловушку. Просто разозлился. Они были такими прелестными детьми… Эти двое. И…

– Хорошо, – размышляя на ходу, сказал я. – Я намерен установить для вас закон. Если я остаюсь с вами, то только как главный. И не собираюсь тратить время и силы на самоутверждение, не желаю проводить с вами отпущенные мне годы, если мой авторитет будет постоянно подвергаться сомнению!

– Понятно, – сказала Мона. – Я правда понимаю!

Какая неподдельная искренность!

– Вернемся к нашему делу, – сказал я. – Что бы там ни произошло, я принял решение забыть об этом. И вы тоже должны забыть.

– Да, возлюбленный босс, – с жаром закивала Мона.

Я не клюнул на эту уловку и промолчал.

Квинн не смотрел на Мону, он не сводил глаз с меня.

– Ты знаешь, как сильно я люблю тебя, – сказал он.

– Я тоже тебя люблю, братишка, – заверил его я. – Мне жаль, что мои разногласия с Моной отдалили нас с тобой друг от друга.

Квинн повернулся к Моне:

– Скажи то, что должна сказать.

Мона опустила глаза, сложила руки на коленях и вдруг превратилась в хрупкое, исполненное нежности создание. Черное платье оттеняло чудесный цвет кожи, волосы вызывали восхищение.

(Эка невидаль! И что дальше?)

– Я осыпала тебя оскорблениями. – Голос ее звучал мягче и проникновеннее, чем минуту назад. – Я была неправа. – Мона подняла глаза и посмотрела на меня. Никогда прежде ее зеленые глаза не казались столь безмятежными. – Я не должна была говорить такое о других твоих созданиях, так грубо и намеренно жестоко говорить о твоих прошлых трагедиях. Ни с кем нельзя быть такой черствой, тем более с тобой. Так поступить может только бездушная, безнравственная тварь. Но я не такая. Поверь, я говорю правду. Я не такая. Виной всему ненависть.

Я небрежно пожал плечами, но на самом деле она произвела на меня впечатление. Отлично формулирует мысль.

– Так почему же ты так поступила? – с притворным безразличием спросил я.

Мона задумалась, а Квинн смотрел на нее с нескрываемым интересом.

– Ты влюбился в Роуан, – наконец сказала она. – Я заметила это. И испугалась, по-настоящему испугалась.

Я молчал.

Невыразимая боль. В моей душе нет Роуан. Только пустота и осознание того, что она далеко-далеко от меня. Может быть, так будет всегда. «Пока не лопнет серебряная струна и не разобьется золотая чаша».

– Испугалась? – спросил я. – Чего испугалась?

– Я хотела, чтобы ты любил меня, – сказала Мона. – Не могла допустить, чтобы тебя интересовал кто-то еще, кроме меня. Ты должен оставаться со мной. Я… Я не хотела, чтобы она увлекла тебя… – Мона запнулась. – Я ревновала. Я была как заключенная, которая провела в одиночке два года и которую вдруг выпустили на свободу и осыпали благодеяниями. Я боялась потерять все, что ты мне дал.

И снова она поразила меня, но я не подал виду.

– Ты ничего бы не потеряла, – сказал я. – Ровным счетом ничего.

– Но ты, конечно, понимаешь, – сказал Квинн, – что для Моны тяжело было держать под контролем свои чувства, после того как мы обрушили на нее все свои дары. Мы сидели в том самом саду за домом на Первой улице, в том самом месте, где были захоронены Талтосы.

– Да, – подтвердила Мона. – Мы говорили о вещах, которые терзали меня не один год, и я… Я…

– Мона, ты должна мне доверять, – сказал я. – Должна верить в мои принципы. Это наш парадокс. Мы не перестаем подчиняться естественным законам, после того как получаем Кровь. Мы принципиальные существа. Я ни на секунду не переставал тебя любить. Какие бы чувства я ни испытывал тогда по отношению к Роуан, это никак не влияло на мои чувства к тебе. Разве могло быть иначе? Я дважды просил тебя проявить терпение по отношению к родственникам, ибо знал, что это правильно. Ты сорвалась в третий раз. Хорошо, я зашел слишком далеко, когда начал тебя передразнивать. Но я пытался смягчить твою грубость, нивелировать оскорбления, с которыми ты набросилась на тех, кого любишь! Но ты не стала меня слушать.

– Теперь стану, клянусь. – И снова спокойный, уверенный голос, который мне не довелось слышать ни в этот вечер, ни в предыдущий. – Квинн несколько часов инструктировал меня, предупреждал, как надо вести себя с Роуан, с Майклом и с Долли-Джин. Он говорил мне, что я не должна называть их «человеческими существами». Это неприлично для вампиров.

– Он прав, – сухо заметил я.

(Ты, должно быть, шутишь.)

– Он объяснял мне, что мы должны проявлять терпение, когда общаемся со смертными. Теперь я это понимаю. Я понимаю, почему Роуан говорила именно так, как она говорила. Я не должна была вмешиваться и перебивать ее. Понимаю. Я больше никогда не буду встревать со своими глупыми ремарками. Я должна достичь… должна созреть для Крови. – Мона немного помолчала и продолжила: – Мне надо найти место, где встречаются сдержанность и учтивость. Да, именно так. А я пока далека от этого.

– Это точно, – согласился я.

Я изучал Мону, изучал картину, которую она мне нарисовала. Меня не очень убедил этот безупречно исполненный акт раскаяния. Как хороши были ее запястья в тугих черных манжетах и, конечно, туфли на смертельно опасных каблуках с лентами, которые, как змеи, обвивали ее икры. Но мне понравилась фраза: «Место, где встречаются сдержанность и учтивость». Очень понравилась. И я знал, что Мона сказала это от себя. Все, что она мне говорила, шло от нее – не важно, чему ее учил Квинн. Я понял это, глядя на то, как он реагировал на ее слова.

– И блестящее платье… – сказала Мона. – Теперь я понимаю.

– Понимаешь? – спокойно переспросил я.

– Конечно, – ответила она и пожала плечами. – Возбудимость мужчин, в большей степени, чем у женщин, зависит от того, что они видят, это бесспорно. Так почему мы, Дети Ночи, должны быть исключением? – Блестящие зеленые глаза. Розовый рот. – Ты не хотел отвлекаться на обнаженную кожу и всякие вырезы и честно в этом признался.

– Мне следовало изложить свою просьбу с бо́льшим тактом и уважением, – монотонным голосом заметил я. – В будущем я среагирую по-джентльменски.

– Нет-нет, – искренне возразила Мона и тряхнула рыжей гривой. – Мы все знаем, что то платье было претенциозной тряпкой, так и было задумано. Именно поэтому я появилась в нем на террасе отеля. Оно было выбрано, чтобы соблазнять. Поэтому, придя сюда, я сразу подыскала нечто более презентабельное. Кроме того, ты – Создатель. Именно так называет тебя Квинн. Создатель. Мастер. Учитель. Ты имел право приказать мне снять это платье. И я понимала, о чем ты говоришь.

Но… Мне не хватало тех ощущений, которых я была лишена. Пока я была смертной девчонкой, мне не довелось хоть раз надеть такое платье. Я никогда не была смертной женщиной – понимаешь?

Мне стало невыносимо грустно.

– Из ребенка я сразу превратилась в инвалида, – продолжала она. – И еще все эти беспредельные возможности, которыми ты меня наделил. И что же я сделала? Я накинулась на тебя, потому что решила, что ты… Решила, что ты полюбил Роуан. – Мона замолчала и растерянно огляделась по сторонам. – Знаешь, хочу открыть тебе одну тайну… В том платье я тоже была женщиной… – мечтательно сказала она. – Может быть, в этом все дело. Я была такой же женщиной, как она.

Ее слова пронзили мне душу. Ту самую, которой, как предполагалось, у меня не было. Ту, которая запуталась в паутине.

– Забавно. – Голос Моны осип от волнения. – Быть женщиной. Обладать силой стать матерью, соблазнять, иметь мужество отречься от того и другого. – Мона закрыла глаза и прошептала: – А то платье – вызывающий символ этой силы!

– Не думай больше об этом, – сказал я, впервые за время нашей беседы проявляя к ней участие. – Ты уже говорила.

Мона поняла и посмотрела мне в глаза.

– Могущественная потаскуха, – прошептала она. – Так ты меня назвал. И ты был прав. Я упивалась своей властью, у меня голова пошла кругом, я…

– О нет, не надо…

– И мы способны переступать пределы возможного, у нас есть этот дар, пусть даже это Темный Дар. Мы сами – чудо. Мы абсолютно свободны…

– Это от меня и требуется, – сказал я. – Я должен направлять вас, подсказывать, я должен оставаться с вами до тех пор, пока вы не обретете способность существовать самостоятельно и не выходить, как я, из себя. Я повел себя неправильно. Я, как ты, малышка, не сдержался и продемонстрировал свою силу. Мне следовало быть более терпимым.

Тишина. И эта грусть тоже рассеется. Так и должно быть.

– Но ты любишь Роуан – я права? – спросила Мона. – Ты действительно ее любишь.

– Довольствуйся тем, что тебе сказали. Я очень скромный парень.

– О, ты совсем не скромный. – Мона тихонько рассмеялась, и радостная улыбка осветила ее погрустневшее лицо. – Я преклоняюсь перед тобой.

– Нет, скромный, – настаивал я. – Но я рассчитываю на преклонение. Не забывай, ты сама назвала меня Учителем.

– Но почему ты любишь Роуан?

– Мона, давай не будем в этом копаться, – сказал Квинн. – Я полагаю, мы достигли примирения и теперь Лестат нас не покинет.

– Я и не думал покидать вас, – тихо признался я. – Я бы никогда не оставил ни тебя, Квинн, ни тебя, Мона. Но теперь, раз уж мы вместе, идем дальше. Надо обдумать одно дело.

– Да, идем дальше, – после паузы сказала Мона.

– Какое дело? – с легким испугом спросил Квинн.

– Прошлой ночью мы говорили о конкретной задаче, – ответил я. – Я дал обещание и намерен его выполнить. Но я хотел бы прояснить некоторые вопросы… По поводу предмета наших поисков и того, что мы рассчитываем получить в результате.

– Да, – кивнул Квинн. – Я не уверен, что до конца разобрался в том, кто такие эти Талтосы.

– Нам еще во многом надо разобраться, – сказал я. – Я уверен, Мона со мной согласится.

Улыбка слетела с лица Моны, она нахмурилась и слегка поджала губы. Но я заметил в ней что-то новое: она стала спокойнее и увереннее в себе.

– У меня есть вопросы… – сказал я.

– Хорошо, – согласилась Мона, – я постараюсь на них ответить.

– Ты абсолютно уверена, что хочешь найти этих существ? – после недолгого раздумья спросил я.

– Как? Я должна найти Морриган, ты же знаешь! Лестат, как ты можешь, ты же говорил…

Я поднял руку и сказал:

– Позволь, я перефразирую свой вопрос. Забудем о том, что ты говорила раньше. Теперь, когда у тебя было время подумать, когда ты начала привыкать к своему новому состоянию, когда ты знаешь, что Роуан и Майкл никогда тебя не обманывали, когда ты все узнала (а узнавать было нечего), ты хочешь найти Морриган, просто чтобы удостовериться, что она жива и здорова? Или ты хочешь встретиться с ней и быть по-настоящему вместе?

– Да, это самый главный вопрос, – поддержал меня Квинн. – Чего ты хочешь?

– Быть вместе, это же очевидно, – не задумываясь ответила Мона. – Я никогда не думала, что могут быть другие варианты. – Мона растерялась. – Я… Я никогда не думала искать ее, чтобы лишь убедиться, что с ней все в порядке. Я всегда хотела быть вместе. Я так хочу обнять ее, прижать к себе, я так хочу…

Лицо Моны побледнело от внутренней боли, она замолчала.

– Ты, естественно, понимаешь, – я старался быть деликатным, – что если бы она хотела быть с тобой, то давно бы вернулась.

Конечно, подобные мысли приходили Моне в голову, наверняка приходили. Но, глядя на Мону, я начал в этом сомневаться. Может быть, она жила фантазиями, напридумывала, что Роуан знает, где Морриган, и держит это в секрете. Будто бы Роуан добыла ее молоко, а оно оказалось бесполезным.

Как бы там ни было, Мона испытала сильнейший шок, она была в растерянности.

– Может быть, она не смогла до меня добраться, – прошептала она. – Может, Эш Тэплтон не позволил ей. – Мона схватилась за голову. – Я не знаю, что он за существо! Майкл и Роуан, конечно, думают, что Эш… герой, великий всезнающий долгожитель. Но что, если… Я не знаю. Я хочу увидеть ее. Хочу поговорить с ней. Понимаете, пусть она сама мне скажет, чего хочет! Почему она не приходила ко мне все это время, почему она даже не… Лэшер был безжалостным, но его душа заблудилась…

Мона прикрыла рот дрожащей ладонью.

Квинн был в отчаянии, он не мог видеть Мону в таком состоянии.

– Мона, ты не можешь провести ее через Обряд Тьмы, – спокойно сказал я, – каковы бы ни были обстоятельства. Нельзя делиться Кровью с подобными особями. Мы слишком мало о них знаем, чтобы даже помыслить об этом. Но, даже если это возможно, нам нельзя создавать новый вид Бессмертных. Поверь мне, есть древнейшие наши братья, которые не позволят этому случиться.

– О, я понимаю и не прошу об этом, я бы не стала… – Мона не могла говорить дальше.

– Ты хочешь удостовериться в том, что она жива и у нее все в порядке, – как можно мягче сказал Квинн. – Это самое главное – я правильно тебя понял?

Мона кивнула и отвела глаза.

– Да… Основали где-то общину и живут счастливо…

Мона старалась побороть боль, она задержала дыхание, щеки ее раскраснелись.

– Такое вряд ли возможно.

Она посмотрела мне в глаза.

– Да, вряд ли, – сказал я. – Это и пытались сказать нам Роуан и Майкл.

– Тогда я должна узнать, что с ними случилось! – ожесточенно прошептала Мона. – Я должна!

– Я найду их, – пообещал я.

– Правда? Ты это сделаешь?

– Да. Я бы не стал давать тебе пустые обещания. Если они живы, я найду их. И если они действительно где-то организовали поселение, ты сама примешь решение – надо тебе встречаться с ними или нет. Но если эта встреча состоится, они сразу поймут, кто ты. Если они обладают способностями, о которых говорили Роуан и Майкл, они все сразу узнают.

– О да, это они смогут, – сказала Мона. Она закрыла глаза и набрала в грудь побольше воздуха. – Это ужасно, но то, что говорила о них Долли-Джин, – правда. Я не могу отрицать это. Не могу скрывать от вас правду. Не могу. Морриган… Порой она была просто невыносима.

– Что значит – невыносима? – спросил Квинн.

Я понимал, Моне тяжело было решиться на это признание. Но она сделала это.

Мона откинула волосы назад и посмотрела на потолок, собираясь с силами, чтобы признать то, что всегда отрицала.

– Навязчивая, зацикленная на своих идеях, она способна свести с ума! Она как одержимая все говорила и говорила о своих планах на будущее, о своих воспоминаниях. Она действительно говорила, что Мэйфейры станут семьей Талтосов, а когда уловила исходящий от Роуан и Майкла запах самца Талтоса, стала совершенно невыносима. – Мона закрыла глаза. – Я даже представить не могу общину подобных ей существ. Тот древний, Эш Тэплтон, о котором говорили Роуан и Майкл, он научился выдавать себя за человека, он научился этому много веков назад. Понимаете, эти существа могут жить бесконечно! Они бессмертны! Эти особи абсолютно несовместимы с людьми. Морриган еще слишком юна.

Мона умоляюще посмотрела на меня.

– Спокойно, не торопись, – сказал я.

Никогда еще я не видел, чтобы Мона так страдала. Все ее прошлые приступы рыданий были вызваны избытком чувств, поэтому вынести их было не так сложно. Что же касается ее вспышек гнева, они определенно доставляли Моне удовольствие. Но сейчас она испытывала неподдельные мучения.

– Морриган как я – понимаешь? Она новорожденный Талтос. Я новорожденное Дитя Крови, или как там ты это называешь. Мы совершаем те же ошибки. Она неуправляема, не думает, что делает! И я так себя вела, когда набросилась на тебя из-за того, что ты написал в своих «Хрониках». Я… Она… Самонадеянная и высокомерная. Она даже компьютер взяла, можно сказать, штурмом, фиксировала все мои реакции, все делала по-своему. Ее невозможно остановить, она… Я… Она… Я не знаю… – Мона не могла сдержать слезы. – О Господи милосердный, какая темная тайна кроется за всем этим? – прошептала она. – Что же это? Что?

– Я знаю ответ, – сказал я. – Мона, ты любишь и ненавидишь ее одновременно. Разве может быть иначе? Прими это. А теперь ты должна узнать, что с ней произошло.

В наступившей тишине Мона пристально смотрела на меня.

Глубокая печаль сковала ее. Она не пыталась играть со мной в гляделки. Я думаю, она даже не сознавала, что я тоже смотрел ей в глаза. Она смотрела на меня не отрываясь, очень долго, и лицо ее постепенно становилось мягче, добрее, она открывалась мне.

– Я никогда больше не буду злиться на тебя, – пообещала она.

– Верю, – сказал я. – Я всегда серьезно к тебе относился.

Квинн терпеливо наблюдал за нами, зеркало у него за спиной было похоже на нимб.

– Ты действительно меня любишь, – сказала Мона.

– Да.

– Что мне сделать, чтобы доказать свою любовь? – спросила она.

Я отгородился от нее и от Квинна и задумался на целую минуту.

– Ничего, – сказал я. – Но об одном одолжении я бы тебя попросил.

– Все, что угодно.

– Впредь не упоминай о моей любви к Роуан.

Мона сфокусировалась на мне. В ее глазах было столько страдания, что я едва мог это вынести.

– Только еще один раз, чтобы сказать: Роуан ведет Господь, а Мэйфейровский медицинский центр – ее Священная гора.

– Да, – вздохнув, согласился я. – Ты абсолютно права.

Только не думай, что я об этом не знаю.

Глава 24

Час до рассвета.

Мона и Квинн ушли спать.

Данное мне разрешение занимать спальню тетушки Куин во время посещений фермы Блэквуд было подтверждено. Что же касается Жасмин, она была настолько благодарна мне за избавление от Пэтси, что почитала меня за непогрешимого и с радостью согласилась.

С моей стороны это был аморальный поступок! Но я сделал это. Жасмин уже закрыла дневные шторы, убрала с кровати покрывало и по подсказке Квинна положила под подушку «Лавку древностей» Диккенса.

Ну, хватит об этом.

Я был один на небольшом кладбище Блэквудов. Нравилось ли мне одиночество? Я ненавидел его. Но кладбище притягивало меня, кладбища всегда меня притягивали.

Я снова взывал к Маарет. Я даже не знал, какое время суток было там, где она находилась. Я знал только, что она где-что очень далеко и что она нужна мне. И снова я вложил всю свою энергию в рассказ о высоких детях и молодых существах, имя которых я не мог назвать, о том, как мне нужна ее мудрость.

По мере того как рассвет подкрадывался к дождливому небу Луизианы, у меня появилось неприятное предчувствие. Искать Талтосов самостоятельно? Да, я мог это сделать. Но к чему это могло привести?

Я уже собрался уходить, так как предпочитал отойти ко сну, а не превращаться в перегоревшую лампочку, но тут услышал на аллее гул двигателя автомобиля, который нарастал по мере приближения к дому.

Поднявшись по луговому склону, я увидел, что это был антикварный родстер, почтенный английский «MG-TD», из тех, которые увидишь только на автомобильных парадах. Настоящий, классического для гоночных автомобилей темно-зеленого цвета, с брезентовым верхом и низкими сиденьями. А подъехал на нем Стирлинг Оливер.

Обладая практически теми же телепатическими способностями, что и новички-вампиры, он мгновенно меня обнаружил, и мы пошли навстречу друг другу.

Рассвет все еще ждал своего часа за горизонтом.

– Мне казалось, что ты пообещал держаться подальше от этого места и оставить Квинна в покое, – сказал я.

– Я не нарушал обещания, – сказал он. – Я здесь, чтобы повидаться с тобой, а если бы тебя не застал, что маловероятно, я бы передал это Жасмин.

Стирлинг достал из льняного пиджака сложенный вдвое лист бумаги, на котором кто-то написал мое имя.

– Что это? – спросил я.

– Электронное письмо для тебя, пришло час назад на мой почтовый ящик. Из Лондона. Я сразу поехал к тебе.

– Из чего следует, что ты его прочел? – Я взял его за руку. – Пойдем в дом.

Мы поднялись по ступенькам парадного крыльца. Дверь в дом никогда не закрывалась. И свет в гостиной, по всей видимости, никогда не выключался.

Я присел на диван.

– Ты читал его или нет? – спросил я, разглядывая сложенный вдвое листок бумаги.

– Читал, – сказал Стирлинг. – Было бы очень сложно избежать этого. И мой человек в Лондоне, который переслал мне это, тоже читал. Ему неизвестно, кто это послал, и он действительно не понимает, что это означает. Я ограничил его информированность.

– Почему я боюсь прочитать это? – спросил я и развернул письмо.

Кому: Лестату де Лионкуру

Новый Орлеан, Луизиана

Для передачи: Стирлингу Оливеру Таламаска

Незамедлительно передать лично в руки

Мой славный и упорный.

В ответ на твою настоятельную просьбу сообщаю вот что.

Остров Святого Понтикуса, частное владение, к юго-востоку от Гаити. Бывший курорт. По-видимому, те, кого ты ищешь, поселились там шесть лет назад. Гавань, взлетно-посадочная полоса, аэродром для вертолетов, отель, пляжные домики, закрыт для посещений. Популяция тех, кого ты ищешь, многочисленная, скрываются, соблюдают осторожность. Поначалу остров был населен людьми. Настоящее положение чрезвычайно туманное. Есть ощущение конфликта, опасности, беспорядочной активности. Восточный берег не освоен, это наиболее безопасный подступ. Оберегай своих детей. Вмешательство должно быть взвешенным, если такое возможно. Обдумай неизбежное. Ситуация, видимо, локализована. И s’il vous plait, monsieur, потрать время и научись пользоваться электронной почтой! Твои дети обладают этим знанием! Позор! Не сомневайся в моей любви и в любви тех, кто рядом со мной.

М.

Я потерял дар речи. Перечитал письмо еще раз.

– И вот это, – сказал я, указывая на данные, которые были напечатаны на странице вне текста, – эта путаная информация говорит о том, как я могу связаться с ней по электронной почте?

– Да, – подтвердил Стирлинг. – И ты можешь сделать это прямо сейчас. Покажи письмо Моне или Квинну. Продиктуй кому-нибудь из них свое письмо, и они его отошлют.

– Но почему она так запросто выдает свое местонахождение?

– Ничего она не выдает. Все, что тебе теперь известно – адрес электронной почты. Это письмо наверняка переслали не один раз. Поверь мне, она достаточно умна, чтобы не дать себя выследить.

– Я не просил рассказывать мне, какая она умная, – сказал я. – Или все же просил.

Я все еще не мог прийти в себя. Я держал в руках ответ на свой самый важный телепатический запрос.

Стирлинг передал мне карту. Он сложил ее до соответствующего квадрата и обвел в кружок нужный остров. Картинка мгновенно отложилась у меня в памяти.

– Как ты думаешь, почему она решила переслать его через тебя? – спросил я.

– Очевидно, для удобства. Она собрала секретную информацию и хотела, чтобы ты получил самые важные сведения. И еще это свидетельство ее доверия к нам. Она признает, что Таламаска не враг ни тебе, ни ей.

– Это правда, – согласился я. – Но что она имела в виду под всеми этими «вмешательство» и «неизбежное»?

– Лестат, извини, конечно, но это просто. Она просит тебя не вмешиваться туда, где, возможно, трудятся дарвинисты. И она предупреждает о том, что драма разыгрывается на изолированном от внешнего мира острове.

– Она об этом ничего не писала. Она пишет, что не может разобраться в том, что там происходит. По мне, это послание очень даже соблазнительное. Не знаю, как для Моны.

– Обе трактовки правильные, – вздохнув, заметил Стирлинг. – Что собираешься делать?

– А ты как думаешь, старина? Отправляюсь туда. Не могу дождаться. Я хотел сказать, что надо подождать. Но на закате мы отправимся на этот остров.

Я положил письмо и карту во внутренний карман пиджака.

– Завтра я поделюсь с Моной нашим самым невероятным даром. Я все откладывал, не хотел ее перегружать. Мы с Квинном доставим ее на место меньше чем за полчаса.

– Тебе следует научить ее кое-чему еще, помимо искусства летать, – сказал Стирлинг. – Возможно, Талтосы гораздо сильнее, чем ты себе представляешь.

– В какой именно области?

Стирлинг надолго задумался.

– Ты уже встречал людей, которые способны убить с помощью телекинеза, – сказал он.

– Да, – подтвердил я. – Ты говоришь о Роуан. Не стоит осторожничать со мной, Стирлинг. Ты принимал меня у себя. На Первой улице мы сидели за одним столом. Для меня это как для людей «преломить хлеб». Плюс это письмо от Маарет. Так к чему ты клонишь?

– К тому, что сила Роуан, какой бы невероятной она ни была, не помогла ей справиться с Лэшером. Поэтому он мог насиловать ее и держать при себе как пленницу. Талтосы просто слишком сильные, очень упругие, чересчур эластичные.

– Все это хорошо, но ты же не думаешь, что эти существа могут тягаться со мной, – сказал я. – Ты даже не представляешь, какая дьявольская машина скрывается за этим фасадом. Не волнуйся. Но я не поленюсь и выясню, на что способна Мона. Мы столько времени потратили на ее душевное состояние и совсем не занимались развитием ее талантов. Спасибо, что приехал. А теперь я должен пожелать тебе доброго утра. Почему бы тебе не задержаться? Я чувствую, на кухне жарят бекон.

– Будь осторожен, – предостерег Стирлинг. – Я люблю вас и буду волноваться, пока не получу весточку.

Я отправился обратно в комнату тетушки Куин.

Навстречу мне по коридору неслась Большая Рамона в черном форменном платье и белом фартуке.

– Ты не предложил этому англичанину чашечку кофе? Лестат, тебе для этого надо было только показать свой нос на кухне. Ты здесь уже достаточно топчешься, чтобы сделать это. Не уходите, мистер Оливер! На плите кофе закипает. Присаживайтесь. Вы никуда не поедете, пока не отведаете овсянки, печенья и омлета. У меня на плите бекон и ветчина. А ты, Лестат, не наследи в комнате тетушки Куин. Ты что, специально ищешь грязь, когда выходишь из дома? Ты хуже, чем Квинн. Снимай сейчас же сапоги, Аллен снова их начистит. Надо отдать тебе должное, призрак Пэтси не появлялся! А я только полчаса назад видела сон: Пэтси на небесах.

– Eh bien, madame, – крикнул я, снимая сапоги и ставя их у двери в спальню. – Еще никогда за моими сапогами так не ухаживали. Не жизнь, а малина.

– Да уж, – крикнула Большая Рамона через плечо. – Ты бы видел эту девочку. Вся в розовом ковбойском наряде и поет: «Gloria in Excelsis Deo!»

Я застыл на месте. «Ты видела это!»

Я вошел в спальню, закрыл дверь на засов, бросился на приготовленную для меня кровать и укрылся с головой одеялом. Хватит. Хватит! Уткнуться в подушки, да, забытье, пожалуйста, приди скорее!

Толчок в спину. Я перевернулся на другой бок. Джулиен. Лежит, опершись на локоть. В белой фланелевой ночной рубашке. Лицом к лицу.

– Dormez bien, mon frère[24].

– Знаешь, что произойдет, если ты будешь продолжать в том же духе? – спросил я.

– Что? – язвительно поинтересовался он.

– Ты в меня влюбишься.

Глава 25

Спальня Квинна. Чрезвычайное собрание.

Мона была вне себя от радости, узнав о письме от Маарет. Ответное письмо с благодарностью было тут же отправлено с компьютера Квинна. Оно каким-то образом растянулось на две страницы. Я вкратце сообщил Маарет о том, что собираюсь незамедлительно отправиться с моими подопечными на остров и выяснить, что случилось с Талтосами. Мона подписалась своим ником «Бессмертная Офелия», но прежде подписался Квинн: «Благородный Абеляр».

Едва письмо отправилось по магической электронной почте, а мы уже удостоверились в способности Моны силой мысли зажигать свечи и растапливать камин. Она могла свободно вознестись к потолку.

Я готов был поспорить, что она сможет преодолеть по воздуху значительное расстояние, но у нас не было времени убедиться в этом. Что касается телекинетической силы отталкивать от себя предметы, тут Мона была на высоте. Если бы я не защитился, она бы легко отшвырнула меня к стене, да и Квинна тоже. Но и тут мы не могли провести тест на максимальное сопротивление: не было подопытных кроликов. Я высказал предположение, что мои подопечные обладают достаточной силой, чтобы лишить жизни смертного, повредив сердце и артерии внутри его (или ее) тела.

– Визуализируйте свою силу, соберите для толчка всю свою волю и посылайте ее вперед.

В конечном счете и у Моны, и у Квинна был шанс выяснить пределы своих возможностей только в том случае, если ситуация на острове будет действительно опасной. Если же они не смогут противостоять враждебным силам, у них хватит сноровки и скорости, чтобы избежать столкновения, а уж я разберусь с кем надо.

Перейдем к нарядам. Тут я доверился интуиции.

У меня появилась своя версия того, с чем мы можем столкнуться на острове. Я отверг наряды тетушки Куин в стиле «сафари» для Моны и костюм охотника для Квинна. Никаких джунглей.

– Какой у тебя самый невероятный костюм? – спросил я Квинна, а сам приступил к исследованию гардероба тетушки Куин.

– Ну, я думаю, это вышитая золотом тройка. Я заказал ее на Хеллоуин. Чудесный костюм, но…

– Надень его, – сказал я, – а к нему самую шикарную рубашку и блестящий галстук, если такой найдется.

Наконец я выбрал из коллекции тетушки Куин нужную вещь: черное шелковое платье с глубоким декольте, без рукавов, длиной до колена, на груди и по краю подола оторочено черными страусиными перьями. Только сногсшибательная красотка могла позволить себе надеть такую вещь. Я сорвал с платья древний ценник и передал его моей принцессе.

– Давай, девочка, сделаем это, – сказал я. – А вот и туфли к платью.

(Каблук четыре дюйма, усыпаны искусственными бриллиантами.)

– И в таком виде мы подкрадемся к людям, которые охотятся на Карибском острове? – поинтересовалась Мона.

Ей понравился мой выбор, и она мгновенно переоделась.

Я подошел к туалетному столику.

Квинн вернулся в сверкающей золотом тройке. Как и все его костюмы, этот был отлично скроен. Мой мальчик носил только безукоризненно сшитые вещи. К тому же он подыскал себе шелковую бледно-лиловую сорочку и галстук в блестках и выглядел более чем соблазнительно.

– Как насчет жемчуга? – поинтересовался я. – Я намерен осыпать ее жемчугом.

– Конечно, – отозвался Квинн и взялся за работу.

Он увешал шею Моны множеством жемчужных нитей. Куда ни посмотри, все было слишком. Декольте, обрамленное дрожащими страусиными перьями, голые плечи, округлые руки и потрясающие ноги.

Мона тряхнула спутанными волосами.

– Не могу понять, – сказала она, – разве не предполагается, что мы должны с великой осторожностью пробираться через джунгли?

– Так и будет, – заверил ее я. – Но мы, сладкая моя, не люди. Мы вампиры. Любовь моя, ты можешь силой мысли раздвинуть перед собой любые джунгли. А если мы натолкнемся на враждебно настроенных придурков, твой наряд – совершенное оружие.

Что же касается меня, мой возлюбленный читатель, позволю себе напомнить, что я был в тройке из мягкой черной кожи, в фиолетовой водолазке и в божественно начищенных сапогах.

Итак, мы отправились на поиски острова Святого Понтикуса.

Я взял Мону на руки и поднялся к небу. Я пытался, как мог, приободрить малышку и заставить ее использовать для полета собственные возможности. Квинн летел самостоятельно: со времени перерождения он приобрел большой опыт в этом деле.

Первые десять минут Мона была так напугана, что летела, обхватив меня руками и ногами, – это, впрочем, несущественно: она училась. А меня так и подмывало разжать объятия (мужчины такие негодяи), но я сдержался. Мы летели к мерцающим водам у берегов Испанских территорий – ныне их именуют Карибским регионом.

Я засек искомый остров и спланировал достаточно низко, чтобы произвести топографический осмотр. Опустись я чуть ниже, мне было бы уже не справиться с гравитацией.

Полевой аэродром с огромной надписью «Св. Понтикус» развеял все мои сомнения. Возможно, для человеческих глаз буквы были несколько размыты, но мы отлично их видели. На одной взлетно-посадочной полосе стоял маленький «Сессна», за ней тянулась вторая, в тот момент свободная, – она была достаточно протяженной, чтобы принять реактивный самолет.

Убедившись в том, что мы у цели, я поднялся выше, чтобы перед приземлением оценить обстановку на острове в целом.

Остров был овальной формы. Вдоль серповидного берега с юго-западной стороны тянулся широкий песчаный пляж курортной зоны. Остальная часть – сплошные джунгли и отвесные скалы – явно не была освоена.

Я опять спланировал к земле. С электричеством на Святом Понтикусе все было в полном порядке.

В обжитой части острова доминировала потрясающих размеров вилла – пятиэтажный отель с широкими балконами, справа и слева к пляжу тянулись два крыла, все апартаменты на нижних этажах имели отдельные входы и собственные дворики с огороженными низкими поребриками бассейнами и воротами, открывающимися на пляж.

С западной стороны располагался гигантский сверкающий бассейн с подсветкой, а еще дальше – теннисные корты, на тот момент безлюдные.

Неплохое местечко. К востоку от виллы стояло здание, по всей видимости утилитарного назначения, с прилегающим к нему рестораном. Я определил это по барной стойке и расставленным на открытом воздухе столам и стульям, хотя посетителей видно не было.

Затем шла гавань или пристань – я уверен, они предпочитают говорить «пристань» – с белым комфортабельным катером в доке и маленькими лодками, пришвартованными у пирса. А за пристанью – вертолетная площадка с черным монстром, который, как я догадался, и был вертолетом.

Ну, а дальше всего от виллы – полевой аэродром с потускневшей надписью «Св. Понтикус».

Какие-то люди перетаскивали белые ящики из катера в самолет.

– Посмотри вниз, – шепнул я Моне, – используй свои вампирские способности. Что это за люди?

– Это не Талтосы, – шепнула она мне на ухо.

– Держу пари, ты права, – кивнул я.

– У них автоматическое оружие, – шепнула она.

– Верно. И наверняка у каждого за голенищем нож. Видишь, эти рисковые ребята занимаются перевозкой наркотиков. Мерзавцы!

Головы некоторых мужчин были повязаны пестрыми банданами. Все были в джинсах. Эти люди принадлежали к разным расам. Запах крови ударил мне в нос. Я ощутил жажду.

– Можно было бы устроить настоящий пир! – сказала Мона. – Но как? И что они сделали с Талтосами?!

Сердце у меня екнуло. Мне должно было быть стыдно.

Я позволил себе забыться.

Я снова поднял Мону к небу и перенес на восточный берег, как и предлагала мне Маарет. Остров Святого Понтикуса был небольшим. Его можно было пересечь за пару часов, даже учитывая подъемы и спуски. Но джунгли представляли реальное препятствие.

Мы приземлились у подножия отвесной скалы, на узкой песчаной полоске, которой как раз хватило, чтобы мы втроем на ней поместились. Прекрасно и скучно.

Я обследовал окружавшие нас джунгли. Ничего конкретного уловить не удалось. Плотная растительность, звуки, которые издавали бесчисленные мелкие твари… Все это беспокоило меня. Идеальное убежище.

Вдалеке я мог расслышать голоса наркодилеров. Телефонные звонки. Звуки музыки. Я просканировал гавань более детально. Эти люди действительно занимались перевозкой наркотиков. Катер доставил товар, который следовало загрузить в самолет и вертолет. Работа близилась к завершению. Шум голосов. В одном из номеров отеля вечеринка была в разгаре. В других, возможно, тоже.

Мона разволновалась не на шутку.

– Что, если они их всех убили?! – кричала она. – Что, если они захватили остров?!

– А что, если они работают на Талтосов? – парировал Квинн. – Что, если Талтосы таким способом обеспечивают свое существование?

– Я в это не верю, – возразила Мона. – И потом, у Тэплтона огромное состояние. Ему не нужны помощники в приумножении богатства. Он бы не стал этим заниматься. Если бы ему нужна была помощь, он бы связался с Роуан и Майклом.

Она была близка к истерике.

– Возьми себя в руки, Мона, – велел я. – Нужная информация в пяти минутах от нас. Я решил не следовать советам Маарет. И направляюсь прямиком на тот конец острова. Если хотите, можете подойти к дому со стороны джунглей, а я войду через парадную дверь. Я слишком разгорячен, чтобы ждать. Вы готовы?

– Ты не оставишь нас здесь! – Мона вцепилась в Квинна. – Можно мы пойдем за тобой?

– Я на это и рассчитывал.

Квинн был краток:

– Я считаю, мы должны следовать указаниям Маарет.

– Брось, братишка, надо действовать, – сказал я. – У нас моральное преимущество.

Мы приземлились сразу за зданием аэродрома. Никого. Обогнули дом и неторопливо прогулялись до взлетно-посадочной полосы, где троица преступников заканчивала погрузку товара в «Сессну».

Не часто встретишь таких типов: все трое в футболках с оторванными рукавами, на ремнях болтаются ножи, за джинсы заткнуты пистолеты, а на мускулистых плечах болтаются автоматы.

Завидев нас, они кивнули и, как воспитанные люди, продолжили заниматься своим делом. Наши костюмы определенно притупили их бдительность – они приняли нас за гостей. Глупо оценивать незнакомых людей по внешнему виду.

А потом появился пилот. Он мало отличался от остальных – такого же угрожающего вида, загорелый, вооруженный до зубов, но вместо банданы – фуражка.

Они раздраженно перекидывались обрывками фраз на испанском – компания обозленных подонков. Что их так злило? Самолет перегружен? Кто-то крысятничает? Почему погрузка так затянулась? Я понял, что они не доверяют друг другу. Но никакой информации о высоких существах, живущих на острове, не уловил.

Пилот повернулся в нашу сторону, оглядел с головы до ног, кивнул и продолжил беседу с остальными.

– Я поняла, – сказала Мона, имея в виду наши наряды.

Я кивнул и, не обращая внимания на мольбы Моны, направился к пилоту.

– Ну и где же босс? – спросил я, сократив дистанцию до минимума.

– Приятель, если ты не знаешь, то я тем более, – огрызнулся пилот. Глаза его были черными и пустыми. – Я выбился из графика, не мешайся под ногами.

– Куда летим? – спросил я.

– Это ты у Родриго спроси, – сказал пилот. – Нечего вам здесь делать. Возвращайтесь на виллу.

Родриго…

Я увлек его в сторонку, вонзил зубы ему в шею и начал пить кровь. Ноль информации. Ух ты, кровь хлынула к глазам, ударила в голову – непередаваемое ощущение. Сердце пилота остановилось. Тело упало на гудрон, мертвые глаза смотрели прямо на меня.

Троица бандитов окаменела, а в следующую секунду бросилась в атаку.

Я перехватил и заключил в объятия одного из них.

Мона и Квинн поймали двоих других. Визави Моны попытался сопротивляться. Он потянулся за ножом, но Мона перехватила его руку и подавила сопротивление, используя скорее внутренние ресурсы, чем физическую силу.

Квинн действовал быстро, тихо и эффективно.

– Расскажи мне о Родриго, – велел я «своему» бандиту, крепче сжал пальцы на его шее и сделал первый глоток крови.

«Кто на острове? Босс, его мать… Это его остров… Он вас на куски изрубит…» Кровь перестала пульсировать, сердце остановилось. Я получил, что хотел.

Свежая кровь омывала мои глаза, окрыляла. Я наслаждался ее вкусом, от удовольствия по всему телу забегали мурашки. Вкус схватки.

Мона и Квинн подошли ко мне. Мону пошатывало, Квинн был как пьяный от крови.

– Они мразь, – подытожил я, – занимались грязным делом.

– Они здесь больше года! – шепотом сказала Мона. – Это все, что я смогла из них вытащить. Но где же, ради всего святого, Морриган?

Мы прошли через вертолетную площадку. Внутри небольшого служебного строения два бандита пили кофе перед отлетом. Все как по трафарету: мускулистые руки, приспущенные джинсы. Бандиты спокойно посмотрели на меня поверх дымящихся чашек с горячим кофе.

Я профланировал к столу и сел. Мона и Квинн остались стоять в дверях.

– Вот что меня интересует: высокие люди, которые жили здесь до того, как Родриго захватил остров. Что с ними произошло?

Тот, что был пониже, пожал плечами и улыбнулся:

– Ты меня спрашиваешь? До прошлой недели я знать не знал об этом острове. Такой у Родриго порядок. Спрашивай его.

Он повернулся на стуле, оценил взглядом Мону и снова, криво ухмыляясь, посмотрел на меня.

Тот, что повыше, пожал плечами.

– Помолитесь перед смертью, – велел я.

После непродолжительной и фатальной для пилотов схватки мы направились к зданию, в котором располагался ресторан. Иллюминация сияла на полную катушку, но посетителей не было. Под крытым соломой навесом виднелась пустая барная стойка, столы и стулья беспорядочно расставлены на плитах из розового камня.

Ярко освещенная кухня с оборудованием из нержавеющей стали. Гул, грохот, дребезжание. Запахи хвойного экстракта и мыла. Стойка заставлена подносами с грязной посудой. Вонь прокисшей еды. Гигантская посудомоечная машина без устали выполняла свою работу.

– Идем дальше, – сказал я, – здесь никого нет.

Мы направились к огромной вилле.

Нам пришлось пройти мимо апартаментов на первом этаже, через внутренние дворики с бассейнами. Где-то была включена подсветка, где-то хохотали, где-то болтали. Из глубин виллы доносились звуки босановы, бриз подхватил мягкую чарующую мелодию и понес ее над песчаным берегом.

Разделяющие апартаменты невысокие стены позволяли нам незаметно продвигаться вперед и обследовать одну комнату за другой. В номерах было полно отупевших от наркотиков головорезов – это были телохранители с замашками лакеев, не задающие лишних вопросов киллеры. Они пялились в огромные экраны телевизоров, болтали по сотовым телефонам, некоторые даже стоя по пояс в воде в бассейне. Сине-зеленые стены. Плетеная мебель. Их комнаты были настоящей помойкой: хлам, порнографические журналы, бутылки из-под текилы, пивные банки, рассыпанные по полу чипсы.

Мы отчаянно пытались хоть что-то узнать о высоких людях, но все наши старания ни к чему не привели.

Меня подмывало перебить их всех. «Все уклонились, сделались равно непотребными; нет делающего добро, нет ни одного». Так говорится в четырнадцатом псалме. Но, святой Хуан Диего, кто я такой, чтобы выносить смертный приговор этим душам, которые в каком-то отдаленном будущем, возможно, раскаются и будут причислены к лику святых?

И тем не менее! Я безжалостный парень! Если мы должны вытащить с этого острова Талтосов, пусть даже одного, – эти смертные должны уйти.

Кроме того, другого способа выполнить свою задачу у нас не было.

Я подозвал к себе Мону и Квинна и по одному перебил всех лакеев. И с каждым ударом я чувствовал, как сила покидает меня. Это совсем не возбуждало. Это не было весело. И только омерзение, которое вызывали у меня эти толстокожие твари, помогло мне довести этот отвратительный процесс до конца.

А потом мы наткнулись на парочку в гавайских рубашках. Мона выбрала парня посимпатичнее, с голой грудью и перстнями на пальцах. Я обезвредил второго, пострашнее, он был старше, и в крови его не чувствовалось и намека на раскаяние.

– Они ничего не могут нам дать! – сказала Мона, вытирая рот, зрачки у нее расширились, глаза остекленели. – Почему они не знают?

– Потому что они приходят и уходят, они понятия не имеют о том, что происходит на этом острове, – сказал я. – Мы зачистим здесь все. Когда боссу потребуется помощь, он ее не получит. Идем дальше.

Еще два номера. Низкопробные, пресмыкающиеся лакеи. Нюхают кокс и слушают сальсу. В бешенстве оттого, что нельзя сделать звук громче. Так приказал парень из главного здания виллы. Мне уже было непросто использовать свою силу, и я позволил Квинну обезвредить подонков, что он и сделал – быстро и бескровно.

И наконец настоящая находка!

Последний номер частично располагался в главном здании виллы. Он был значительно больше остальных. Никаких стен цвета кобальта, никакой мебели из пальмового дерева. В этом номере были высокие белые потолки. Белые кожаные диваны, кресла, широченные кровати с множеством подушек, с разбросанными по ним глянцевыми журналами. Букеты свежих цветов в вазах. Стеллажи с книгами. Уставленный косметикой туалетный столик невообразимых размеров. Бордовый ковер на полу. Свет в ночи.

И самое странное существо из всех, кого мне приходилось видеть за время моих скитаний по планете Земля.

Мона, естественно, лишилась дара речи, Квинн уверенно положил руку ей на плечо.

Что же касается обитателя номера, он работал за компьютером, к которому был подсоединен большой принтер, и наше присутствие беспокоило его не больше, чем обдолбанные подонки в других номерах. Он прервался ненадолго, взял со стола полный стакан молока, осушил и поставил слева от себя, рядом с объемным кувшином из матового стекла.

Существо это было не меньше семи футов ростом, очевидно мужского пола, хотя окончательно я в этом уверился, только когда почуял исходящий от него густой сладкий запах. Его длинные блестящие черные волосы были зачесаны назад и повязаны красной банданой.

Сладкий аромат. Ни с чем не сравнимый запах.

У мужчины за компьютером были огромные черные глаза, широкие скулы и чудесная детская кожа. Во что он был одет? Атласная футболка без рукавов, джинсы из кожзаменителя цвета шоколада с безупречной строчкой. У него были тонкие кисти с длинными пальцами, а ногти сияли голубоватым металлическим блеском. И большой, мягкий, как у ребенка, рот.

Отрешенно от всех и вся, он легко стучал по клавиатуре, набирал какой-то текст или что-то подсчитывал, мычал себе под нос, покачивал головой, а потом…

… Встал во весь свой рост, развернулся и указал на нас пальцем.

– Кровопийцы! – с некоторым раздражением и даже отвращением воскликнул он. – Идите дальше, ночные тупицы, уверяю, моя кровь для вас – желчь. Что вы хотите от меня? Хотите, чтобы я вскрыл вены и выкрасил двери? Идите отсюда. Упивайтесь кровью людей! И будьте так добры, не мешайте мне больше.

Мона метнулась через двор, обогнула бассейн, мы бросились за ней.

– Талтос! – закричала она. – Я Мона Мэйфейр, мать Морриган! Ты произошел от меня! У тебя мои гены! Где Морриган?!

Талтос стоял, покачиваясь с носка на пятки, и, как мне показалось, с жалостью смотрел на Мону.

– Ты хитрая маленькая штучка, тебе меня не обмануть, – насмешливо сказал он. – Ты не давала жизнь человеку. Ты кровопийца, – с холодным презрением продолжил он, – ты не способна родить. Зачем ты заявилась ко мне и лжешь о Моне Мэйфейр, о матери Морриган? Кто ты такая? Дорогуша, тебе подсказать, в каком номере вечеринка? Слышишь босанову? Отправляйся туда, потанцуй с наркобароном и его приспешниками. Пей их кровь. У нее вкус зла, тебе понравится.

Уверенная, презрительная интонация, с которой он обращался к Моне, совершенно не вязалась с его чистым, по-детски наивным лицом – это несоответствие выбивало меня из колеи. Мы же не представляли для Талтоса никакого интереса, и он вернулся к своему компьютеру.

– Но до этого я была человеком! – Мона попыталась схватить Талтоса за руку, но он увернулся. – Я действительно родила Морриган. Я люблю Морриган. Я продолжаю любить ее. Я здесь, чтобы убедиться в том, что она здорова и счастлива. Эш Тэмплтон забрал у меня Морриган. Ты – их потомок. Иначе быть не может! Поговори со мной. Ответь мне! Найти Морриган – цель моей жизни!

Талтос оценил каждого из нас по отдельности. Уже не так презрительно. Мы показались ему забавными. Он грациозно откинулся на спинку кресла, веки опустились и ровно наполовину прикрыли блестящие глаза, пухлые детские губы растянулись в улыбке. Он приподнял одну бровь и с издевкой в голосе переспросил:

– Цель твоей жизни? Мелкая кровопийца на ходулях, почему меня должна интересовать цель твоей жизни? Эш Тэмплтон, говоришь? Эш Тэмплтон… Мне это имя незнакомо. Если только ты не имеешь в виду Эшлера, моего отца.

– Да, да, это он! – воскликнула Мона.

Я осторожно, не забывая о том, что передо мной Талтос, изучал обитателя номера и вдруг увидел то, на что не обращал внимания раньше. Он был прикован к стене.

Длинная цепь тянулась от стены за столом с компьютером к стальным оковам на правой ноге Талтоса. Цепь была достаточно длинной, чтобы он мог добраться до бассейна и уж конечно до ванной комнаты, которая располагалась справа от просторной спальни.

– Тебе ведь известно, где сейчас Морриган?

Мона была в отчаянии, она столько раз задавала этот вопрос и вот теперь повторила его в тысячный раз, а Талтос не желал ей отвечать.

Я сфокусировал свою силу на цепи, раздался громкий щелчок, и она лопнула. Я опустился на одно колено и разорвал кандалы.

Талтос отскочил назад и уставился на цепь.

– Что ж, кажется, мы являем собой банду бескрылых ангелов, – все еще ухмыляясь, признал он. – Но как, черт возьми, я смогу сбежать отсюда? Эти низкорослые обезьяны все держат под контролем. Слышите босанову? Это песня большого парня. Родриго Всемогущий. И его мать Лусия. Можете себе представить целый год жизни под эту музыку? Чудесно.

– О, насчет побега можешь не волноваться, – заверил его я. – Мы заберем тебя отсюда, нет вопросов. Все люди от виллы до взлетно-посадочной полосы уже мертвы. Остальные скоро к ним присоединятся. Но мы хотим спасти всех Талтосов. Где другие? Тебе известно, где они?

– Морриган, – сказала Мона. – Когда ты видел ее в последний раз?

– Морриган! – сказал Талтос, он запрокинул голову назад, его речь походила на плавно раскручивающуюся траурную ленту. – Перестаньте произносить ее имя. Думаете, я не знаю, кто она? Она мать Скрытого народа. Естественно, мне известно ее имя. Морриган, вероятнее всего, мертва. Все, кто не стал сотрудничать с этими торговцами наркотиками, мертвы. Морриган умирала еще до их появления. Она родила пятерых сыновей и только после этого дала жизнь Миравиль. Слишком много детей за слишком короткий срок.

Талтос покачал головой, глаза его все еще были полузакрыты.

– Ее собственные сыновья подросли и насиловали мать, в надежде, что она произведет на свет самку. И вот наконец родилась Миравиль! И да, да, ДА! Племя начало расти! Жизнь покидала Морриган, молоко ее иссякло, превратилось в яд. Если эти бандиты застрелили ее, они напрасно израсходовали патроны. Морриган была моей матерью, и я, кстати, ее любил. Именно так – в прошедшем времени. Смиритесь с этим.

Я ожидал, что Мона разрыдается, что было бы вполне оправданно, и обнял ее за плечи. Она вдруг стала похожа на бродяжку в украшенном перьями костюме. Малышка смотрела снизу вверх на это странное язвительное существо и внимательно слушала его бесстрастный рассказ. Глаза ее блестели от слез, но она не заплакала.

Мона оцепенела, она не могла вымолвить ни слова, на нее обрушился удар такой силы, я даже испугался, что она потеряет сознание, настолько страдальческим стал ее взгляд.

– Не волнуйся, малышка, – шепнул я и поцеловал ее в щеку. – Нам еще предстоит обследовать главное здание.

– О, возлюбленный босс, – запинаясь, сказала она, – я искала, искала – и вот нашла.

Квинн мрачно смотрел на Талтоса.

– Еще нет, – заметил он. – Все прояснится, когда мы обыщем весь остров.

– Да уж, маленькая банда галантных кровопийц, – ехидно подхватил Талтос. – Как мы друг друга любим, сюси-пуси! Впечатляет. В моих неисчерпаемых воспоминаниях о Потерянном Рае и Возвращении, об Уходе от мира и Вымерших особях вы – мелкие твари, которые безжалостно уничтожают представителей человеческого рода. В чем дело? Сегодня у вампиров День святого Валентина?

– Мы намерены вытащить тебя из твоей маленькой тюрьмы, – без эмоций ответил Квинн. – Не мог бы ты посодействовать нам в этом и рассказать, кто из Талтосов остался на острове?

– И я был бы весьма признателен, если бы ты назвал нам свое имя, – не без сарказма добавил я. – Сложновато читать твои мысли: постоянно натыкаюсь на снежные заносы.

Талтос не сдержался и горько рассмеялся.

– О, вот наконец заговорили о внешнем мире, – сказал он, грациозно покачиваясь из стороны в сторону, его речь текла, как густой сироп. – Что ж, вы опоздали на год. Мне неизвестно, есть ли кто-нибудь из Талтосов на острове и где они прячутся. Возможно, я последний представитель нашего племени.

С этими словами он воздел руки к потолку и недобро улыбнулся.

– Ты говоришь, что Морриган твоя мать? – мягко спросила Мона.

– Эшлер и Морриган – мои родители, – сказал он. – Я Оберон, из первых рожденных, циник и вечный раздражитель для тех, кто появился вслед за мной. Хотя я никогда не называл их по имени. Для меня они Отец и Мать. Если бы я убил своего брата Силаса, когда он только начал заниматься подстрекательством к мятежу, возможно, ничего этого и не случилось бы. Но я не думаю, что Скрытый народ мог бы существовать вечно.

– Скрытый народ… Славное название, – сказал я. – Кто придумал?

– Да, мне всегда оно нравилось, – отозвался Талтос. – И позволь заметить, мы очень даже неплохо жили. Только Отец был слишком наивен и полагал, что так будет длиться вечно. Даже Морриган говорила ему, что это нереально. Понимаешь, невозможно полностью контролировать двадцать Талтосов, и не важно, какое ты дал им образование, как ты их поощряешь, какие возможности для развития предоставляешь. Отец был мечтателем. Морриган – оракулом. А Силас – отравителем. И в результате – кровавый финал.

Внезапно я ощутил присутствие человека за дверью, Талтос тоже его почувствовал.

В номер вошла высокая смуглая женщина лет пятидесяти, с роскошным бюстом и тонкой талией. Ухоженная и обольстительная – подведенные черной тушью глаза, густой макияж, кроваво-красные губы и пышные черные волосы, в ушах – сверкающие золотые серьги.

На женщине было шелковое бледно-лиловое платье с золотой цепочкой вместо пояса, черные чулки и остроносые шпильки. В руках она держала статуэтку, явно религиозного предназначения. Едва войдя в комнату, она сразу заговорила с сильным испанским акцентом:

– Ну вот, наконец-то я его нашла. Все магазины вверх дном перевернула. Тут еще визит Папы в Мехико. Пришлось залезть в Интернет, но я все-таки нашла его. Вот, полюбуйся.

И это был он!

Она поставила статуэтку на низкий белый столик возле стены. Великолепно раскрашенную статуэтку святого Хуана Диего!

Меня как молнией ударило.

Он стоял, разведя перед собой руки. Маленький храбрый парень. На его пончо была, вне всяких сомнений, изображена Святая Дева Гваделупская, а к ногам его падали розы. И все было выполнено с точностью до мельчайших деталей! Конечно, образ Девы был нарисован, а розы сделаны из бумаги, но что из того? Это был Хуан! Мой Хуан Диего.

– И ты ушла с вечеринки только для того, чтобы отдать его мне? – притворно расчувствовался Оберон.

– О, закрой свой грязный рот, – хмыкнула женщина. – А кто эти люди? – Она одарила нас ослепительной улыбкой. – Ах, вы, должно быть, гости моего сына? Добро пожаловать.

– Я даю тебе тысячу долларов за эту статуэтку, – сказал я. – Нет, у меня есть предложение получше. Я оставлю тебе жизнь. В конце концов, зачем мертвой женщине тысяча долларов? Садись в любую лодку у пристани и отчаливай. Все остальные на острове обречены, кроме высоких людей.

Женщина была потрясена моей наглостью, но ничуть не испугалась, а только поджала губы и смерила меня тяжелым взглядом. Секунда – и у нее в руке сверкнул черный пистолет. Еще секунда – и я отобрал у нее оружие и отбросил его на диван.

– Как ты смеешь?! Мой сын изрубит тебя и твоих разряженных приятелей на куски!

– Лучше тебе принять мое предложение, – сказал я. – Женщина, твоя вера спасла тебя! А теперь отправляйся на пристань и садись в лодку.

– Лусия, я думаю, он говорит правду, – вмешался Оберон с той же насмешливой интонацией, с какой обращался к нам. – Я чую запах смерти. Она вокруг нас. Кажется, правление торговцев наркотиками бесславно закончилось. Увы, моя роскошная киска, твой Ариэль свободен, почему бы тебе не уйти?

Оберон медленно, слегка покачивая бедрами, пошел через комнату, подхватил с дивана пистолет и с притворным удивлением его осмотрел. Взбешенная Лусия не могла понять, в чем дело. Оберон направил пистолет ей в лицо и выстрелил три раза подряд.

Многовато для Лусии. Она упала на колени, лицо ее превратилось в кровавое месиво.

– Она была добра ко мне, – сказал Оберон. – Эта статуэтка куплена для меня. Когда Скрытый народ отправился в Мехико, я посетил собор Святой Девы Гваделупской. Ты не можешь забрать ее. Даже если ты спасешь меня, я тебе ее не отдам.

– Круто, – сказал я. – В твоем положении только торговаться. Но кто я такой, чтобы отбирать у кого бы то ни было статуэтку святого Хуана Диего? Уверен, что смогу найти другую. А почему ты убил ее, если она была так добра к тебе?

Оберон пожал плечами.

– Хотел посмотреть, смогу ли это сделать, – ответил он. – Ну а теперь вы готовы идти за другими? Я-то точно готов сыграть свою роль.

– О Господи милосердный, – прошептала Мона.

Я видел, как дрожь пробежала по всему ее телу. Она, пошатываясь, сделала несколько шагов, рухнула в кресло и прижала ладонь ко лбу.

– О, милая бабушка нашего племени, скажи мне, что не так? – обратился к ней Талтос. – Ты думала, мы все ангелочки с крылышками, как Морриган? Не должен ли я объяснить тебе, с какой целью природа сотворила двойную спираль, не говоря уже о количестве хромосом в этой спирали? Благодаря этому внутри одного вида рождаются самые разные существа. Смотри веселей. Мы отправляемся на вечеринку. Или вы передумали?

– Может быть, ты отдашь кому-нибудь из нас этот пистолет? – мрачно предложил Квинн.

– Ни за что, – ответил Оберон и заткнул пистолет за пояс. – Итак, с чего начнем? Позвольте поделиться с вами некоторой информацией. Прошу внимания.

– Прекрасно, – сказал я. – Наконец хоть что-то кроме демонстрации актерских задатков и завуалированных оскорблений.

Оберон усмехнулся – я не поколебал его уверенность в себе. И снова его речь полилась как густой темный сироп:

– Могу сообщить вам, что Силас и большинство моих соплеменников были уничтожены в тот самый день, когда на острове высадились торговцы наркотиками. Торуан и еще нескольких самок бандиты попридержали на некоторое время. Но они беспрерывно рыдали. Торуан попыталась уплыть с острова на лодке, ее поймали на пирсе и зарезали. Я сам видел. Из мужчин оставили только Илата, Хирама и меня. Потом Илат убил одного бандита, и его застрелили. А Хирам исчез. Кажется, я как-то видел Исаака, но точно сказать не могу. Думаю – они все мертвы. Кроме Миравиль и Лоркин.

– А твои Мать и Отец? – спросил я.

Оберон пожал плечами.

– Красавчик кровопийца, должен признаться, я потерял надежду. Когда торговцы наркотиками высадились на остров, мои родители уже умирали от яда. Отец приказал нам спрятаться. Миравиль ухаживала за ними. Мы давно покончили с ядом, но дело было сделано. И никто не мог остановить Силаса с его мятежниками. Незадолго до того, как он совершил фатальную ошибку, у Матери и Миравиль была возможность ослепить его. Но Миравиль, это милое создание, просто не смогла выколоть ему глаза отверткой. Малышка разрыдалась, он вырвался из рук матери, ударил ее, она лишилась сознания. О, настоящая драма. Теперь я понимаю, что должен был убить его сразу, как только он попался мне на глаза. Отец должен был убить Силаса, как только тот стал угрозой для Скрытого народа. Лоркин могла это сделать. Она самая холоднокровная самка из всех, кто рождался на этом острове. Дикая сучка, скажу я вам. Увы и ах! Мы даже и представить себе не могли, что Силас поднимет мятеж и попытается завладеть внешним миром.

Я тряхнул головой.

– Ближе к делу. Какая связь между восстанием Силаса и появлением наркоторговцев?

Оберон пожал плечами и поправил своей паучьей рукой бандану.

– Силас пошел на них войной, – сказал он. – Выследил, чем они занимаются на маленьком острове по соседству с нашим. Не спрашивай, где это. Я там никогда не был. Но Силас задумал на них напасть. Он взял с собой на этот остров самых агрессивных и воинственных из нашего племени, высадился там, прикинулся безобидным добрым парнем и по одному перебил всех наркоторговцев. Он забрал их товар и оружие.

Силас объявил конец правления Отца – древнего, чистокровного Талтоса, не приспособленного к жизни в современном мире. Силас сказал, что в нас гены Мэйфейров, ум людей, их стремления.

Я встал рядом с Моной. Она беззвучно плакала.

– Племя ликовало, они нюхали кокаин, палили из автоматов и пистолетов, курили марихуану и окончательно потеряли рассудок. Они убили двоих из нас – Эвана и Рут – случайно. Можете себе представить, как глупо? Никто до этого не видел мертвого Талтоса. Это было ужасно. Силас со всеми почестями утопил их тела в море. В воду бросали цветы! Идиотизм. Силас начал убивать тех, кого подозревал в неверности!

Оберон громко расхохотался.

– Лоркин произнесла речь. Она сказала, что поход на остров наркоторговцев был типичной для Талтосов ошибкой. Наркоторговцы – часть картеля. Их люди придут за нами. Мы должны взять Отца и Мать, погрузиться на яхту и покинуть остров. Мы вполне могли это сделать. Силас попытался убить Лоркин, но другие его остановили. Это было откровение. Но у Лоркин был авторитет. Никто не был готов к ее уходу.

Оберон закатил глаза и поглубже заткнул пистолет за пояс.

– Пришли наркоторговцы, – плавно покачиваясь из стороны в сторону, продолжил он. – Они высадились на закате. Силас и его союзники бросились в атаку, они стреляли из украденного оружия. Бах-бах-бах! Представляешь себе? Они стреляли даже не из укрытия. – Оберон усмехнулся. – Наркоторговцы пристрелили всех, кто попался им на глаза. Они обыскали все номера на вилле. Незабываемое ощущение, доложу я вам, сидишь и ждешь, когда какой-нибудь бандит выбьет ногой дверь в твою комнату.

Это был конец Скрытого народа. А как же те, кого не стали убивать сразу, спросите вы. Мы были тихими созданиями. И не ринулись в бой с бандитами.

Они нашли меня только на третий день. Я просто лежал в своем номере на верхнем этаже. Они пришли и сделали из меня слугу. Научили меня смешивать «кайтуринью» из кашасы и лайма для Карлоса. Я отлично работаю на компьютере. Я составлял для них букмекерские таблицы, печатал платежки и тому подобное. А потом Лусия страстно влюбилась в меня. Могло ли быть иначе? Она уже давно миновала тот порог, когда после соития с Талтосом женщина умирает от кровотечения… Ну, вы знаете, так всегда случается с самками людей, пока у них не закончатся менструации. Лусия осыпала меня подарками. Специально для меня обставила эту комнату белой мебелью. Съездила в Майами-Бич, чтобы хирургическим путем превратить свое интимное вместилище в ножны, как у двенадцатилетней девочки. Она сделала это для меня. Очень мило с ее стороны. Естественно, я никогда не совокуплялся с двенадцатилетними девочками. Она была восхитительной любовницей.

– Да уж, – сказал я. – А тебя не смущает, что она лежит с кровавым месивом вместо лица?

Оберон расположился в кресле у компьютерного стола, налил из кувшина очередной стакан молока и выпил все до дна.

Он снова принялся нас изучать. Мы с Квинном стояли. Мона сидела в белом кожаном кресле, кровь ударила ей в лицо, в глазах застыла невыразимая печаль.

– Этот компьютер связан с внешним миром? – спросила Мона. Голос ее дрогнул, но она смогла сдержать слезы.

– Конечно нет, – язвительно ответил Оберон. – Вы меня за дурачка принимаете? Если бы связь была, я бы обратился за помощью. Я бы попытался выйти на Роуан Мэйфейр из Мэйфейровского медицинского центра в Новом Орлеане.

Мы были потрясены, но виду не подали.

Мона потерла глаза рукой, черные перья коснулись ее щеки.

– Как ты узнал о Роуан? – спросила она.

– Отец сказал всем нам, если настанут тяжелые времена, мы должны связаться с Роуан Мэйфейр из Мэйфейровского медицинского центра в Новом Орлеане. Я думаю, это было года через два после моего рождения. Силас уже отравил его, но он об этом еще не знал. Отец только чувствовал, что теряет силы, но думал, что умирает от старости. Он встретился со своими адвокатами в Нью-Йорке. Все покрыто мраком. Никаких имен. Никаких номеров. Отец всегда так действовал. Морриган редко приходила в сознание. Отец понимал: за его спиной что-то происходит. Однажды Морриган пришла в себя и обвинила Отца в том, что он влюблен в Роуан Мэйфейр.

«Влюблен в Роуан Мэйфейр».

– Почему она это сказала? – дрогнувшим голосом спросила Мона.

– Не знаю, – изображая невинность, ответил Оберон. – Все, что мне известно, это то, что Роуан – единственная живая ниточка, которая связывает меня с внешним миром. А потом вдруг появляешься ты, дорогая бабушка, и хочешь спасти нас. Ты ведь ребенок? Во всяком случае, похожа на ребенка. Любишь переодеваться в мамины платья?

– Ты всегда не в духе? – поинтересовался я. – Или это заточение на тебя так подействовало?

Оберон безрадостно рассмеялся и посмотрел на мертвую женщину на полу.

– А ты коварный парень, – сказал он. – Я родился со знанием о том, что мои Отец и Мать обречены. – Оберон улыбнулся. – У Отца не хватало темперамента, чтобы контролировать молодых самцов. Втайне от него постоянно рождались новые Талтосы. Можно сказать, я с рождения пел грустную песню. И потом… – Оберон выдержал паузу, зевнул и продолжил: – Разве может управлять Талтосами тот, кто не в силах убить нежелательных новорожденных и тех, кто рожает, несмотря на запрет? – Оберон покачал головой. – Другого способа я не вижу. Разве только надеть на самок пояс безбрачия. Это можно было бы сделать. Знаешь, современные нейлоновые пояса или что-то вроде того. Но это, конечно, не методы Отца и Матери.

– А чем здесь занимался Скрытый народ? – спросила Мона, стараясь говорить уверенно. – Вы просто беззаботно жили на острове?

– О, конечно нет, – возразил Оберон. – Отец и Мать устроили нам чудесную жизнь. У Отца был прекрасный самолет. Он сейчас где-то в Нью-Йорке, стоит сиротливо на привязи, как игрушки Грустного Мальчика[25], которые ждали его возвращения. На этом самолете мы летали в самые крупные города мира. Мне особенно нравились Рим и Бомбей. Я бы не прочь снова посетить их… Лондон, Рио, Гонконг, Париж. И Мехико. Нас возили повсюду. Нас научили притворяться людьми. Во время наших путешествий Мать и Отец полностью нас опекали. Отец был очень строг и очень осторожен. Ни телефонов, ни Интернета. Возможно, это было ошибкой с его стороны.

– Вы когда-нибудь хотели сбежать? – спросил Квинн.

– Только не я, – пожав плечами, ответил Оберон. – Я любил Скрытый народ. Кроме того, люди обычно убивают самцов Талтосов. Самок они оставляют. Они их используют. Но самцов всегда убивают. Это всем известно. У нас здесь была вполне сносная жизнь. К нам приезжали хорошие учителя. Отец привозил их, каждого на один курс – на две-три недели. Естественно, они не знали, где находятся, но это их не волновало. В главном здании у нас была отличная библиотека: книги, фильмы и прочее.

Талтос выпил еще один стакан молока и скривился.

– Недостаточно холодное, – шепотом заметил он и начал рассказывать дальше: – Иногда во время наших путешествий у нас были гиды из людей. У нас была своя яхта, ну, знаете, комфортабельный катер с каютами. Дважды в неделю появлялась команда уборщиков и все там драила. А еще были джунгли. Илат и Рилит любили уходить в джунгли. И Сет тоже. А я не поклонник змей и всей этой кусачей мошкары.

Оберон плавно взмахнул длинной гибкой рукой.

– Да, это была прекрасная жизнь. Пока Силас не задумал восстать против Отца с Матерью и не стал их медленно травить. И конечно, хотя Силас умер, так и не узнав об этом, появились новые Талтосы, которые вступили в заговор уже против него. Ситуация на острове вышла из-под контроля. – Оберон снова пожал плечами. – Можно сказать, это была катастрофа.

Талтос откинулся на спинку стула и посмотрел на Мону, которая сгорбилась на краешке белого кресла.

– Не надо так расстраиваться, маленькая бабушка племени, – с неприязнью в голосе произнес он. – Твоей вины в этом нет. Такова жизнь. Талтосы не могут существовать среди людей. Они совершают фатальные ошибки. Отец сказал мне, что если бы не Силас, это был бы кто-то другой. Скрытый народ – неосуществимая затея. Ближе к концу он много говорил о Роуан Мэйфейр и утверждал, что она знала бы, как поступить. К этому времени он фактически был пленником, заточенным в пентхаусе. А Мать лишь иногда приходила в сознание.

Сердце Моны разрывалось от горя. Предупреждения Маарет, которые она изложила в своем электронном письме, имели под собой основание. Принципы дарвинизма – так, кажется, выразился Стирлинг. Мне хотелось обнять Мону, прижать ее к себе.

Но нам еще предстояло войти в главное здание отеля. Я услышал чьи-то крики. Горстка смертных обнаружила мертвых в других номерах.

Дверь распахнулась, и на этот раз сначала появился ствол автомата, а за ним и человек, который выбил ногой дверь.

Я чуть напрягся, отшвырнул его обратно и одновременно остановил его сердце. Автоматная очередь прошила белый потолок. Слишком близко. Они могли попасть в это желчное существо. Какая была бы потеря!

Я нырнул в дверной проем и оказался на длинном крыльце с соломенной крышей. Еще один смертный навел на меня оружие. Я воспользовался Огненным даром. Последовала яркая вспышка. Я увидел еще одного убегающего человека. Огонь настиг и этого. «Действуй быстро», – велел я себе.

Обернувшись на сто восемьдесят градусов, я увидел молодую женщину в джинсах и рубашке. Она шла на меня с автоматом в руках и изрыгала проклятия. Я обезоружил ее. Женщина упала на колени, кровь хлынула у нее из горла. Я закрыл глаза. Мне было тошно.

Я очень надеялся, что мы избавились от всех шестерок.

В этом дворике босанова звучала очень громко. Я слышал шепот на португальском языке, музыка умиротворяла, призывала расслабиться, околдовывала.

За огромными распахнутыми дверями я видел пустой холл. Пол, вымощенный розовой плиткой, вел к центральной лестнице. Мне не терпелось подняться наверх и вырвать сердце у злых сил.

Я вернулся в белую комнату, закрыл за собой дверь, переступил через труп Лусии и перешел к делу:

– Когда ты в последний раз видел хотя бы одного Талтоса, живого или мертвого?

– Может быть, месяцев девять назад. Довольно часто мне казалось, что я слышу голоса Миравиль и Лоркин. Однажды я проснулся и увидел вон там, на берегу, Миравиль и Родриго. Возможно, их тоже взяли в плен эти безбожники. Миравиль была милой и своеобразной – этакая разновидность Талтоса-идиота. Если вы играете с Миравиль в теннис, она хочет, чтобы вы выиграли! Конченая идиотка. Ее просто держать в плену. Лоркин достаточно хитра, чтобы не демонстрировать свою истинную сущность, к тому же невероятно красива. Рыжие волосы, как вот у бабули. Я видел Лоркин. Но жива ли она? Кто знает…

– Не называй меня так, – шепотом сказала Мона и холодно улыбнулась Талтосу. Казалось, она вот-вот сорвется. – О, я понимаю, ты со всем уважением так меня называешь. Ты ведь такой внимательный, от рождения преисполнен любви к окружающим. Но меня бы устроила «Великолепная Мона», или «красавица», или «дорогая моя», или «милашка», или даже «возлюбленная». Назовешь меня бабулей еще раз – я прикую тебя обратно к стене.

Очередной смешок.

– Хорошо, милашка, – согласился Оберон. – А я и не догадывался, что ты здесь главная. Я думал, эта позиция занята вон тем белокурым красавчиком.

– Где комната Отца и Матери? – спросил я.

– Апартаменты в пентхаусе, – сказал он. – Поверьте, их наверняка давно выбросили в море.

– Как по-твоему, сколько людей сейчас в главном здании? Я убил всех мужчин в этом крыле плюс одну женщину.

– Какой ты, однако, раздражительный! – вздохнул Оберон. – Откуда мне знать? Попробую угадать. Родриго, два его телохранителя, может быть, какой-нибудь недоумок или два в качестве прислуги и, может быть, может быть… Миравиль и Лоркин. На первом этаже, в апартаментах для новобрачных, бывают вечеринки, когда Родриго в отъезде. Это его дом. Этажом выше главные апартаменты с видом на море. По крайней мере, так мне говорила его мать, – Талтос указал на мертвую Лусию. – Я бы с удовольствием пристрелил какого-нибудь подонка, если, конечно, вы не убили их всех.

– А женщины? Родриго привозит сюда женщин? Могут быть у него в гостях ни в чем не повинные люди?

– Это маловероятно. – Оберон склонил голову набок. – Если там есть гости, они все мерзавцы. Этот остров – укрытие, база. Поэтому меня и не покидала надежда, что я еще увижу Миравиль и Лоркин. Знаешь, самки Талтосов очень… как бы это сказать… горячие. Потом неизбежно небольшое кровотечение, но это потом, и с этим можно жить. А молоко! Позвольте заметить, их молоко просто великолепно. Люди могут использовать их до посинения.

– Хорошо, подождешь нас здесь. Не стреляй ни в кого без нужды, и мы вытащим тебя отсюда. Мона, Квинн, нам пора.

– Я не намерен сидеть здесь без дела. – Оберон поправил пистолет за поясом. – Я иду с вами. Я же сказал, что хочу пристрелить какого-нибудь подонка или двух. Кроме того, если Миравиль и Лоркин живы, я хочу их увидеть. Они мои сестры, благодарение Господу. Вы думаете, я буду сидеть здесь и слушать, как свистят пули?

– А ты не можешь определить по запаху, здесь они или нет? – спросила Мона.

Оберон тихо рассмеялся.

– Запах есть у самцов Талтосов, бабушка. Тебе следовало бы подучиться, когда размножалась.

– Именно это я и пытаюсь сделать. – Мона заплакала. – Спасти и обучиться. Оберон, бесценный мой! Я проделала долгий путь, чтобы найти тебя, мой благословенный маленький отпрыск. Какое счастье, что мы встретились. Но предупреждаю в последний раз: еще раз назовешь меня бабушкой или бабулей, я дух из тебя вышибу.

Оберон издевательски расхохотался в ответ.

– Отлично, милашка. Буду следить за языком. А ты великолепна.

Оберон встал и по-кошачьи потянулся. Потом криво улыбнулся Моне:

– Твои блистательные, ловкие и совестливые кровопийцы отобрали сотовые телефоны у своих жертв? Я хочу позвонить Роуан Мэйфейр.

– У меня свой есть, – сказал Квинн. – И я действительно подобрал парочку. Но звонить еще слишком рано. Займемся делом.

– Что ж, идем, сладкая малышка. – Оберон предложил Моне руку. – Убьем Родриго, чтобы он мог воссоединиться со своей матерью. А потом вернемся за Хуаном Диего.

– Почему он так тебе нравится? – поинтересовался я.

– Кто – Родриго? – переспросил Оберон и удивленно поднял брови. – Уверяю тебя, он вызывает у меня отвращение.

– Нет, святой Хуан Диего, – пояснил я.

– Ах! – Талтос рассмеялся. – Я тебе рассказывал. Я был в соборе Девы Гваделупской. Кроме того, когда Лусия рассказала мне о том, что его причислили к лику святых, я молился ему и просил его о чуде. – Глаза Оберона вдруг полезли на лоб. – Бог ты мой! – воскликнул он.

– В чем дело? – спросил я. – Что-то удивило Великого Циника?

– Разве ты не понимаешь? – Талтос был потрясен. – Святой Хуан Диего услышал мою молитву! Вы и есть чудо, которое он мне ниспослал!

Глава 26

Родриго не был грязным жлобом. В холле было чисто, ни клочка бумаги ни на стойке, ни в столе.

И тем не менее в отеле была безрадостная атмосфера, словно бы это место лишили смысла существования.

Огромная кухня. Усердно работающие посудомоечные машины, стойки чистые, если не считать подносы с посудой из тонкого фарфора с остатками лобстеров и рыбными костями, стаканы из-под молока и тому подобное.

Ни души.

– Разве вы не понимаете, что это означает? – спросил Оберон, глядя на грязную посуду. Он был уже не такой томный и даже немного возбудился. – Это еда Талтосов. Все белое. Очень похоже, что они наверху.

Я проверил кладовую. Коробки с сухим молоком, некоторые открыты, порошок рассыпан, чьи-то следы на полу, гора пустых банок из-под концентрированного молока.

– Может, объяснишь? – сказал я.

Талтос осмотрел кладовую и покачал головой.

– Не могу, – сказал он. – Разве что кто-то из них спускался сюда вечером, чтобы утолить голод. Такое возможно. Если у Талтоса нет молока, он его находит. Но давайте поднимемся наверх, там мои сестры! Я уверен.

– Не торопись, – остановила его Мона, глаза ее покраснели, голос все еще дрожал. – Это еще ничего не доказывает.

По широкой парадной лестнице мы поднялись в бельэтаж и вошли в просторное помещение, которое когда-то было библиотекой. Беспорядочно расставленные ноутбуки, стационарные компьютеры, стеллажи книг, карты, глобусы, телевизоры… Огромные окна с видом на море. И кругом пыль. А может, это был песок? Сверху доносилась громкая музыка. В эти комнаты явно никто не заходил.

– Когда-то здесь был настоящий рай, – сказал Оберон. – Вы представить себе не можете наслаждение, которое мне дарили эти комнаты. Господи, я ненавижу эту музыку! Может, нам разбить распределительный щиток, чтобы она заткнулась?

– Плохая идея, – сказал Квинн.

Талтос обеими руками держал пистолет, высокомерием от него и не пахло. Можно даже сказать, он был преисполнен энтузиазма. Но музыка раздражала его подобно стаям москитов – он без конца подергивался.

– Первым делом я расстреляю динамики, – заявил Оберон.

Мы поднялись по лестнице, покрытой ковровой дорожкой, по пути вычисляя местонахождение людей. Я почуял одного.

Центр занимали апартаменты с широким балконом, огороженным чугунными перилами над вестибюлем. Император собственной персоной восседал на укрытой золотым атласом кровати в правой части комнаты. На передней спинке кровати из отбеленного дерева были вырезаны наяды. Хозяин что-то быстро говорил по телефону. На нем были кожаные штаны, красная атласная рубаха открывала смазанную маслами мускулистую грудь, блестящие черные волосы зачесаны назад. Гладкое лицо и удивительно красивые глаза.

Толстый бежевый ковер, кресла, светильники. Двери в соседние комнаты открыты.

Как только мы вошли, хозяин отключил телефон.

– Оберон, сын мой, я тебя не ждал, – мелодичным голосом с легким испанским акцентом сказал он.

Потом он подтянул повыше одно колено и, радушно улыбаясь, оглядел всех нас с головы до ног. Педикюр у него был отличный, ногти отполированы до блеска.

– Кто это тут у нас? – спросил он в обезоруживающе дружеской манере. – Вечеринка должна быть в разгаре. Но сначала давайте знакомиться?

Он подхватил с кровати маленький черный пульт, и поток мурлыкающей музыки иссяк. Снова стало слышно, как бриз обдувает выходящую на море стену.

– О, Родриго, я так тебе благодарен, – с облегчением вздохнул Оберон. – Я повсюду искал источник этой инфернально слезливой музыки.

– Так вот почему мы размахиваем пистолетом? – дружелюбно поинтересовался Родриго. – А где моя мама? Ты не привел ее с собой? Не могу никого добудиться на всем острове. Меня все покинули. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома! Располагайтесь! В баре найдется все, что вашей душе угодно. Миравиль! – вдруг крикнул он. – У меня гости! А откуда вы, не скажете? К моей пристани крайне редко причаливают корабли. Но я вам очень рад. Мы здесь ведем уединенный образ жизни, вы понимаете, я не могу пригласить вас остаться…

– Можешь на этот счет не волноваться, – сказал я, – мы скоро отчаливаем. Просто хотим пообщаться с Миравиль и Лоркин.

– Вот как? – скептически спросил Родриго и снова рявкнул: – Миравиль!

На этот раз небезрезультатно.

Она появилась слева от нас, определенно исключительное создание: около шести с половиной футов ростом, золотистые волосы, круглые голубые глаза, овальное лицо, детская, как у Оберона, кожа. На Миравиль было простое черное льняное платье без рукавов. Увидев Оберона, она вскрикнула и бросилась к нему в объятия. Он еле успел заткнуть пистолет за пояс.

Оберон обрушил на Миравиль всю нерастраченную нежность, он обнимал ее, гладил, осыпал поцелуями, а потом откинул ее волосы назад и вдруг разрыдался.

– Хватит, разойдитесь! – приказал Родриго, не вставая с кровати, и властно хлопнул в ладоши. – Слышите, вы, оба, я сказал – разойдитесь! Оберон, ты слышишь, что я тебе говорю?

Но наша парочка не прекращала целоваться и быстро защебетала на каком-то иноземном языке, который был похож на чириканье. Квинн растерялся, а Мона, напротив, спокойно отнеслась к происходящему. Это было трогательное зрелище.

Родриго подскочил с кровати, открыл свой сотовый и начал выкрикивать какие-то приказания на испанском. Потом потряс телефон.

– Они все мертвы, – сказал я. – Я убил их всех.

– О чем это ты? – От благожелательности не осталось и следа, лицо Родриго исказила злоба. Он вытащил из-за пояса пистолет и направил его на меня. – Ты хамишь мне в моем доме? Я этого не потерплю.

Я сделал усилие, пистолет вылетел у него из рук, ударился о дальнюю правую стену и упал на пол. Глаза Родриго расширились от удивления, но бандит не собирался сдаваться. Он пристально посмотрел на меня, пытаясь понять, что только что произошло, потом оценил взглядом Мону и Квинна.

Тем временем Талтосы немного успокоились, Мона подошла к ним, а Квинн остался со мной.

Я мысленно осмотрел отель. Кто-то шел этажом выше, но я не мог понять, Талтос это или человек.

– Хорошо, что вам от меня надо? – спросил Родриго. – Деньги? Вы убили всех моих людей. Зачем? Хотите остров?

Он мне не принадлежит, берите. В любом случае вечером я уезжаю отсюда. Меня ваши дела не волнуют. Миравиль, отойди от него!

Внезапно его отвлек какой-то гул. Я не мог определить источник этого звука, пока Родриго не завопил:

– Вертолет! Они взлетают без меня! – Он выбежал на открытый балкон. – Проклятье! Остановите их.

Он обрушил на предателей поток проклятий на испанском.

Я направил мысли на источник гула. Два человека. Оба мужчины. Нужно ли нам, чтобы они сбежали, и принесет ли их побег пользу в будущем? Ответ отрицательный. Я вцепился в перила и пустил в ход Огненный дар.

Я не был уверен, что огонь преодолеет такую дистанцию, но, с другой стороны, никто не узнает, если моя попытка окажется неудачной. Тело мое напряглось, вся внутренняя энергия сконцентрировалась в одной раскаленной точке, и вдруг огненная волна врезалась в вертолет и перевернула его на бок. Каждую крупицу своей воли вложил я в этот удар. Огонь. Вертолет загорелся и через секунду взорвался.

Это произошло довольно далеко от отеля, но все в комнате вздрогнули. Яркая вспышка осветила остров.

Родриго потерял дар речи.

Я стоял возле перил и наблюдал за тем, как огромная летающая машина падает на взлетно-посадочную полосу аэродрома. Голова у меня шла кругом, пот струился по всему телу.

Вертолет упал и сгорел дотла. Мне снова стало тошно, тошно от мысли, что я мог это сделать – и сделал. Меня охватило чувство пустоты и бессмысленности собственного существования. Я ни во что не верил. Я ни на что не годился. Мне следовало умереть. Эти мысли крепко засели в моей голове. Я не мог ни говорить, ни двигаться.

Квинн взял инициативу на себя. Я слышал его уверенный голос.

– Что ж, старина, – сказал он Родриго, – теперь он не улетит без тебя. Желаешь, чтобы мы оказали тебе еще какую-нибудь услугу? А теперь скажи мне, что ты сделал с той парой, которую держал в пентхаусе, с теми, кого Оберон и Миравиль называют Отцом и Матерью?

Родриго медленно повернулся и посмотрел на меня. Глаза его превратились в щели, рот скривился от злости. Он снова взял телефон и выдал залп приказаний на испанском. Единственным словом, которое я смог разобрать, было имя: Лоркин.

Этажом выше послышались шаги.

– Хм. Значит, она тоже жива, – сказал Оберон у него за спиной.

Послышался тихий мелодичный голосок Миравиль:

– О, пожалуйста, пожалуйста, если вы пришли, чтобы освободить нас, позвольте нам подняться в комнату Отца и Матери. Позвольте увидеть их. Родриго обещал, что они там, они заморожены, пойдемте туда! Они целы и невредимы. Пожалуйста, Оберон, прошу тебя! Пока Лоркин не пришла.

– Ты тупица! – рявкнул Родриго, не сводя с меня глаз.

Потом он метнул взгляд в сторону Моны и Квинна, пытаясь понять, кто мы такие и по каким правилам с нами играть. Родриго лишился пистолета, но за голенищем сапога у него был нож, и он с нетерпением ждал появления Лоркин.

Лоркин удовлетворила ожидания всех и каждого.

Мы слышали, как она спускалась с верхнего этажа, ее шаги на балконе, а потом она сама появилась в дверях.

Еще до того, как я успел понять, кто передо мной, Оберон страдальчески вздохнул, а Мона горько рассмеялась.

Лоркин была шести с половиной футов ростом, и личико у нее было, как и ожидалось, свежее и детское, но не овальной формы, а круглое, а глаза – миндалевидными. Удивительно красивые глаза, обрамленные такими густыми ресницами, что можно было подумать, что они искусственные, но они были настоящими. У нее был маленький аккуратный носик, сладкие розовые губки и маленький твердый подбородок. Длинные рыжие волосы, доставшиеся ей от Моны, были зачесаны назад и заколоты на затылке.

Лоркин была в кожаной жилетке, в мини-юбке с болтающимся поясом и в сапогах на высоком каблуке со шнуровкой на задней стороне голенища.

В чем эпатаж? Она была вооружена. В дополнение к пистолету в наплечной кобуре на плече болтался АК-47.

Она мгновенно оценила ситуацию. Но для страховки Родриго выдал еще одну тираду на испанском, в которой призывал ее убить нас всех, включая Оберона, но исключая Миравиль.

– Прикоснешься к автомату, красавица, – предупредил я, – тут же превратишься в кучку пепла.

Оберон преобразился от гнева.

– Ты грязная тварь! – заявил он. – Убийца и предательница Скрытого народа! – Талтос затрясся, слезы покатились по его щекам. – Ты с ними заодно, ты оставила меня гнить в этой комнате внизу! Вероломная сука!

Оберон вытащил из-за пояса пистолет и прицелился в Лоркин. Мона выбила оружие у него из рук.

– Милый, успокойся, – дрожащим от волнения голосом сказала она. – Теперь это просто опытный образец. Роуан Мэйфейр решит, что с ней делать.

– Роуан Мэйфейр? – иронично переспросила Лоркин. – Роуан Мэйфейр нашла этот остров?

– Пристрели их! – рявкнул Родриго по-английски.

Лоркин не пошевелилась.

– И Роуан Мэйфейр послала Охотников за Кровью спасти нас? – Голос ее был сладким почти на физическом уровне, но это не имело никакого отношения к ее намерениям. У нее было очень выразительное лицо, но она все же понизила голос до шепота: – Неудивительно, что Отец влюбился в эту женщину. Средств у нее более чем достаточно.

– О, это не так, он всегда любил Мать! – воскликнула Миравиль. – Прошу, не говори такие злые слова! Оберон снова свободен. Мы вместе! Родриго, ты должен позволить нам остаться вместе.

– Пристрели их! – опять заорал Родриго и обрушил на Лоркин тысячу испанских проклятий.

– Почему бы не убить его прямо сейчас? – спросил Квинн, указывая на Родриго.

– Лоркин, тебе известно, где сейчас Отец и Мать? – спросил я.

– В безопасности. Они заморожены.

– Но где именно? – еле сдерживая раздражение, уточнила Мона.

– Я буду говорить только с Роуан Мэйфейр, – заявила Лоркин.

– Прошу, дай мне их увидеть! – взмолилась Миравиль. – Оберон, убеди ее открыть пентхаус.

– Родриго, я не вижу ни одной причины, чтобы оставить тебя в живых, – сказал я.

– Давай я пристрелю его, – вызвался Оберон.

– Нет, – возразил я. – Ты возьмешь пистолет и застрелишь Лоркин.

Родриго словно помешался и решил выпрыгнуть с балкона. Я свернул ему шею, и он мгновенно отправился в мир иной. Безжизненное тело со шлепком упало в лужицу крови на кафельном полу.

Я обернулся и увидел, как Лоркин отступила к стене и выставила перед собой руки на манер распятия. Она потянулась к кобуре, но Квинн простым усилием воли быстро решил эту проблему. Лоркин смотрела ему в глаза. Она была абсолютно спокойна.

Мона отчаянно пыталась понять Лоркин.

Оберон заливался злыми слезами, Миравиль вцепилась в него обеими руками.

– Ты все время была заодно с ними, – сказал Оберон. – Кем ты была? Мозгом, обеспечивающим процветание Родриго? Ты, с твоим интеллектом, с твоими способностями? Ты могла выйти на связь с внешним миром и позвать на помощь! Ты могла увезти нас с этого острова! Будь ты проклята за все, что ты сделала! Почему ты так с нами поступила?

Лоркин промолчала.

Я подошел к ней, снял с ее плеча автомат и разломал его на куски, а пистолет зашвырнул далеко в море. За голенищем сапога у нее был нож. Отличный нож. Я переместил его за голенище собственного сапога.

Лоркин ничего не сказала и спокойно наблюдала за моими действиями, словно я ей стихи читал.

Я исследовал ее сознание, но это ни к чему не привело.

– Отведи нас к Отцу и Матери, – велел я.

– Я покажу их Роуан Мэйфейр и никому больше, – ответила она.

– Они в пентхаусе, заморожены! – вмешалась Миравиль. – Родриго всегда говорил, что они там. Идемте туда. Я проведу вас. Родриго говорил, что, когда он поднялся в пентхаус, Отец сказал ему: «Не убивай нас, мы не способны причинить тебе вред. Заморозь нас, и тогда ты сможешь продать нас Роуан Мэйфейр за миллионы долларов».

– О, прошу тебя, – сквозь слезы взмолился Оберон. – Миравиль, хотя бы сейчас не будь такой идиоткой! Они не могут лежать замороженные в пентхаусе. Я знаю, где они. Я знаю, где они должны быть. Если вы позаботитесь о Лоркин, я покажу вам, куда идти.

Мы не стали задерживаться в номере. Квинн крепко держал Лоркин за руку. Оберон шел впереди. Мы спускались по лестнице все ниже и в конце концов снова оказались в огромной кухне.

Массивные металлические двери. Холодильная установка? Морозильная камера? На одной из дверей висели замки.

Я моментально их сорвал.

Как только белый туман рассеялся, я шагнул внутрь помещения и в лучах света из кухни увидел на полу два замороженных тела: высокого черноволосого мужчины с седыми висками и рыжеволосой женщины. Глаза у обоих закрыты, лица безмятежны. Они лежали обнявшись. В белых одеждах из хлопка, босые – спящие под покровом из инея ангелы.

С головы до ног они были усыпаны замерзшими, но некогда прекрасными цветами, только лица оставались открытыми.

Я отошел в сторону, чтобы другие могли заглянуть в камеру. Я разглядывал замерзшие подтеки на полу, пятна на коже «спящих» Талтосов, любовался их спокойствием, их объятиями.

Миравиль тихонько вскрикнула:

– Отец! Мать!

Оберон вздохнул и отвернулся.

– И вот через все века он так закончил свой путь, – пробормотал он. – От рук собственных детей. А она, она могла прожить тысячу лет. А кто принес сюда цветы, позвольте поинтересоваться? Это ты, Лоркин? Ты, которая предала все, во что они верили? Это должно было случиться. Ты мелкая отступница. Пусть Господь простит тебя за то, что ты встала на сторону наших врагов. Ты сама привела их сюда?

Мона шагнула в освещенный прямоугольник дверного проема.

– Это моя дочь, – прошептала она.

Ни слез, ни рыданий.

Я почувствовал, как рухнули все ее надежды, все мечты, как умерла ее любовь. Я видел по ее лицу, что она смирилась с горечью потери.

Миравиль плакала.

– Значит, он сделал их твердыми как лед, – всхлипывала она и не переставая рыдала, закрыв лицо ладонями.

Я опустился на колени возле замороженной пары Талтосов и положил ладонь на лоб мужчины. Холодный и твердый.

Если в этом теле и присутствовала душа, я этого не ощущал. Но мог ли я в чем-то быть уверен? То же и с рыжеволосой женщиной, которая была так похожа на Мону.

Я осторожно вышел из морозильной камеры в теплую кухню и обнял Мону. Ее трясло, но она не плакала, только щурилась от холодного тумана. Наконец она взяла себя в руки и повернулась к Миравиль.

– Идем, дорогая. Давай закроем эту дверь и подождем, пока к нам не придут на помощь.

– Но кто может нам помочь? – спросила Миравиль. – Лоркин заставит нас делать все, что она захочет. А все остальные умерли.

– Не волнуйся из-за Лоркин, – сказал Квинн.

Оберон зло вытер слезы и снова с любовью обнял Миравиль. Потом он протянул свою длинную руку, погладил Мону по голове и привлек к себе.

Мы закрыли дверь в морозильную камеру.

– Квинн, – сказал я, – набери для меня номер Первой улицы, а потом передай мне телефон.

Квинн ловко, не отпуская Лоркин, одной рукой набрал нужный номер.

Милое задумчивое лицо Лоркин ничего не выражало. Оберон, по-прежнему державший в своих объятиях Мону и Миравиль, смотрел на нее с нескрываемой ненавистью.

– Следи внимательно, – шепнул я Моне.

А потом взял у Квинна телефон.

– Это Лестат. Мне надо поговорить с Роуан о Морриган.

– Что тебе удалось узнать, Лестат? – долетел до меня ее хрипловатый голос.

Я рассказал ей все.

– Как быстро ты сможешь сюда добраться?

Мона вырвала у меня телефон.

– Роуан, они могут быть живы! Их еще можно оживить!

– Они мертвы, – сказала Лоркин.

Мона вернула телефон.

– Вы меня дождетесь?

– Мы ночные существа, любимая, – ответил я. – Так что, как это принято говорить у смертных, поторапливайся.

Реактивный самолет приземлился на острове в два часа ночи. Ему едва-едва хватило для этого маневра посадочной полосы.

К этому времени мы с Моной, оставив Оберона и Лоркин под присмотром Квинна, два часа кряду очищали остров от трупов. Кроме того, мы скормили ненасытному морю обуглившиеся обломки вертолета. Неприятное занятие, но спокойные волны Карибского моря невзыскательны и быстро прощают любые грязные подношения.

Незадолго до приземления самолета мы с Моной обнаружили берлогу Лоркин. Весьма комфортабельную, кстати. Там стоял компьютер, который действительно был связан с внешним миром и забит информацией о наркоторговцах, об их счетах в как минимум дюжине банков.

Но более всего нас поразила загруженная в компьютер информация медицинского характера: бесчисленные статьи из уважаемых источников на самые разные темы – от диет до нейрохирургии, шунтирования и удаления опухолей головного мозга.

В действительности там было столько информации, что мы не могли ее всю просмотреть.

А потом мы наткнулись на страницы, посвященные Мэйфейровскому медицинскому центру.

И в этот момент, находясь в странном месте в атмосфере насилия и таинственности, я осознал, насколько грандиозным проектом был Мэйфейровский медицинский центр – дерзким и многообещающим. Я просматривал планы больницы и лабораторий, списки докторов и научных сотрудников.

Вдобавок ко всему Лоркин загрузила в компьютер статьи о самом Центре, которые появлялись в разных медицинских журналах.

И под конец мы добрались до материалов, касавшихся непосредственно Роуан Мэйфейр – ее карьеры, научных достижений, личных планов и перспектив развития медицинского центра, ее пристрастий и устремлений.

У нас не было никакой возможности ознакомиться со всем этим материалом, и мы решили забрать микропроцессор с собой. Выбора у нас не было. И микропроцессор Оберона тоже надо было забрать с острова. Нельзя было оставлять чужакам свидетельства о произошедшей здесь трагедии.

Первыми по трапу самолета сошли Роуан – в джинсах и простой белой рубашке – и Стирлинг в твидовом костюме. Они мгновенно отреагировали на представших перед ними Талтосов. Если быть точным, Роуан онемела от шока.

Я презентовал Роуан микропроцессоры от двух компьютеров, она передоверила их своему ассистенту, а тот отнес их в самолет. Лоркин непроницаемым взглядом наблюдала за Роуан. Мне показалось, что выражение ее глаз смягчилось, хотя, возможно, все это было только маской. Пока мы ожидали самолет, она не проронила ни слова и, по всей видимости, не собиралась менять тактику.

Миравиль хныкала. Оберон избавился от банданы, причесал свои длинные волосы и выглядел более чем презентабельно. Он снизошел до кивка в адрес Роуан.

– Где тела? – спросила Роуан у Моны.

По трапу самолета один за другим спускались мужчины в белой униформе, они несли что-то похожее на внушительных размеров спальный мешок и еще какое- то снаряжение, предназначение которого осталось для меня загадкой.

Мы вернулись к морозильной камере.

Все это время Лоркин не протестовала, хотя Квинн продолжал крепко держать ее за руку. Ее удивительные зеленые глаза сфокусировались на Роуан, лишь изредка она поглядывала на Оберона, который не переставал сверлить ее исполненным ненависти взглядом.

Роуан осторожно, как и я чуть ранее, вошла в морозильную камеру. Она тщательно осмотрела тела, ощупала заледеневшие потеки на полу, изучила пятна на коже Талтосов, потом прикоснулась ко лбу каждого и отошла в сторону, позволяя команде ассистентов подготовить тела к погрузке в самолет.

Роуан посмотрела на Мону:

– Они мертвы. Они уже давно умерли. Вероятнее всего, сразу после того, как их сюда поместили.

– А может, и нет! – с отчаянием в голосе возразила Мона. – Может, они способны перенести холод, который не можем перенести мы.

У нее тряслись губы, она была такой потерянной и хрупкой в своем черном платье со страусиными перьями.

– Их больше нет, – настаивала Роуан.

Слова ее звучали не жестоко, но очень серьезно. Я видел, что она изо всех сил старалась не дать волю слезам.

Миравиль опять начала причитать:

– Отец… Мать…

– Следы разложения налицо, – сказала Роуан. – Температура не всегда поддерживалась на одном уровне. Они умерли не от удушья. Они уснули, как люди, замерзающие в снегу.

В конце они, возможно, еще были теплыми и умерли во сне.

– О, это так прекрасно, – совершенно искренне сказала Миравиль. – Ты так не думаешь, Мона? Так мило. Лоркин, ты не думаешь, что это чудесно?

– Да, дорогая, – тихо ответила Лоркин. – Тебе не надо больше о них беспокоиться. Их цель достигнута.

Лоркин так долго молчала, что этот ее порыв застал меня врасплох.

– И какова же была их цель? – спросил я.

– Они хотели, чтобы Роуан узнала о том, что с ними случилось, – спокойно сказала Лоркин. – Чтобы Скрытый народ не исчез с лица Земли.

Роуан вздохнула. Невыразимая печаль отражалась на ее лице.

Потом она развела руки в стороны и выпроводила нас из кухни – так врач уводит посетителей от смертного ложа.

Мы вышли на теплый воздух. Окружающий пейзаж казался таким благостным, мерно накатывали на берег волны, остров очистился от насилия.

Я посмотрел на освещенные дома, на темную массу джунглей и еще раз исследовал их на предмет присутствия людей или Талтосов. Плотность живых тварей была так велика, что разобраться, кто есть кто в этих джунглях, мне было не под силу.

Я чувствовал себя совершенно опустошенным, но в то же время меня крайне волновали оставшиеся в живых Талтосы. Что конкретно ожидало их в недалеком будущем? Команда ассистентов с замороженными телами на носилках пробежала мимо нас к самолету. Мы же, не торопясь, шли по взлетно-посадочной полосе.

– Отец действительно просил об этом, он хотел, чтобы их заморозили? – искренне спросил Оберон, в его голосе больше не слышались пренебрежительные интонации. – Он добровольно пошел на такую смерть?

– Так Родриго всегда говорил, – ответила Миравиль, всхлипывавшая в объятиях Стирлинга. – Отец сказал мне, чтобы я спряталась от плохих людей, поэтому меня с ним не было. Они нашли меня только на следующий день. Мы с Лоркин укрылись в домике рядом с теннисными кортами. Мы не знали, что произошло. Мы больше не видели ни Отца, ни Мать.

– Я не хочу садиться в этот самолет в качестве пленницы, – очень вежливо сказала Лоркин. – Я бы хотела знать, куда меня отправляют. Мне непонятно, кто руководит этой операцией. Доктор Роуан, не могли бы вы прояснить ситуацию?

– В данный момент, Лоркин, ты жертва обстоятельств, – так же вежливо ответила ей Роуан.

С этими словами она достала из кармана джинсов шприц и, пока Лоркин отчаянно пыталась вырваться, всадила иглу в ту руку, за которую ее держал Квинн. Лоркин цеплялась за одежду Квинна, но в конце концов сползла вниз и отключилась.

Оберон с недоброй улыбкой наблюдал за происходящим.

– Вам следовало перерезать ей глотку, доктор Роуан, – сказал он, приподняв одну бровь. – Собственно, я мог бы переломать ей все кости, если бы вы были так добры и позволили мне сделать это.

Миравиль вырвалась из нежных объятий Стирлинга и уставилась на Оберона.

– Нет-нет, ты не сможешь так ужасно поступить с Лоркин. Лоркин не виновата, что она такая умная и все понимает! Оберон, ты не можешь плохо с ней поступить, только не сейчас.

Мона горько усмехнулась.

– Что ж, Роуан, кажется, ты получила вожделенный экземпляр, – сказала она срывающимся от волнения голосом. – Подсоедини ее к своим умным приборам, проведи вивисекцию, заморозь ее по кусочкам, заставь вырабатывать чудодейственное молоко Талтосов!

Роуан безучастно смотрела на Мону. Я не мог даже понять, слышит она обращенные к ней слова или нет.

Она громко позвала помощников из самолета.

Мы молча наблюдали, как Лоркин уложили на носилки с ограничителями и погрузили на борт.

Стирлинг сопровождал Миравиль, а та все оплакивала Отца и Мать.

– Если бы только Отец позвонил Роуан, когда хотел это сделать. Но Мать так его ревновала. Она знала, что он любит Роуан Мэйфейр. Если бы Отец ее не послушал. А теперь от Скрытого народа остались только мы трое.

Роуан услышала причитания Миравиль и посмотрела на меня. Мона тоже все слышала и мрачно взглянула на Роуан.

Оберон являл собой воплощение релаксации. Веки снова опущены, слезы еще не просохли на щеках. Он стоял, переместив центр тяжести на один бок, держа руки в задних карманах джинсов, и внимательно разглядывал Роуан.

– Только не говорите, – растягивая слова, сказал он, – что хотите, чтобы я тоже забрался в этот самолет и отправился вместе с вами в ваш Центр медицинских чудес.

– А куда еще ты можешь отправиться? – так же равнодушно поинтересовалась у него Роуан. – Собираешься оставить Миравиль и Лоркин?

– Роуан – твоя родственница, – вмешалась Мона, голос ее звучал, как натянутая струна. – Она ваша семья, Оберон, она о вас позаботится. Если у тебя осталась хоть крупица здравомыслия, забудь на время о сарказме, не будь таким желчным, садись в самолет и веди себя прилично. Скоро ты убедишься, что принадлежишь к роду чрезвычайно богатых и невероятно щедрых людей.

– Твой оптимизм меня растрогал, – пренебрежительно ответил Оберон. – Не следует ли мне сделать вывод, что именно твоя преданность этому клану невероятно щедрых людей вынудила тебя бежать от них с парочкой Охотников за Кровью и позволить превратить себя в то, чем ты стала?

– Оберон, – сказал я, – я ведь тебя освободил.

– Ну вот, началось! – Он закатил глаза. – Ради святого Хуана Диего, мне следует вести себя прилично с Роуан Мэйфейр, единственной представительницей рода людей, которую Отец действительно любил, не следует выдавливать Лоркин глаза при первом удобном случае или делать что-нибудь более изощренное.

– Именно, – подтвердил я. – Прояви к Роуан уважение, сотрудничай с ней, ты от этого ничего не потеряешь. И не прыгай на Миравиль, а то еще забеременеет. Договорились? А почувствуешь искушение, вспомни о святом Хуане Диего.

Оберон усмехнулся, воздел руки к небу, потом опустил их и продемонстрировал раскрытые ладони, после чего поднялся по трапу в самолет.

– Этот Диего, должно быть, настоящий святой, – прошептала Роуан.

– В самолете Оберон тебе все о нем расскажет, – сказал я.

– Подождите, я забыл статуэтку! – крикнул Оберон, уже с порога самолета. – И как только меня угораздило?

– Обещаю доставить ее тебе, – крикнул в ответ я. – Кроме того, Мэйфейры купят тебе все, что ты пожелаешь. Ступай в самолет.

Оберон послушался меня, но через секунду снова появился в дверях:

– Только помни: эта статуэтка связана с чудом! Ты должен забрать ее!

– Я не собираюсь оставлять ее здесь, – заверил я Оберона, и он исчез в салоне самолета.

У трапа с нами осталась только Роуан.

– Куда вы теперь? – спросила она.

– Ферма Блэквуд, – сказал Квинн. – Нас трое, мы держимся вместе.

Роуан посмотрела на меня. Никто никогда не смотрел на меня так, как смотрела Роуан.

Она кивнула на прощание и повернулась, чтобы уйти, но потом развернулась на сто восемьдесят градусов и обняла меня за шею. Теплое живое существо доверилось мне, и в этот момент все барьеры рухнули.

Я целовал ее так, как будто мы были одни, осыпал поцелуями, пока они не превратились в только нам одним понятный язык. Роуан прижалась ко мне, груди ее напряглись, я сжал ее бедра и закрыл глаза. Разум мой помутился, казалось, моя плоть вытеснила его или чувства захлестнули меня настолько, что разум уже не мог подсказать, что делать. Наконец Роуан отстранилась, и я повернулся к ней спиной. Жажда крови парализовала меня. Желание лишало разума. А потом на волю вырвалась любовь, истинная непорочная любовь.

Я стоял без движения и пытался осознать случившееся. Истинная любовь. И вдруг я непроизвольно связал то, что происходило со мной, с тем чувством, которое испытал, когда целовал на краю болота призрак Пэтси. Непорочная любовь.

Мое сознание вернулось на столетия назад, словно механизм совести включился в режим поиска греха, а до этого только выжидал, когда наступит момент непорочной любви. Мне были знакомы эти мгновения, скрытые от посторонних глаз, негромкие, редкие и ослепительно яркие. Они великолепны сами по себе, знает о них предмет любви или нет, – это волшебное чувство любви…

Перед моими глазами вспыхнула картинка: Эш и Морриган, а над ними поднимается белый туман – символ истинной любви.

Картинка исчезла. Квинн увлек меня за собой подальше от ревущих двигателей самолета. Мы молча сошли с бетонной полосы.

Самолет разогнался, начал плавно подниматься к небу и наконец исчез в облаках.

Еще одна тайна вплелась в древнюю историю Карибского моря: крохотный остров, пропитанный кровью, – уникальное место, ставшее очевидцем бесчисленных трагедий.

Мона смотрела на море, ветер развевал ее пышные рыжие кудри. В глазах ее стояли слезы. Поистине воплощенная скорбь.

Это было ее началом? Настоящим началом моей совершенной малышки?

Я подошел ближе. Я не хотел мешать ей, но она протянула ко мне руку и привлекла к себе.

– Я хотела их найти. – Мона прислонилась ко мне и смотрела куда-то вдаль. – Это была моя мечта, мечта, которая вышла за границы Темной Крови, мечта, которая помогла мне пройти через нескончаемую боль, прежде чем я получила Темную Кровь.

– Знаю, – сказал я. – Я понимаю тебя.

– Я мечтала найти мою Морриган, хотела убедиться в том, что она счастлива. Мечтала снова узнать ее, со всеми ее странностями. Мы бы разговаривали с ней ночи напролет и целовали друг друга. Наши жизни только соприкоснулись, а нас разлучили. А теперь… Теперь все кончено.

Я помолчал, уважая ее чувства.

– Они действительно жили счастливо довольно долгое время, – после паузы заговорил я. – Оберон рассказывал нам об этом. Несколько лет они жили как Скрытый народ.

Я постарался как можно подробнее напомнить ей обо всем, что нам рассказывал Оберон.

Мона медленно кивнула головой, неотрывно глядя на морскую гладь. Мой рассказ не произвел на нее впечатления.

– Они должны были позвать нас на помощь! – прошептала она. – Майкл и Роуан смогли бы им помочь! Ох, как неразумно! Только подумай, Морриган не позволила ему позвонить Роуан. Потому что она ревновала! О, Роуан, Роуан!

Я не стал делиться ней своими мыслями.

– Возвращаемся на ферму Блэквуд, – сказал Квинн. – У тебя еще будет время погоревать и время познакомиться ближе с Миравиль, Обероном и даже с Лоркин.

Мона покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Эти Талтосы не для меня. Не теперь. Миравиль чистое и податливое существо, в ней нет моей страсти, нет неистовства ее матери. Цепочка оборвалась. Морриган ушла, страдая. Они позаботятся о Миравиль. Несчастное нежное существо – порождение древнего Талтоса и мутанта. Мне нечего дать Миравиль. Оберон? Мне трудно его понять, да и что я могу ему дать? Он убьет Лоркин, раньше или позже, но убьет. Вы так не думаете? И как Роуан сможет удержать Лоркин? Это не моя забота. Меня это не интересует. Я хочу быть с вами, вы мой народ.

– Не принимай сейчас никаких решений, – посоветовал я.

Мне было бесконечно жаль Мону, а в глубине души не давали покоя проблемы, которые предстояло решить Роуан.

– Маарет все ясно изложила, – все тем же страдальческим голосом продолжила Мона. – Таков естественный порядок вещей. То, что произошло, было неизбежно.

– Может, да, а может, и нет, – возразил Квинн. – Но теперь все кончилось.

Я обернулся и посмотрел на светящиеся вдалеке окна отеля. За широким пляжем с редкими огнями вставала непроницаемая стена джунглей. Я искал. Мелкие животные в диких зарослях, тамаринды, птицы, какой-то зверь покрупнее – может быть, дикий кабан. Я не мог определить точно.

Несмотря ни на что, мне не хотелось покидать этот остров. Сам не знаю почему.

Я хотел пройти через эти джунгли. Густые джунгли, так и оставшиеся для меня загадкой. Но времени на это не было.

Мы попрощались с островом. Квинн обнял Мону, и они поднялись в небо.

Я вернулся за моей любимой статуэткой, а потом взял курс на ферму Блэквуд.

Глава 27

Я сделал остановку в своей квартире, поменял наряд из кожи на черную льняную тройку с бледно-лиловой сорочкой и фиолетовым галстуком и новые сапоги, потом перелетел на ферму Блэквуд, нырнул в кровать тетушки Куин и уснул как убитый.

Статуэтка стояла на прикроватном столике.

Смутно помню, как перед рассветом пришла Мона и доложила, что отправила «таинственной Маарет» электронное письмо с подробным отчетом. Я похвалил ее и велел убираться.

На закате я проснулся, прошел в дом и обнаружил там Стирлинга. Он уже отужинал в компании Томми и Нэша, который в тот вечер планировал поездку в город, и ждал меня на «плетеной» террасе с восточной стороны дома.

Меня так умиляла обстановка фермы Блэквуд и все ее доверчивые обитатели, что я готов был прослезиться. Но сдержался. Я обошел комнаты. Никаких следов Джулиена. Почему он позволил мне сорваться с крючка? Какими бы ни были его резоны, я ликовал. На ферме Блэквуд остров Святого Понтикуса казался таким далеким, а ужасы прошедшей ночи – нереальными.

Ослепительная парочка еще не вставала.

Я взял статуэтку святого Хуана Диего и вышел из дома.

«Плетеную» террасу Квинн обставил антикварной плетеной мебелью, которую, еще в юности, обнаружил на чердаке. Он отреставрировал все свои находки и выставил их на террасу, в результате в этой части дома царила удивительно теплая атмосфера.

Прожекторы еще не включили, только поблескивали фонари «молнии». Стирлинг в широкой куртке из твида курил сигарету. Его аккуратно подстриженные седые волосы слегка взъерошил бриз. Но в остальном он был воплощением достоинства. И еще воплощением смертного, с которым я мог свободно общаться, как будто вовсе и не был монстром.

Я устроился в кресле напротив Стирлинга, а святого Хуана пристроил сбоку от себя, подальше от посторонних глаз.

В воздухе уже чувствовался осенний холодок. Я смирился с приближением осени и дышал полной грудью, разглядывал жемчужные облака и мелкие звездочки, которые готовились со временем засиять в полную силу.

– Ну что, давай, выкладывай, – сказал я.

– Хорошо, – сказал Стирлинг, и его молодые глаза возбужденно заблестели. – Наши люди без промедления вылетели на указанный вами остров. Они забрали оттуда все ноутбуки и все компьютеры, которые смогли обнаружить в библиотеке, описанной Обероном. Собрали свидетельства о Скрытом народе, которые он хотел спасти. Они уже собирались улетать, когда к острову причалил катер, забитый очень неприятными личностями. У нас был эскорт из пяти или шести солдат удачи, будем их так называть. Они не из Ордена, как ты понимаешь, но честно выполняют свою работу. Таким образом, имела место своего рода дискуссия. Неприятные личности пришли к выводу, что с их стороны будет разумно удалиться. Что весьма быстро и сделали. Я бы сказал, они догадались, что их время на острове кончилось. Наш самолет благополучно покинул остров. Отдадим должное самообладанию и дару убеждения наших солдат.

Тем временем в компании «Мэйфейр и Мэйфейр» изучили всю историю данного острова, отследили всю цепочку от курорта «Потерянный рай» до корпорации «Секретный остров». Единственный член правления и держатель акций – Эш Тэмплтон. Адвокаты корпорации в Нью-Йорке уведомили о случившемся других адвокатов, а те, в свою очередь, тех, которые занимаются делами Тэмплтона.

Они прилетели сегодня днем, опознали его тело в Мэйфейровском центре, ознакомили с завещанием, которое было составлено четыре года назад. Эш все оставил Майклу и Роуан, с некоторыми оговорками в пользу детей. Это было уже после того, как Эш увез Морриган из Нового Орлеана. К завещанию прилагается пачка писем с пометкой: «Передать Майклу Карри и Роуан Мэйфейр в случае моей смерти или в случае моей недееспособности». Письма переданы Майклу и Роуан.

– Я не совсем понял, – нахмурился я.

– Эш предпринимал некоторые шаги, – пояснил Стирлинг. – Он понимал, что для Скрытого народа наступили тяжелые времена, однако действовал недостаточно быстро. Контакты всегда были нерегулярными. Адвокаты не знали ни где находится поселение Скрытого народа, ни их имен. Связь оборвалась два года назад. Эшу следовало предоставить одной из фирм список контактов и указания типа: «В случае если я не выйду на связь в течение шести месяцев… etc».

– Понимаю, – сказал я. – Есть какие-нибудь догадки о том, что в письмах?

– Судя по тому, что мне рассказал Майкл, они полны деликатных предупреждений, наблюдений и просьб к Роуан, Майклу и всему семейству Мэйфейр позаботиться о его детях. Эш был невероятно богат. Весь капитал переходит к Роуан и Майклу, они должны управлять им по доверенности Оберона, Лоркин и Миравиль.

Тут никаких проблем не будет. Не знаю, поставили тебя в известность или нет, но Майкл и Роуан имеют огромную долю в наследстве Мэйфейров. Роуан участвует в работе правления, которое занимается инвестированием фондов пожертвований Медицинского центра, и считается, что она преуспевает на этом поприще. Я хочу сказать, что состояние Мэйфейров продолжает расти, несмотря на затраты на Мэйфейровский медицинский центр, который теперь превратился в реципиента всевозможных грантов. Майкл и Роуан исполнят последнюю волю Эша Тэмплтона, можешь не сомневаться.

– Ты считаешь, что должен мне все это разъяснять? – спросил я.

– В некотором роде – да, – кивнул Стирлинг. – Ты ведь действительно спас Талтосов. И конечно, ты можешь передать все это Моне, если зайдет разговор. А я уверен, что такой разговор у вас будет.

Я кивнул.

– Пока мы не переменили тему, – сказал Стирлинг, – позволь спросить – ты сам чем живешь?

– Кровью, – ответил я.

– Да, но я имею в виду финансовую сторону вопроса.

– Стирлинг, загляни в «Хроники» и свои файлы в Таламаске. Плохо обеспеченные бессмертные – материал для фильмов категории «Б». У меня такое состояние, что я не знаю, как им распорядиться. Им управляют в Париже и Нью-Йорке смертные, которые узнают меня по голосу. Когда я выгляжу как нищий, это ни в коей мере не связано с финансами.

– Восхитительно.

– Продолжай, что там было еще? – попросил я.

– Хорошо. Роуан так занята в лаборатории исследованием тел Талтосов, что едва взглянула на эти письма. Их сейчас изучает Майкл. Он покажет мне их позже.

Естественно, в Таламаске вывернули наизнанку все компьютеры. Компьютеры по завещанию Эша перешли к Майклу и Роуан. У нас не было выбора. Может, позже они позволят нам изучить этот материал.

– Компания «Мэйфейр и Мэйфейр» предпринимает какие-нибудь шаги относительно самого острова? Они оградят его от наркодилеров?

– Уверен, что они связались со всеми возможными полицейскими службами в той части света, но полагаю, что это непростая проблема. Мы предложили вернуть туда солдат удачи. Они могут перебросить нас на остров. Туда послали частную службу безопасности. И еще команду уборщиков. Как я понимаю, катер и самолет – собственность Эша. Этот Родриго, которого ты так любезно устранил, был целью номер один Управления по борьбе с наркотиками. Об этом информировали семью, когда они обратились с просьбой защитить остров. Семья не сотрудничает с Управлением. Все уладили неофициально.

– Хм… – Мне не давал покоя этот остров. Я сожалел, что отказался от прогулки по джунглям. – Где сейчас Талтосы?

– Удовлетворишься коротким ответом или рассказывать по порядку?

– Ты шутишь?

– Ладно, Миравиль и Оберон провели утро и часть дня в доме на Первой улице в компании Долли-Джин и тетки Оскар, – начал Стирлинг. – Это было довольно забавно. Временами я думал, что у меня галлюцинации. По всей видимости, тетка Оскар не покидала свои апартаменты во Французском квартале уже много лет. Помнишь, она надевала по три-четыре платья сразу?

– Да, конечно помню, – сказал я. – Она распространяет обо мне ужасные слухи. Я бы с ней поговорил, но, если ей действительно больше ста лет, боюсь, у нее сердечко не выдержит.

– Правильное решение. Когда Долли-Джин позвонила тетке Оскар (телефон она по-прежнему держит в холодильнике), та согласилась приехать на Первую улицу при условии, что за ней пришлют машину. В конечном итоге она провела день с Долли-Джин и Майклом, потчуя «ходячих младенцев» занимательными историями. Или это Оберон и Миравиль потчевали их? Не скажу точно, но мы с Майклом все старательно записали для грядущих потомков. Миравиль была в шоке от большинства рассказов старушек, но Оберон пребывал в восторге. Долли-Джин и тетка Оскар показались ему самыми забавными человеческими существами из всех, кого ему приходилось встречать. Он хохотал, топал ногами и стучал ладонями по столу.

Меня очаровали все, включая тетку Оскар. Под красно-коричневым пальто с лисьим воротником на ней действительно были надеты три или четыре платья, а еще черная шляпка с розочками и вуалью. И глаза у нее действительно похожи на яйца. Войдя в дом, она принялась левой рукой осенять крестным знамением все углы, а правой перебирала четки. Вслед за ней в столовую поднялся целый батальон восхитительных двенадцатилетних мальчиков. Вскоре они обнаружили бассейн и с радостью приняли предложение поплавать. Вполне возможно, они все еще там плещутся. Очевидно, эти мальчики никогда в жизни не купались в бассейне.

Стирлинг умолк.

Появился ослепительный дуэт. Оба вырядились в широкие куртки с накладными карманами и слаксы цвета хаки, Квинн был в рубашке с открытым воротом, а Мона в водолазке оливкового цвета, – полная противоположность их обычному строгому стилю.

Оба бледные и немного осунувшиеся. Благодаря пиршеству на острове голода они не испытывали, но, по всей видимости, это мрачное приключение потребовало от них больших затрат энергии. Квинн выглядел совершенно измотанным, а хрупкая Мона – израненной или больной.

На секунду я увидел в ней ту изможденную девочку, которой она была, когда сбежала из Мэйфейровского центра, и мне стало не по себе.

Стирлинг встал, его одарили поцелуями и дружескими объятиями.

Я поймал Мону за руку, она наклонилась ко мне и поцеловала в губы. Ее лихорадило, я чувствовал жар, словно в теле Моны сгорали все ее былые мечты.

Она сразу перешла к делу.

– Роуан уже должна знать, живы они или умерли, – сказала она и только после этого села в кресло и закинула ноги на стол.

– Дорогая, они мертвы, – сказал Стирлинг. – Это точно. Температуру их тел подняли примерно до сорока градусов, а потом подсоединили ко всем имеющимся в распоряжении Роуан мониторам, но никаких признаков жизни не обнаружили. Теперь их тела – настоящая находка для Роуан. Она сможет провести исследования их тканей, крови, костей…

– О, да, да, конечно, – торопливо прошептала Мона и закрыла глаза. У нее был такой несчастный вид. – Безумный ученый, должно быть, вне себя от радости.

– А что там насчет яда? – поинтересовался я. – Оберон говорил, что Эша и Морриган медленно травили взбунтовавшиеся дети.

Стирлинг кивнул.

– В их крови и в тканях обнаружили несколько примесей. По-видимому, им давали мышьяк, кумадин и еще какие-то редкие химикаты, которые влияют на мускулатуру.

Дозировка была бы смертельной для человека, но это уже особый разговор. Возможно, использовали и другие яды, которые не смогли долго просуществовать в их организмах. Еще обнаружили огромное количество бензодиазепина.

– Силас негодяй, – прошептала Мона.

– Оберон и Миравиль рассказывали еще что-нибудь о жизни на острове? – спросил Квинн. – Мне кажется, чем больше Мона узнает об этом, тем лучше она будет себя чувствовать.

– К черту все это, – тихо сказала Мона.

– Да, они оба много говорили, – мягко ответил Стирлинг. – И адвокаты Эша из Нью-Йорка тоже не молчали. Талтосы прекрасно жили около четырех лет, пока этот подлец Родриго не захватил остров. Оберон с большим удовольствием рассказывал об их путешествиях, об учебе. Миравиль все больше становится похожей на неразумное дитя, и это заметно нервирует Оберона.

– Где они сейчас? – спросил Квинн.

– В Мэйфейровском центре. Сегодня после обеда они дали Роуан согласие пройти тесты.

– О, это замечательно – они дали согласие! – сказала Мона. – И как я об этом не подумала? Двух мертвых ей мало! Одна Лоркин ее не удовлетворяет. Ей необходимо получить еще двух живых! В этом вся Роуан. Она не сказала, что бедные детки неважно выглядят? Или она просто всадила им по игле в руку и швырнула на носилки? Хотела бы я противостоять Роуан, но у меня не хватит духу. Так что пускай Талтосы исчезнут в лабораториях и секретных отделах Мэйфейровского центра. Прощай, милая безобидная Миравиль! Увижу ли я тебя когда-нибудь? Прощай, язвительный Оберон, не раздражай медсестер своими шуточками, иначе они сделают твою жизнь невыносимой. Кто я, Дитя Крови, такая, чтобы получить право встречаться с этими странными, несовременными существами? Что я могу для них сделать? Разве только выпустить в мир, где они, несомненно, тут же станут жертвами коварных людей, подобных наркобарону Родриго!

– Мона, никто не собирается запирать Миравиль и Оберона в Мэйфейровском центре, – сказал Квинн. – Мы можем за этим проследить. Роуан не станет делать из них пленников. Ты снова без всяких на то причин объявляешь ее врагом. Если хочешь, мы прямо сейчас можем отправиться в Центр и встретиться с ними. Никто нам не помешает.

– Наивный! – Мона ласково улыбнулась Квинну. – Ты думаешь, что знаешь Роуан, но на самом деле ты совсем ее не знаешь. И возлюбленный босс околдован ею, так же как и Эш Тэмплтон, который отрекся ради нее от своего рода и не смог спасти своих детей, потому что Морриган ревновала его к ней. О темнота, о жалкое невежество! Лестат, у нее вместо сердца кусок льда!

– Ты используешь Роуан как молниеотвод, – спокойно заметил Квинн. – В чем она теперь перед тобой провинилась? Объявила, что Эш и Морриган мертвы? Лестат тоже говорил, что они умерли. Успокойся. Хватит об этом.

Мона затрясла головой, она не могла остановиться:

– Где поминки? Где похороны? Где цветы? Где оплакивающие покойных родственники? Они похоронят Эша и Морриган в фамильном склепе?

Я потянулся к Моне и взял ее за руку.

– Офелия, – нежно сказал я, – к чему им теперь цветы и поцелуи? «Ужели ум девицы молодой не крепче жизни старика седого?» Успокойся, прелесть моя.

Мона ответила мне строчкой из Шекспира:

– «Тоску и грусть, страданья, самый ад – все в красоту она преобразила».

– Нет, вернись, не сдавайся.

Мона закрыла глаза. Все молчали. Я ощущал ее дыхание.

– Стирлинг, расскажи ей, как все прошло, – осторожно попросил я. – Опиши забавную часть.

– После дня, проведенного с теткой Оскар и Долли-Джин, выслушав все их истории о ходячих младенцах с болота, Оберон и Миравиль, с вашего позволения, были готовы к госпитализации. И кажется, Майкл Карри очень обрадовался их отъезду.

– И они ни разу не попытались сбежать из дома? – спросила Мона.

– По всему периметру дома выставлена охрана, – признался Стирлинг. – Но, Мона, как можно отпускать этих двоих в мир людей без присмотра? Да, Скрытый народ просуществовал около пяти лет, Оберон и Миравиль рассказывали удивительные истории, но сама идея жизни на острове с самого начала была утопией. Мятеж Силаса длился два года. Правление Родриго – еще два. Вот что мы имеем.

– Хорошо. А что же ждет их в будущем? – спросила Мона.

– Оберон полностью доверил свою судьбу Роуан, а после знакомства с Майклом и экскурсии по дому на Первой улице, после общения с теткой Оскар и Долли-Джин захотел, чтобы Миравиль последовала его примеру. Можно сказать, что Оберон связал свое будущее и будущее своей сестры с Мэйфейровским медицинским центром. Вот так обстоят дела.

– Что-нибудь слышно о Лоркин? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Стирлинг, – ничего. Только Роуан знает, где она и что с ней. Майкл не в курсе.

– О, потрясающе! – нервно воскликнула Мона, губы у нее дрожали. – Не удивлюсь, если она решила прооперировать Лоркин живьем.

– Прекрати, – спокойно сказал я. – На руках Лоркин кровь других. Она была пособницей Родриго, а тот лишил жизни Эша и Морриган! Хватит об этом.

– Аминь, – сказал Квинн. – Мне редко встречались существа более устрашающего вида, чем Лоркин. Как поступит с ней Роуан? Передаст ее людям из Управления по борьбе с наркотиками? Думаешь, Лоркин не сможет от них ускользнуть? Роуан над законом, как и мы.

Мона покачала головой. Казалось, этот разговор вытягивал из нее последние силы.

– А Майкл? – Голос ее зазвенел от нервного напряжения, лицо было по-прежнему мертвенно-бледным, взгляд жестким от боли. – Как все это отразилось на моем возлюбленном Майкле? Он догадывается, что Роуан за его спиной кружит голову великому Лестату?

– Началось, – мрачно констатировал Квинн. – И ты, та девочка, которая затащила Майкла в постель и родила от него Морриган, теперь нападаешь на Роуан из-за нескольких поцелуев? Очнись, Мона!

Мона смерила его убийственным взглядом.

– Ты никогда не обижал меня! – прошептала она.

Этот диалог шокировал Стирлинга.

– Вы недооцениваете любовь Майкла и Роуан, и вы об этом знаете, – несколько порывисто заметил он. – Я не стану делиться с вами чужими признаниями. Просто не могу.

Достаточно будет сказать, что Роуан всем сердцем любит Майкла. Да, в Нью-Йорке, повстречав Эша Тэплтона, она испытала великое искушение. У нее не было сил устоять, а этот мудрый бессмертный понял бы ее… Но она устояла. И она не станет ломать свою жизнь ради кого бы то ни было теперь.

– Это правда, – сказал я.

Квинн потянулся к Моне, и она милостиво позволила ему поцеловать себя.

– Где сейчас Майкл? – спросила она, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Спит, – ответил Стирлинг. – После того как Роуан примчалась домой и увезла с собой Оберона и Миравиль, Майкл поднялся наверх, рухнул в кровать и уснул, как убитый. Я не думаю, что тетка Оскар, которая перед своим отъездом посмотрела ему прямо в глаза и объявила «отцом проклятого потомства», поспособствовала его душевному спокойствию.

Мона мгновенно превратилась в настоящую фурию. (Но этот диагноз лучше, чем умалишенная.) Глаза ее налились кровавыми слезами.

– Только этого Майклу не хватало! Да как эта карга смеет пророчить подобное! Готова поспорить – Долли-Джин тоже вцепилась в эту кость. Долли никогда не упустит такую возможность из своих ловких ручонок.

– Да уж, – подтвердил Стирлинг. – Она сказала, что рассыпала чудесный желтый порошок вокруг его кровати. Думаю, это было последней каплей для Майкла.

– Знаете, в мои золотые времена, – затараторила снова близкая к истерике Мона, – когда я была назначена наследницей легата Мэйфейров, когда я разгуливала в ковбойских шляпах, в шортах и рубахах с широкими рукавами, летала в самолете компании, который стоил миллионы, и ела столько мороженого, сколько душе хотелось, я мечтала о собственной радиостанции. И одну из программ я мечтала отдать Долли-Джин: ей бы звонили разные люди из провинции, рассказывали бы о том, как они живут, делились бы своей деревенской мудростью. Я хотела и старушке Эвелин подарить программу…

Ты ведь знаешь бабушку Эвелин, Стирлинг?

Лестат, старушка Эвелин – копилка слухов и домыслов.

Я планировала назначить приз любому, кто действительно сможет понять ее. Знаете, я рассчитывала на звонки сплетников, которые будут отвечать на ее выдумки той же монетой. У нас была бы часовая программа сплетен. Им бы я тоже выдавала призы. Черт возьми, почему нет? А еще у меня был бы «Час Майкла Карри» – на эту программу звонили бы люди с историями об Ирландском канале, пели бы в эфире вместе с Майклом ирландские песни. И конечно же, у меня была бы своя программа. Все об экономике, мировых направлениях в архитектуре и музыке… – Она вздохнула. – У меня были планы на каждого чокнутого в нашем семействе. Мечты остались мечтами, болезнь помешала. Но Долли-Джин еще кусается. А Майкл… жена изменяет ему с тобой, и никто не может за него заступиться.

– Мона, прекрати! – взмолился Квинн.

Моя боль никого не интересовала, кроме меня самого. Мона снова побледнела, глаза утратили блеск, она впала в транс… Но только на секунду.

– И вы знаете, что самое ужасное? – Мона прищурилась, словно не могла припомнить, о чем хотела сказать. – О да, вампиры. Я говорю о настоящих вампирах. У них нет своих веб-сайтов.

– Пусть так все и остается, – сказал Квинн. – Им не следует заводить сайты.

– Вам пора поохотиться, – сказал я. – Вы оба проголодались. Отправляйтесь на север, пройдитесь по придорожным кабакам. Посвятите ночь охоте. А завтра, я не сомневаюсь, Роуан будет готова допустить нас к телам Эша и Морриган. И с Миравиль и Обероном мы тоже сможем повидаться.

Мона, ничего не понимая, посмотрела на меня.

– Да, отличное предложение, – прошептала она. – Очередная интермедия. Какая-то часть меня не хочет больше видеть Роуан и Майкла. Не хочет снова увидеть Оберона и Миравиль. А вот Морриган…

– Идем, моя бесценная Офелия, – сказал Квинн. – Поднимемся к небу, малышка, последуем совету возлюбленного босса. Мне знаком этот маршрут по забегаловкам с музыкальными автоматами и бильярдными столами. Сделаем «по глоточку» с дальнобойщиками и ковбоями. Можем потанцевать под «Дикси чикс», а потом нам попадется какой-нибудь парень с выгоревшей дотла душой, мы заманим его на какую- нибудь темную автостоянку и перегрызем ему глотку.

Мона не смогла сдержаться и рассмеялась.

– Звучит брутально и основательно.

Квинн потянул ее за руку. Мона наклонилась ко мне, нежно обняла и поцеловала.

Я был несказанно удивлен.

– Моя маленькая фея. – Я прижал ее к себе. – Ты еще в самом начале Пути Дьявола. Впереди тебя ждут удивительные открытия. Будь умницей. Не зевай.

– Но как все-таки настоящие вампиры общаются в Интернете? – абсолютно серьезно спросила Мона.

– Откуда мне знать, сладкая моя? – пожал я плечами. – Я еще не восстановился после первой встречи с паровозом. Он меня чуть не переехал. А почему ты думаешь, что вампиры вообще хотят общаться?

– Не смейся надо мной, – попросила Мона. – В общем, ты не хочешь, чтобы я создала свою веб-страничку.

– Совершенно верно, – мрачно согласился я.

– Но ты же опубликовал «Хроники»! – возмутилась она и подбоченилась. – Что на это скажешь? Мне интересно, как ты будешь оправдываться.

– Этот вид исповеди известен с незапамятных времен, – сказал я. – Берет начало в Древнем Египте. Книги незаметно проникают в мир. Распечатанный вымысел, фантазии. Их вдумчиво читают, передают из рук в руки. Если книги не нужны, их уничтожают, если чего-то стоят – они живут дольше, а потом оказываются в сундуках, на чердаках, на свалке… В любом случае, я не собираюсь ни перед кем оправдываться. Не лезь в Интернет!

– Ты меня не убедил, – сообщила Мона. – Но я все равно тебя люблю. А ты подумай о моей идее создать свою радиостанцию. Может быть, еще не поздно. У тебя будет своя программа.

– А-а-а-а-а! – взвыл я. – Я этого не вынесу! Ты думаешь, ферма Блэквуд – это весь мир. Это не так, Мона! Есть просто ферма Блэквуд и болото Сладкого Дьявола, поверь мне. И как долго, по-твоему, она будет нашей – твоей, моей, Квинна? Господи, с нами напрямую связалась та, кто подсказала нам, где искать Скрытый народ, мы получили электронное письмо из Центра Мудрости, а ты все талдычишь о веб-сайтах! Убирайся с глаз моих! Не выводи меня из себя!

Кажется, мне удалось ее немного напугать. Мона была так измучена, что непроизвольно отшатнулась, когда я повысил на нее голос.

– Разговор не закончен, возлюбленный босс, – сказала она. – Твоя проблема в том, что ты слишком эмоционален. Стоит мне тебя о чем-нибудь спросить, ты сразу взрываешься.

Квинн подхватил свою возлюбленную на руки и, напевая ей на ухо, сделал большой круг над террасой. Они исчезли из виду, а смех Моны еще звучал в ласковом вечернем воздухе.

Теплый бриз заполнил собой наступившую тишину. Далекие деревья начали свой плавный танец. Сердце мое вдруг тяжело застучало в груди, неприятный холодок пробежал по спине. Я поднял с пола статуэтку святого Хуана Диего и поставил его в центр стола. Я не стал ничего о нем рассказывать. Эх, маленький деревенский оборванец с бумажными розами, ты точно достоин лучшего воплощения.

Я погрузился в пучину. Пульсирующая ночь пела мне о небытии. Звезды рассыпались по небу, символизируя весь ужас нашей вселенной – разорвавшееся на мельчайшие куски тело убегавшего на чудовищной скорости от бессмысленного, лишенного понимания источника.

Святой Хуан Диего, избавь меня от этого! Сотвори еще одно чудо!

– Что с тобой? – тихо спросил Стирлинг.

Я вздохнул. Вдали виднелась белая изгородь пастбища, в воздухе чудесно пахло травой.

– Где-то я допустил промах, – сказал я. – Не смог сделать самое главное.

Я рассматривал своего визави.

Терпеливый Стирлинг, ученый англичанин, святой Таламаски. Человек, который сыт монстрами по горло. Безумно хочет спать и все же внимателен к собеседнику.

Стирлинг повернулся и посмотрел на меня. Умные живые глаза.

– О чем ты? – спросил он. – Что ты не смог сделать?

– Я не смог донести до Моны всю серьезность ее превращения.

– О, она все понимает.

– Ты меня удивляешь. Ты ведь не забыл, кто я. Фасад тебя не обманет. Твоя мудрость и твое великодушие не дадут тебе забыть о том, что скрывается под этой маской. И ты считаешь, что знаешь Мону лучше, чем я?

– Она перенесла одно потрясение за другим, – спокойно отвечал Стирлинг. – Что тут поделаешь? Чего ты от нее ждал? Ты знаешь, что она преклоняется перед тобой. А что, если она специально тебя дразнит? Это вполне в ее духе. Я не испытываю никакого страха за нее, когда она рядом, у меня не вызывает беспокойства ее недисциплинированность. Скорее даже наоборот. Я чувствую, что может наступить момент, когда ты оглянешься назад и поймешь, что где-то когда-то ее невинность была утеряна, а ты даже не можешь вспомнить, как это произошло.

Я думал о бойне на острове, о том, как безжалостно были уничтожены Родриго и его приспешники. О телах, которые были сброшены в море. Размышлял о небытии.

– Невинность – слово не из нашего лексикона, мой друг, – сказал я. – Мы не культивируем в себе это качество. Честь, да, я думаю, у нас есть, даже в большей степени, чем ты можешь себе представить. У нас есть принципы, да, и мужество нам не чуждо. Я научил ее этому, и временами мы способны вести себя достойно. Даже героически. Но невинность? Этим качеством мы не можем похвастать.

Стирлинг кивнул и откинулся на стуле, чтобы обдумать мои слова. Я чувствовал, что у него есть ко мне вопросы, но он не решается их задать. Что ему мешало – деликатность или страх? Этого я понять не мог.

Нас прервали, что, возможно, было и к лучшему.

Через лужайку шла Жасмин с кофе для Стирлинга. Она была в обтягивающем платье красного цвета и в туфлях на высоких каблуках.

– Gloria! Gloria! In Excelsis! – громко распевала Жасмин.

– Откуда ты знаешь этот гимн? – спросил я. – Здесь что, все сговорились и решили свести меня с ума?

– Что ты, конечно, нет, – сказала Жасмин. – Как тебе такое в голову могло прийти? Это католический гимн, ты разве не знал? Бабушка целыми днями распевает его на кухне. Говорит, в старые времена его пели на мессе в римско-католической церкви. Еще она говорит, что видела во сне, как Пэтси – в розовом ковбойском костюме, с гитарой в руках – поет этот гимн.

– Mon Dieu! – Холодок пробежал у меня по спине. Неудивительно, что Джулиен решил оставить меня в эту ночь в покое. Почему бы нет?

Жасмин разлила дымящийся кофе по чашечкам, мне и Стирлингу, поставила графин на стол, а потом поцеловала меня в макушку.

– Знаете, что мне прошлой ночью во сне сказала тетушка Куин? – радостным голосом спросила она, не убирая руку с моего плеча.

Я поцеловал ее шелковистую щечку.

– Нет. И что? Только, пожалуйста, аккуратнее, я на грани.

– Она сказала, что ее веселит то, что ты спишь в ее постели, сказала, что всегда хотела, чтобы в ее постели был такой красивый мужчина. И она все время смеялась. Бабушка говорит, что если мертвые смеются в твоих снах, значит, они на Небесах.

– Я тоже так считаю, – совершенно искренне сказал Стирлинг. – Кофе просто великолепный. Как ты его завариваешь?

– Допивай, – сказал я. – Ты на своей мощной «MG-TD»?

– Естественно, – подтвердил Стирлинг. – Если бы у тебя глаза были на затылке, ты бы увидел, что она стоит прямо перед домом.

– Я хочу, чтобы ты меня на ней немного покатал. Мне надо отвезти эту вещицу Оберону.

– А ты подержишь для меня этот графин и чашечку, пока я рулю? Жасмин, ты не возражаешь, если я их позаимствую?

– Вы не хотите взять блюдечко? Эти блюдечки – самая восхитительная часть сервиза времен королевы Антуанетты. Вы только взгляните. Сервиз на двенадцать персон прислал Джулиен Мэйфейр – презент «для семьи».

– Нет! – воскликнул я. – Только не Джулиен Мэйфейр.

– Да нет же, именно он! – возразила Жасмин. – У меня и письмо есть. Забыла передать Квинну. А Джулиен Мэйфейр был на похоронах? Я его никогда не встречала.

– Когда пришла эта посылка? – спросил я.

– Не знаю. Дня два назад? – Жасмин пожала плечами. – Сразу после того, как к нам присоединилась Мона Мэйфейр. Кто такой Джулиен Мэйфейр? Он бывал здесь?

– Что в письме? – спросил я.

– О, что-то о том, что он собирается регулярно посещать ферму Блэквуд и хотел бы видеть здесь его любимый сервиз. Что с тобой? Это чудесный фарфор!

У меня не было ни малейшего желания объяснять Жасмин, что Джулиен – дух и что этот самый сервиз фигурировал в заклятье, которое сотворил Джулиен несколько лет назад. Тогда он угощал ничего не подозревающего и еще вполне смертного Квинна горячим шоколадом и печеньем и рассказывал ему нудную историю о том, как он, Джулиен, совокуплялся с его прабабкой. Проклятый инфернальный дух!

– Тебе не нравится? – удивилась Жасмин. – А я правда считаю, что это восхитительный сервиз. Тетушка Куин была бы в полном восторге. Все эти розочки – это ее стиль. Ты же знаешь.

Стирлинг не сводил с меня глаз. Конечно, он знал, что Джулиен – призрак. Во всяком случае, ему было известно, что тот умер. Почему я скрывал визиты этого демона? Что меня смущало?

– Да, очень изысканный узор, – сказал я. – Стирлинг, давай, ты сначала выпьешь весь кофе, а потом мы прокатимся.

– Все нормально, я готов.

Стирлинг встал из-за стола.

Я не заставил себя ждать.

Повинуясь неопределенному порыву, я крепко обнял Жасмин и страстно поцеловал ее в губы. Она взвизгнула. Я зажал ее лицо в ладонях и заглянул в бесцветные глаза.

– Ты чудесная женщина.

– О чем ты грустишь? – спросила Жасмин. – Почему ты такой печальный?

– Печальный? Не знаю. Может быть, потому что ферма Блэквуд – всего лишь мгновение в вечности. Только одно мгновение. И оно промелькнет…

– На мой век хватит, – улыбнулась Жасмин. – О, я знаю – Квинн женится на Моне, а она не может иметь детей. Мы все об этом знаем. Но у нас подрастает Жером, мой мальчик, сын Квинна. Квинн вписал свое имя в свидетельство о рождении. Я никогда не просила его делать это. Томми подрастает. А он Блэквуд. И Нэш Пенфилд состарится в заботах о ферме, он так любит это место. И есть еще Терри Сью, мама Томми. Не знаю, принимаешь ты ее в расчет или нет, но если из свиного уха когда-нибудь и сшили шелковый кошелек, то этот кошелек – Терри. Говорю тебе, она маленькое чудо тетушки Куин. Терри Сью собирается навещать нас по выходным, и ее дочь Бритни тоже. Бритни теперь сестра Томми. Она чудесная, очень воспитанная девочка. И она поступит в хорошую школу, спасибо Квинну. Все это благодаря ему. И тетушке Куин, которая многому научила Бритни. С фермой Блэквуд все будет хорошо. Ты должен в это верить. Ты помог призраку Пэтси перейти через мост и не знаешь будущего?

– Никто в действительности не знает будущего, – сказал я. – Но ты права. Ты знаешь то, чего не знаю я. Это логично.

Я взял со стола статуэтку святого Хуана Диего.

– Это вы – ты, Квинн и Мона – уйдете, – сказала Жасмин. – Я чувствую, что вам не сидится на месте. Но ферма Блэквуд? Она всех нас переживет.

Жасмин еще раз чмокнула меня и пошла прочь – покачивая бедрами, обтянутыми красной тканью. Белокурые волосы коротко подстрижены, голова высоко поднята – истинная домоправительница, женщина с будущим.

Я пошел за Стирлингом.

Мы забрались в низкую машину. Я с удовольствием вдохнул восхитительный аромат кожи. Стирлинг натянул бежевые перчатки, и мы выехали на подъездную аллею. Гравий заскрипел под колесами.

– Да, это – настоящая спортивная машина! – констатировал я.

Стирлинг щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету и газанул.

– Да, настоящая! – крикнул он, стараясь перекричать встречный ветер, и сразу помолодел лет на двадцать. – Захочешь потушить сигарету – асфальт у тебя под рукой. Эта машина – просто чудо.

И мы помчались вперед через болотистые предместья Нового Орлеана.

До самого Мэйфейровского медицинского центра, куда мы прибыли за три часа до рассвета, Стирлинг ни разу не сбросил скорость и не изменил свою безрассудную манеру вождения.

Я долго шел по коридорам. Буквально все вызывало у меня восхищение: фрески на стенах, стойки для персонала, скамьи для родственников пациентов, великолепно обставленные комнаты ожидания, украшенные живописными полотнами.

А потом я оказался в вестибюлях лабораторий и начал плутать в лабиринте служебных помещений. Люди в белой униформе, проходя мимо меня, кивали головой, видимо полагая, что я знаю, куда иду, прижав статуэтку святого Хуана Диего к груди.

Мэйфейровский центр – громадный, невообразимых размеров памятник одной семье и одной женщине. С этим местом связаны жизни тысяч и тысяч людей. Огромный сад, в котором с любовью выращивали бесконечное количество саженцев, пока он не превратился в великолепную чащу.

Оберона я обнаружил в состоянии абсолютного покоя.

В белом хирургическом костюме он стоял у окна и смотрел на переброшенные через реку арки мостов, на мерцающие огни высотных зданий в центре города. Едва я вошел в комнату, он обернулся.

– Святой Хуан Диего, – сказал я и поставил статуэтку на прикроватный столик.

– О, спасибо, – совершенно искренне поблагодарил он, – теперь я смогу заснуть.

– Тебе плохо? – спросил я.

– Нет, – спокойно ответил Оберон, – просто меня многое удивляет. Когда меня заперли на острове, я думал, что красота – это вечно изменяющаяся поверхность моря. Я вынужден был так думать. Но мир… О, мир полон чудес. Я очень счастлив. И не тревожусь за Миравиль, за мою глупую, нежную Миравиль! Я в безопасности. Миравиль тоже. И я свободен.

Глава 28

В помещении поддерживали постоянную температуру. Даже мне было холодно. У Роуан посинели губы, но она – в белом халате с бейджиком на кармане и в белых брюках – не торопила нас и безропотно ждала возле дверей, когда закончится церемония прощания. На ногах у нее были простые черные туфли. Волосы зачесаны назад. Роуан не смотрела на меня. К счастью.

Стены в помещении были белыми. Кафельный пол – тоже. Все оборудование – мониторы, провода, трубки, колбы – сдвинули к стене или расставили по углам. Белые металлические жалюзи не пропускали в комнату разноцветное мерцание ночи.

Миравиль в хлопчатобумажной ночной сорочке розового цвета тихо плакала. Оберон в белой шелковой пижаме и халате просто наблюдал за происходящим.

Измученная до предела Мона хранила молчание. Странница в костюме «сафари». Левой рукой она поддерживала Миравиль, а в правой сжимала большой, произвольно подобранный букет. Глаза ее были сухими.

Квинн остался стоять со мной возле дверей. В руках у него был букет, который его попросила принести Мона.

Комнату заполнял чудесный аромат. Тут были и маргаритки, и циннии, и лилии, и розы, и гладиолусы, и еще множество неизвестных мне цветов.

Тела лежали на отдельных каталках. Конечности, казалось, оставались эластичными, лица немного вытянулись. Ярко-рыжие волосы Морриган были расчесаны так, как будто она лежала на воде. Вернет ли это Мону к образу Офелии? У Эша были невероятно длинные ресницы и пальцы. Должно быть, в нем было семь футов роста. Черные густые волосы доходили до плеч, виски поседели. Великолепно очерченный рот. Морриган была очень похожа на Мону.

Они лежали на чистых простынях, с подушками под головами. Этой парой можно было залюбоваться.

Обоих переодели в простые белые хлопчатобумажные рубашки с открытым воротом и в белые штаны. Эти костюмы очень напоминали одежды, в которых мы (казалось, это было тысячу лет назад) нашли их на острове.

Ступни Талтосов выглядели особенно безжизненными. Я не мог понять почему. Может быть, потому что они были совершенно бесцветными и даже несколько бесформенными.

Мне хотелось заглянуть в глаза Эша. Интересно, возможно ли поднять одно веко и увидеть его глаз. Но я не хотел ни говорить, ни просить кого-то о чем-либо.

Миравиль наконец сдвинулась с места и провела рукой по лицу Эша. Потом она наклонилась и поцеловала его в губы. Когда Миравиль обнаружила, что губы Эша мягкие, она закрыла глаза и надолго страстно прильнула к нему. Левую руку она протянула к Моне, и та передала ей половину букета.

Миравиль, двигаясь вдоль каталки, начала осыпать тело Эша цветами. Потом Мона передала ей вторую половину букета, и Миравиль закончила свой обряд, только лицо Эша оставила открытым. Перед тем как отойти, она наклонилась и поцеловала его в лоб.

А вот Морриган заставила ее разрыдаться.

Мона, которая присоединилась к Миравиль, не вымолвила ни слова. Она коснулась руки Морриган. Рука оказалась эластичной, и Мона сплела свои пальцы с пальцами Морриган.

Квинн передал Моне цветы. Та поделилась букетом с Миравиль, и они вместе усыпали ими тело Морриган.

Оберон молча наблюдал за происходящим. Слезы навернулись ему на глаза и потекли по щекам, тонкие морщинки пересекли лоб.

Судорожные рыдания Миравиль наконец стихли. Мона повела ее к выходу. Возле дверей она обернулась и прошептала:

– Прощай, Морриган.

Мы все вышли следом, и Роуан провела нас по небольшому, устланному толстым ковром коридору в конференц-зал. Там нас ожидали Майкл и Стирлинг, оба, как и мы с Квинном, в черных костюмах.

В этой удивительной комнате, вокруг отлично отполированного овального стола стояли настоящие стулья в стиле Чиппендейл. На стенах холодного лилового цвета висели яркие, сочные, пульсирующие полотна экспрессионистов. Мне захотелось выкрасть их и развесить в своей квартире. Окна были распахнуты настежь. На мраморной барной стойке возле внутренней перегородки поблескивали бокалы и графины.

Майкл большими глотками пил бурбон. Стирлинг держал в руке бокал с виски.

Миравиль старалась подавить слезы, но у нее ничего не получалось. Роуан налила ей рюмочку хереса. Миравиль рассмеялась, разглядывая на свет тонкую рюмку, и сделала маленький глоточек. Она тихо плакала и смеялась одновременно. Ее розовая ночная рубашка казалась очень легкой.

Оберон отмахнулся от предложенных ему напитков. Он не обращал ни на кого внимания и смотрел в окно, даже не думая утирать слезы. Только в этот момент я заметил, что он снял лак с ногтей.

– Итак, что ты собираешься с ними делать? – подала голос Мона.

Роуан надолго задумалась, а потом ответила вопросом на вопрос:

– А что бы сделала ты на моем месте?

– Я не могу представить себя на твоем месте, – сказала Мона.

Роуан безразлично пожала плечами, но лицо у нее было грустным. Она не собиралась скрывать свои чувства.

– Делай с ними все, что захочешь, – вмешался Оберон. – Черт возьми, Отец ведь сказал Родриго, чтобы тот сохранил их тела для тебя. Все просто. Родриго не обладал достаточным знанием и не был склонен размышлять, поэтому и не смог понять ни смысл предложения Отца, ни его намерений.

Отец хотел поставить точку. Тела твои – так хотел Отец. Больше говорить не о чем.

– Это сущая правда, – сказала Миравиль. – Роуан, Отец любил тебя. Правда, любил. Пожалуйста, сделай так, как он хотел.

Роуан промолчала. Она сидела и по обыкновению смотрела в никуда, а потом нажала на спрятанную под столом кнопку.

Через несколько секунд дверь в конференц-зал открылась и вошла Лоркин.

И снова ее появление повергло меня в шок. И не потому, что она была без сопровождения, а скорее потому, что на ней были белые брюки и короткий халат с бейджиком, на котором было указано имя: «Лоркин Мэйфейр». Лицо ее было таким же непроницаемым, как и при нашей первой встрече на острове.

Безукоризненная белизна одежды только подчеркивала ее милые черты: чуть вздернутый носик, розовые губы, большие глаза. Ее длинные волосы, такие же рыжие, как у Моны, были заколоты на затылке. И глаза у нее были как у Моны – зеленые.

Лоркин спокойно расположилась за столом напротив меня, Оберона и Миравиль.

Мона холодно смотрела на Лоркин. Оберон мгновенно напрягся. А Миравиль просто разглядывала ее, словно какую-нибудь диковину. Казалось, только Роуан понимала, почему Лоркин появилась в конференц-зале.

Но Лоркин сама все объяснила:

– Я не стану снова повторять, Оберон и Миравиль, что не собираюсь подвергаться допросу в любой форме. Я сама хочу, чтобы меня выслушали.

– Конечно всегда предпочтительнее поразить всех и каждого, дорогая, – зло заметил Оберон.

– Именно, – сказала Роуан. – Пожалуйста, выслушайте Лоркин.

– Я переводила деньги Родриго на наши счета, – начала Лоркин. – Я также информировала власти в Майами-Бич о его активности и по возможности быстро избавлялась от его контактов. Прошу учесть, что, если бы я не сыграла роль отступницы, я бы не смогла получить доступ к нужной информации. Кроме того, я отчаянно пыталась выяснить легальные имена Отца и Матери, узнать, кто являлся законным владельцем Секретного острова. Но мне не удалось это сделать. Я не знала фамилию Отца. Он давно, еще когда только почувствовал, что с Силасом возникнут проблемы, уничтожил все документы, которые могли бы помочь Силасу получить контроль над его состоянием. Прилетели адвокаты отца и увезли с острова все хоть сколько-нибудь важные бумаги.

Будь мне известна фамилия Тэмплтон и название «Потерянный рай», я смогла бы связаться с адвокатами Отца в НьюЙорке.

Что же касается Родриго, то у меня не было возможности убить его. Мы никогда не оставались наедине, его всегда сопровождала дюжина вооруженных бандитов. Так это и продолжалось до той самой ночи, когда этот белокурый архангел сумел убить всех охранников, а потом и самого Родриго. Я не обладаю ни такой силой, ни такими способностями.

Но я выжидала, я аккумулировала деньги и просчитывала, как добраться до Родриго и его матери, как освободить тебя, Оберон, и тебя, Миравиль, как сбежать с острова и добраться до Мэйфейровского центра, где нам могли бы помочь.

Оберон хранил молчание. Казалось, он хотел поверить Лоркин, но не мог принять все, что она рассказывала.

– В свободное время, которого у меня было предостаточно, – продолжила Лоркин, – я отслеживала всю информацию о Мэйфейровском центре. Раз уж Отец рассказывал нам о нем и о Роуан Мэйфейр, я хотела знать, что это за центр и что это за женщина. Я собрала всю информацию о Роуан Мэйфейр и Мэйфейровском центре, перечитала все, что мне удалось выудить. И нигде не нашла подтверждений тому, что Роуан обладает достаточной силой, опытом и средствами, чтобы освободить нас от Родриго и его криминальной семьи. Мне казалось, что я должна сама позаботиться о Родриго. А потом мы бы выбрались с острова и связались с Роуан. А если вы мне не верите, ничем не могу помочь. Мой вам совет: подключите свои мозги.

– Почему, черт возьми, ты просто не связалась с властями? – зло спросил Оберон. – Почему ты не переслала по электронной почте все собранные тобой свидетельства в Управление по борьбе с наркотиками?

– И если бы я сделала так, как ты говоришь, где бы вы сейчас были?

Злость Оберона испарилась, но он продолжал смотреть Лоркин в глаза.

– Не знаю, – ответил он.

– Ну, так и я не знаю, – сказала Лоркин. – Ты думаешь, они бы поверили, что вы невиновны? По-твоему, они бы поверили в историю о Скрытом народе? Думаешь, они бы включили вас в программу защиты свидетелей? И друзья Родриго не достали бы вас еще до суда?

– Я понимаю, о чем ты, – лениво растягивая слова, признал Оберон.

– Действительно понимаешь?! – Лоркин была взволнована, но голос по-прежнему не повышала. – Роуан Мэйфейр знает, кто такие Талтосы.

– Так что ты все-таки искала? – спросила Мона.

– Я искала убежище, – ответила Лоркин. – Единственное возможное для нас убежище. И только после того, как мы приехали сюда, после того, как целых восемь часов кряду я проговорила с Роуан, меня покинули все сомнения.

– Возможно, слишком быстро, – заметила Мона.

Лоркин удивленно посмотрела на Мону:

– Ты о чем?

Мона не отреагировала.

Роуан молчала. Она даже не взглянула на Мону.

– Пожалуйста, прости ее, – негромко попросил Квинн.

– Продолжай, Лоркин, – сказал я. – Ты восемь часов проговорила с Роуан. Каков результат?

– Это то место, где могут остаться Талтосы, – сказала Лоркин.

– Для чего? Чтобы стать объектами исследований? – поинтересовалась Мона. – Вас посадят в клетки в какой-нибудь лаборатории. Это ты называешь убежищем? Эта женщина сделала тебе инъекцию, и ты отключилась прямо на взлетно-посадочной полосе возле ее самолета. И ты целиком доверилась ей?

Лоркин изумленно посмотрела на Мону. Примечательный момент: длинношеяя женщина Талтос растерялась. Но потом взяла себя в руки.

– Ты неправильно меня поняла, Мона, – сказала она. – Это место для меня – среда, сообщество, мир, в котором мы можем жить и работать, где мы будем в безопасности и где о нас будут заботиться. Я лично изучала медицину. Вы могли понять это, когда вошли в мой компьютер на острове. Вы привезли жесткий диск сюда и передали его Роуан. Вы представили ей доказательство того, что я образованна в этом вопросе. Я доказала ей это в устной форме. Я хочу продолжить обучение, хочу стать доктором. И Роуан согласилась принять меня в своем центре в качестве ученицы. Я сникала ее расположение. И здесь достаточно возможностей найти интересную работу для Оберона и Миравиль. Центр – автономный мир, где Талтосов можно контролировать и при этом не превращать в пленников, здесь они защищены от внешнего мира.

– Это очень разумно, – признал Стирлинг. – Я никогда об этом не думал.

– О, по-моему, это просто замечательная идея! – воскликнула Миравиль. – И мы сможем все время ходить в ночных рубашках, по крайней мере я смогу. Мне нравятся ночные рубашки.

– Как вам, вероятно, известно, – продолжила Лоркин, не спуская глаз с Моны, – к здешней больнице пристроены квартиры для родственников, навещающих больных. Мы сможем жить в одной из таких квартир, учиться и работать в Центре. Нам ни к чему покидать его, за исключением предначертанной цели.

Лоркин переключила свое внимание с Моны на Оберона.

– Я медленно продвигаюсь вперед, и хвастать пока нечем, но у Роуан есть свидетельства того, что я стараюсь. И ты, Мона, могла в этом убедиться. И ты, Лестат. Оберон, ты веришь мне?

Оберон старался. Я не мог проникнуть в его мысли, но видел это по его лицу.

– Почему за все два года ты ни разу не пришла ко мне? – спросил он.

– Ты был любовником Лусии, – сказала Лоркин. – Я слышала, как ты выл по ночам от наслаждения. Откуда мне было знать, что ты ей рассказываешь?

– Ты могла хотя бы дать мне знать, что жива.

– Ты знал, что я жива. Ты видел меня. Кроме того, я была ограничена в передвижении. Реальная свобода для меня была в компьютере. Я училась. Я должна была найти не только место, куда мы могли бы сбежать, но и место, где мы могли бы остаться.

– Ты холодная, – с отвращением сказал Оберон. – И всегда была такой.

– Возможно, – согласилась Лоркин. – Но теперь у меня будет возможность стать теплее. Роуан меня научит.

– О, вот это здорово! – воскликнула Мона. – Оберон, Миравиль, советую вам заказать меховые шубы.

Майкл, до этого тихо размышлявший о чем-то, тряхнул головой и повернулся к Моне:

– Мона, милая моя, пожалуйста, попробуй поверить в то, что мы пытаемся сделать.

– Как скажешь, дядя Майкл, – сказала Мона.

– А вы? – спросила Лоркин, обращаясь к Оберону и Миравиль. – Разве вы не согласны с тем, что нам необходимо пристанище? Мы не можем просто выйти отсюда и жить во внешнем мире.

– Нет-нет, я не хочу во внешний мир, – запротестовала Миравиль.

Оберон опустил тяжелые веки и надолго задумался. Потом открыл глаза.

– Ты права, конечно, ты права. Где еще мы добудем контрацептивы, которые позволят нам совокупляться без риска произвести на свет целый выводок себе подобных? Конечно. Великолепно. Нет вопросов. – Оберон грациозно пожал плечами и добавил: – Но нам понадобятся деньги, которые ты умудрилась перевести на наши счета.

– После Отца осталось огромное состояние, – сказала Лоркин. – Огромное. Семья Мэйфейр обнаружила его. Это теперь не проблема. Больше ты ни от кого не зависишь. Мы абсолютно свободны.

– Да, вы ни от кого не зависите, – подтвердила Роуан.

– Очень хорошо. Как я понимаю, разговор окончен, – сказала Лоркин.

Она встала из-за стола и посмотрела на Роуан. В этот момент что-то произошло между двумя женщинами, они без слов дали понять, что уверены в своем выборе и доверяют друг другу.

Оберон встал и взял Миравиль за руку:

– Идем, божий одуванчик. Мы вернемся в мой номер и продолжим смотреть «Властелина колец». Нам, наверное, уже принесли конфеты из белого шоколада и холодное-прехолодное молоко.

– О, здесь все такие милые, – защебетала Миравиль. – Я хочу, чтобы вы знали: я вас всех люблю. И я очень рада, что все плохие люди мертвы, а Родриго упал с балкона. Нам так повезло.

– Правда, здорово звучит в ее интерпретации? – насмешливо заметил Оберон. – Подумать только, я буду слушать это по восемнадцать часов в день. А ты, Лоркин? Ты будешь иногда навещать братца и сестру и баловать их умными рассказами о своей учебе? Я рискую сойти с ума, если не смогу время от времени разговаривать с кем-то, кто употребляет в своей речи четырехсложные слова.

– Да, Оберон, – сказала Лоркин, – я буду приходить к вам чаще, чем ты думаешь.

Она обошла стол и встала перед братом. Всякое напряжение покинуло Оберона, он принял Лоркин в свои объятия.

Последовал страстный поцелуй, затем они с легким поклоном отстранились друг от друга и взялись за руки.

– О, я так счастлива, – сказала Миравиль и чмокнула Лоркин в щеку.

Оберон и Миравиль оставили нас.

Лоркин сухо поклонилась всей компании, жестом предложила мужчинам снова сесть за стол и тоже вышла из конференц-зала.

В комнате воцарилась тишина.

Первой заговорила Роуан.

– Лоркин бесподобна, – сказала она.

– Ясное дело, – отозвался я.

Никто не поддержал разговор.

Мона неподвижно сидела за столом, то и дело поглядывая на Роуан.

– Все кончено, – наконец изрекла она. Роуан промолчала.

Мона встала, Квинн тоже. Я присоединился к ним. Майкл поднялся из вежливости, а Роуан осталась сидеть – задумчивая, отстраненная.

Сначала мне показалось, что Мона намерена уйти не попрощавшись, но возле дверей она оглянулась и обратилась к Роуан:

– Не думаю, что теперь мы будем часто видеться.

– Понимаю, – сказала Роуан.

– Я люблю тебя, милая, – сказал Майкл.

Мона остановилась, опустила голову, но не стала оборачиваться.

– Я никогда тебя не забуду, – сказала она.

Эта ее фраза меня просто оглушила.

Майкл скривился, как будто его ударили под дых. Но промолчал.

– Прощайте, мои прелестные смертные друзья, – сказал я. – Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня искать.

Я не могу описать, с каким выражением посмотрела на меня Роуан.

И тогда я понял. Понимание пришло медленно и постепенно распространилось по всему телу, как озноб.

Дело, которое нас объединяло, было сделано. И Мона была ни при чем. У нас больше не было повода для встреч. Больше не было тайн, которые оправдывали бы нашу близость.

А честь и доблесть, о которых я с такой уверенностью разглагольствовал, требовали, чтобы мы перестали интересоваться друг другом. Каждый должен был идти своей дорогой.

Талтосов нашли, они восстановились, их пристанищем стал Мэйфейровский медицинский центр. Речь Лоркин стала эпилогом.

Мы должны были уйти.

Почему я этого не увидел? Почему не почувствовал завершенность? Мона знала об этом в прошлую ночь и в позапрошлую, когда стояла на острове Святого Понтикуса и смотрела в открытое море.

Но я не знал. Даже не думал об этом.

Я повернулся и пошел за своими компаньонами.

Мы спустились в сверкающем стеклянном лифте с вершины Священной горы Мэйфейровского центра, прошли через великолепный вестибюль с загадочными скульптурами в стиле модерн и вышли на воздух.

Клем уже стоял наготове у дверцы лимузина.

– Вы уверены, что хотите отправиться именно в эту часть города?

– Просто высади нас там, нас ждут.

В машине никто не произнес ни слова, как будто мы были чужими.

Мы не Талтосы. Мы не невинные создания. Мы не принадлежим Священной горе. Нас не защитят и не примут те, кому мы помогли. Они не могут отблагодарить нас. Они не могут открыть дарохранительницу.

Нас ждали злачные районы, темные автостоянки, где бродят шайки бандитов, которые за двадцатидолларовую банкноту готовы перерезать глотку любому, где между грудами битых кирпичей, заваленные обугленными досками, неделями разлагаются трупы убитых людей. И я жаждал крови.

Пышные заросли луноцвета, дымовая труба высотой с дерево – это ли не место для меня? Запашок зла. Хруст надломившейся доски. Несколько подонков за полуразвалившейся кирпичной стеной. Шепот возле самого моего уха:

– Желаешь развлечься?

Точнее выразиться он не мог.

Глава 29

Я вздрогнул и проснулся. Солнце давно исчезло за горизонтом. Мне было так уютно в постели тетушки Куин. Перед тем как лечь спать, я даже совершил необычный поступок. На меня подействовали рассказы Жасмин о моем прекрасном льняном костюме, и я снял с себя всю одежду, повесил костюм на плечики и надел длинную фланелевую ночную рубашку.

Что за безумные претензии? И это я, тот, кто в кружевах и в бархате спал, погребенный в грязи, отступил перед этими завалами удовольствий? Я зарывался в землю, скрываясь от солнечных лучей. Однажды даже устроил себе ложе в склепе под алтарем в какой-то часовне.

Джулиен расположился за столом. Он вставил тонкую черную сигарету в золотой мундштук и прикурил. Вспышка огня осветила утонченное лицо. Ароматный дым касался моих ноздрей.

– О, это непередаваемо.

– Как я понимаю, ты вытягиваешь из меня энергию, – сказал я. – Теперь ты занимаешься этим, даже когда я сплю?

– В дневное время ты труп, – заметил он. – Как бы там ни было, в последний час тебе снился чудесный сон. Мне он даже понравился.

– Я знаю, что мне снилось. Что тебе дать, чтобы ты исчез навсегда?

– Я думал, ты ко мне неравнодушен. Так ты подшучивал надо мной?

– И ты проиграл, – сказал я. – Ты помог Моне переспать с Майклом, и в результате появление на свет Морриган разрушило ее организм. Разве ты мог предвидеть такое? И в том, что Меррик Мэйфейр стала одной из нас, тоже нет твоей вины. Ты просто передоверил ее Таламаске. Разве ты не понимаешь, что должен уйти? Ты больше не можешь вмешиваться в чужую жизнь и совершать очередные ошибки. Лэшер мертв. Морриган мертва. Тебе надо было дать уйти твоим обожаемым Мэйфейрам. А ты разыгрывал из себя святого. Это не по-джентльменски.

– А ты позволил бы им уйти? – спросил он. – О, я не говорю о моем сокровище, о моей Моне. Она потеряна для меня. Признаю. Ты знаешь, что меня сейчас тревожит, – сдавленным от волнения голосом продолжил он. – На карту поставлено будущее всего клана.

– О чем ты? – спросил я.

– Разве та, которой ты завидуешь, не пожертвовала непристойно большим состоянием семьи? Разве она не дала добро на использование финансов клана?

– А что говорят ангелы? – парировал я. – Помолись святому Хуану Диего, и он тебе ответит.

– Отвечай! – не унимался Джулиен.

– Какой ответ тебя устроит? – спросил я. – Отправляйся к тетке Оскар, она знает, кто ты. Или навести Кевина Мэйфейра в его домике священника. Задай им свои вопросы.

А меня оставь в покое.

– Умоляю тебя! – воскликнул Джулиен.

Мы уставились друг на друга. Он сам не мог поверить, что сказал это. Я тоже не поверил своим ушам.

– А что, если я стану умолять тебя? – спросил я. – Не лезь, куда не просят! Пусть они живут так, как считают нужным!

– Тогда заключим сделку, – предложил Джулиен.

Я повернулся к нему спиной. Холод сковал меня. «Тогда заключим сделку?»

– Будь ты проклят!

Я встал с кровати, стянул с себя ночную рубашку и оделся. Слишком много пуговиц для костюма-тройки. Я поправил фиолетовый галстук. Причесался. Теперь надо было обуться. Сапоги, конечно же, стояли за дверью.

В доме был главный выключатель для светильников. Я нажал на него и огляделся. Джулиен исчез. К маленькому столику никто не прикасался. Но сигаретный дым еще плыл по комнате. И аромат табака не испарился.

«Умоляю тебя!»

Надев сапоги, я вышел из дома через заднюю дверь и быстро зашагал по мокрой траве вдоль болота. Я знал, куда мне идти.

Город.

Центр города.

Я просто шел и шел, не обращая ни на кого внимания, и думал. Забыть о крови. Кровь, забудь обо мне.

Из центра я пошел к окраине, все быстрее и быстрее, пока наконец, уже в предместье, передо мной не вырос его силуэт. Огни Мэйфейровского медицинского центра поднимались к низкому ночному небу.

Что я делаю?

Это же сад для пациентов!

Кусты роз, заросли бирючины. Прогулка по безлюдным гравиевым дорожкам никому не навредит. Ни одного шанса встретить кого бы то ни было. Никакой возможности причинить боль. Никакой надежды на…

На дорожке прямо передо мной стоял Джулиен.

– О, ты дьявол! – сказал я.

– И что же ты задумал? Что происходит в твоем изощренном мозгу? – спросил он. – Хочешь найти ее в ночной лаборатории и снова предложить свою кровь? Хочешь, чтобы она изучила ее под микроскопом, ты, ловкий негодяй? Любое дешевое оправдание, лишь бы подойти ближе?

– Ты так и не понял? Ты не можешь меня контролировать, приятель! Ищи дорогу к Свету. Твои проклятия выдают тебя с головой. А теперь получи проклятие от меня!

Я потянулся к нему… Закрыл глаза. Я видел свою душу, неугомонную вампирскую душу, которая оживляла мою плоть, жаждала крови, чтобы поддержать во мне жизнь. Призрак в моих руках, я схватил его за горло. И его душа, враждебная душа, стремилась создать образ человека, который перестал быть человеком. Я приоткрыл рот возле его губ – так же, как я сделал это с Пэтси. И выдохнул в него. В этом выдохе было отторжение, неприятие, отречение, но только не любовь.

«Исчезни из моей жизни, злобная тварь, уходи, уродливый, суетливый дух, отправляйся в царство, которому принадлежишь. Я могу избавить тебя от земного существования и сделаю это».

Он был в бешенстве. Я изо всех сил оттолкнул его от себя, отбросил так далеко, что уже не мог его видеть, и только вопль агонизирующей души, казалось, заполнил ночь. Я одержал над ним верх.

Я остался один.

Я оглядел фасад Мэйфейровского центра, развернулся и пошел прочь. Я шел, а вокруг меня была ночь – обыкновенная, наполненная звуками теплая ночь.

Я дошел пешком до самого центра города.

– Весь мир принадлежит тебе, – напевал я себе под нос. – Он твой до конца времен. Ты можешь иметь все, что пожелаешь. У тебя есть Мона и Квинн. И еще множество других любящих тебя. Все кончилось, ты должен идти своей дорогой… Да, ты должен идти своей дорогой, должен вернуться к тем, кому не сможешь причинить боль…

Глава 30

До рассвета оставался еще час, когда я после долгих бескровных блужданий по городу вернулся на ферму Блэквуд и рухнул в кровать. Кухонный комитет, как называл их Квинн, уже замесил тесто и попивал кофе.

Я пропустил отъезд Томми. Он оставил мне записку – доброжелательную и в своем роде уникальную, в которой благодарил меня за то, что я помог призраку Пэтси найти дорогу к Свету.

Я подскочил на кровати и обследовал стол, который облюбовали призраки. В выдвижном ящике, ключ от которого был утерян, я обнаружил листок бумаги и написал письмо Томми. Я написал, что верю в то, что он станет выдающимся человеком, совершит немало удивительных дел и все будут им гордиться.

«Избегай обыденности, – написал я. – Стремись к прекрасному и недостижимому. Я верю: это девиз фермы Блэквуд».

Жасмин, которая к этому времени уже была в форме – синий костюм с шелковой блузкой и белый фартучек, – пришла в восторг от моего почерка. Где я научился так ловко выводить ручкой все эти причудливые завитушки?

Но откуда мне было взять силы, чтобы ответить? Я чувствовал себя не лучше, чем в ту ночь, когда Пэтси перешла в иной мир. Действительно ли Джулиен ушел навсегда?

Жасмин положила мое письмо в конверт и сказала, что отправит его с первой же посылкой сливочных помадок, которые уже приготовили для Томми.

– Знаешь, Квинн и Мона уехали на неделю, – сообщила она мне. – На весь дом остались только ты и Нэш, а ты совсем не притрагиваешься к нашей стряпне. Ты такой особенный. Если ты уедешь, останется один Нэш, а я умру от тоски.

– Что? – не понял я. – Куда они уехали?

– Откуда мне знать? – спросила Жасмин и всплеснула руками. – Они даже не попрощались. Пришел какой-то джентльмен и сообщил нам, что они уехали на некоторое время. Это был самый странный мужчина из всех, кого я видела в своей жизни. Кожа у него такая белая, что лицо похоже на маску. И черные как смоль и длинные, до плеч, волосы. А какая улыбка! Я даже чуть не испугалась, когда он мне улыбнулся. Он заглядывал в комнату тетушки Куин, когда ты спал. Оставил тебе записку на столе.

– Его зовут Каймэн. Он добрый. Я знаю, куда они поехали. – Я вздохнул. – Ты позволишь мне занимать комнату тетушки Куин, пока они в отъезде?

– О, прикуси язык, – возмутилась Жасмин. – Это твоя комната. Ты думаешь, я пускала пузыри от счастья, когда Мона, как какая-нибудь царица Савская, переворошила весь гардероб тетушки Куин и разбросала по полу меха и туфли в стразах? Вот уж нет. Но ничего, я все там прибрала. Иди спать.

Мы вместе вышли в коридор. Комнату тетушки Куин освещали только лампочки туалетного столика, я постоял немного, просто вдыхая аромат ее духов, и думал о том, как долго я смогу играть эту блистательную роль.

Кровать уже застелили, поверх одеяла лежала свежая фланелевая ночная рубашка. А на маленьком столике, нечего и сомневаться, как говорят на ферме Блэквуд, лежало письмо.

Я присел, вскрыл конверт из пергамента и развернул лист с напечатанным курсивом текстом.

Мой дорогой бунтарь.

Твои возлюбленные безумно хотели, чтобы я приняла их у себя. Мне пришлось пойти навстречу их желанию. Как ты знаешь, пригласить в свой лагерь таких молодых новичков – необычный для меня поступок. Но существует ряд очень веских причин, по которым Квинну и Моне действительно стоит провести некоторое время со мной, ознакомиться с архивами, встретиться с другими моими гостями. Возможно, у меня они смогут развить дарованные им таланты и оценят свои дальнейшие перспективы.

Меня не покидает ощущение, что их решение существовать среди смертных – не вполне мудрое. Их приезд ко мне, жизнь с бессмертными послужат для них прививкой от шока, который они могут испытать в будущем. Ты прав, если опасаешься, что Мона не понимает до конца священную силу Крови. Но Квинн, он ведь прошел Обряд против воли, тоже не понимает. Еще одна причина того, что я увезла их к себе, заключается в том, что я, благодаря нашим контактам по поводу Талтосов, стала для них реальной. Я хотела бы развеять все вредные мифы, которые окружают мою персону, чтобы они не засоряли их юные мозги.

Они здесь, чтобы узнать, какова я на самом деле. Возможно, они по достоинству оценят тот факт, что наши корни восходят не к великой богине, а к обыкновенной личности, которая отточила свои таланты во времени и связана со своими мечтами и желаниями.

Оба твоих создания, что, впрочем, неудивительно, оказались одаренными. Меня впечатляют твои успехи, как и твое терпение.

Я понимаю, что сейчас тебе больно. Очень хорошо это понимаю. Но я также абсолютно уверена в том, что ты будешь действовать, руководствуясь высокими стандартами, которые сам для себя определил. Твоя моральная эволюция просто не позволит тебе изменить своим принципам.

Уверяю, ты всегда желанный гость для меня. Я бы легко могла сделать так, чтобы ты прибыл ко мне вместе с Квинном и Моной. Но я знаю, что ты не хочешь этого.

Можешь провести несколько недель в доме смертных, отдыхай на кровати тетушки Куин, перечитывай Диккенса. Ты заслужил отдых.

Маарет

Вот я его и получил – свидетельство моего поражения с Квинном и Моной и подтверждение невероятной душевной щедрости Маарет. Нигде в мире они не нашли бы учителя лучше, чем она.

Я по-своему поделился с Моной и Квинном всем, что мог им отдать. Этого оказалось недостаточно. Точнее, явно мало. И проблема, вероятно, заключалась в моей, как назвала это Маарет, моральной эволюции. Но я не был до конца в этом уверен.

Я хотел сотворить из Моны «совершенного вампира». Однако мой план быстро поглотили силы, которые научили меня тому, чему я никогда не смог бы научить других.

И Маарет была абсолютно права: я не хотел оказаться в лабиринтах ее прославленного лагеря. Эти каменные помещения с внутренними перегородками, где правит древняя женщина, больше напоминающая гипсовую статую, чем живое существо, вместе со своей безгласной сестрой-близнецом… Нет-нет – это место не для меня. Что касается легендарных архивов с их древними дощечками, свитками и рукописными книгами, полными невероятных откровений, – я мог бы еще вечность не прикасаться к этим сокровищам. То, что не может быть открыто миру смертных мужчин и женщин, не может быть открыто мне. У меня нет склонности к копанию в архивах, да и усидчивости тоже не хватает.

Я выбрал совсем другое направление. Ферма Блэквуд – затерянный южный уголок, где все было таким приземленным, – привлекала меня гораздо больше.

Там я нашел успокоение. Душа моя ослабла. И причиной тому была моя схватка с Джулиеном, а его, можно не сомневаться, нигде в округе не было.

Я сложил письмо.

Разделся.

Аккуратно, как порядочный смертный, повесил одежду на плечики, надел ночную рубашку и вытащил из-под подушки «Крошку Нэлл». Я читал до тех пор, пока солнце не начало подкрадываться ко мне из-за горизонта. И тогда я погрузился в умиротворяющую пустоту.

Глава 31

Эта книга написана. Вы знаете об этом. И я знаю. В конце концов, что еще можно сказать? Так почему я продолжаю писать? Читайте – и все поймете.

Сколько прошло ночей? Не знаю. Я не очень хорошо считаю. Путаюсь в цифрах и годах. Но я чувствую время. Я ощущаю его, как ощущаю, выйдя из дома, вечерний воздух или корни дуба у себя под ногами.

Ничто не могло заставить меня покинуть ферму Блэквуд. Там я был в безопасности. Я даже на какое-то время отменил встречи со Стирлингом: просто не мог говорить о Талтосах, хотя эта тема, безусловно, была самой интересной для обсуждения. Но, понимаете, с ними была связана она – она была в самом центре этой истории…

И потому, когда я не читал «Крошку Нэлл» или «Дэвида Копперфильда», я гулял по землям Блэквудов, прохаживался вдоль болота, где судьба столкнула меня с Пэтси, или по небольшому кладбищу. А то, бывало, расхаживал по лужайкам, любуясь клумбами с цветами, за которыми продолжали ухаживать, хотя Попс, человек, который их посадил, умер.

У меня не было определенного маршрута, но я придерживался конкретного расписания. Обычно я выходил из дома за три часа до рассвета.

Если бы меня попросили назвать любимое место, я бы выбрал кладбище. Все эти безымянные могилы, и четыре дуба по периметру, и опасная близость болота…

С могилы, на которой Меррик возвела свой погребальный костер, стерли сажу. Никто никогда не узнает, какой огонь здесь полыхал. Опавшие листья регулярно сгребали, в маленькой готической часовенке со стрельчатыми арками, очень симпатичной, ежедневно подметали.

Дверей в часовне не было, окна были без стекол, а внутри стояла скамья, на которой можно было посидеть и поразмышлять.

Но часовня не была моим любимым местом.

Я любил сидеть под самым большим дубом, под тем, ветви которого ползли по земле вниз, к могилам, и тянулись к болоту.

Я шел туда, смотрел под ноги и ни о чем особенно не думал, разве что о том, что редко был так счастлив или так несчастен в своей жизни. Мне не нужна была кровь, но я хотел ее. Порой жажда крови была почти невыносимой. Особенно во время подобных прогулок. Мысленно я преследовал добычу, убивал. Я мечтал о порочной близости. Но в тот момент у меня просто не было сил на все это.

Границы фермы Блэквуд стали на время границами моей души.

Я направился к своему дубу. Я собирался сидеть там, смотреть на кладбище, на низкую ограду с заостренными чугунными колышками, на могилы, на возвышающуюся над ними часовню. И кто знает, может, с болота приползет туман?

А лиловое небо перед рассветом станет таким близким и, о, таким влекущим.

Вот чем я собирался заняться.

Я существовал в прошлом, в настоящем, в будущем. Я вдруг вспомнил, как совсем недалеко от этого места, под дубом, который рос у кладбищенской калитки, я встретил Квинна. Он только что убил Пэтси, и я поделился с ним своей Кровью.

За все время моих скитаний я не встретил никого, кто ненавидел бы меня так, как Пэтси ненавидела Квинна. Всю ненависть, на которую только была способна ее душа, Пэтси перенесла на сына. Кто способен оценить такое по достоинству? Ах да. Моя собственная мать, которая благодаря мне приняла крещение Кровью, попросту мной не интересовалась, и в той или иной степени так это было всегда. Это, конечно, ненавистью не назовешь. Но о чем это я?

Так вот. Я встретил Квинна и поделился с ним своей Кровью. Момент близости. Печальный и волнующий. Моя сила передавалась Квинну. В этот короткий промежуток времени он принадлежал мне. Я видел его запутавшуюся доверчивую душу, видел, как ее похитили с помощью Обряда Тьмы. Видел, как отважный, непреклонный Квинн старается отыскать смысл в том, что с ним произошло.

Наша необузданная творческая энергия.

Я любил его. Легко и нежно. Никакой жажды обладания, никаких приступов похоти и сопутствующего всему этому опустошения. А потом он обрел Мону, и, наблюдая за ними, я получал такое удовольствие, что жажда крови отходила на задний план.

Я думал обо всем этом, когда шел к своему дубу, мечтал и вплетал в мечты поэзию. Я вырывал из украденных стихов куски и украшал ими свои грезы: «Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста… как чиста моя любовь». Разве у меня не хватает воображения? Разве не могу я помечтать? «Положи меня, как печать, на сердце свое».

Что из того, что я уловил запах смертного? Ферма Блэквуд – цитадель смертных. Кому какое дело, если Лестат, которого они с такой радостью приняли у себя, решил прогуляться? Но кто-то из них решил присоединиться ко мне. Я перекрыл доступ к своему сознанию. «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и нет на тебе ни единого пятнышка».

Я подошел к своему дереву, ощупал рукой ствол.

Она была там, сидела на толстом корне и смотрела на меня снизу вверх. Ее белый халат был в пятнах засохшей крови, бейджик на кармане висел криво. Изможденное лицо, огромные голодные глаза. Она поднялась к моим ждущим рукам.

Я обнял ее, обнял это мягкое, горячее существо – и душа моя открылась.

– Люблю, люблю тебя, как никогда не любил. Моя любовь превыше мудрости, отваги, выше хваленого зла, любых сокровищ, выше самой Крови. Люблю тебя, сероглазая моя, всем своим робким сердцем, которое, оказывается, у меня есть. Драгоценная моя, моя волшебница, посвященная в тайны медицины, моя мечтательница, позволь, я только обниму тебя, поцеловать я не осмелюсь, не посмею…

Она встала на цыпочки, языком раздвинула мои губы…

«Хочу тебя, хочу всей душой. Ты слышишь меня? Ты знаешь, какую бездну я преодолела, чтобы прийти к тебе? В моей душе, кроме тебя, нет бога. Я принадлежала ненасытным духам, принадлежала монстрам, сотворенным из моей плоти и крови, я принадлежала идеям, формулам, великим замыслам, но теперь я принадлежу тебе. Я – твоя».

Мы легли на траву под кроной дуба на краю кладбища, где нас не могли увидеть звезды.

Я хотел ее всю, ласкал ее тело под жесткой хлопчатобумажной тканью, ее узкие налитые бедра, ее груди, ее бледную шею, ее губы, ее влагалище, такое влажное и ждущее прикосновения. Мои губы впились в ее горло, осторожно, так, чтобы только почувствовать, как пульсирует ее кровь, а пальцы доводили до оргазма. Она прижалась ко мне, застонала, тело ее напряглось… А потом она кончила и безвольно опустилась на мою грудь.

Кровь ударила мне в голову, застучала в ушах. Я хотел ее.

Но не двигался.

Мои губы прижались к ее лбу. Биение крови в моих венах причиняло боль. Эта боль достигла вершины одновременно с ее страстью. По мягким очертаниям ее губ и щек я постиг всю меру удовлетворения и покоя, а ночь еще была темной, и звезды тщетно пытались пробиться сквозь полог листвы над нами.

Она провела рукой по моему плечу, по груди.

– Ты знаешь, чего я хочу от тебя, – сказала она своим чудесным низким голосом, боль и отчаяние придавали ее словам особую выразительность. – Я хочу получить это от тебя, и я хочу тебя. Я перебрала в уме все благородные причины, чтобы отказаться от этого. Я выложила перед собой все нравственные аргументы. Мой мозг превратился в исповедальню, в кафедру, в нижние ступени портика, где собирались философы. Мой мозг был форумом. День за днем до полного изнеможения я работала в отделении экстренной помощи. Лоркин училась у меня, я – у Лоркин. Для Оберона и Миравиль мы создали специальные программы обучения. Ночами мы обговаривали предложения и формулировки, в которые их можно было бы поместить, чтобы их коллективное благополучие было институализировано, чтобы отношение к ним было благожелательным, чтобы стимулировать их… Но моя душа, моя душа оставалась непреклонной. Моя душа жаждет этого чуда! Моя душа стремилась к тебе! Моя душа всегда была с тобой. – Она вздохнула. – Моя любовь…

Тишина. Звуки болота. Песни птиц, которые просыпаются до рассвета. И шелест воды, и бриз, неуверенно подхватывающий с земли опавшие листья.

– Я не думала, что когда-нибудь снова смогу испытать это, – прошептала она. – Я не ждала, что это ко мне вернется.

Я почувствовал, как она задрожала.

– Мне казалось, что эта часть меня выжжена навсегда, – сказала она. – Да, я люблю Майкла и буду любить всегда, но эта любовь требует, чтобы я дала ему свободу. Майкл чахнет в моей тени. Он хочет и имеет право обладать простой женщиной, которая родит ему полноценного ребенка. А мы с ним оплакиваем нашу жизнь, которой не будет, потому что монстры овладели нами и разрушили нас. Мы слишком долго исполняли реквием.

А потом вспыхнул этот огонь. О, совсем не потому, что ты есть! Это способно вселять ужас. Это может вызвать отвращение! Нет. Он вспыхнул из-за того, кто ты есть. Твоя душа, слова, которые ты говорил, разожгли его. По твоему лицу я поняла: ты знаком с вечностью! Когда ты рядом, мой мир рушится. Мои ценности, амбиции, планы, все мои мечты рассыпаются. А моя любовь только укреплялась, она естественна и не знает страха перед тобой. Я хочу быть с тобой, хочу Крови, да, хочу, потому что это твоя Кровь, а все остальное превращается в прах.

Я ждал. Слушал, как бьется ее сердце, как кровь течет в ее жилах, слушал ее легкое дыхание. Я – разъяренный зверь, который столько раз вырывался из клетки и овладевал объектом желания, – смирял себя. Она была так близко!

Казалось, я держал ее в объятиях целую вечность.

А потом понял, что отпускаю ее. Я убрал ее ладони с моей груди и встал. Я отказывался от ее протянутых ко мне рук, отказывался, осыпая их поцелуями. Я оставил ее и один пошел к болоту. Мое тело стало холодным, таким холодным, словно зимний ветер продрался сквозь теплый воздух и вонзил в меня свои острые зубы.

В абсолютном одиночестве я стоял на краю болота, смотрел на всепожирающую трясину и думал только о ней. Я позволил воображению рисовать картины моей торжествующей любви, триумфального обладания любимой. Мир возрождается через любовь, и самые обычные вещи под влиянием простого желания вдруг начинают переливаться всеми цветами радуги и становятся привлекательными. Что значит для меня этот отрезок времени? Что значит место под названием ферма Блэквуд, если я не могу забрать ее с собой, не могу стряхнуть прах с ног и умчаться с ней в другие волшебные миры?

Ах, Лестат, какое отношение все это имеет к чистой любви? В чем блеск непорочной любви? Блеск самой необычной женщины, которая ждет тебя?

Не знаю, как долго я там простоял. Мои радужные мечты о дворцах и странствиях, о королевствах и будуарах любви были нереальными и постепенно все – и возвышенные, и менее значительные – исчезли.

А она ждала меня. Мудрая и терпеливая. Она сама наложила на себя проклятие.

Печаль захлестнула меня, чистая, как непорочная любовь. А вслед за печалью пришла боль, такая же неподдельная, как та, что я слышал в ее голосе, когда она говорила о своем окончательном выборе.

Наконец я повернулся спиной к болоту и пошел к ней.

Я лег рядом. Ее руки ждали меня. Ее губы ждали.

– И ты веришь, что такое возможно? – как можно спокойнее спросил я. – Веришь, что сможешь отвернуться от всех тех, кто не представляет свое будущее без тебя?

Она не ответила.

– Позволь мне уйти в вечность, – сказала она и вздохнула. – Я устала.

«О, я понимаю, действительно понимаю, ты так много сделала!»

Я подождал немного, а потом продолжил, осторожно подбирая слова:

– Ты веришь, что живущие сейчас смертные без твоей мудрости и проницательности поймут, как надо обходиться с Обероном, Миравиль и Лоркин? – спросил я. – Веришь, что эгоистичные ученые смогут окружить заботой такие чувствительные существа, такие взрывоопасные и такие прекрасные?

В ответ – молчание.

– Ты веришь, что Мэйфейровский медицинский центр может быть доведен до совершенства без твоего управления? – спросил я. – В твоем сердце еще живы величественные планы, смелые идеи еще не нашли своего воплощения. Кто примет скипетр? У кого хватит мужества? Кто единолично удвоил миллионное состояние Мэйфейров? Кто подобно гамма-ножу способен перемещаться от операционного стола к командам исследователей и архитекторов? Кто? У кого хватит дерзости развивать Центр? Кто сделает его в два, а может быть, и в три раза больше? У тебя есть годы, которые ты можешь этому посвятить. И ты знаешь об этом. Я знаю. Они в твоем распоряжении – чистые и целомудренные, а за ними стоит непреодолимая сила. И ты готова отвернуться от всего этого?

Тишина в ответ. Я ждал. Я прижал ее к себе, словно боялся, что ее украдут. Словно ночь угрожала нам. Будто это не от меня исходила опасность.

– И Майкл… – продолжил я. – Да, его надо освободить, но разве сейчас время для этого? Переживет ли он твой уход ко мне? Его все еще мучают кошмары. Судьба Моны разбила его сердце. Ты действительно готова бросить его? Ты способна написать ему записку? Способна сказать ему «прощай»?

Она все молчала. Я почувствовал, что больше не могу говорить. Мое сердце изнывало от боли, которую я никогда прежде не испытывал. Наши руки и ноги сплелись, мы принадлежали друг другу, мы были так близки, что даже ночь приглушила все свои звуки.

Наконец она едва заметно пошевелилась.

– Я знаю, – прошептала она. – Я знаю. – И снова: – Я знаю.

– Это не может произойти, – сказал я. – Это все, чего я хочу, но это не может произойти. Ты знаешь, что не может.

– На самом деле ты так не считаешь, – возразила она. – Конечно нет. Ты не можешь отказать мне! Ты думаешь, я бы пришла к тебе вот так, если бы не знала, что ты действительно чувствуешь?

– Ты знаешь, что я чувствую? – Я крепче прижал ее к себе. – Да, ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Знаешь, как я хочу тебя, как хочу сбежать с тобой туда, где никто не сможет разлучить нас. Да, ты знаешь. В конечном счете, что для меня жизни каких-то смертных? Но разве ты не видишь, Роуан, что твоя земная жизнь прекрасна? Ты вложила в нее всю свою душу. С этим нельзя не считаться.

Она продолжала обнимать меня, уткнулась лицом мне в грудь. Я погладил ее по волосам.

– Да, – признала она. – Я старалась. Это была моя мечта.

– Ты и сейчас мечтаешь об этом, – сказал я. – Даже сейчас.

– Да, – сказала она.

Меня пронзила такая боль, что я не смог произнести ни слова.

И снова я представил, как мы вдвоем лежим на темном ложе и ничто не может разлучить нас. Мы находим друг в друге величайший смысл существования, и все космические проблемы, как сорванные маски, исчезают.

Но это всего лишь мечта, прекрасная и несбыточная.

– И значит, я должна принести еще одну жертву? – подала голос Роуан. – Или ты принесешь ее за меня? Она такая огромная, непостижимая для меня! Боже…

– Нет, – ответил я. – Ты принесешь эту жертву, Роуан.

Ты подошла к самому краю, но ты возвращаешься. Ты должна вернуться. Сама.

Она пробежала пальцами по моей спине, словно пыталась нащупать мягкую, как у смертных, плоть. Ее голова лежала на моем плече. Дыхание было прерывистым – казалось, она всхлипывает.

– Роуан, – продолжал протестовать я, – сейчас не время. Оно придет. Я буду ждать, я буду рядом.

Она посмотрела мне в глаза.

– Ты говоришь правду?

– Да. Ты не потеряешь то, что я должен тебе отдать, Роуан. Просто сейчас не время.

Небо окрасилось нежным розовато-лиловым светом. Листья казались мне раскаленными. Я ненавидел это.

Я сел и нежно усадил ее рядом. Травинки прилипли к ее телу, волосы были так чудесно взъерошены, а в глазах отражалось наступающее утро.

– Естественно, может произойти тысяча событий, – сказал я. – Мы оба это понимаем. Но я буду начеку. Я буду ждать. И когда время придет, когда ты действительно сможешь оставить все это, тогда я приду за тобой.

Она опустила глаза, а потом снова посмотрела на меня. Лицо ее было нежным и печальным.

– А до этого я тебя не увижу? – спросила она. – Мы больше не сможем встретиться?

– Может быть, где-нибудь, – ответил я. – Но наши встречи никогда не будут долгими. Я буду оберегать тебя, Роуан. Ты можешь на это рассчитывать. Наступит ночь, когда я поделюсь с тобой Кровью. Обещаю. Я принесу тебе Дар Тьмы.

Я встал, протянул ей руку и помог подняться.

– Я должен идти, любимая. Солнечный свет – мой смертельный враг. Как хотел бы я встретить с тобой рассвет. Но не могу.

Я изо всех сил прижал ее к себе и жадно поцеловал.

– Я люблю тебя, Роуан Мэйфейр, – сказал я. – Я принадлежу тебе. И всегда буду принадлежать тебе. Я всегда буду рядом.

– До свидания, любовь моя, – прошептала она.

Слабая улыбка мелькнула на ее лице.

– Ты правда меня любишь? – шепнула она.

– О да, всем сердцем, – пылко заверил я.

Она быстро отвернулась и пошла по лужайке к подъездной аллее. Я слышал, как заурчал двигатель машины.

А потом я вернулся в дом через заднюю дверь и прошел в свою комнату.

Я был так подавлен, что едва понимал, что делаю. В какой-то момент мне показалось, что я сошел с ума. Потом – что всего этого не было на самом деле. Такой самовлюбленный злодей, как я, не мог позволить ей уйти!

Кто говорил все эти возвышенные слова!

Она предоставила мне шанс, возможно единственный. А я пытался быть святым Лестатом! Корчил из себя героя. Боже, что я наделал! Теперь ее мудрость, ее сила унесут ее далеко от меня. С годами ее душа станет богаче, а увлеченность мной, наоборот, ослабеет. Я потерял ее навсегда. «О Лестат, как я тебя ненавижу!»

У меня еще оставалось достаточно времени на ритуал с ночной рубашкой, а когда я, изнывая от тоски и жажды, закончил с переодеванием, то почувствовал в комнате чье-то присутствие.

Снова призраки, подумал я. Mon Dieu. Я украдкой посмотрел на маленький столик.

Вот это да!

Я увидел зрелую женщину лет двадцати – двадцати пяти.

Блестящие черные завитые локоны. Платье с пышной юбкой на шелковой подкладке. Длинные нити жемчуга. Сидит нога на ногу. Туфли на высоких каблуках.

Стелла!

Мне показалось просто чудовищным, как девчушка, которую я знал, вдруг вытянулась, налилась, стала совсем взрослой. В левой руке у нее был мундштук с сигаретой.

– Душка, не будь дурачком! – сказала она. – Конечно, это я! Ты так напугал дядю Джулиена, он теперь боится к тебе подойти. Но у меня к тебе послание от него: «Это было великолепно!»

Она исчезла до того, как я успел метнуть в нее сапог. Но я все равно не стал бы это делать.

Какое это имеет значение? Пусть себе приходят и уходят.

В конце концов, это ферма Блэквуд, а двери фермы Блэквуд всегда открыты для призраков.

А теперь я ложусь спать, книга закончена.

Лежа, уткнувшись лицом в подушку, я кое-что понял. Никакие горести, никакие потери не могли помешать мне обладать Роуан. Она была во мне навечно. Годы могут унести ее далеко от меня, она может дойти до того, что начнет проклинать страсть, которая привела ее в мои объятия. Существует масса земных причин, по которым я могу потерять ее и буду ночи напролет обливаться слезами.

Но я никогда не потеряю ее по-настоящему. Потому что никогда не забуду урок, который она мне преподала. Через нее я научился любви. Она дала мне то, что я пытался дать ей.

И вот, как и в любой другой день, утренняя роса появилась на траве, а я уснул еще до восхода солнца.

Я хочу быть святым, я хочу спасать души миллионов, хочу быть похожим на ангела, но не хочу разговаривать как гангстер. Я не хочу делать плохие вещи даже с плохими парнями. Я хочу быть святым Хуаном Диего…

Но вы знаете меня. Солнце уйдет за горизонт, и, возможно, придет время поохотиться на проселочных дорогах, в этих пивнушках на городских задворках. И будет запах солода и стружки, и, да, танцы под «Дикси чикс» из музыкальных автоматов. И возможно, произойдет стычка с двумя парнями, которые будут поджидать меня. А когда я упьюсь кровью и меня будет тошнить от катающихся по зеленому сукну бильярдных шаров, кто знает, каким великолепным будет небосвод с рваными облаками и далекими крохотными звездами, когда я раскину руки и поднимусь над Землей, словно во мне нет тяги ни к чему теплому и доброму.

Оставьте меня, смертные с чистой душой. Прочь из моих мыслей, души великих мечтателей. Не пойте при мне церковные гимны. Я притягиваю проклятых. По крайней мере, пока. А потом мое сердце не выдержит, оно не сможет быть спокойным, оно будет требовательным и не отступит…

Кровь, которая учит жизни, не учит лжи, и снова придет любовь – мое испытание, хлыст, подгоняющий меня вперед, моя песня.

1

Пио из Пьетрельчины (1887–1968), в миру Франческо Форджоне, известен под именем Падре Пио, – католический святой, итальянский монах-капуцин. Широко прославлен из-за стигматов и приписываемых ему чудес. Канонизирован 16 июня 2002 г. (Здесь и далее примечания редактора. Примечания переводчика оговорены особо.)

2

Капернаум – древний город на северо-западном побережье Галилейского моря, где, согласно Евангелиям, проходила основная проповедническая деятельность Иисуса Христа.

3

Ничто (исп.).

4

Да нет же! (фр.)

5

Джорж Хэпплуайт – английский мебельщик-краснодеревщик XVIII века, работавший в стиле, близком к рококо.

6

Шекспир У. Гамлет. Акт IV, сцена 7. Перевод М. Лозинского.

7

Шекспир У. Гамлет. Акт 4, сцена 7. Перевод М. Лозинского.

8

Шекспир У. Гамлет. Акт 4, сцена 7. Перевод М. Лозинского.

9

Первородный, или прародительский, грех – грехопадение Адама и Евы, которое, по учению Библии, отразилось преемственно на всем человеческом роде, чем и обусловливается необходимость искупления. (Прим. перев.)

10

Матф. 16:19. (Прим. перев.)

11

Ничего (исп.).

12

Куст розы из Иерихона (Экклезиаст 24:18) – атрибут высшей мудрости. Роза Шарона, или шаронская роза, с которой сравнивается возлюбленная в Песне песней царя Соломона, – символ чистоты.

13

Обюссон – центр французского производства ковров и гобеленов, которое началось в середине XVII столетия. Сначала ковры, которые ткали в Обюссоне, следовали турецким дизайнам, а с середины XIX столетия начали повторять дизайны ковров из Англии.

14

Марка роялей и пианино фирмы «Л. Бёзендорфер». Рояль этой марки в свое время удостоился высокой оценки Листа, поскольку только он смог выдержать энергичную, страстную игру молодого композитора (до этого Лист разбил не один инструмент).

15

Клавишный музыкальный инструмент со свистками.

16

Багси Сигел (1906–1947) – известный в 1930–1940-х годах американский гангстер.

17

Сэм Спейд – герой романов американского писателя Дэшила Хэммета.

18

Лаки, он же Чарльз Лучиано, он же Сальвато́ре Лука́ния (1897–1962) – американский преступник сицилийского происхождения, один из лидеров организованной преступности в США.

19

Ассоциация с виа Долороса – улицей в Иерусалиме, по которой, как считается, Иисус Христос шел к месту распятия (букв. Путь Скорби). (Прим. перев.)

20

Резкая обличительная речь. (Прим. перев.)

21

«Gloria in Excelsis Deo!» («Слава в вышних Богу!») – древний христианский богослужебный гимн, доксология, входящая в состав католической мессы латинского обряда и англиканской литургии.

22

Te Deum laudamus («Тебя, Бога, хвалим») – широко известный христианский гимн св. Амвросия Медиоланского, созданный в конце IV столетия. Назван по начальным словам.

23

Банши – привидение-плакальщица, чьи завывания под окнами дома предвещают обитателю этого дома смерть. (Прим. перев.)

24

Спокойной ночи, брат мой (фр.).

25

Грустный Мальчик – герой старинной английской колыбельной.

Content

Энн Райс
Кровавый гимн

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

1