Александр Чубарьян

РАССКАЗЫ

Выход, которого не было

«…Эй, эй, вы, люди! Звери!

Вы гасите огонь преступной злобы

Потоком пурпурным из жил своих…»

В. Шекспир «Ромео и Джульетта»

«Мы с тобой одной крови — ты и я…»

Р. Киплинг «Книга джунглей»

Чпок! Маленькая свинцовая пулька с глухим звуком вонзилась доску с бурыми кровавыми пятнами, оставив большую дырочку.

Валера разочарованно вздохнул и опустил «воздушку».

— Акела промахнулся! — засмеялся Артур и поднял свою винтовку. — Смотри, как надо стрелять!

Он поднял винтовку и навел ствол на белое тельце крысы, испуганно забившейся в угол комнаты и озиравшейся вокруг в поисках выхода.

Выхода, которого не было.

Крыса не понимала, что происходит, но каким-то животным инстинктом чувствовала опасность, исходящую от двух больших двуногих существ. Неожиданно чувство опасности многократно увеличилось, крыса дернулась и метнулась было в сторону, но раздался хлопок и резкая боль пронзила тело зверька: пуля попала в лапку, почти полностью отстрелив ее — на месте осталась небольшая культяшка, из которой хлынула кровь.

Завизжав от боли и страха, крыса метнулась в сторону, но передвигаться было теперь намного сложнее: при каждом движении тело превращалось в сгусток боли. Оставляя за собой кровавый след, крыса перебежала в другой угол и поползла вдоль стены, непрерывно пища.

Артур тем временем прикурил сигарету, сделал пару затяжек и передал сигарету Валере:

— Подержи. Сейчас я эту суку добью.

Он вскинул винтовку, навел прицел на голову крысы, но в самый последний момент слегка переместил ствол и выстрелил в хвост.

Конечность отлетела в сторону, а крыса завизжала с новой силой и опять попыталась сбежать. Натыкаясь на стены, ничего не видя и не слыша, крыса искала спасение.

Артур затянулся еще раз.

— Всё. Теперь я ее точно убью.

— Дай, я выстрелю. — попросил Валера.

— На, стреляй. — великодушно разрешил Артур и протянул товарищу воздушку.

Валера вскинул винтовку и почти сразу выстрелил. Пуля попала зверьку в живот.

Крыса вздрогнула и перестала пищать, но продолжала ползти. Через несколько секунд она замерла, по телу пробежала волна судороги и зверек затих.

Артур подошел к ней и носком ботинка перевернул тельце: крыса была мертва. Белый некогда мех стал грязно-красным и смотреть на него было довольно неприятно. Артур поморщился и пошел к выходу.

Валера смотрел на трупик и неожиданно ему показалось, что крыса еще жива и вот-вот очнется, бросившись на своих мучителей.

Вздрогнув от страха, Валера навел винтовку на голову зверька, уткнув ствол прямо в красный глаз-бусинку и нажал спусковой крючок.

Когда он вышел из комнаты, Артур рассчитывался с Сережей, владельцем этого аттракциона.

— Сегодня вы быстро что-то. — произнес хозяин заведения, считая деньги.

— Дела. — ответил Артур. — Сережа, на завтра приготовь штучки четыре. Я с Раулем приеду, у нас спор небольшой будет.

— Почём играете? — поинтересовался Сережа.

— По сто долларов. Если наживу, то всем пиво ставлю.

— Хорошо! — улыбнулся Сережа. — Крысы будут.

— Значит и пиво будет.

Они попрощались и вышли из здания на улицу.

Уже стемнело и на улице, совершенно не освещенной фонарями, не было видно ни души. Даже немного жутковато было: тишина, нарушаемая изредка доносившимся откуда-то издалека лаем собак чем-то напоминала отрывок из какого-нибудь фильма ужасов и не проходило ощущение того, что эта тишина лопнет, словно натянутый нерв и разразится жутким хохотом маньяк с окровавленным ножом в хоккейной маске или в полосатом свитере.

Парни подошли к стоящей на обочине «десятке» и Валера полез в карман за ключами. Нагнувшись в поисках замка на двери машины, он услышал глухой стук и сдавленный вскрик Артура.

— Что там…? — договорить Валера не успел. Рядом мелькнула чья-то тень, перед глазами все сверкнуло от боли и Валера потерял сознание.

Очнулся он, лежа на полу, от того, что кто-то бил его по щекам. Валера открыл глаза и прямо перед собой увидел чьё-то незнакомое…

Лицом это трудно было назвать. Больше это походило на маску какого-то ненормального мима: острый нос постоянно находился в движении, словно принюхивался к чему-то, короткие выщербленные зубы на верхней челюсти чуть выступали вперед и делали их обладателя похожим на Дракулу. Но прежде всего Валера обратил внимание на глаза. Было в них что-то похожее на… На что похожее, Валера не смог вспомнить, как не пытался.

Заметив, что парень очнулся, «мим» оскалился в жуткой гримасе и издал какой-то вопль, после чего встал и быстрым шагом куда-то ушел.

Валера приподнялся на локте и осмотрелся. Он находился в длинном полутемном ангаре, еле-еле освещенном двумя тусклыми лампочками, болтавшимися под потолком. С одной стороны ангара на высоте около пяти метров проходил длинный балкончик; на нем находились три или четыре фигуры, которые переговаривались между собой, о чем-то горячо споря. Сам ангар был пуст, если не считать какой-то бесформенной кучи, лежащей невдалеке от Валеры.

Парень поднялся на ноги; жутко болела голова и он застонал, обхватив голову руками.

Спор на балконе прекратился и воцарилась тишина. Валера двинулся по направлению к балкону и вдруг громкий хлопок прогремел по всему ангару, эхом отозвавшись под крышей. Прямо перед ногами у Валеры взметнулась земля, несколько кусочков ударилось об штанину.

Парень бросил взгляд на балкон и с ужасом понял, что в него стреляли. А потом он понял, что на этом ничего не закончилось, что стрелять будут еще…

И он закричал.

— За что? Мужики, вы что делаете?! За…

Новый выстрел был более удачным — пуля оцарапала ляжку и брючина в этом месте сразу набухла кровью.

Валера вскрикнул и кинулся к балкону.

Он остановился прямо под ними — на балкон невозможно было попасть снизу — и крикнул вверх:

— Мужики, за что?!

Странное бормотание было ему ответом, а потом Валера увидел направленный на него ствол винтовки и бросился в сторону. Тотчас же на том месте, где он стоял, пуля подняла фонтанчик земли.

Валера кинулся в сторону. Петляя, как заяц, он бежал вдоль стен, ища какую-нибудь дверь, или ее подобие, пока третий выстрел не опрокинул его на землю.

Пуля пробила ногу и Валера заорал от боли. Он орал, пока следующий выстрел не стал причиной новой боли в боку — пуля прошла между ребрами и попала в легкое.

Теперь Валера не орал, а хрипел. Хрипел, сплевывая текущую изо рта кровь, полз вдоль стены…

И тут он наткнулся на ту кучу, которую заметил в самом начале. Он хотел спрятаться за ней, но когда подполз к ней ближе, то увидел, что вокруг этой кучи разлита огромная лужа липкой жидкости.

А потом он узнал в этой куче Артура.

И сразу же перед глазами встало лицо «мима» с глазами, которые Валера вспомнил.

Вспомнил, где он видел эти красные круглые зрачки, так похожие на бусинки детского ожерелья.

Вспомнил и теряя сознание больше от страха, чем от боли, пополз вдоль стен, ища выход.

Выход, которого не было.

Мультики

С месяц назад купил утенка. Живого. На Новый Год. Утенка выгоднее покупать: пока Новый год наступит, я его покормлю остатками от моих завтраков, обедов и ужинов, он у меня растолстеет и превратится в жирную уточку. Приготовлю ее с орехами и черносливом и на праздничный стол подам. Объедение!

Смышленый утенок попался — гадит только на балконе, хотя гуляет по всей квартире. Я на него смотрю и так на душе радостно становится — толстеет на глазах, превращается в симпатичную уточку.

Ммммм!

И все бы было хорошо, да я как-то мультфильм по телевизору смотрел про гадкого утенка. А мой утенок рядом крутился и тоже на экран пялился. Смотрел, смотрел и вдруг на глазах, подлец, в лебедя превратился!

У меня челюсть до пола упала.

Подбежал к нему, щупаю — точно, лебедь. Белый, с длинной шеей, вобщем, на прежнего утенка совершенно непохож.

Во блин, думаю, чудеса как в сказке.

Погоревал, конечно — уж очень уточку хотелось на Новый год, а при нынешних ценах… — ну, да ничего не поделаешь. Лебедь ведь не утка — и птица благородная, и мясо у нее жесткое.

Короче говоря, выпустил его в местный пруд.

А тут недавно другой мультфильм показывали — «Скатерть-самобранка».

Так что вы думаете?

Правильно! У меня скатерть из клеенки была, вся в пропалинах да дырках. И ничего, сработало. Теперь три раза в день дает мне четыре кусочка хлеба, пачку супа-концетрата, плавленый сырок «Дружба» и пакетик с растворимым кофе.

Класс!

Я кинулся программку изучать: узнал, что через два дня «Царевну-Лягушку» должны показывать.

Я подумал и пошел на Птичий рынок. Лягушку решил купить самую-самую. Чтобы царевна у меня получилась не абы какая, а тоже… самая-самая.

Купил. Триста пятьдесят рублей отвалил! Какая-то южноамериканская тварь, а денег стоит — словно гризли. Сердце аж екнуло. Обратно иду, а навстречу Лешка Самохин, одноклассник бывший. С компанией человек в десять.

Ну, мы встречу в забегаловке отметили, за друзей выпили, за подруг, за тех, кто в море…

И тут Самоха лягушку увидел. Ну и пристал, мол, зачем тебе эта гадость.

А я уже на грудь принял прилично, ну и рассказал все, как есть.

На свою голову.

На следующий день вся Самохина компашка ко мне приперлась. И все с банками. А в банках… Точно, точно. Лягушки.

Пришли с лягушками, ушли с бабами.

Правда, без курьеза не обошлось. Один из мужиков, видно, лягушку, чересчур старую притащил. Бабка у него получилась. Не очень такая старая, лет под шестьдесят. Бодренькая. Как банный лист к нему прицепилась, он, бедолага, сбежать от нее хотел — она за ним по ступенькам так смешно поскакала, все обхохотались.

Самохе повезло больше всех — ему девка досталась, как в «Плейбое». Он с ней сразу ушел. Потом и остальные разошлись.

А я со своей остался мучиться.

Она ведь из Южной Америки. Только по-южноамерикански и понимает. Прямо и не знаю, что с ней делать. То ли мне ее учить, то ли самому этот американский язык штудировать.

Но это ладно. Проблема в другом.

Оказывается, все эти чудеса происходят только при наличие трех катализаторов: меня, телевизора и моей квартиры. Ну и мультфильм подходящий, конечно, нужен.

Слух пошел по всему району.

Сначала ко мне соседи бегали. То с кроссовками придут про «Сапоги-Скороходы» смотреть, то в авоськах фрукты тащут — «Молодильные яблочки» показывают…

И смех и грех.

Витек из восемнадцатой квартиры как только эти кроссовки надел, танцевать начал. Хорошо танцует, к нему вся пацанва сбегалась посмотреть, какие он кренделя выписывает.

Представьте себе картину: мужик пятидесяти лет, весом около центнера, на пузе крутится словно Майкл Джексон. А что? Он другого танцевать не научился. Только этот, как его… брейк-данс.

А яблоки…

Там вообще хохма. Дядя Миша этих яблочек отведал…

Теперь его жена из дома выгнала за шашни с соседкой, соседка с ним не разговаривает, потому что он с продавщицей из ликеро-водочного закрутил, а продавщица его послала после того, как он в ее подсобке покупательницу…

А вчера утром ко мне двое пришли.

Близнецы: два метра ростом, лысые и глаза у них такие «добрые-добрые».

Смотрят на меня, доброту излучая, и ласково так говорят:

— Ты, братан, не боись. Мы к тебе завтра пять оленей приведем. Они у тебя поживут с пару дней, потом мультик посмотрят с тобой и мы с ними уйдем.

Я сначала не понял. Какие олени? У меня в квартире олени?

— Ага, — говорят, — у тебя. Мультик надо один посмотреть. Мы за него в центральное телевидение столько денег зарядили, что обратной дороги у нас нет.

Какой мультик, спрашиваю. А сам уже нервничать начинаю.

— Да ты не переживай так сильно, — советуют мне.

И успокоительное показывают. Калибра шесть и семь десятых.

Я сразу успокоился.

А они объясняют:

— Мультик про оленя. Он копытом бьет и золото сыпется.

Погодите, говорю, да там же вроде лань была.

— Правильно. В мультике лань и золото. А у нас олени и рубли. Если получится, мы к тебе косулю из США привезем. На повтор мультика. Чтоб и валюту твердую давало.

Теперь сижу на диване, смотрю, как олени меланхолично герань доедают, пока их хозяева с моей южно-американкой пытаются объясниться и думаю: а если завтра такие вот уроды с обезьянкой ко мне пожалуют? На мультфильм про Кинг-Конга?

И что самое обидное, ни одного мультфильма про Илью Муромца.

Плагиат

Я его, наверное, сто лет не видел, а он совсем не изменился со времени нашей последней встречи. Тот же самый ежик волос на голове, небольшая щетина двух или трех дней отроду придавала ему некий шарм так же, как и в те давние времена, когда мы с ним виделись почти каждый день. Даже светло-зеленый свитер, который сейчас был на нем, я видел и раньше.

Мы крепко обнялись, затем чуть отступили в разные стороны и посмотрели друг на друга.

— Ну как ты, Митя? — первым спросил я и Митя довольно улыбнулся.

— Нормально. Сейчас уже все хорошо. Вот, переехал сюда. — он кивнул на пятиэтажное здание, видневшееся из-за деревьев парка.

— Молодец! — обрадовался я. — Митя, я же тут рядом, мой дом с твоим по соседству. Вон, видишь? Второй этаж, квартира семь. Так что, мы соседи.

— Я так и понял. Как тебя увидел, сразу понял, что мы опять вместе будем.

Митя присел на лавочку, я последовал его примеру.

— А ты давно здесь живешь? — спросил меня Митя.

— Уже три года. Здесь очень хорошо. Свежий воздух, поблизости никаких заводов, трасса далеко, вобщем, тишина и покой… И люди здесь добрые, отзывчивые…

— Знаю. — Митя не переставал улыбаться. — Володя Жмыхин рассказывал, он же здесь раньше жил…

— Володя?! Да ты что?! Когда ты его видел? — удивился я.

— Да вот, пару недель назад. Он сейчас возле Малых Сопок обитает.

— И как он?

— О-о-о-о… — протянул уважительно Митя. — Вовка теперь большой человек у нас. К нему просто так не подойдешь. Генерал.

— Генерал? — поразился я. — Как же это он…

— Да, генерал. — Митя сказал это с такой гордостью, будто он сам, а не наш общий старый товарищ стал генералом. — Суров, правда. К нему просто так не попадешь, допуск специальный нужен. Жмых у нас Суворов и Наполеон в одном лице.

— Ну дает! — я искренне порадовался за Жмыха и тут же спросил. — А Петьку не видел, случайно?

— Видел Петьку. Тоже недели две назад. У Петьки неприятности большие.

Я нахмурился:

— Что такое?

— Он мафии нашенской дорогу перешел. Ищут его. Выслеживают. Он сам зашуганый постоянно, на любой шорох оборачивается…

— Да что же он натворил такого?

— Не говорит он. Боится, что всех свидетелей могут тоже убрать. Я думаю, там что-то серьезное… Жмых обещал помочь, не знаю, получится ли…

Я вздохнул. Петька постоянно куда-то влезал и что-то раскапывал. Дотошный мужик он по натуре, любопытный.

Чрезмерно любопытный.

И ведь роет всё там, где за любое неосторожное слово голову откручивают: мафия, правительство, спецслужбы.

— Леха вот куда-то пропал, ни слуху, ни духу… — начал было Митя и осекся, видимо, из-за моего помрачневшего лица.

— Это ты верно сказал, ни духу. Умер Леха. Погиб.

— Как так?! — выдохнул Митя.

Я сделал скорбное выражение лица, отвернулся в сторону и тихо сказал:

— А вот так. Стал на подоконник и… Пятый этаж, внизу асфальт.

Говоря эти слова, я вспомнил этот случай и чуть вздрогнул.

— Даааа… Леха всегда летать хотел. — фраза у Митьки получилась какая-то неловкая и мы замолчали; то ли поминая покойного, то ли не зная, что еще сказать.

— Ну а сам-то ты как, Женька, а? — нарушил молчание Митя.

— Да все так же. Потихоньку, помаленьку… Вот, в писатели кинулся.

— В писатели?

— Ага. Роман пишу. Точнее, уже дописал, сейчас издал пробную партию. Под псевдонимом. Все-таки страшно немного — вдруг не понравится читателю?

— А о чем роман, если не секрет? — поинтересовался Митя.

Я пожал плечами:

— Вообще-то, знаешь, я первый раз пробую себя на этом поприще, но… Мне кажется, роман получился хорошим. Юмористичный роман о похождениях одного солдата, действие происходит на фоне Первой Мировой войны…

Мне бы сразу обратить внимание на то, как изменилось выражение лица Мити, но я уже слишком увлекся.

Как говорится: «и тут Остапа понесло».

— … всюду тайная полиция, доносы, аресты, а в центре внимания простой обыватель, попавший в армию…

— Женя… — хриплым голосом перебил меня Митя. — … ты ничего не напутал?

— В каком смысле? — недоуменно спросил я.

— Это твоя книга?

— Ну да. А что?

— А то, Женя, — гневно бросил мне в лицо Митя, — что во-первых, плагиат — это последнее дело, а если этот плагиат еще и украден у друга, то… За это морду бьют!

— Митя, объяснись немедленно, что ты имеешь ввиду?! — возмутился я.

— Что?! А вот что! — с этими словами Митя задрал свитер и я увидел заткнутую за пояс брюк большую красную книгу в твердом переплете.

Книгу, точь в точь похожую на экземпляр моей пробно изданной рукописи!

— Митя, это же моя…

— Твоя?! — страшным голосом вскричал Митя, бросая книгу на лавочку между нами. — Твоя?! Это моя книга!

— Позволь, Митя…

— Не позволю! Эту книгу написал я! Ночами не спал, недоедал, все время писал… а ты, скотина, украл ее?

— Да ты псих, Митя! Эту книгу написал я! Я не спал ноча…

— Я псих?! — Митю перекосило, он вскочил с лавочки и бросился на меня с кулаками.

Хотя по комплекции я несколько покрупнее, чем Митя, совладать с этим взбесившимся «писателем» оказалось непросто. Несколько его ударов достигли цели — левый глаз мгновенно заплыл, а на губах я почувствовал солоноватый вкус крови. Но ему тоже досталось — я со всей силы врезал Мите в пах и он согнулся, что-то неразборчиво крича. Я сразу обхватил его за горло и стал душить, но Мите удалось вывернуться и мы покатились по траве, вцепившись друг другу в глотки.

Я чувствовал, что задыхаюсь, но мне было на это наплевать. Свои пальцы я крепко сжал на Митином горле и отпускать не собирался.

Так же, как и он.

В глазах темнело, я уже ничего не соображал; откуда-то издалека в мое сознание врывались чьи-то голоса: «Отпусти! Давай! Осторожно!». Потом я почувствовал укол в правом предплечье, а через несколько секунд я потерял сознание.

Два санитара в белых халатах стояли возле серого пятиэтажного корпуса психиатрической лечебницы и курили. У одного из них в руках была большая красная книга, на которой темно-синими буквами было оттиснуто:

ЯРОСЛАВ ГАШЕК ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА

Санитар без интереса перелистывал книгу, иногда задерживаясь на ярких цветных иллюстрациях к роману.

— Чего они не поделили? Вроде смирные такие… И, кажись, друзьями были… — задумчиво пробормотал он.

— Психи. — равнодушно бросил другой. — Один вон птицей себя представил и с пятого этажа упорхнул башкой в асфальт, мозги на несколько метров разлетелись. Эти вот из-за книги поскубались. Кто знает, что у них в головах?

Он затянулся, отбросил в сторону окурок и повторил:

— Психи.

Щенок

— Это короткошерстный терьер. — авторитетно заявил мой приятель, когда мы с ним гуляли по Птичьему рынку. Палец его ткнулся в рыжего щенка и замер в этом положении.

— Сам ты терьер! — ужаснулся я незнанию своего товарища. — Это таиландский пудель.

— Да ты чего! Ты глянь на его окрас…

— Причем здесь окрас, вон у него хвост как…

— Кто ж по хвосту породу определяет? — влез в наш спор продавец щенка. — по ушам надо смотреть. Вы, господа, видите перед собой редкостный экземпляр карликовой шотландской таксы.

— Да какая же это такса, терьер это! — не сдавался мой приятель.

Через полчаса щенка уже обступила приличная толпа собаководов и любителей. Назывались такие породы, как бразильский рыжий терьер, помесь пикинесса и чау-чау, просто дворняга.

— Да не дворняга это! — кипятился продавец. — Я вам сейчас документы покажу.

— В задницу засунь себе документы! — презрительно выкрикнул какой-то мужик в очках. — Я тебе сам какие хошь документы покажу, знаем мы это!

Дело подходило к драке и тут в центр толпы протиснулся милиционер.

— В чем дело? — хмуро поинтересовался он у меня. Я объяснил суть проблемы.

Милиционер с минуту подумал, а потом нагнулся к щенку.

— Ты кто? — грозно спросил он щенка в мгновенно наступившей тишине.

— Эрдель-терьер. — тоскливо вздохнул щенок. — Честное слово, эрдель-терьер.

Милиционер повернулся к толпе:

— Всем ясно? Тогда расходитесь. Нечего тут митинговать.

Выходя с рынка, мой приятель остановился.

— А все-таки интересно, такой маленький, а уже знает свою породу.

— Акселераты. — поддержал его я. — Сейчас их много таких, способных.

Анафема

Пусть проклято всё будет в мире

Где мы живем и раньше жили

Законы, рамки, постулаты

Вся нищета, тот, кто богатый.

Анафема на ваши главы

Пусть упадет аки булава.

Чтоб пошатнулось мироздание

Чтоб отовсюду шли стенания

Дома сравнялись все с землёю

И чтоб залилось всё водою

Я проклинаю тех, кто верил

И тех, кто смуту в разум сеял

Кто людям нес добро и радость

И тех, кто приносил лишь гадость

Работал кто в последних силах

И кто тянул из них все жилы.

Я проклял тех, кого не знаю

И тех, кто рядом окружает

Пусть будет проклята погода

Причем в любое время года

И к гневу Божьему взывая

Всего я больше проклинаю

Стихотворение вот это,

Себя, бездарного поэта.

Девушка за окном

— Наказание за нанесенный ущерб, обиду… — медленно произнес Рома.

— Месть! — воскликнули мы с Валеркой почти в один голос.

— Девять букв, вторая «о», предпоследняя «и», — буркнул Рома и мы озадаченно замолчали, пытаясь сообразить, что это такое.

Слово вертелось на языке, но вспомнить его никак не удавалось.

— Давай дальше. — неуверенно пробормотал Валерка, но тут Рома оторвал голову от газеты и глянул в окно.

— Аллес, мужики, пора по домам.

Автоматически мы тоже посмотрели на улицу. В свете фонарей был виден знакомый силуэт девушки, стоящей возле одного из фонарных столбов аккурат напротив нашего окна.

С минуту мы втроем смотрели на нее, затем — почти одновременно — поднялись со своих мест и направились в раздевалку.

Мы не торопились — такое было у нас негласное соглашение, по которому каждый день кто-то из нас, причем в порядке строгой очередности, переодевался быстрее, чем остальные и шел в комнату, окна которой выходили на улицу.

Сегодня была очередь Валерки.

Когда мы вышли из раздевалки, он сидел за столом, подперев подбородок руками, и задумчиво смотрел в окно.

— А эта куртка ей идет. — произнес он, не отрывая взгляда от силуэта на улице.

Я посмотрел в окно.

Действительно, короткая курточка, оттороченая белым мехом, удачно сидела на стройной фигурке. Длинные светлые волосы рассыпались по меховому воротнику и казалось, что это принцесса пожаловала сюда из какой-нибудь доброй сказки и ждет своего принца.

Неожиданно возле девушки остановилась какая-то белая иномарка. Девушка подошла к машине, открыла дверь и нагнулась, заглянув в салон. Несколько секунд — и она исчезла в машине, которая тут же тронулась с места.

Ромка тяжело вздохнул:

— Быстро сегодня она…

— Да, быстро… — эхом отозвался Валерка и после паузы произнес, — Ну что, пошли по домам.

Осенний вечер встретил нас легким прохладным ветерком. Рома закрыл двери склада, повернулся к нам и вздохнул еще раз:

— Ладно, мужики, я пошел.

— Давай.

— До завтра.

До остановки нам с Валеркой было по пути и мы пошли вместе. Раньше по дороге мы рассказывали друг другу анекдоты, обсуждали последние новости и телепередачи, но вот уже два месяца, как мы каждый день возвращаемся с работы молча. Дорога занимает у нас десять-двенадцать минут и все эти минуты мы шагаем, думая каждый о своем.

Но только я уверен, что и Валерка, и идущий в это время совсем в другую сторону Рома думают о том же, о чем и я.

Девушка с длинными светлыми волосами. Она появилась месяца два назад и с тех пор мы видели ее каждый день.

Первым ее увидел Рома. Он у нас за старшего и в тот момент заполнял отчет для начальства за истекший месяц, пока мы переодевались. Помнится, Валерка крикнул из раздевалки что-то насчет выходного и не услышал ответа. Он тогда вышел из раздевалки, чтобы повторить вопрос, а обратно не вернулся. Через несколько минут я переоделся и тоже вышел к ним. Они молча стояли у окна и смотрели на улицу. Я подошел поближе и увидел ее, стоящую возле фонарного столба. Тогда мы еще не знали, почему она тут стоит. Ее забрали на наших глазах. Я помню ту машину. Красная «девяносто девятая» с тонированными стеклами тормознула возле нее и девушка вроде даже сначала испугалась, сделав шаг назад, а мы внутренне напряглись, готовые выскочить на помощь, если что-нибудь случиться.

Но ничего не случилось. В следующую секунду девушка уверенно шагнула вперед и распахнула дверь машины. Нагнулась, что-то спросила и села в машину.

Тогда Рома пробормотал «красивая девушка», а мы с Валеркой поддакнули.

На следующий день она тоже стояла там без пяти семь. Ее забрал красивый белый джип с фарами на крыше.

Потом ее забирала «девятка», за рулем которой сидел какой-то бритоголовый пацан, она садилась в черную обтекаемую капсулу «БМВ»… было много машин.

Иногда мы выходили на улицу, а она все стояла и ждала. В такие минуты мы задерживались возле двери, непрерывно клацая «почему-то неработающим» замком или просто «разговаривая» между собой.

Никогда не забуду тот момент, когда она зашла в нашу конторку и попросила спички. Помню, как мы засуетились, как Рома стал торопливо хлопать себя по карманам, Валерка побежал в раздевалку, а я полез в ящик своего стола, но ничего там не нашел. Мы перевернули вверх дном полмастерской, пока наконец Валерка не нашел зажигалку, а потом оказалось, что у Оксаны застряла змейка на туфле и надо было спичкой протолкнуть ее.

Тогда мы и познакомились, пока втроем чинили ее туфельку. Жалко, что она отказалась от чашки кофе или чая, но мы… мы не обиделись. Мы понимали, что работа есть работа.

Нет, мы никогда не обсуждали, чем она занимается. Это было табу. Не знаю, как Валерка с Ромой, а я отгонял от себя даже мысли об этом. Хотя… почему отгонял? Эти мысли никогда и не возникали.

Для нас Оксана была неким олицетворением отдушины в этом мире. Не знаю, если бы я был поэтом или композитором, то, наверное для меня девушка была бы источником вдохновения, Музой. Но, к сожалению, у меня не было ни слуха, ни способностей к сочинительству.

А у Валерки были. Он писал стихи, я сам видел. Как-то днем, когда он ушел в соседний магазин, я зашел в раздевалку и увидел листок с ручкой, лежащие на его шкафчике. Любопытство взяло верх над порядочностью и я взял листок. Все стихотворение я не запомнил, но эти строчки, написанные торопливым почерком на клочке серой бумаги, врезались мне в память:

Спасибо, что вернула к жизни

И показала свет вдали

Тебя запомню навсегда отныне

Как символ Веры, и Надежды, и Любви.

Там было еще что-то про тусклость будней и прекрасные минуты созерцанья, про мечты, ради которых стоит жить… Стихотворение, конечно, было неуклюжим, но оно в точности передавало всё то, что мы испытывали при виде девушки.

Наверное, такие чувства ощущал бедняк из сказки, глядя на прекрасную дочь своего хозяина. Это было робкое восхищение, смешанное с глубоким уважением и какой-то безнадежной мальчишеской влюбленностью.

Может, и Рома что-то писал, не знаю. Он по натуре был более скрытен, чем Валерка. Впрочем, это было неважно. Важно было то, что думали мы одинаково и на следующий день после того, как Оксана зашла к нам в мастерскую, мы все пришли в новой одежде. Не в буквальном смысле, конечно, новой. Просто одежда была парадно-выходная и первое время было как-то непривычно видеть Валерку в костюме или Рому в красивом вязаном свитере и черных, почти не ношеных джинсах.

В остальном мало что поменялось, но в наших разговорах почти прекратилась матерщина и мы перестали вспоминать темы «кто, кого и когда трахнул», на которые мы беседовали в процессе работы.

В течении почти двух месяцев Оксана каждый день появлялась без пяти или без десяти семь, своим появлением показывая, что рабочий день у нас подошел к концу.

Вчера «на окне» — так я прозвал эту традицию — был Рома. Сегодня был Валерка, а завтра должен был быть я.

Но на следующий день у нас появился новенький. Белобрысый розовощекий парень лет двадцати пяти вошел в мастерскую и спросил Рому.

Я кивком головы показал на бригадира и парень подошел к нему, на ходу доставая из кармана куртки какой-то листок.

Рома взял бумажку, пробежал ее глазами и кивнул головой:

— Хорошо. Твое место будет вон там, — он протянул руку в сторону пустого столика, стоявшего в углу комнаты. — приступать можешь сейчас. Вот Валера, он скажет тебе, что надо делать.

Парень откашлялся и заявил:

— У меня пока работа есть. Игорь Николаевич сейчас свой телевизор привезет, буду его делать.

Игорь Николаевич был нашим главным начальником. У него было три мастерских по ремонту бытовой техники и если он доверил новенькому ремонт своего телевизора, значит этот парень хороший спец. А так как Рома уже вскользь упоминал, что вроде одну мастерскую закрыли на ремонт, то вполне возможно, этот паренек оттуда.

Так и оказалось. Владик — так звали новенького — оказался человеком разговорчивым и сразу же поведал нам, что он с Кировского, их мастерскую закрыли на ремонт, его напарника перевели на Островского, а Владика направили к нам. Он вообще много говорил. За несколько часов работы мы узнали, что он отслужил в армии, сейчас учится на заочном в радиоэлектронном институте, живет один… он нам, наверное, всю свою биографию рассказал.

Сначала он мне показался неплохим парнем, но без пяти семь это мнение резко поменялось.

— Пора по домам. — громко сказал Рома, глядя на меня.

Я все понял и, встав, быстро пошел в раздевалку. Меня догнал возглас Владика:

— Вот это телка!

Я застыл на месте, как вкопанный, но затем, вспомнив, что Владик новенький, пересилил себя и пошел переодеться.

Следом с каменными лицами зашли Валерка с Ромой и Владик, который, кажется, уже забыл про девушку.

Я сидел за столом и смотрел на нее. В свете фонаря она была особенно красива: стройная, миниатюрная, в короткой юбочке, не скрывавшей красивые ноги, обтянутые ажурными чулками. Когда она слегка поворачивала голову, казалось, что золотой водопад струится по ее плечам.

Сзади меня кто-то остановился и хмыкнул; у меня не было никаких сомнений, что это новенький, Владик. Ни Валерка, ни Роман такого бы себе не позволили; я замер в предчувствие того, что он скажет что-то плохое.

Но я ошибся.

— Ладно, я пошел. До завтра. — сказал Владик и вышел из мастерской.

Я увидел в окно, как он появился на улице, остановился и прикурил сигарету. От меня не укрылось то, что пока он прикуривал, он исподлобья разглядывал Оксану… мое воображение дорисовало сальную улыбку и похотливый взгляд Вадика, что вызвало у меня какое-то чувство ревности и злости. Но тут возле девушки остановилась машина — кажется, «фольксваген» — и через полминуты Оксаны уже не было.

Ушел и Владик, а я остался сидеть и смотреть на улицу с проносящимися по дороге машинами и спешащими куда-то прохожими, пока не почувствовал на своем плече чью-то руку.

— Ну что, до дому, до хаты? — произнес стоящий сзади Рома.

— Да, пошли… — я встал со стула и бросил последний взгляд в окно.

Несколько дней Владик ничего не говорил про девушку, словно чувствуя ту атмосферу, которая создавалась каждый раз при ее появлении, однако я заметил, что он наблюдал за ней. Наблюдал каким-то нехорошим взглядом. Не злым, нет, просто в его глазах горел азартный огонек и этот огонек меня сильно беспокоил.

А потом в один из дней Оксана не успела уехать до того, как все переоделись. Мы вышли на улицу, когда Оксана стояла под фонарем; Владик неожиданно подошел к ней и что-то спросил. Нам было хорошо видно, как девушка улыбнулась, покачала головой и что-то ответила.

Они говорили пару минут, пока возле фонаря не тормознула «девятка». Оксана резко повернулась и пошла к машине, а Владик направился к нам. Не замечая хмурых лиц, он произнес:

— Пятьсот.

— Что пятьсот? — не сразу сообразил Валерка, а мы с Ромой вздрогнули и переглянулись.

— Телка пятьсот рублей стоит. На ночь. По-другому никак не хочет. Можно вдвоем — тогда штука. Эх, я бы с ней покувыркался…

Теперь передернуло Валерку, а Владик не унимался.

— … денег только нет сейчас. Дороговато, но телка супер! Ладно, я пошел. Мне сегодня еще зачет сдавать… Все, пока, мужики!

Он не стал прощаться рукопожатием, ограничившись тем, что просто махнул рукой. И правильно, наверное, сделал.

Я бы тогда сдержался, просто бы не подал ему руки. И Рома тоже сдержал бы себя. А вот Валерка мог и сорваться…

Владик ушел, а мы стояли и молчали, пока Рома хрипло не произнес:

— Он молодой… и ничего не понимает. Поймет… может быть. Забудем?

Мы с ним согласились, хотя забыть такое было очень трудно.

Еще два дня прошло нормально — Владик уходил с работы в пять часов, у него что-то там было с учебой, не помню.

На третий день Владик неожиданно попросил у Ромы аванс.

— Сколько? — равнодушно спросил Рома.

— Рублей пятьсот. — ответил Владик и я было насторожился, но потом одернул себя.

Пятьсот рублей — круглая и вполне подходящая сумма для аванса. А эта ассоциация, возникшая в мыслях — просто мнительность.

Видимо, так решил и Рома, потому что после секундного колебания он полез в карман и достал несколько бумажек.

Оказалось, что мы ошиблись.

В половине седьмого возле фонаря остановились белые жигули. То ли «пятерка», то ли «семерка» — я их до сих пор не умею различать.

Владик встал со своего места и подошел к Роме.

— Ром, мне сегодня пораньше надо, о'кей?

— Иди. — пожал плечами Рома.

Владик резво переоделся, выскочил на улицу и уселся в «жигули». Мы думали, что машина сразу же уедет, но она не уезжала.

Мы уже начали догадываться, что все-таки происходит, но до последней минуты надеялись, что это не так и мы ошибаемся.

До тех пор, пока не появилась она…

Дверь машины распахнулась и Оксана села в салон. Тогда машина и уехала, провожаемая взглядами трех остолбеневших человек.

Больше в этот день мы не сказали друг другу ни слова. Молча переоделись, вышли на улицу и, не прощаясь, пошли по домам. Состояние было какое-то шоковое.

На работу Владик опоздал, но пришел довольный. Опять-таки не замечая наших мрачных взглядов, он громко поздоровался, переоделся, уселся за свой стол и принялся что-то паять. Мы молча сидели и смотрели на него.

Через десять минут он оторвался от работы и осмотрел мастерскую.

Наверное, он по-своему истолковал эту ситуацию. Решив, что мы ждем от него объяснений причины опоздания, Владик довольно пояснил:

— Проспал. Телку эту трахал. С Сережкой, с корешком своим, на пару. Сначала по очереди, потом вдвоем одновременно. Ну, мужики, девочка, скажу вам, высший класс. Денег этих стоит. Такие вещи исполняла! Меня на пять раз хватило, а Серый семь умудрился сделать. Пихали во все, что можно. Она ненасытная и вертлявая, как пропеллер. Так что, мужики, рекомендую! Шлюха от Бога.

Что-то треснуло и мы повернулись на звук — это Рома сломал свою любимую линейку.

Валерка встал и вышел из мастерской, а я посмотрел на свои ладони и увидел, что они сжались в кулаки так, что ногти вонзились в кожу.

— Понравилось, значит? — глухо спросил Рома.

— Не то слово! — воскликнул Владик и опять уткнулся в микросхему.

Рома тоже поднялся и вышел из мастерской. Я остался сидеть. Работать не хотелось, вообще ничего не хотелось делать. Было такое чувство, словно тебя макнули лицом в дерьмо, а затем убедили, что дерьмо — это самое большее, чего ты достоин. И я знал, кто меня туда макнул.

Владик сидел в трех метрах от меня и напевал что-то бравурное, а я с каждой его нотой все ближе и ближе приближался к тому состоянию, когда придется встать, преодолеть эти метры и чем-то тяжелым…

Из критического состояния меня вывел голос Ромы, зашедшего в мастерскую и ставшего у порога.

— У нас заказ на выезде. — произнес он бодрым тоном.

Только потом я понял, какие невероятные усилия он приложил, чтобы придать голосу нужную интонацию, а тогда…

Тогда я даже не удивился этому странному заказу, так меня поразил бодрый Ромин голос.

А вот Владика заинтересовал заказ. Он так и спросил:

— Что за заказ на выезде?

— Шабашка. Для всех и на целый день. У местного кабельного телевидения аппаратура полетела. Надо посмотреть и срочно все сделать. Платят по двойному тарифу.

Теперь я начал кое-что понимать.

Владик наживку заглотнул сразу; он встал и направился к выходу. Я последовал за ним.

Мы вышли из мастерской на улицу, где нас ждал Валерка. Рома закрыл дверь и повел нас в сторону гаражей, за которыми виднелось серое пятно лесополосы с голыми, уже осыпавшимися деревьями.

— Эй, мужики, а инструменты? — спохватился Владик.

— Сейчас посмотрим, что к чему, а потом если что, Валерка сбегает, принесет.

Может, там делов никаких нет, чего лишний раз тяжесть таскать. — пробурчал Рома.

Чувствовалось, что он себя еле сдерживает.

— И где эти телевизионщики? — спросил Владик, когда мы подошли к гаражам.

— Там, дальше… — Рома неопределенно махнул рукой и продолжил путь.

Около одиннадцати часов дня — в это время обычно на улицах немноголюдно, а среди гаражей вообще не было ни души.

Тут Владик заподозрил неладное и остановился.

— Что за бред, где тут может быть…

Договорить он не успел — Валеркин кулак, словно ядро из пушки, врезался Владику в нос, опрокидывая его на землю.

— За что…

Рома, размахнувшись, ударил Владика носком туфля в живот и тот захрипел.

Мой удар пришелся в лицо. Видимо, я рассек ему бровь — хлынула густая, темно-красная кровь, которая раззадорила нас еще сильнее.

Теперь мы били его не останавливаясь, с озверелой яростью, вымещая на нем всю ненависть, скопившуюся со дня появления Владика в нашей конторке.

Он не сопротивлялся — может, потому что уже не мог, а может, потому что понимал, что сопротивление его не спасет.

Через пару минут перед нами лежал безжизненный окровавленный кусок мяса.

Мы постояли над ним, затем повернулись и пошли в сторону мастерской. Шли молча, не говоря друг другу ни слова — все и так было понятно.

К тяжести в груди примешивалось какое-то чувство гадливости… грязи…

В мастерской, сев за свои рабочие места, мы какое-то время сосредоточенно занимались каждый своим делом, а потом я не выдержал и встал. Вышел в туалет, холодной водой ополоснул лицо и посмотрел в зеркало.

Странно и страшно было видеть в своих глазах пугающую пустоту, отрешенность…

Я потряс головой и потянулся за полотенцем.

Когда я вернулся обратно в мастерскую, то садиться на место не стал — вместо этого подошел к бригадиру и позвал его:

— Ром!

— Да?

— Это самое… аванс не дашь мне сегодня?

— Пятьсот? — усмехнулся Рома.

— Пятьсот. — подтвердил я.

— Завтра. — ответил бригадир и кивнул на Валерку. — Сегодня он взял.

Я посмотрел на Валерку, тот как-то виновато улыбнулся и развел руками.

— А ты? — спросил я Рому.

— А я, стало быть, послезавтра…

Все возвращалось на свои места. Как и раньше, два месяца назад, когда Оксаны еще не было.

И хотя Оксана осталась и каждый день она продолжала приходить без пяти семь к фонарному столбу, для нас она стала теперь одной из многих шлюх, стоящих под фонарями по всему городу — ну, может, более дорогой, чем остальные.

Смерть Владика, как мы и ожидали, менты списали на ограбление, на полку легло еще одно нераскрытое преступление и вскоре все забыли про это происшествие.

Лишь иногда, после какого-нибудь похабного анекдота, рассказанного кем-нибудь из нас, в мастерской на несколько секунд наступала тишина и за эти секунды перед глазами каждого из нас проносился силуэт девушки с золотыми волосами, стоящей под фонарным столбом, да непроизвольно поворачивались в сторону окна наши головы… Но это продолжалось несколько секунд, а потом мы возвращались к своей работе, стараясь никогда больше не вспоминать эти два месяца — пролетевшие как несколько мгновений — наверное, самые лучшие и самые плохие в наших жизнях.

Вечеринка (триптих про закинувшихся и не только, фрагмент 2)

ты лучше голодай,

чем что попало есть.

и лучше будь один,

чем с кем попало.

(Омар Хайям)

Одиночество. Что это — болезнь, вызванная комплексами внутреннего мира, либо просто миф, надуманный самим собой в целях оправдания той тоски, которая возникает в результате нехватки чего-… или, точнее говоря, кого либо? Можно ли от одиночества сойти с ума? Или одиночество — это панацея от всех проблем, так или иначе возникающих в результате общения с кем-бы то не было? Фраза «Одинокий волк», возведенная чуть ли не в ранг культа, лишний раз подтверждает старую истину, что доверять нельзя никому, что надеяться можно только на себя и ни на кого более, но… Стоит лишь только понять, что вы одиноки и вам настолько станет жалко себя, что вы пойдете на все, лишь бы никто не смог про вас это сказать. И даже больше — вы будете обманывать сами себя, надумывая, что у вас никогда не возникает ощущения вакуума вокруг себя, что у вас есть друзья… Все это иллюзии.

Но что самое парадоксальное — это то, что те, кто вас окружает, те, кого вы считаете друзьями… они, конечно, тоже считают вас своим другом…

Но они тоже одиноки.

Я рассчитываюсь с таксистом, осторожно, чтобы не помять букет, вылезаю наружу и осматриваюсь. Девятиэтажный дом, несколько подъездов — если мне не изменяет память, то в каждом подъезде должно было быть тридцать шесть квартир: 1-36, 37–72… Мне нужна шестьдесят четвертая. Чтобы определить, в каком она подъезде, мне надо зайти внутрь и посмотреть на номера квартир первого этажа, но нужный подъезд я определяю сразу.

Даже дерево возле этого подъезда не такое, как возле остальных. Точнее, это еще не дерево, а всего лишь саженец — молодое деревце двух-трех лет отроду. Покосившееся, слегка согнутое в одну сторону и почти не имевшее веток, оно чем-то напоминает прут от арматуры, подобный тем, которые мы лет пять назад засовывали в рукава, а потом вытаскивали, когда стояли «стенка на стенку». Возле других подъездов одного и того же дома стоят лавочки, здесь же от лавочки остался один ржавый остов, причем, я уверен, если бы этот остов не уходил частично в асфальт, то его тоже бы не было. На покосившейся двери кто-то распылителем вывел давно забытое и волнующее «ГрОб» — я вспоминаю, как почти десять лет назад мы пили пиво на крыше такой же девятиэтажки и играли на гитарах песни «Гражданской обороны». Давно это было — я уже несколько лет живу в центре и спальные районы теперь вызывают у меня смешанное чувство ностальгической тоски и сожаления.

Лифт довозит меня до восьмого этажа, удивляя почти новенькими кнопками и полным отсутствием надписей — здесь явно был косметический ремонт кабины.

Вот и нужная квартира — дверь обита дерматином, причем гвозди с широкими шляпками вбиты так, что образовывают некий сложный геометрический узор, в котором без доброй порции плана сложно разобраться. Почти под самым верхом привинченная и уже потускневшая табличка с номером венчает узор из шляпок и почему-то вселяет в меня смелость — я уверенно нажимаю кнопку звонка и через дверь слышу мелодичный звук.

Дверь распахивается — на пороге стоит тетя Оля в своем неизменном жутком красном платье, поверх которого прицеплен кухонный передник. Увидев меня, она расплывается в улыбке и радостно кричит куда-то внутрь:

— Инга! Инга, иди сюда, Шурик пришел!

Терпеть не могу, когда меня называют Шуриком или какими-нибудь производными от Шуры, однако приходится стерпеть и нацепить на лицо вежливую улыбочку.

— Здрасьте, теть Оль! С именинницей вас! — произношу я, топчась на пороге.

— Здравствуй, Шурик! Спасибо. Проходи, дорогой. Инга!

Инга выходит из зала и подходит ко мне, рассматривая с явным интересом. Я тоже вижу ее впервые — худощавую и довольно высокую девушку с длинными крашеными волосами. Вообще-то, она накрашена вся и, как мне кажется, без чувства меры и безвкусно, но в принципе, она ничего, так себе.

— Познакомьтесь, это Шурик, а это моя дочка Инга. — фраза тети Оли уж слишком слащавая, но я списываю это на волнение и делаю нечто подобное реверансу с поклоном.

— Очень приятно.

— Мне тоже. — натянуто улыбается Инга и тоже склоняет голову, причем не вниз, а как-то набок — получается очень похоже на движение, которое обычно делают собаки, когда им что-то непонятно.

Хотя мне очень смешно, виду я не подаю — наоборот, изображаю на своем лице нечто подобное восхищению и не стираю с лица это выражение, пока дарю цветы под восторженный лепет тети Оли, рассказывающей Инге о том, какой я хороший.

Девушка цветы принимает с удовольствием, но после того, как берет их в руки, вопросительно смотрит на меня, совершенно не прислушиваясь к словам своей матери. В ее глазах явственно, даже несколько по-хамски читается вопрос: «и это всё?».

Нет, не всё.

— Инга, я поздравляю тебя с днем рождения, желаю тебе много-много здоровья, счастья, любви и пусть никогда улыбка не сходит с твоего лица! — быстро бормочу я давно заготовленную и выученную наизусть фразу.

Улыбка не сходит. Только она теперь больше похожа на презрительную гримасу.

Ах-ах-ах! Мы разочарованы?…

Плевать! Меня с детства учили, что дорог не подарок, а внимание! Да и тетя Оля сама мне сказала, что я могу придти и ничего с собой не приносить, мол, Ингу будет радовать сам факт моего появления у нее на празднике. Кстати, я на этот праздник и не напрашивался. Так что, радуйся цветам, детка!

— Спасибо. — говорит Инга и с неохотой добавляет, — Проходи в зал.

Нет, я конечно вполне мог и ошибаться, не так уж и показательно Инга выражает недовольство, но то, что она не получила чего хотела — в этом я уверен на двести процентов.

Я снимаю ветровку и цепляю на вешалку. Тетя Оля уже убежала на кухню и мы остались в прихожей одни. Я смотрю на Ингу и спрашиваю:

— Может, помочь?

— Не надо. — даже неприятно слышать столь поспешный отказ, хотя в общем-то, его я как раз и рассчитывал услышать. Один из минусов того, что ты приходишь первым на вечеринку — это почти стопроцентная вероятность того, что тебе придется помогать хозяевам накрывать на стол, приносить что-то откуда-то… короче говоря, шестерить. Но мне в моей ситуации ничего больше не оставалось делать — в компании, которая соберется сегодня за праздничным столом, я не знал никого, даже с именинницей я познакомился несколько минут назад и если бы я пришел, опоздав… Тогда у меня наверняка не было бы шансов хорошо провести время.

Чужаков редко хорошо принимают, особенно если их навязывают.

Как навязала меня своей дочери давняя мамина подруга тетя Оля: «… Ой, Таня, как твой сын вырос; ой, Таня, какой он славный; ой, Таня, ему обязательно надо познакомиться с моей Ингой; ой, Таня, у нее как раз скоро день рождения; ой, Таня…»

Ой, ой, ой! Шурик, Сашенька, дорогой…

Пришлось соглашаться.

С деньгами была напряженка, да и выбор подарка — дело нелегкое, поэтому я решил ограничиться цветами. Главное — пережить первые минуты, а потом все сглаживается, забывается… фигня!

Я прохожу в зал: как и ожидалось, стол накрыт здесь. Первым делом я считаю количество приборов, стоящих на столе. Их оказывается ни много, ни мало шестнадцать. На столе стоят всякие салаты, закуски и прочая мура, но меня интересует другое — то, чего на столе пока не было.

Я сажусь на диван и осматриваю комнату: мне нравится, что здесь не стоит длинный сервант со стеклянными створками, заставленный посудой, как обычно практикуется это у многих. На стене висят несколько картин из разряда «дешевых подделок», в самом углу на журнальном столике гордо стоит телевизор, рядом с которым примостился магнитофон.

Все-таки отсутствие мебели дает ощутимый плюс — такая обстановка раскрепощает.

В зал входит Инга, ставит на стол еще какой-то салат и подходит к магнитофону. Вставляет внутрь кассету и поворачивается ко мне:

— Ты не возражаешь, если музыка будет громко играть?

Интересно, она меня стебёт или пытается показать, что она набитая дура?

Вот бы ответить ей — таким же отвратительно-вежливым тоном — что возражаю и посмотреть на ее реакцию…

— Я только «за»! — и тут же спрашиваю, — А что будет играть?

Мой тон мне тоже не нравится — льстивый какой-то и приторный до невозможности. Я пока еще не адаптировался.

— Тебе Губин нравится? — кажется, она уже нажала «play».

— Иногда слушаю. — я пытаюсь вспомнить, где я слышал эту фамилию.

Вряд ли она мне верит, но из динамиков хлынуло «Зима, холода, одинокие дома…» — и я понимаю, что если под эту музыку я буду просто сидеть и о чем-то думать, то башню у меня сорвет до того, как эта песня закончится.

Я догоняю Ингу в коридоре и, откашлявшись, уверенно произношу:

— Инга, давай, я помогу.

Через минуту я уже мальчик на побегушках — «эй, принеси, эй унеси…». Я бегаю на балкон за соленьями и открываю консервы, я таскаю на стол всякие салатницы и тарелочки… завершающим этапом становится просьба вынести мусорное ведро.

Меня так и подмывает спросить у именинницы, где ее подружки, которые просто обязаны придти пораньше, чтобы помочь накрыть на стол, но все-таки я решаю не задавать этот вопрос, хотя очень интересно, как она на это отреагирует.

Через пятнадцать минут мне надоедает выполнять приказы двух уже обнаглевших женщин и я заявляю, что пойду на балкон покурить. Никто не возражает, а Инга даже пытается предложить мне пепельницу, на что я отвечаю, что вся улица является одной огромной пепельницей. Именно в тот момент, когда я перешагиваю порог балкона, раздается звонок. Буквально через несколько секунд я уже слышу голоса.

Первые гости. Точнее, уже вторые.

Я закуриваю и прикрываю дверь балкона.

Когда-то я засекал время, которое уходило у меня на выкуривание одной сигареты — в обычном состоянии мне хватало пяти-шести минут. Сейчас я затягиваюсь несколько чаще, чем обычно и сигарету выкуриваю быстрее. Подумав, что хуже не будет, я закуриваю вторую. Честно сказать, как-то не особенно хочется идти обратно, но стоять просто так на балконе — тоже не вариант.

Проклятые комплексы!

Заканчивается и вторая сигарета — бычок летит на улицу, а я делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю и выхожу с балкона.

В спальне — а балкон именно в ней — никого нет. Комната напротив, нечто вроде детской, которую отделяли от спальни ванная и туалет, тоже пуста, а вот из зала доносятся голоса. Что меня удивляет, так это то, что голосов довольно много и слишком оживленных. Неприятная догадка настойчиво пытается прочно обосноваться в мозгу и, кажется, она вполне логична.

Твою мать! Они что, пришли все вместе?!

Шанс познакомиться по отдельности с гостями близок к нулю и осознание того, что я окажусь в этой компании лишним, охватывает меня с каждым шагом, приближающим меня к залу.

— Здрасьте всем!

Человек десять, рассевшихся повсюду — на диване, на стульях и просто на полу — как по команде, поворачиваются в мою сторону и замолкают. Я стою, словно истукан, в проходе и рассматриваю всех, ожидая, когда кто-нибудь ответит на мое приветствие.

Черт! Молчание затягивается.

Я подхожу к столу и протягиваю руку сидящему ближе всех толстому типу в очках и с косичкой, которая делает его похожим на одного из игроков Одесской команды КВН.

— Саня.

— Саня. — говорит толстяк в унисон и жмет мне руку.

Какая-то девчонка прыскает, краем глаза я замечаю, как усмехается сидящий рядом долговязый парень с серьгой в ухе. Остальные молча наблюдают за развитием событий.

Моя бровь дергается против воли, когда я поясняю:

— Меня зовут Саня.

— Странно. Меня тоже. — отвечает толстяк и ухмыляется. — Привет, тезка! Как дела?

Фуу-у-ух!

— Нормально. — я тоже улыбаюсь и протягиваю руку парню с серьгой.

— Саня.

— Михаил. Можно Мишаня.

Отлично! Следующий.

— Саня.

— Вова. Вован. Вовчик. Вовец. Как хочешь.

Замечательно. Так…, девушки… Здесь можно просто кивнуть головой.

— Саня.

— Вера.

Для своих Верунчик? Или нет? Бог с тобой, ты страшна, как вся моя жизнь.

— Саня.

— Маша.

Вай, милая, какой у тебя буфер! Вах-вах-вах. Хороша Маша, да не наша. Пока, во всяком случае, не наша. Позже разберемся.

— Саня.

— Серый.

— Саня.

— Коля. Но все называют Шведом.

— Саня.

— Марина.

— Саня.

— …

Блин, я же не запомню столько имен сразу! Ладно, с этим тоже разберемся.

— Саня…

Когда ритуал знакомства заканчивается, я отхожу в сторонку, предоставляя остальным возможность вернуться к разговору. Самая сложная часть пройдена, теперь оставалось лишь не отмораживаться и иногда вставлять в разговор какие-нибудь фразы, чтобы не сочли меня полным дебилом. А уже потом, когда первые граммы осядут в желудке и начнут просачиваться в кровь… тогда можно полностью расслабиться.

Мои новые знакомые действительно возвращаются к своей беседе, забывая обо мне, словно меня и не было. Вернее, это не беседа, а спор, причем достаточно глупый. Смысл сводится, прошу прощения за каламбур, к смыслу праздников — Нового года, Восьмого марта… всех, более менее крупных.

— … в такие дни даже настроение другое. Люди суетятся, готовятся… — Маша когда говорит, то чуть наклоняется вперед и мне приходится отвлекаться от сути ее речи, обращая внимание больше на роскошную грудь, колышащуюся под платьем.

— Ну и нафига эта головная боль? — взмахивает рукой мой толстый тезка. — Что, нельзя устроить праздник в любой день? Без нервотрепки и суеты?

— Маша права. — поддерживает девушку Коля-Швед. — Это же праздник в каждом доме, в каждой семье. Все заранее строят планы, готовят друг другу подарки…

— Вот, вот, подарки! — толстяк поднимает вверх указательный палец. — Все, ну может, не все, но большинство — точно, они тратят деньги, приобретая вещи, которые нафиг не нужны ни им, ни тем, которым они это дарят. Цветы! Зачем дарить цветы, которые через два-три дня отправятся в мусорник, лишний раз указав нам на то, что всему приходит конец и когда-нибудь мы тоже будем так гнить, выброшенные в яму в деревянном ящике.

Последнюю фразу он произносит на одном дыхании, словно боится, что его перебьют, не дав договорить. Но все его спокойно выслушивают, а затем слово берет Вова:

— Тебя послушать, так надо сидеть дома, никуда не ходить, никого не приглашать и никому ничего не дарить. Саня, тебе не кажется, что в такой рутине можно помереть гораздо быстрее. От скуки.

— Не кажется. Ты, Вован, не путай божий дар с яичницей. Во-первых, я не говорил, что веселиться не надо. Я говорил, что для этого не обязательно иметь какой-то повод. Во-вторых, — Саня сгинает два пальца и выставляет руку впереди себя, чтобы все видели. — во-вторых, я против подарков, которые как правило, являются символами бесполезности и в основном заставляют людей напрягаться. Неважно как — финансово, морально, физически…

Влезать в такую беседу не хочется. Не то чтобы у меня нет на этот счет своего мнения, просто… не до этого.

Что-то не так, я чувствую это, но не могу понять, что именно. Эта неестественность ситуации напрягает, но еще больше напрягает то, что я не вижу эту ситуацию, а только лишь чувствую ее.

— … почему нельзя просто сесть за стол и устроить праздник себе и своим друзьям без всякого повода? Все так ждут Новый год, что считают дни, которые остались до тридцать первого декабря! Через неделю… еще шесть дней… еще пять… Зачем?! Сделайте праздник двадцать пятого декабря!

— Но ведь Новый год наступает тридцать первого. Что, провести этот день, как обычный? — с сарказмом спрашивает страшненькая Вера.

— Почему? Ради Бога, если хотите, то празднуйте и тридцать первого… Но не надо возводить праздники в ранг культа! Ведь мы не должны подстраиваться под праздники, которые сами придумали!

Толстяк упорно несет ахинею — у меня мелькает мысль, что он накуренный.

Я смотрю на стол, который уже накрыт полностью — места свободного во всяком случае, я не вижу. Смотрю и понимаю, что не дает мне покоя.

Почему мы не садимся за стол? Где именинница?

В желудке что-то начинает бурчать, я глотаю набежавшую слюну и решаю пойти на кухню.

Осторожно лавирую между сидящими на стульях и на полу людьми, которые впрочем не обращают на меня никакого внимания, выхожу в коридор и прислушиваюсь: кажется, на кухне кто-то говорит. Я топчусь на месте, а затем подхожу к зеркалу и начинаю поправлять воротник рубашки. Теперь мне слышно, что голос тети Оли. Слов разобрать я не могу, но отдельные фразы до меня долетают: «…никаких экцессов… все будет хорошо… музыку громко…»

Понятно. Маман делает дочери последние наказы. Не шуметь, не орать, не бить посуду… сплошные «не». И выпивки на столе нет, и компания какая-то полусумасшедшая… Куда я попал?!

Я возвращаюсь в зал и не успеваю даже дойти до того места, где я стоял — в проеме дверей появляется тетя Оля и с нарисованной улыбочкой говорит:

— Все, ребята, прошу всех к столу. Я ухожу, отдыхайте, веселитесь…

Я думаю, что сейчас она скажет что-нибудь похожее на то, что она полминуты назад говорила Инге, но…

— … счастливо всем.

— До свидания…

— Спасибо… — прощальные фразы молодежи сливаются в один неразборчивый звук, в котором присутствует и моё «До свидания».

Интересно, а что было бы, если я чуть промедлил, а потом громко заявил «Давай, вали»?

Пока я представляю, как бы отреагировали все, в том числе и маман с дочкой, тетя Оля уходит, а ее место занимает Инга, которая держит в руке две бутылки с шампанским. Гордо (или важно) ставит их на стол и произносит:

— Садитесь, ребята.

И сама усаживается во главе стола.

Где-то — как мне кажется, вдалеке — хлопает дверь. Я стою, удивленно глядя на Ингу.

Ладно, Бог с ним, с этикетом. Села первой и ладно.

Но, блин, что означает две бутылки шампанского? На десять человек? Я вообще эту газировку пить не могу, у меня после нее башка болит!

Хотя от такого количества вряд ли, конечно.

Но делать нечего. Я замечаю, что все уже сидят и присаживаюсь с краю подальше от именинницы. Шампанское открывают сидящие рядом с ней Вова и Саша-толстяк. Они же и разливают — я пересиливаю себя и протягиваю свой бокал. Так получается, что мне сливают остатки из обеих бутылок — это мне кажется довольно унизительным, но я молчу.

Толстяк поднимается, чтобы произнести тост и зачем-то снимает свои очки. Откашливается и смотрит на Ингу. Та тоже поднимается.

— Инга, я хочу рассказать тебе историю. У одного человека было три сына…

Хорошо, что никто не видит, как я роняю с ложки салат на скатерть, услышав первые слова тоста. Поц, сколько же тебе лет? Я такие тосты произносил, когда мне было лет десять. У соседа книжку просил, в которой вся эта муть была напечатана про веники, лошади и еще что-то.

— … так пусть твоя красота будет такой-же неотразимой, как картина младшего сына. За тебя, Инга!

— С днем рождения!..

— С днем рождения!..

Я тоже сую свой бокал в кучу, не особенно следя за тем, чтобы он соприкоснулся со всеми. Наблюдаю за остальными — все пьют маленькими глотками, словно смакуют божественный нектар и… несмотря на то, что напитка и так немного, оставляют часть на следующий тост. Я офигеваю, но делаю тоже самое — мочу губы и ставлю бокал на стол. При таком расходовании должно хватить еще на несколько раз.

Какое-то время за столом тишина — лишь вилки и ножи стучат по тарелкам. Я исподлобья наблюдаю за ними и мне становится немного противно от всей показухи, которую они исполняют каждый по-своему.

У толстяка на лице печать раздумия — он сейчас похож на античного философа, размышляющего над очередным трактатом.

Сидящая рядом с ним Марина улыбается — непонятно с чего. Улыбка не добродушная, а скорее дебильная. Она то и дело пытается предложить толстяку какой-нибудь салатик — после каждого такого предложения толстяк сначала раздумывает, потом с умным видом отрицательно машет головой. Толстяк пожирает оливье, стоящее прямо перед ним, пожирает со скоростью саранчи и, кажется, его не заботит, что этот салат скоро закончится благодаря лишь ему. Мне тоже хочется оливье, но я не рискую попросить сидящего рядом Шведа, чтобы тот передал мне салат. Швед занят разделкой куска заливной рыбы — неприятно наблюдать за тем, как он дотошно, причем с помощью ножа и вилки, отделяет маленькие косточки и тянет их ножом на край тарелки. Он разделал только треть куска и я думаю, что скоро ему это надоест и он как-то сменит тактику — либо бросит рыбу, либо начнет действовать руками.

Поднимается Маша. Она не говорит ни слова, лишь выразительно смотрит на всех и все перестают есть, взяв в руки бокалы. Я тоже беру бокал, а мой взгляд упирается в грудь девушки.

Говори, милая, говори. Говори долго и страстно… говори нежно и ласково… говори так, как будто тебя…

— Инга, за тебя, дорогая. Чтобы здоровья твоего хватило не на одну сотню лет. За тебя!

И всё?!

Бокал я сую в кучу чисто автоматически и даже не видя направления — взгляд не может оторваться от груди. Я понимаю, что это неприлично — так вот пялиться на грудь — но ничего не могу поделать.

Требуется приличное усилие воли, чтобы я смог оторваться и сесть на место.

Опять вилки и ножи стучат по тарелкам.

И молчание. Настолько гнетущее, что мне даже становится не по себе. Но и я молчу, я тоже занят, пожирая довольно большой кусок курицы и мне наплевать на то, что окружающие люди больше напоминают продукцию мадам Тюссо. В конце концов, день рождения не у меня и то, что на столе отсутствует выпивка — одна из причин, по которой я злорадствую, ощущая тишину.

Звонок раздается неожиданно — многие даже вздрагивают. Я тоже.

Инга встает из-за стола и выходит из зала. До нас доносятся приглушенные возгласы, потом Инга возвращается, а за ней в зал заходят два клоуна.

Нет, я не ошибся — это действительно клоуны. Два восемнадцатилетних юнца с длинными волосами и мордами, изуродованными пирсингом. Тот, что стоит впереди, держит в руке мятый полиэтиленовый пакет с какими-то конфетами и робко улыбается. Второй, кажется, обдолбленый — он еле стоит на ногах и мне кажется, что он ничего не видит сквозь узенькие щелочки прикрытых глаз.

Тип с конфетами подходит к столу и здоровается. На его приветствие отвечают не все, но ему явно пофигу. Он лезет рукой в кулек и достает горсть конфет. Обходит стол и кладет рядом с каждым сидящим по две штучки. Заканчивается раздача на мне и тип присаживается рядом. Его дружок продолжает стоять в проходе, пока Инга не берет его за руку и ведет за стол.

— Знакомьтесь, это Игорь и Гена, мои друзья. — громко говорит она, усадив типа напротив меня, как раз рядом с Верой.

— Я Гена. — слышен голос и я даже сразу не соображаю, что это говорит этот, обдолбленый.

— А что означают конфеты? — спрашивает Вован.

— У меня сегодня несчастье, — произносит Игорь, сидящий рядом. — у меня сегодня дедушка умер. Это помянуть.

Вован хочет еще что-то сказать, но слова застревают у него в глотке и он умолкает, открыв рот. Толстяк многозначительно покашливает, Марина фыркает…

Никаких комментариев, все молчат. Инга выходит из зала и через полминуты возвращается, держа в руках две бутылки водки и бутылку вина. Черт! Дедушку, конечно, жалко, но большое спасибо ему, раз уж благодаря ему мы сегодня выпьем.

Толстяк распечатывает бутылку водки — моя стопка уже стоит перед ним. В таких делах я могу быть оперативным.

Водку пьют не все — из девушек только Вера. Маша, к моему сожалению, не собирается пить даже вино. Она цедит остатки шампанского и на уговоры Мишани не поддается. Я уже убедился, что если даже у нее и есть парень, то здесь его нет — и я всерьез намерен раскрутить эту девочку с распутным шалым взглядом и роскошными частями тела.

Мой сосед слева сует мне свой бокал.

— Вино? — спрашиваю я.

— Да нет, я, пожалуй, водочки. — он говорит, немного стесняясь, будто просит не водку, а что-то оригинальное. Я демонстративно ставлю его бокал на место и беру стопку.

— Ты тару перепутал. — с этими словами я передаю его стопку толстяку.

Вован тем временем разливает вино. Я смотрю на Гену — тот сидит за столом и тупо смотрит в свою пустую тарелку. Его прёт со страшной силой, он ничего не слышит и не видит, он даже не обращает внимания на вопрос своей соседки насчет выпивки.

Со своего места встает Марина — она пытается что-то сказать, но Вован тихо просит ее подождать, пока не будет налито у всех. Марина садится и тут опять выдает прикол мой сосед.

Как только стопка с водкой оказывается перед ним, он встает и произносит:

— Ребята, я понимаю, что сегодня праздник… я от всей души присоединяюсь ко всем поздравлениям… я что хочу сказать…

Он волнуется и запинается, но все его внимательно слушают, кроме Марины, которая изобразила на своем лице высокомерное презрение. Она явно злится, что ей не дали сказать слово, но…

— … я тоже желаю нашей имениннице счастья… но у меня такое предложение… давайте помянем моего дедушку Анатолия Германовича. Он умер сегодня утром после тяжелой…

Больше его никто не слушает. Я смотрю на Ингу — она хорошо владеет собой. Лишь губы чуть-чуть подрагивают, но она пытается улыбаться и смотрит на уже поднявшуюся Марину.

— Ингочка, дорогая… — начинает она, бросая уничижающий взгляд в сторону моего соседа. — Не будем в этот день говорить о плохом. Сегодня особенный день, в этот день ты появилась на свет, в этот день когда-то давно мир стал больше еще на одного человечка — маленького и несмышленого. Этот человечек со временем превратился в красивую девушку и те, первые дни, они уже забылись. Когда человечек сказал свое первое слово, сделал свой первый шаг, он…

Игорь тихо всхлипывает — я немного скашиваю глаза и вижу, как у него подрагивает рука со стопкой. Перевожу взгляд на Гену — тот до сих пор не поменял позу.

— … поднимаю этот бокал за твои первые дни, за твои первые шаги, за все, что еще будет у тебя первым, которое должно быть только прекрасным и удивительным.

Опять звон и вскрики «С днем рождения». Я тянусь к общей куче, стукаюсь с кем-то, ища в хитросплетении рук бокал с шампанским — кажется, уже единственным за этим столом. Вот и он — я чокаюсь с ним и мимоходом провожу указательным пальцем по изящным наманикюренным пальчикам Маши. Она бросает на меня заинтересованный взгляд, который, впрочем, сразу же отводит в сторону. Ничего. Подождем окончания застолья.

Я залпом выпиваю водку и закусываю соленым огурчиком. Сажусь на место и слышу, как Игорь тихо произносит «Царствие небесное», после чего тоже выпивает свою порцию. Он вообще не закусывает и я все больше начинаю подозревать, что он ненормальный.

Я едва успеваю положить себе отбивную, как слышу, что толстяк опять начинает разливать водку. Теперь он ведет себя более раскованно — в процессе разливания он отпускает более-менее вольные шуточки по адресу сидящих рядом с ним девушек, чуть громче смеется. Странно, он ведь выпил всего ничего. Я передаю ему свою стопку…

Две бутылки уходят за минут десять и Инга, уже опьяневшая, исчезает для того, чтобы вернуться еще с тремя бутылками.

Они тоже исчезают за совсем короткое время.

Не пьет только Гена. Он вообще ничего не делает, откинувшись на диван.

Может, он спит, может, он отправился за дедушкой Игоря — мне наплевать. Мне уже хорошо, меня тянет на движения и все, что мне сейчас надо — это музыку и белое девичье мясо, прижатое к груди.

— Может, музыку включить? — громко спрашиваю я и справа от меня раздается голос тоже пьяного Игоря:

— Ребята, давайте сегодня без музыки. У меня горе…

Я осекаюсь, не зная, что ответить.

За меня отвечает мой тезка. Он четко и кратко формулирует все мои мысли:

— Вот и п. дуй на поминки вместе со своим горем. А здесь день рождения. Шура, врубай!

Я даже не обращаю внимания на то, как меня назвали. Встаю из-за стола и с удивлением понимаю, что меня штормит. Покачиваясь, подхожу к магнитофону и начинаю рыться в кассетах.

— Там есть сборник российской эстрады, — говорит мне Инга. — с новыми песнями Пугачевой, Апиной…

— Какая Апина?! — ревет толстяк. — Ромштайн есть?

Красавец!

— Нет. — растерянно отвечает Инга.

— У меня зато есть! — радостно кричит толстяк и лезет в карман. — Шура, лови!

Я на лету хватаю кассету и вставляю в магнитофон. Слышу, как тезка объясняет Инге, что на нормальных вечеринках попсу не слушают.

— Ты же хочешь, чтобы вечеринка удалась? Хочешь? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь и вижу, как Инга с готовностью кивает головой.

Отлично!

Play!

Mein herz brend…

Да!

Я возвращаюсь к столу, сажусь на свое место и толстяк наливает мне водки.

Льет Игорю, льет Шведу, Вере… и Маше!

Водку пьют все. Инга приносит еще две бутылки, но их открывать не спешат.

— Где тут можно покурить? — спрашивает Вован и Инга махает рукой в сторону спальни.

— Там, на балконе.

Я уже давно хочу курить, но одному тащиться на балкон стремно. Поднимаюсь со всеми, обращаю внимание на то, что Маша остается на месте и выхожу из зала.

На балконе места мало и мне приходится стоять на пороге. Рядом со мной стоит Вера — она томно смотрит на меня и затягивается длинной тонкой сигаретой.

Я всем видом пытаюсь показать, что она меня не интересует и Вера разочарованно отворачивается в сторону. Она рассматривает какую-то картину, висящую над широкой кроватью и сбивает пепел мимо пепельницы, которую Инга поставила на подоконник. На балконе Саня-толстяк возмущенно обсуждает двух придурков, которые пришли в середине застолья. Я не прислушиваюсь — мне надоело курить уже после нескольких затяжек и я тушу сигарету.

И тут в спальне появляется новое лицо — Гена. Одной рукой он гладит сережку, торчащую в ноздре, а вот в другой руке у него четыре папиросы. Он еле идет и, кажется, совсем не видит ничего перед собой, однако у него получается подойти к балкону и, став передо мной, произнести:

— Я напас и ты напас — мы покурим ганджубас! — при этом он корчит жуткую гримасу, которую можно принять за улыбку только после употребления той дряни, которую он держит в руке.

Его глаз по-прежнему не видно, но его глаза мне не нужны. Он протягивает мне папиросы и одновременно с этим я слышу, как на балконе наступает тишина. Эту тишину можно услышать — в ней напряженно звенит воздух и прерывисто вырывается дыхание из нескольких глоток, слышны взоры, устремленные на папиросы и частый стук сердец…

— Братуха, что там у тебя? — врывается в тишину голос толстяка.

Братуха? Интересно.

— Народ, курить никто не хочет? — спрашивает Гена. Глупый вопрос.

Он все еще тянет мне папиросы и я беру одну.

Рука перемещается к балкону и стандарты тут же исчезают в толпе. Миг — и все папиросы взорваны. Я затягиваюсь и выпускаю дым на балкон. Гена подходит ко мне и просит пустить паровоз. Это нетрудно — надо лишь вставить папиросу тлеющим концом в рот и выдуть дым в рот собеседнику. Что я и делаю.

Получив свою порцию, Гена ложится на кровать, а ко мне подходит Вера.

— Мне тоже пусти.

Слишком плотно она прижимается, когда я задуваю ей дым анаши. Мне это не нравится и я чуть отстраняюсь. На балконе оживленная возня. Дым оттуда проникает в спальню и клубами расплывается по комнате. В этот момент сюда входит Инга и принюхивается. Ее глаза расширяются, она так искусно имитирует ужас и возмущение на своем лице, что мне хочется вытолкнуть ее.

А, может и не имитирует.

— Что… кто вам… что вы делаете?! Вы с ума сошли?!

Смотрит она почему-то на меня и я теряюсь, не зная, что сказать. По счастью, ее возглас слышит толстяк, который выбирается с балкона и, на ходу сняв очки, подходит к ней.

— Звезда моя, — начинает он, обнимая ее за плечи и увлекая в коридор. — мы немного расслабляемся…

Они уходят, а я сую то, что осталось от ганджубаса Вере и тоже ухожу.

Замечаю, как Вера глубоко затягивается и про себя усмехаюсь. Когда ее вставит, сто процентов, что она что-нибудь отмочит. Такие страшненькие — они всегда пытаются быть экстравагантными, особенно если их прёт.

В коридоре прохожу мимо Инги, у которой толстяк спрашивает:

— … хочешь, чтобы вечеринка удалась? Все должны быть расслаблены…

Захожу в зал и вижу довольно неприятную картину: Игорь уселся рядом с Машей и что-то ей тихо рассказывает. Подхожу ближе и слышу:

— … дедушка был не таким. Он был самым лучшим…

Понятно.

Неожиданно замечаю, что кассета на магнитофоне закончилась, встаю, чтобы переставить на другую сторону и тут раздается звонок.

Вижу, как Инга пробегает мимо зала к дверям и переставляю кассету. Долетают какие-то возгласы, а потом появляется Инга с букетом роз. За ней в зал проходит высокий парень в костюме.

— Знакомьтесь, это Вадим. — говорит Инга, почему-то волнуясь.

Ага, этот, значит, тоже не из их компании.

Вадим подходит ко мне и протягивает руку.

— Саня. — говорю я, пожимая руку и добавляю, — Просьба не называть Шуриком.

— О'кей. — кивает головой Вадим и поворачивается к Маше и ее дебильному собеседнику.

— Меня Игорь зовут. — произносит Игорь и хватает чью-то стопку. — Садись, выпьем по пятьдесят.

— Я водку не пью. — поспешно заявляет Вадим. — Коньяк есть?

А он нахален.

Игорь, кажется и не слышит слов Вадима — наливает водку в первые попавшиеся рюмки и одну из них сует Вадиму.

— Пей. Помянем дедушку моего.

Вадим растеряно смотрит на Ингу.

— У вас что, поминки?

Инга качает головой, а лицо у нее не менее растерянное.

— Просто так совпало, что у Игоря сегодня дедушка умер…

Вадим чешет затылок, словно пытается наскрести какую-нибудь умную мысль и преобразовать ее в фразу.

Неожиданно звучит переливчатая мелодия. Вадим достает из кармана сотовый телефон и смотрит на табло. Подносит трубку к уху и орет:

— Да! Да! Нет! Я не против, если все уладится. Да! Пятьдесят штук зелени, больше не могу. Если перечислением, то добавь еще пять процентов. Все, давай!

Засовывает телефон в карман и присаживается на стул. О чем-то думает, морща лоб, а я вижу, как Маша, Игорь и Инга наблюдают за ним. Затем выхватывает телефон и начинает набирать номер.

— Алло! Арсен, это я. Все в порядке. Да. Я им скидываю полтинник, так что можешь начинать. Конечно! На днях придется тебе в Москву съездить. Да. Ну все, давай, братуха!

Телефон исчезает в кармане, а Вадим берет в руки стопку и недоверчиво рассматривает содержимое.

Если он думает, что произвел впечатление…

И все-таки он его произвел. Я вижу, как теперь смотрят на него Инга, Игорь и Маша.

С балкона возвращается основная масса. Первым идет Вован, он подходит к Вадиму и трогает его за плечо. Вадим поворачивается:

— Привет. Я Ва…

— Это мое место. — заявляет Вован, угрюмо глядя на парня.

— Извини, братуха. — Вадим пересаживается на соседний стул и только пытается протянуть Вовану руку, чтобы познакомиться, как вздрагивает от возмущенного крика:

— А здесь сижу я!

Не помню, как ее зовут — то ли Света, то ли Оля. Впрочем, неважно. Мне приятно наблюдать за этой ситуацией, приятно видеть, как обламывают этого крутого бизнесмена — почему-то у меня к нему антипатия. Может, это ревность — я видел интерес во взгляде Маши — а может это зависть. Это тоже неважно, я не собираюсь разбираться в причинах этой антипатии. Не нравится — и всё тут.

Вадим встает и молча пересаживается на другой стул.

На мой!

Но я не успеваю ничего сказать, за меня говорит Швед:

— Это место тоже занято. Рядом садись, там свободно.

Вадим встает — в какой уже раз — и садится на стул Игоря. Тот реагирует сразу:

— Там я сижу.

Вадима, кажется, начинает накрывать, но тут вмешивается мой тезка.

— Свято место пусто не бывает.

— В смысле? — не врубается Игорь.

— В смысле жопа встала — место потеряла. — поясняет толстяк и садится на свое место.

Я перевожу взгляд с растерявшегося и не знающего, что сказать Игоря на Ингу. Она в роли пассивного наблюдателя, хотя это ее обязанность предоставить гостям места.

Игорь не рискует возражать толстяку — он понимает, что мой тезка ему не по зубам. Он присаживается на место своего приятеля, который так и не вернулся с перекура.

Толстяк разливает водку — всем наливает полные рюмки. Смотрит на Вадима и произносит:

— Ну давай, скажи что-нибудь, опоздавший.

Последнее слово он выделяет и звучит оно с неким укором. Даже не с укором — это слово, как мне кажется, не вполне выражает суть. Скорее, с претензией. И я с этой претензией согласен — каким бы ты не был деловым, опаздывать на подобные мероприятия означает показать неуважение к человеку, в чью честь это мероприятие происходит.

Вадим берет стопку и поднимается. Сглатывает слюну и говорит:

— Я не знал этого человека, я не знал даже, если честно, что попаду на поминки…

— Какие поминки?! Ты чо, гонишь?! День рождения! — орет толстяк и в этот момент опять раздается звонок в дверь. Инга вскакивает и выходит из зала.

Вадим смотрит на меня, словно ища поддержки. Я снисходительно киваю головой и говорю:

— Всё правильно. День рождения. Про поминки забудь.

Игорь вскакивает со своего места и возмущенно кричит:

— Как забудь? Ты что, лох, совсем оборзел?

Через секунду я понимаю, что это он говорит мне. В это время в зале повисает тишина и в этой тишине звук удара кулака о лицо сливается с неприятным взвизгом. Игорь падает обратно на диван и стукается головой о стену. Я стою за столом, сжав ладони в кулаки — я готов врезать Игорю еще раз, если он только попытается встать со своего места. Но Игорь боится.

— Что вы делаете?! — это Инга. Она стоит в проходе с букетом цветов, а из-за ее спины выглядывает какой-то тип с гладко прилизанными и уложенными на пробор волосами. Он с явным удовольствием, даже не скрывая этого, наблюдает за сценой и, я замечаю, принюхивается.

А ведь запах плана сейчас по всей квартире.

— Всё правильно он делает. — бурчит толстяк и тянется за бутылкой. — Козлов на место надо ставить. Ты лучше водки еще принеси, тут уже пить нечего.

— Водки нет больше. — тихо произносит Инга.

— Чего? Как нет? И что ты прикажешь нам пить? — толстяк выразительно постукивает пальцами-сардельками по столу. Я только сейчас замечаю на одном из пальцев массивную серебряную печатку.

Отодвигая Ингу в сторону, в зал протискивается зализанный тип и, откашлявшись, чтобы обратить на себя внимание, громко и фальшиво пытается спеть:

Меня приветствуют все, все как один,

Я привезла им новый мир, я привезла

кокаин!

Пока он поёт, все смотрят на него — кто с интересом, кто с сочуствием, а кто с презрением. Даже Игорек на мгновение перестает постанывать и смотрит на этого певца.

Допев, тип улыбается и смотрит на каждого из нас — у него бегающий взгляд и неприятная улыбка, больше похожая на гримасу.

— Травку курим? — спрашивает он у толстяка.

— А у тебя что, проблемы? — осведомляется толстяк таким тоном, что я готов отдать последний червонец, лежащий в кармане, если мой тезка не хочет набить ему морду. Я чувствую, что толстяк уже готов — водка и анаша постепенно отодвигают в сторону ту заслонку, которая сдерживает все его, так сказать, негативные эмоции.

— Проблемы у него… — зализаный кивает на Игоря и я невольно смотрю на то, как он тихо стонет, держась за челюсть. Его униженное состояние приводит меня в трепетный восторг; я злорадно ухмыляюсь и ложкой начинаю есть салат прямо из салатницы. Я не люблю крабовые палочки, поэтому их я отбрасываю в сторону. Зализаный тем временем поворачивается к Инге и спрашивает у нее:

— Я похож на человека с проблемами?

Инга жмет плечами, в разговор опять влезает толстяк.

— Брат, ты чего хочешь?

— Я ничего…

— Тогда иди в ларек за водкой. — заявляет толстяк.

— Минимум две бутылки. — добавляет Швед и усаживает себе на колени Свету-Олю.

— И желательно побыстрее. — подытоживает Марина, допивая остатки вина прямо из горлышка.

— Парни, да у меня капусты не особо… — медленно говорит зализаный.

— Возьми у хозяйки… эта, как там… Инга, дай ему денег! — толстяк даже не смотрит в сторону Инги, он сосредоточенно доедает оливье и, если просто посмотреть со стороны, то кажется, его кроме салата ничего не интересует.

— У меня нет. — Инга стоит, прислонившись к косяку двери и я вижу, как начинают дрожать ее губы. Видно, такого поворота она не ожидала.

— Что значит «нет»? — толстяк отставляет в сторону пустую салатницу и смотрит на девушку. — Что, мне дать ему денег?

— Пусть крутой ему даст. — неожиданно командует Маша и обращается к Вадиму. — Слышь, как там тебя, займи Инге денег немного. На водку.

И тишина.

Все ждут.

Хуже всего, все-таки чувствует себя Инга. Во всяком случае, она побледнела и открыла рот, но сказать ничего не может.

Мне ее не жалко. Что за хозяйка, у которой в доме не хватает гостям водки.

А зализаный стоит спокойно и никуда идти не собирается. Одной рукой он лезет в карман джинсов и что-то пытается достать. У него это получается: все смотрят на небольшой пакетик с белым порошком, который лежит на раскрытой ладони и, словно магнит, притягивает наши взгляды.

Я сглатываю слюну: если это то, что я думаю…

…я привезла вам новый мир, я привезла…

— Может, что-нибудь помоднее попробуем? — в голосе зализанного ни тени растерянности. Слова он произносит важно, немного тягуче и с долей презрения.

— Что это? Сахарная пудра? — спрашивает толстяк; голос выдает тезку, голос немного подрагивает. Что, толстячок, понимаешь ведь, что там не пудра?

Мне не видно глаз, но думаю, что в них плещется интерес, азарт, жажда кайфа и много-много других эмоций.

Впрочем, как и у многих из нас.

— Пудра. — снисходительно, даже чересчур снисходительно говорит зализаный, но толстяк такой тон проглатывать не собирается. Он встает и подходит вплотную к хозяину пакетика. Этакая гора, подошедшая к маленькому Магомеду.

Секунду смотрит на пакет, затем произносит:

— Ну давай, попробуем твою пудру. Инга, дай зеркало…

Порошка мало, а желающих много. Я выхожу в туалет, чтобы не видеть, как счасливчики будут нюхать кокаин — мне кажется, что поступаю я более, чем благородно. Последнее, что я слышу перед тем, как захлопнуть дверь, это робкий (куда подевалась твоя надменность?) голос зализанного:

— Только мне оставьте…

Могу поспорить на тот же червонец, что получит зализанный не кокс, а болт от Братской Гэс.

В туалете я закуриваю сигарету, но зажигалку не тушу. Подношу ее к пластику, которым обиты стены сортира и наблюдаю, как он начинает вздуваться. Меня прёт, мне нравится наблюдать за желто-коричневыми пятнами, появляющимися на белом фоне пластика. Зажигалка выпадает из руки на пол, я закидываю голову и медленно выдыхаю дым.

Какого черта я здесь сижу, как последний лох?! Там же кокаин!

Я выскакиваю из туалета и иду в зал. Мне сразу видно, кто уже понюхал: толстый Саня, Швед, Марина, Вован, Маша…

К зеркалу пытается примоститься «крутой» Вадим. Уже поделена порция на две дорожки и свернута в трубочку десятирублевая купюра, Вадим нагинается над кокаином…

Я подхожу и трогаю его за плечо:

— Слышь, тебя к телефону. Срочно.

— Кто? К какому теле…

— Там, на кухне трубка снята, иди быстрее.

Вадим недоверчиво смотрит на меня и я нервно бросаю:

— Иди, блин, там женский голос, плачет вроде!

Видимо, он провел какую-то ассоциацию и допустил возможность такого звонка.

Вадим встает и я выхватываю у него свернутую десятку.

— Я пока попробую.

Вадим мгновение колеблется, затем бросается в сторону кухни.

А я нагинаюсь, вставляю бумажную трубочку в ноздрю, другую зажимаю.

Вдох!

Другая ноздря!

Вдох!

Вспышка. Еще одна.

Я чувствую, я физически ощущаю, как расширяются зрачки, как в мозг отдает волна чего-то резкого и в то же время нежного и приятного. Говорят, что кокаин действует по-разному в зависимости от ситуации, что, как правило, он расслабляет… Чепуха! Кокаин не может расслаблять. Он заставляет действовать, заставляет поверить, что жизнь стоит того, чтобы жить.

Нос слегка печет — я не столь часто употребляю кокс и слизистая оболочка еще не привыкла к этому раздражителю. Плевать! Мне хорошо, мне очень хорошо.

И кентам моим тоже хорошо: Сане, Вовчику, Марине, Маше… Маша. Золотце. Рыбка моя. Я хочу тебя. Если бы ты могла понимать язык взглядов, я бы рассказал тебе, что я мог бы с тобой сделать. Если бы… мог бы… вот бы…

Заходит Вадим. Заходит и смотрит на меня — делает вид, что шутка удалась и ему понравилась, хотя, я уверен, дай ему возможность и он убил бы меня. Моя порция кокаина была последней.

Миша возится с магнитофоном — ему удается включить его и в комнату врывается Курт Кобейн со своей бессмертной «Smells like teen spirit».

— А нет чего-нибудь поприличнее? — гнусавит зализаный.

— Тебя как зовут? — спрашивает Миша.

— Костя. — зализаный ждет, что Миша представится, но в ответ слышит:

— Костя, где водка?

— Кто?

— Я говорю, водка где?

— Где? — тупо переспрашивает Костя и сразу же поправляется. — Ребзя, я ведь порошок…

Его уже не слушают. Старое детское выражение звучит настолько нелепо, что все, кроме самого Кости и Инги начинают смеяться. Пока Миша не поворачивает звук на полную громкость. Тогда Инга бросается к магнитофону и выключает его.

— Соседи… — начинает она и Миша поднимается с корточек. Нажимает «Play» и начинает танцевать перед Ингой. Дерганые телодвижения похожи на ритуальный танец какого-нибудь гяитянского жреца вуду — Инга пятится от него, пока они не выходят из зала.

Толстяк в это время что-то тихо и настойчиво втолковывает Вадиму. Тот неохотно кивает головой, затем лезет в карман и достает деньги. Толстяк манит Костю…

Через минут пятнадцать на столе стоят три бутылки водки.

Я сижу на диване — в одной руке у меня сигарета, другая рука путешествует по Машиным ляжкам. Сама Маша занята глубокими поцелуями с Мишаней — мне все равно. Я никогда не был против групповухи, но сейчас мне просто не хочется заниматься сексом. У меня расслабленное состояние и глажу Машины ноги я чисто автоматически — сигарета сейчас мне приносит много больше удовольствия.

Инга стоит в дверях и смотрит на меня. Точнее, на сигарету, пепел от которой я сбиваю в чью-то тарелку. Вдруг она резко поворачивается и уходит, бросив перед этим на меня странный взгляд.

Я встаю и иду в спальню — основное движение в ней и мне интересно, что же там происходит.

Что творится в спальне я понимаю, едва попадаю в коридор. Приторный, слегка сладковатый и дурманящий запах анаши доносится именно оттуда.

На кровати лежит голая Вера. Рядом с ней, почему-то в трусах, примостился Гена с папиросой в зубах. Возле стены на корточках уселись Вадим, Костя и Вова — у каждого тоже в руке по стандарту. Я присаживаюсь рядом и Вован махает рукой в сторону тумбочки. Смотрю туда и офигеваю: с десяток забитых папирос. Беру одну и сажусь на кровать рядом с Верой, которая сразу начинает гладить меня по спине.

— Не лапай меня. — цежу я сквозь зубы и взрываю папиросу. Вера не реагирует и мне приходится перейти к стене. Почему-то мне неприятно, когда Вера ко мне прикасается. Может она страшная не только с виду? Может, я чувствую ее негативную ауру? Может, она энергетический вампир?

— … — бубнит что-то Костя, сидящий рядом со мной. Я прислушиваюсь.

— …Офицеры, россияне, пусть свобода воссияет… — тихо напевает он, мечтательно полуприкрыв глаза.

— Ты чего, псих, что ли? — интересуюсь я.

Костя пытается улыбнуться и медленно говорит неприятно-ласковым тоном:

— У тебя не было такого желания трахнуть какого-нибудь лейтенанта под эту песню? Ну, на худой конец, молоденького ефрейтора?

Смысл доходит до меня не сразу.

— Ты что, гомик? — интересуюсь я, на всякий случай слегка отодвигаясь.

— Жизнь одна и в ней надо успеть попробовать всё… — произносит Костя.

Меня передергивает от отвращения.

Цепляя на лицо маску брезгливости, я встаю и выхожу с папиросой в коридор. Слышу, как из детской доносятся какие-то звуки и захожу туда. Картина, увиденная мной, достаточно веселая: на кровати лежит Света-Оля, сверху примостился толстяк. Он пыхтит, двигая голой задницей, а Света-Оля стонет, вцепившись в эту задницу обеими ладонями и оставляя на ней красные пятна. Мне приходит мысль, что стонет она не от удовольствия, получаемого от секса, а от боли, которую ей приносит огромная туша, навалившаяся на девушку всем своим весом. Меня они не замечают и я спокойно наблюдаю за этим, пока не докуриваю папиросу. Возникает мысль позвать сюда этого зализанного придурка Костю и предложить ему пристроиться сзади толстяка. Я ухмыляюсь, представив эту картину, затем выхожу, еле попадая в проем двери и иду в ванную. Мне необходимо умыться.

Но ванная занята. Прислушиваюсь: стоны, охи-вздохи… Уверен, там заперлись Маша и Миша.

В зале допивают остатки водки. Марина, Швед… А где Инга?

Водки я не хочу. Я выхожу из зала и иду на кухню. Инга стоит у окна и смотрит на улицу. Уже стемнело, но свет в кухне не горит. Я подхожу и становлюсь рядом. Ничего не говорю, мы стоим молча какое-то время, потом Инга спрашивает:

— Что, водка закончилась?

Тоска, звучащая в ее голосе, передается мне.

Стыдно. Немного, но стыдно.

— Инга, ты понимаешь, они…

— Они? Вы. Вы все, — она не кричит, говорит тихо, но каждое слово раскаленным металлом отдается у меня в мозгу. — Вы психи. Зачем? Зачем вы ведете себя так же, как животные? Только инстинкты: секс, наркотики, алкоголь… Почему нельзя просто…

Я сразу понимаю, что она хочет сказать и перебиваю ее:

— Инга, я так скажу, я просто подстраивался под твоих друзей. Я никого не знаю и вел себя соответственно поведению всей вашей компании. Ты извини, но я считаю себя достаточно коммуникабельным, чтобы подстроится под любую толпу…

— Коммуникабельность — это умение подстраиваться? Тогда на земле самое коммуникабельное существо — хамелеон.

— Причем здесь это? Пойми, я никого здесь не знаю, я тебя…

— Я тоже, — тихо говорит Инга.

— Что?

— Я тоже никого не знаю. Тоже всех увидела в первый раз. Я знала раньше только Сашку. Толстого Сашку.

— Как это? — изумленно спрашиваю я.

— С Сашкой мы учились в одном классе. Я недавно встретила его и пригласила на день рождения. Попросила, чтобы он привел с собой кого-нибудь…

— Зачем?!

— Затем, что я хотела хоть раз в жизни отметить свой день рождения в компании своих ровесников, а не с кучей взрослых родственников… — она всё так же тихо говорит, и это страшнее. Было бы проще, если бы она кричала, сорвалась в истерике, но она не кричит, а рассказывает спокойно, без нервов, словно описывает какую-нибудь картину. Равнодушно, я даже сказал бы, механически.

— … Мама тоже постаралась. Обежала всех своих подруг, попросила, чтобы пришли их дети…

— У тебя что, нет друзей?

— Нет. — спокойно отвечает Инга. — Я думала, что сегодня… а, пустое… Я просто не ожидала, что будет так. Я никогда ни с кем не дружила и близко не общалась… Знаешь, я даже переспала первый раз с парнем, которого вызвала с фирмы. Он был так удивлен, когда обнаружил, что я девственница. Удивлен и напуган… Дай сигарету.

Я протягиваю пачку, щелкаю зажигалкой и смотрю, как она курит.

Опять молчим; мне кажется, что так мы сможем простоять вечность — она, глядя на вечернюю улицу, и я, глядя на нее.

— Хозяйка, как у тебя с кофе? — в кухонных дверях стоит Миша. Без майки, с расстегнутой ширинкой он производит впечатление полубомжа. На плече у него следы помады, зрачки сужены, волосы растрепаны… урод, да и только.

— Они даже не помнят, как меня зовут… — тихо, но чтобы я услышал, говорит Инга, не поворачиваясь. Мише она ничего не отвечает.

— Нацвай завари. — советую я Мише.

— Чего?

— Нацвай.

— Это что? — Миша недоуменно морщит лоб, видимо, слово для него знакомое, но он его не помнит.

— Армянский кофе. — отвечаю я. Хочу развить мысль дальше, но меня перебивают крики, доносящиеся из глубины квартиры. К ним примешивается звон разбитого стекла и Инга резко поворачивается, отталкивает меня с Мишей и бежит туда.

Я иду за ней, но Миша хватает меня за рукав:

— Слышь, а где этот нацвай стоит?

— У Инги спроси. — бросаю я и выдергиваю руку.

В зале была драка. Впрочем, дракой это нельзя было назвать — Вова врезал пару раз Косте, тот упал на стол и снес на пол немного посуды. Инга собирает осколки, Костя в углу тихо всхлипывает, остальные наблюдают за ними. Толстяк интересуется, что произошло.

— Ублюдок предложил трахнуть меня за дозу кокса. — брезгливо отвечает Вова. — Я его сейчас еще раз выстегну. У, козел!

Костя сжимается в комок, но толстяк останавливает шагнувшего было к нему Вована.

— Погоди. Слышь, гомик, у тебя что, кокаин есть?

Костя отрицательно мотает головой. Толстяк перешагивает через осколки, присаживается рядом и говорит:

— Ты меня не обманывай. Обманывать нехорошо. Знаешь, быть гомиком — это не самое плохое. Хуже, когда ты не просто гомик, а пидор. Улавливаешь разницу?

Костя слегка кивает головой.

— Вот и хорошо. У тебя кокс есть?

— …

— Ты не бубни, отвечай нормально. — толстяк повышает голос.

— Чуть-чуть осталось. На понюшку.

— Давай мне.

Костя секунду молчит, затем поднимает голову и неожиданно твердо отвечает:

— Не отдам.

Толстяк хватает его за волосы — Костя пытается сдернуть руку и толстяк бьет его по лицу. Костя вскрикивает.

— Хватит! Саша, остановись!

Инга срывается. Она подскакивает к Сашке и тоже хватает его за руку.

— Отпусти его!

Толстяк отпускает руку и внимательно смотрит Инге в глаза.

— У него кокаин.

— Ну и что?

— Мы хотим этот кокаин. И если он сейчас не отдаст его, я этого пидора изуродую, как бог черепаху.

— Не трогай его. — Инга уже не кричит, она просит и я понимаю, что она боится толстяка.

— Пусть отдаст порошок и его никто не тронет…

Костя вскакивает, толкает Саню и выбегает из зала…

Пытается выбежать. Я с разворота бью его кулаком в лицо и он опять падает на стол.

— Убью! — ревет толстяк, опять хватая Костю за волосы. — Кокаин, сука!

Он в ярости и никто не пытается ему помешать.

Впрочем, кроме Инги ни у кого такого желания нет.

— Кокаин! — кричит Вова.

— Кокаин! — мы с Мишей в один голос.

— Кокаин!..

— КОКАИН!!!..

— Отдай им кокаин. — это Инга. В ее голосе отчаяние — мне кажется, ей жалко не Костю, а разбитую посуду.

И Костя подчиняется. Он вытирает кровь, текущую из разбитой губы и достает пакетик.

Уже через полминуты первые счастливчики закидываются белым порошком и удовлетворенно располагаются по всему залу. Среди них и я — хорошо получившийся удар добавил мне немало авторитета. Я сажусь в тот самый угол, где недавно сидел Костя, и наблюдаю, как Инга собирает осколки тарелки. Меня разбирает смех, мне хорошо…

Инга поднимает на меня взгляд и тихо спрашивает:

— Зачем ты это сделал?

Я понимаю, что она имеет ввиду и отвечаю вопросом на вопрос:

— Ты хочешь, чтобы вечеринка получилась? Хочешь?

— Я ничего уже не хочу. — устало произносит Инга. В глазах у нее слезы…

Да нет, какие слезы? Это у меня такой приход. Как там, в песне: …мне хочется плакать, мне хочется смеяться, мне хочется прыгать, валяться и брыкаться…

— Инга! — зову я девушку.

— Что?

Я смеюсь.

— …Чтобы были друзья, или хотя бы один… — пою я ей в лицо.

Инга молча поднимается и уходит.

Я хохочу.

— …Но я работаю как вол, в моей тележке КОКАИН!

Последнее слово подхватывают Вован и толстяк.

— КОКАИН! КОКАИН! — скандируем мы; толстяк хватает Костю, сидящего рядом, за шкирку.

— Дай еще порошка!

— У меня нет больше…

— Дай порошок!

— Нет у меня…

— Дай кокаина!

— Дай…

— Кокаин…

— Дай! Дай! ДАЙ КОКАИН!

— ХВАТИТ!

Голос Инги перекрывает все наши крики. Мы умолкаем и смотрим на нее.

— Уходите. — голос Инги дрожит, но она сильно старается, чтобы он звучал твердо. — Собирайтесь и уходите.

— Детка… — толстяк поднимается и подходит к ней. — если тебе скучно, я попрошу Шведа и он тебя трахнет. Куда сама захочешь. А сюда не лезь, мы торчим по-своему.

— Убирайтесь. — ненависти у Инги хватит на троих. — Убирайтесь!

— Швед! Швед! — орет толстяк.

Швед появляется и становится сзади Инги. Та отходит чуть в сторону.

— Займись телкой, ей мужик нужен.

Швед хватает ее за руку, Инга вырывает руку.

— Не трогай меня.

— Чего ты хочешь? — спрашивает толстяк.

— Чтобы вы ушли отсюда.

— Хер тебе по всей морде. Я притащился в эту дыру не для того, чтобы уйти через час после начала. Нехрен было звать тогда.

— Убирайтесь. Я милицию вызову!

— Зови. Я тебе тогда пасть порву. Или нет… я всем расскажу тогда, какая ты сука, что к тебе никто даже приходить не хочет. Расскажу, как ты сама себе букеты цветов покупала и нам давала, чтобы мы тебя поздравили. И все узнают, что ты сама себе на пейджер сообщения сбрасываешь. Дура! Отдыхай, пока у тебя шанс есть. А ты, ублюдок, — толстяк поворачивается к Косте, — ты если не достанешь еще порошка, я из тебя самого порошок сделаю…

Инга медленно поворачивается и идет в спальню.

Я сажусь перед Костей и говорю:

— Костя, хочешь пацана поиметь? Я тебе отвечаю, трахнешь пацана. Этого, Гену, который на кровати лежал с биксой голой. Понял? Он в отключке будет и ничего не поймет. А ты кайф поймаешь. Только дай еще кокса. Дашь?

Он мне верит. Верит, ублюдок и кивает головой.

— Мне только позвонить надо. И привезут.

— Звони. — говорю я.

— А где телефон?

Черт! Здесь же телефона нет! Стоп! А этот, как его… Вадим.

— Вадим! Вадим!

Вадим спит на диване. Толстяк без лишних церемоний бьет его в живот.

Несильно, но достаточно, чтобы тот проснулся.

— Слышь, трубу дай!

— Кого? — очумело лупает глазами Вадим.

— Телефон дай… — толстяку надоедает объяснять и он сам лезет к нему в карман. Вадим пытается извернуться, но бесполезно — трубка в руке у толстяка.

— Как ее включить?

Вадим мнется, потом сглатывает слюну и произносит:

— Она не подключена.

— Чего? Ты чо пи…ишь? Мне Машка рассказала, как ты сегодня базарил с кем-то. Пятьдесят кусков зеленых, контракты, все дела…

— Я… я имитировал. На самом деле я сам с собой разговаривал.

— Ты дурак? Нахрена ты это делал? — удивляется толстяк.

Вадим жмет плечами и ничего не отвечает.

— И что делать? Откуда позвонить?

— Я могу с телефона-аппарата позвонить… — мнется Костя.

— Иди. — машет рукой толстяк, словно барин, отпускающий своего лакея. — И это, слышь… если не придешь, я тебя найду. Найду и тогда… мы тебе всей толпой очко на британский флаг порвем, на пленку это запишем и…

— Я вернусь, вернусь. — быстро произносит Костя.

Он выходит, а в зал заходит Миша. Тупо смотрит на нас, потом спрашивает у толстяка:

— А где эта, ну… блин… — он щелкает пальцами, пытаясь вспомнить и ему это удается. — Эта, Инга где?

Толстяк пожимает плечами.

— Зачем она тебе?

— Хочу узнать, где нацвай стоит?

— Нацвай? — толстяк удивлен. — У нее есть нацвай? А тебе он зачем?

— Кофе хочу.

Я начинаю хихикать, а толстяк озадаченно чешет затылок:

— Нацвай и кофе? Это как у Пелевина «балтийский чай»?

— Нацвай — это и есть кофе…

— ???

Я хохочу, глядя на уже начинающего что-то подозревать Мишу. Смеясь, выхожу мимо него в коридор и вижу выглядывающую из ванны Машу. Желание получить свою долю удовольствия возникает мгновенно — я захожу в ванную.

Маша почти голая — из одежды на ней только лифчик, который я пытаюсь снять. Она только делает вид, что сопротивляется, от ее тела исходят такие флюиды похоти, что я уже отъезжаю.

— Ну же, малыш, помоги мне. Вот так. Ух ты, какие они у тебя… смачные. Где ж такие закрома Родины раздают? А ну, повернись. Что? Как это не хочешь? Кто? Не знаю я, где Миша. Нахрена мне Миша, когда есть ты. Давай, становись. Погоди, я щеколду задвину. Так, так… пониже чуть-чуть. Вот так. Так, так. Хорошо, хорошо… двигайся. Быстрее, быстрее! Давай, малыш, давай! Дааааа…

Странно, еще несколько минут назад она казалась мне симпатичной, а теперь совершенно не нравится.

— Что? Миша не убьет, я его сам убью, если надо будет. Он кто, твой парень? А кто?… Кто?!.. Брат?!..

Выхожу из ванной и слышу вдогонку тихое:

— Шурик, позови сюда Шведа…

Шлюха. Грязная шлюха.

Чувствую брезгливость и желание отлить. Поворачиваюсь к двери рядом и толкаю ее. Сначала мне кажется, что у меня очередной приход, потом — что это какая-то шутка. Словно кукла, надоевшая ребенку, на куске провода, привязанном к трубе, висит Инга. Язык вывалился наружу, лицо искажено гримасой страха…

Тело покачивается — я зацепил его немного, когда открывал дверь.

Маятник на часах — кончается завод и он останавливается…

— Твою мать… — шепчу я. — Твою мать! ТВОЮ МАТЬ, ДУРА!!!

На крик сбегаются все. Молча толпятся перед туалетом, смотрят на самоубийцу и ничего не делают.

Один тапочек упал с ноги и валяется возле унитаза. Я поднимаю его и пытаюсь одеть на голую ступню.

— Обиделась, что ли? — недоуменно бормочет Вован. — В натуре, дура.

— Ее снять надо… — говорит Швед.

— Какой нахер снять! Ментов надо вызывать. — произносит толстяк и снимает очки. Протирает их, снова надевает и сплевывает на пол. — Чего это она?

— Истеричка. — цедит сквозь зубы Вера. — Психованная дура.

У меня получается надеть тапочек — я поворачиваюсь и смотрю на лица всех стоящих передо мной, прислонившись к косяку двери.

Скорбь, ужас, страх, раскаяние… — туфта. Ничего такого нет. Только разочарование от испорченого вечера. Вряд ли кто-то из них способен адекватно оценить ситуацию.

Инга, Инга… Ты хочешь, чтобы вечеринка удалась? Хочешь?

Хочешь?!

— И что делать будем? — Маша поправляет прическу и смотрит на толстяка.

Тот жмет плечами и переводит взгляд на меня. А что я? Я тоже не знаю, что в таких случаях надо делать.

— Может, помянем их? — спрашивает Игорь.

— Кого «их»? — интересуется толстяк.

— Ингу и моего дедушку. Они…

— Ты, ублюдок, уже достал меня со своим вонючим дедушкой… — произносит толстяк и сжимает ладонь в кулак. Игорь отшатывается в сторону и тут раздается голос Кости возле входной двери:

— Парни, кто будет кокс?

— Наконец-то. — восклицает толстяк. — Ну ее к черту, эту дуру. Пошли…

Он поворачивается вместе со всеми и видит то, что я увидел сразу, как только Костя вошел в квартиру.

Парень стоит, широко расставив ноги. Языком он облизывает уже распухшую губу, в одной руке у него заветный пакетик, а в другой…

Я не разбираюсь в пистолетах, но чувствую, что это не простая «газуха», а настоящий боевой пистолет. Вижу по его глазам, по его поведению.

Откуда у него пушка? Почему он так быстро вернулся? Что он хочет?

Как много вопросов…

Все замирают, а Костя делает шаг вперед, уверенно направляя ствол на моего тезку.

— Что, жирдяй, как насчет того, чтобы отодрать меня перед камерой?

— Ты не…

Выстрел, от которого закладывает уши, сливается с криками гостей, бросающихся в разные стороны. Толстяка швыряет к стене и он медленно сползает по ней, оставляя на обоях кровавый след.

Ствол перемещается на меня и я делаю шаг назад, в глубь туалета.

— Кокаин будешь? — ухмыляется Костя и делает еще шаг вперед.

А мне уже некуда отступать. Я упираюсь в тело Инги и сглатываю набежавшую слюну. Мне сейчас хреново, как никогда, я готов сделать все, что угодно, лишь бы Костя не нажал еще раз.

Но он нажимает.

Сначала не больно. Удар в грудь сильный, но боли нет. Первое мгновение. А потом начинается жжение. Во рту собирается слюна… не слюна, кровь. Слабость такая, что нет сил пошевелиться. И боль. Боль и страх. Неужели это всё, неужели так глупо…

Откуда-то издалека долетают звуки выстрелов и от них становится немного легче — значит, я не один, нас будет много. Столько же, сколько патронов, если он не будет промахиваться…

Давай, гомик, хорошо целься. Старайся. Чтобы я был не один, чтобы не было скучно. И Инге тоже уже не будет так одиноко.

Я поднимаю голову и смотрю снизу на Ингу.

— Извини… — шепчу я, хотя каждое слово приносит невыносимую боль. — Извини, но вечеринка… вечеринка немного не получилась… не удалась… Прости.

БЕГИ!

…Красота, среди бегущих

Первых нет и отстающих…

В. Высоцкий

Run, Forrest, run!

(Беги, Форрест, беги!)

из к\ф «Форрест Гамп»

Солнце было его врагом. Не из-за жары, в семь утра еще не жарко. Из-за того, что оно слепило глаза и не давало посмотреть вперед, на тех, кто бежал перед ним. Полкруга оно светило в спину и все было отлично, а потом Макс поворачивался к нему лицом и сразу начинал проклинать небесное светило.

Пот тоже мешал, после шестого-седьмого круга он стекал по лицу и попадал в глаза, его приходилось непрерывно смахивать рукой, но через минуту он опять заливал глаза еще сильнее и приходилось на бегу прижимать к лицу майку, а это было очень неудобно.

Очень обидно было тогда, когда перед ним оказывался один из тех дедков, которые бежали медленно, но все же быстрее, чем Макс. Такие обгоняли слишком быстро, а потом, казалось, еле плелись, и все-таки обогнать их не было больше сил и приходилось уходить немного в сторону, чтобы не смотреть в глянцевые от пота чужие спины.

Но не деды, не солнце и не пот вызывали у Макса это чувство, заставляющее сжимать зубы и корчить на лице страшные гримасы. Молодые коротко стриженые парни с атлетическими фигурами в дорогих спортивных костюмах проносились мимо Макса словно ветер и не обращали на него никакого внимания. Макс, по идее, тоже не должен был их замечать, но парни пробегали несколько метров, существенно сбрасывали скорость и Макс, видя рядом с неизменной темно-синей маечкой какой-нибудь фирменный «Найк» или «Рибок», забывал про все на свете. В этот момент самым большим желанием у него было догнать их. Просто догнать и бежать рядом, чтобы не только самому видеть ее, но и чтобы она хоть на мгновение посмотрела на того, кто уже почти месяц всегда бежит сзади.

Длинные светлые волосы на затылке собраны в пучок, стройная фигурка не бежала, а летела по беговой дорожке и Макс уже давно понял для себя, что бежит он не из-за того, что врачи порекомендовали ему легкий бег по утрам и не из-за того, что девушка ему очень нравится, хотя… Просто бежать было намного легче, когда была цель, когда знаешь, куда бежишь или за кем. Вообще-то, он не пытался ее догнать и дело было не в том, что ему строжайше были запрещены перегрузки. Просто он не знал, что ему делать, когда он догонит ее и поэтому уже месяц он всегда бежал сзади, неотрывно глядя в спину девушки в темно-синей майке и ни разу не делая попыток сократить дистанцию между ними.

Он знал про нее, как он сам считал, достаточно много. Она приходила на стадион около половины седьмого, тратила минут десять на разминку, а потом выходила на беговую дорожку и бежала. Макс быстро научился расчитывать расстояние так, чтобы подстроится под нее. Она всегда бежала пять кругов, ни больше, не меньше, а потом уходила и Макс тогда тоже переставал бежать и шел домой. А зачем бежать, если не знаешь, куда ведет твоя дорога?

Так они бегали почти целый месяц, а потом Макс рассказал о девушке своему товарищу. Рассказал о ней, о том, как он бежит, глядя только на нее, описал свои чувства, когда рядом с ней бежит кто-нибудь из молодых ребят и товарищ удивился.

…Хей, поц, сказал он Максу, почему ты с ней не познакомишься? Если она тебе нравится, познакомься с ней!

А если она… если она несвободна, спросил Макс.

Ну и что? Тебя ни к чему это не обязывает. Зато ты сможешь общаться с ней, а не бегать сзади, как распоследний лох.

Как с ней познакомиться, спросил Макс. Она же не такая, как другие, я просто не смогу говорить ей всю туфту, которую втираю всяким девкам.

Ну ты даешь, поц! Просто подойди к ней… товарищ при этих словах изобразил непринужденную походку; подойди к ней и скажи «Привет». Давай, братуха, дерзай и ничего не бойся. Попытка не пытка, как говорил Берия…

И Макс решился. В конце концов, подумал он, что плохого в том, что я скажу ей «привет»? Если она ответит, я заговорю с ней, а если не ответит… что ж, на нет и суда нет.

Он полночи не спал, ворочался в кровати, а в шесть часов уже был на стадионе. Минут десять он сидел на трибуне и наблюдал за пока еще немногочисленной группой бегунов, а потом решил пробежать пару кругов, чтобы остальные не сильно обращали на него внимания. Всего пару кругов, подумал он, а потом она придет и я поздороваюсь с ней. От ее ответа сейчас зависит, буду ли я бегать дальше, или брошу к черту это занятие.

Легкой трусцой он пробежал два круга и посмотрел на часы: без пяти семь. Не может быть! Неужели она сегодня не придет? Макс начал волноваться.

Она пришла в семь часов и Макс уже прикинул, что пока она будет разминаться, он успеет обежать почти две трети круга и поравняться с местом, где она обычно стояла. Он обрадовался и даже почувствовал некоторое волнение, которое, он был уверен, должно увеличиваться пропорционально уменьшению расстояния между ними.

Но планы неожиданно пришлось менять, потому что девушка не стала разминаться, а побежала сразу!

Теперь у Макса было два пути: остановиться и дождаться ее — полминуты максимум — либо бежать дальше и успеть догнать ее за пять кругов.

Решение Макс принял, не раздумывая. Если судьба хочет проверить его на прочность… что ж, он докажет ей, что достоин. И он побежал.

Два первых круга были довольно удачными: он сократил расстояние наполовину и усталости особой не почувствовал. Усталость пришла на третьем круге, когда он, воодушевленный маленькой победой, решил увеличить скорость.

Сначала почему-то стали неметь икры ног. Макс не обратил на это особого внимания, решив, что это пройдет само собой, но пробежав еще десяток метров, он почувствовал в области лодыжки небольшую боль, похожую на боль от растяжения мышцы. Макс сжал зубы, полуприкрыл глаза и продолжил бежать, но через несколько секунд рот открылся сам собой, потому что легким уже не хватало воздуха.

Асфальт мелькал под ногами конвейерной лентой; у Макса мелькнула мысль, что он сам стоит на месте, а двигается беговая дорожка под ним.

И ноги были такими тяжелыми, что, наверное, сзади него оставались вмятины на асфальте.

Пятьдесят метров… сто метров… половина круга… расстояние сократилось на мизер, а пот тек обильно, как никогда. К боли в голове добавилось покалывание в лопатке. Появился страх, липкий и какой-то животный. Макс вспомнил своего лечащего врача. «Никаких перегрузок! Два-три круга трусцой, если почувствуешь усталость, сходи с дорожки!»

Никаких перегрузок!

Но девушка так близко. Немного пробежать, совсем чуть-чуть. Немного… чуть-чуть… чуть-чуть прибавить скорость…

И боль прошла. Отовсюду. Макс не чувствовал свое тело, ветер сдувал с лица капли пота и врывался в открытый рот… до девушки оставалось всего двадцать-двадцать пять метров.

Боль отступила на пару минут, а потом набросилась с новой силой. Сначала стало темнеть и Макс подумал, что тучи закрыли солнце. Только на небе не было ни единого облачка. Солнце по-прежнему светило ярко, рядом бежали люди и никто не обращал внимания на то, что парня шатает из стороны в сторону. Ему едва удавалось сохранять скорость, равную скорости девушки, но сократить дистанцию было выше его сил. Предметы стали расплываться и вскоре Макс видел лишь темно-синее пятно где-то впереди, ориентир, глядя на который, он продолжал бежать.

Они пробежали вместе три с половиной круга и Максу уже казалось, что он никогда не сможет ее догнать. Все сильнее и сильнее организм требовал остановки и Макс сам себя убеждал, что лучше остановиться и дождаться ее на последнем витке. Но какая-то малая часть его «я» упорно заставляло тело двигаться, наплевав на состояние Макса. В ушах стоял гул и в этом гуле Максу слышался женский голос, отчаянно кричавший «Run, Forrest, run!». И ничего не оставалось Максу, кроме как выбрасывать ноги вперед: левая, правая, левая, правая… быстрее, еще быстрее…

Он даже смог обогнать одного из дедов, правда, зацепив его плечом. Дед крикнул ему вдогонку что-то, но Макс уже ничего не мог слышать. Его швыряло из стороны в сторону, он задыхался и хватал воздух ртом, словно рыба на берегу, но все же смог увеличить скорость и продержаться на этой скорости секунд тридцать, сократив дистанцию между ними.

Макс споткнулся и упал на беговую дорожку, когда до девушки оставалось всего несколько метров. Попытался встать, но сил не хватило и он с отчаянием смотрел в сторону быстро удаляющейся фигурки, лежа на асфальте и с хрипом заглатывая воздух.

Дед, которого Макс зацепил плечом, остановился рядом с ним и присел на корточки.

— Эй, парень, все нормально?

Макс кивнул головой, а в следующий момент резкая боль в спине заставила его скорчиться и застонать, схватившись рукой за сердце. Дед что-то стал говорить, а Макс смотрел в его открывающийся рот, ничего не слыша. Возле них остановились еще два человека, но кто — Макс уже не мог и рассмотреть. Я не смог ее догнать, подумал он, потому что она хотела догнать меня… мне надо было бежать помедленнее… мне надо было уступить ей… она тоже хотела сказать мне «привет»…

Это было последнее, что он подумал. Перед глазами все потемнело, Макс еще успел почувствовать, как онемела левая лопатка и стал проваливаться в пугающе-темную пустоту, понимая, что никогда оттуда не выберется. Его сердце остановилось как раз в тот момент, когда один из бегунов торопливо вытаскивал из кармана сотовый телефон, чтобы набрать уже бесполезные две цифры.

Они сидели вдвоем на лавочке возле стадиона. Уже смеркалось и девушке пора было идти домой, но она была увлечена своим рассказом и не обращала внимания на время.

— …представляешь, — говорила она коротко стриженому парню в дорогом спортивном костюме. — ему, оказывается, вообще нельзя было уставать, а он два или три круга на полной мощности бежал, словно за ним кто-то гнался.

— А может, это он за кем-то гнался? Хотел обогнать кого-нибудь или просто догнать? — парень зевнул и притянул девушку к себе. — Может, он за тобой гнался?

— Между прочим… — девушка встряхнула светлыми волосами и прижалась к парню. — между прочим, он от меня был метрах в двадцати.

— Он тебя трахнуть хотел прямо на стадионе. — хмыкнул парень.

— Дурак! Ему семнадцать лет было…

— А ты откуда знаешь? — удивился парень.

— Там мужик один был, он его знал. Представляешь, такой молодой, а…

— Представляю, представляю. — буркнул парень. — Какое нам-то дело до него? Он сам виноват, знал же, что сердце больное, а бежал.

Несколько минут они просидели молча, а потом девушка вздохнула и мечтательно сказала:

— Вот бы узнать, ради чего он так бежал, а? Может, для него это было очень важно?

— А для нас нет. — отрезал парень. — Не доставай меня этим придурком. У него просто крыша поехала. Оно тебе надо, зачем он бежал? Ты уже никогда это не узнаешь. Забудь.

Девушка вздохнула еще раз, но спорить с ним не стала. В принципе, он был прав — она к нему никакого отношения не имела, для чего тогда забивать голову глупыми мыслями.

А на следующее утро, когда она пришла на стадион, она смогла пробежать только половину круга. Добежав до того места, где вчера лежал парень, она остановилась и неожиданно поняла, что никогда не сможет бегать ни на этом, ни на каком-либо еще стадионе.

Поняла, что бежать надо только когда знаешь, зачем ты бежишь.

Или за кем. А дано ли будет тебе добежать, это уж…

Все мертвы

Все, как прежде, дождь со снегом за окном,

Неотопленный холодный старый дом.

И по ящику опять футбольный матч —

Та же самая программа передач

А на кухне с крана капает вода.

Я привык. Я знаю, капает всегда.

Что ж, хоть что нибудь на месте не стоит,

А по-прежнему себе бежит, бежит, бежит…

Словно умер. И один в своей квартире как в гробу.

И из года в год другое что-то жду.

Только все это пустое, ерунда,

День за днем проходят все мои года.

Так же дождь со снегом хлещет за окном

И молчит, как будто умер, телефон.

В горле ком от безысходности, тоски…

Замираю. Кажется, за дверью есть шаги?

Нет, послышалось, опять сижу один,

А сказать бы хоть кому-то: «Сколько зим!»

Видно, просто все забыли обо мне,

Или нету никого на всей Земле?

Или так же, как и я, в своих гробах,

Каждый ждет, когда придут проведать прах.

Прошепчу под рюмку водки тихо тост

За планету, как один большой погост,

За четыре миллиарда мертвых душ,

За себя, мир праху моему…

«Оркестр, туш!»

Собака

Дождь, начавшийся маленькими редкими каплями, уже через несколько минут заливал все огромными потоками воды, несущейся с неба. Мне не хотелось пережидать его в каком-нибудь подъезде и я побежал к остановке в надежде на то, что все-таки не успею промокнуть. Перепрыгивая через частые и довольно глубокие лужи, морщась, когда холодные капли попадали мне за шиворот, я добежал до остановки меньше чем за полминуты. И все-таки я промок.

Отряхивая одежду от насевших на нее капель, я невольно прислушался к разговору стоящих рядом двух молодых ребят. Они говорили о ком-то, кто не сможет долго выдержать и умрет в течении часа, максимум двух. Ах, да, меня насторожило то, что они говорили не «умрет», а «сдохнет». Разговор я слушал вполуха, мне просто было интересно угадать, про кого они так говорят, но неожиданно один из парней повернулся к стоящей у самого края остановки пожилой паре и спросил:

— Ну как там она?

— Жива пока. — ответил старичок в мятой фетровой шляпе, а его спутница, невысокая худенькая старушка в черном платке, добавила:

— Скулит.

Ребята переглянулись и подошли к парочке поближе.

— Сдохнет на глазах. — произнес тот, что спрашивал. — Вон, кишок сколько повылазило.

Мне стало интересно и я тоже подошел к краю поближе. Возле бордюра на дороге лежала собака. Задние ноги и часть живота у нее были раздавлены, кровь лилась на асфальт и тут же смывалась дождем. Передние лапы собака вытянула вперед и положила на них голову. Большие умные глаза смотрели на людей и в них было столько боли, что я на мгновение не выдержал и отвернулся. Собака действительно скулила, но из-за дождя трудно было расслышать все звуки, которые она издавала.

— Слышь, паренек, а что с ней? — спросил я у одного из ребят.

— Машина сбила. — охотно пояснил парнишка. — Сбила и уехала, а собака осталась подыхать.

Я сочувственно поцокал языком.

— Не убереглась, бедненькая. — ко мне повернулась старушка и посмотрела на меня сквозь толстые линзы очков. — Все вот спешат куда-то, торопятся, а о других не думают. Ох, Господи, куда мир катится?

— Ну хватит, хватит! — сердито оборвал ее старичок. — Может, ее машина скорой помощи сбила, откуда ты знаешь? Человека спасали, торопились…

Старушка замолчала. Я порылся в кармане и достал пачку сигарет. Один из ребят сразу же спросил:

— У вас сигареты не будет?

Я дал ему сигарету и, почувствовав себя более уверенно, произнес:

— Говорят, что если собака умирает, значит она на себя чью-то человеческую смерть приняла.

— Да, да, я тоже такое слышал. — поддакнул мне тот парень, которого я угостил сигаретой.

Несколько минут мы стояли молча, глядя на лежащую под сильным ливнем умирающую псину, а потом сзади нас послышались возбужденные голоса:

— Это ж надо, первый раз поехали без машины и попали под дождь!

— А я тебе говорила, давай такси вызовем!

Повернулись мы все вместе, старушка даже слегка потеснила меня, чтобы посмотреть на «новеньких». Молодая пара: парень в темных джинсах и темной рубашке прижимал к своей груди девушку в белой блузке, которая после дождя стала великолепно-прозрачной. Девушка стояла к нам спиной и в отличие от своего кавалера не замечала устремленные на них взгляды, продолжая тараторить:

— А этот Андрей такой смешной. Все время пытался Аллу уговорить с ним к нему домой поехать, чтобы показать ей мужской стриптиз… а она…

Парень, видимо, сжал ей руку, потому что она осеклась и повернулась в нашу сторону. Так мы простояли несколько секунд, созерцая друг друга, пока парень не спросил, глядя почему-то на меня:

— Что?

Я растерялся. А правда, что?

— Там… — я откашлялся и махнул рукой за спину. — …собака подыхает.

— Ну и… — парень не успел договорить, девушка плавно высвободилась из его объятий и подошла к нам.

— Ах! — девушка прижала ладонь ко рту и парень с тревожным видом подошел и стал рядом. Они смотрели на собаку и синхронно, словно китайские болванчики, качали головами.

Это была немецкая овчарка. Некогда пышная черная с рыжим шерсть намокла от дождя и теперь свисала некрасивыми грязными клочьями. Собака приоткрыла рот и высунула розовый язык, который кончиком касался лужи.

— Дима, она пить хочет… — громко прошептала девушка.

— Мне выйти и напоить ее? — мрачно поинтересовался парень. — Каким образом?

Девушка замолчала. Через несколько секунд она не выдержала и резко повернулась к нему:

— Дима, я не могу на это смотреть!

— Не смотри. — посоветовал ей Дима и девушка отошла вглубь остановки. Парень продолжал наблюдать за псиной.

— Давно она так? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Почти полчаса, молодой человек, почти полчаса. — ответил старичок.

— Живучая. — прокомментировал молодой курильщик и отшвырнул бычок в сторону.

Неожиданно овчарка шевельнулась. Приподняла голову и заскребла передними лапами по асфальту.

— Судороги у нее! — с каким-то восхищением воскликнул Дима. Остальные молча наблюдали за ее движениями.

Это были не судороги — овчарка пыталась переползти на другое место. Она явно хотела скрыться от дождя под навесом остановки — в том месте, где она лежала, уровень лужи уже почти поднялся до ее носа. До остановки ее отделяло всего три метра, но эти метры были для нее огромным расстоянием. Каждый раз, когда она придвигалась на несколько сантиметров, бурые кишки все больше и больше вываливались наружу. Теперь собака скулила сильнее, видимо боль усилилась и причиняла ей неимоверные страдания. Я посмотрел в ее глаза и вдруг понял, что даже собаки умеют плакать. Пусть нет слез, дождь с лихвой заменял их и ощущение того, что собака плачет от боли, было стопроцентным.

Остальные тоже поняли, что собака ползет к остановке.

— Давай, родненькая, ползи. — сказала старушка и перекрестилась.

— Не доползет. — авторитетно произнес друг парня, просившего у меня сигарету.

— Если поднатужится… — начал Дима и парень оборвал его на полуслове.

— Чего тужиться? Видишь, у нее кишки выпадают. Еще метр и они все на земле будут.

— А если… — девушка, оказывается, тоже подошла и смотрела на попытки собаки, — … если кишки внутрь подпихнуть?

— А кто это сделает? Я не буду. — ответил парень и почесал затылок.

— Она и с кишками доползет. — упрямо сказал Дима.

— Не доползет.

— Поспорим?

— На что? — парень оживился, его друг, кажется, тоже.

— На бутылку пива.

— На две. — покачал головой курильщик. — Я тоже в этом участвую.

— Давай! — азартно воскликнул Дима. — Что она доползет до остановки. Бордюр не считается.

— Идет. — парень протянул руку, Дима сжал ее и посмотрел на меня. — Вы не разобьете?

Я только было занес руку, как старичок протиснулся к ним и положил на их руки свою.

— Позвольте примазаться. Мне тоже кажется, что доползет.

— Отлично. — усмехнулся Дима. — Вас двое и нас двое. Разбиваем!

Я ударил ребром ладони по рукопожатию и все взгляды тут же стремились на псину. Той удалось преодолеть примерно полметра и теперь она обессиленно уронила голову на лапы и полуприкрыла глаза.

— Я на границе видел немецких овчарок. — довольно пояснил мне дед, не отрывая взгляда от собаки. — Страсть, какие упорные. Эта из того же теста. Доползет!

Мы смотрели на овчарку, затаив дыхание. Когда она, наконец, подняла голову, вся толпа разразилась одобрительным ревом.

— Ползи! — крикнул ей Дима.

— Ползи! — вторил ему дед.

Кажется, я тоже крикнул что-то подбадривающее. Собака посмотрела на нас и, словно подчиняясь нашим крикам, опять заскребла лапами по мокрому асфальту. В какой-то момент она вздрогнула всем телом и по толпе пронесся тяжелый вздох. Но собака коротко взвыла и сделала мощный рывок, приблизивший ее к точке назначения сантиметров на пятнадцать. Бабулька не выдержала и захлопала в ладоши, а старик снял шляпу и радостно потряс ей.

— Ну давай, собачка, ползи.

Следующие десять минут мы простояли в гробовой тишине. Я и молодой парень-курильщик успели выкурить по две сигареты — до того были напряжены нервы. За эти минуты собака несколько раз останавливалась и снова начинала ползти. Она скулила, не переставая и ее вой продирал нас до костей, заставляя дрожать наши тела.

И тут я бросил взгляд на кишки, выпадающие с каждым рывком все больше и больше. Кровь стала течь сильнее, внезапно я понял, что каждый последующий рывок может оказаться последним. И я закричал:

— Ко мне! Рядом!

И тут же тишина взорвалась криками.

— Место!

— Чужой!

— Лежать!

— Ату!

Мы выкрикивали всевозможные команды, почему-то уверенные в том, что именно они помогут собаке доползти. Наверное, никто не смог бы объяснить, почему мы так считали. Просто была такая уверенность и всё. Даже пацаны, которые, казалось, должны были желать обратное, даже они подбадривали собаку криками, словно футбольные фанаты свою любимую команду.

И собака сделала последний рывок. Она почти прыгнула — рывок приблизил ее к цели примерно на полметра, но причинил ей такую боль, что она взвыла. Вой был настолько громким, в нем было столько боли и страха, что мы разом смолкли, сочувственно глядя на овчарку. Она выла, а мы молча смотрели на нее и вдруг…

— Как вам не стыдно?!

Мы даже не сразу поняли, что это относится к нам. Маленькая девочка лет десяти с большим ранцем за спиной и не менее большим белым бантом на голове стояла прямо под дождем напротив овчарки и смотрела на нас.

— Как вам не стыдно?! Ей же больно, а вы издеваетесь!

Детский голосок заставил нас вздрогнуть. Я сглотнул слюну и откашлялся.

— Бедненькая. — девочка присела возле собаки и повернулась к нам. — Что, игрушку нашли?

Ее тоненький голос звучал гневно, она по очереди заглядывала каждому из нас в глаза и каждый, не выдержав этого взгляда, отворачивался.

— Неужели ни у кого из вас не было собаки?! Неужели вы представить не можете, как она страдает?!

Мои глаза против воли заморгали. Я вспомнил. Вспомнил свое детство, мне было десять лет, когда родители подарили мне на день рождения щенка. Он прожил с нами около года, а потом я как-то пришел домой и родители сказали, что щенка пришлось отдать на время в цирк и через месяц его вернут, когда научат разным фокусам. На следующий день соседский парнишка рассказал, что моего щенка сбила машина и мой отец закопал его труп рядом в лесополосе. Я не поверил ему, пока он не отвел меня в лесополосу и мы не нашли свежевырытую кучу земли. И я отрыл ее. Я больше ничего не помнил, очнулся я в больничной палате… мне сказали, что у меня был глубокий шок.

А сейчас… сейчас мне стало очень стыдно. Я вышел из под остановки, подошел к овчарке и, нагнувшись, тихо произнес всего одно слово:

— Прости.

Я вернулся под остановку и оттуда сразу же, словно приняв эстафету, вышел Дима. И тоже произнес одно слово.

— Прости.

Он вернулся и к собаке пошла его девушка…

Прощения просили все. Смотрели в умные и печальные глаза собаки и шептали всего одно слово. Мы не могли услышать ответа, но надеялись в глубине души, что собака услышала нас и простила.

Последней была старушка. Она истово перекрестилась и протянула было руку, чтобы погладить собаку, но почему-то быстро отдернула ее и вернулась обратно. Рядом с собакой под проливным дождем осталась сидеть девочка. Она погладила собаку по голове, потом осмотрелась и отошла в сторону. Через несколько секунд она вернулась, с трудом таща огромный булыжник. Булыжник был весь в комьях грязи, он пачкал школьную форму, но девочка не обращала на это никакого внимания.

— Прости! — громко крикнула она и с со всей силой, на которую она была способна, швырнула булыжник на голову собаке. Мы успели отвернуться в самый последний момент, но звук ломающихся костей настиг нас…

Автобус подошел только через десять минут. Все это время мы стояли под навесом и никто из нас не посмотрел больше в сторону собаки. Впрочем, друг на друга мы тоже не смотрели.

Я хотел поскорее забыть про этот случай, вычеркнуть его из памяти, только это не получалось. Мне оставалось только одно — всю жизнь прожить, вспоминая тот дождливый день, собаку в луже из воды и крови и девочку с грязным булыжником, который она опускала на голову собаке…

Господи, мне каждую ночь снятся эти умные глаза, с тоской глядящие на меня. Я смотрю в них и тону в водовороте боли и отчаяния.

Каждую ночь…

ШАНС

Порой мы сами не знаем, что нам подбрасывает мисс Фортуна — мы бьемся лбами в стены, совершенно не замечая, что где-то рядом на мгновение появилась дверь и надо лишь толкнуть ее и войти туда. Мы не идем в эту дверь не потому, что боимся неизвестности — мы упорно не замечаем ее, потому что рядом с нами бьются лбами остальные и мы думаем, что дверь не для нас, а для кого-то другого.

Мы думаем, что наш удел — стена, поэтому мы стараемся не замечать двери.

А они появляются всего на одно мгновение и, вполне возможно, всего один раз в жизни.

И то не для всех.

* * *

Эта встреча произошла в один из октябрьских дней, когда осень начинает полностью раскрывать свою силу и врывается в дни мощными, но недолгими ливнями. От таких ливней не помогут плащи с капюшонами, кульки и зонты. В таких случаях люди стараются укрыться в первых попавшихся закутках — магазинах, подъездах и других помещениях, могущих более-менее защитить от полного промокания.

Я не был исключением и заскочил под козырек остановки, как только понял, что дождь усиливается с каждой секундой. Конечно, это не спасало меня полностью — остановка являлась обычным навесом без стен и ветер все равно швырял на меня капли влаги, правда не настолько сильно, чтобы я рискнул перебазироваться в другое место. Минут пять я стоял под козырьком в полном одиночестве, а потом неожиданно услышал сзади себя негромкое покашливание. Я повернулся и увидел стоящего возле меня мужчину с широкой купеческой бородой и длинными вьющимися волосами. Он был одет в кожаный плащ, из-за ворота торчал шейный платок ярко-зеленого цвета. В руке мужчина держал красивую инкрустированную трость с большим набалдашником.

Я отвернулся и стал наблюдать за пузырящимися лужами, но голос мужчины отвлек меня от этого занятия.

— В цепочке случайностей дождь играет не последнюю роль, верно?

Я снова повернулся и посмотрел на мужчину — не было сомнений, он обращался ко мне, а не разговаривал сам с собой.

— Наверное. — пожал я плечами. Честно сказать, я не вполне уловил смысл этой фразы.

— Стихия непременно должна присутствовать при совершении обряда, вы согласны со мной?

Или он сумасшедший, или шутник, пытающийся завязать разговор.

— Какого обряда?

— Обряда Передачи. — кажется, странный мужчина даже удивился.

— А, передачи… ну да, конечно. — на всякий случай я шагнул назад, отдаляясь от бородача.

— Позвольте, вы что, не понимаете, о чем я говорю?

— Не совсем. — с сарказмом ответил я.

Мужчина задумался, потом свободной рукой хлопнул себя по лбу.

— Ну конечно! Откуда вы можете знать про Обряд. Видите ли, дело в том, что я волшебник. Меня зовут Картуш…

— А почему не Эскамп? — ухмыльнулся я.

— Эскамп? Не знаю. Меня так назвал мой предшественник. Двести лет назад. Если вы хотите, я дам вам имя Эскамп. Но, вообще-то, я хотел назвать вас Зеоном. Звучит более значимо, вы не находите?

— Наверное. А вы волшебник?

— Да, конечно! — бородач воодушевился. — Но мой срок закончился и мне надо найти приемника. Обязательно во время стихии и обязательно одинокого. Вот как вы.

Я пропустил его слова мимо ушей и спросил:

— А вы можете дождь остановить?

— Конечно. Но зачем? Он необходим для Обряда…

— Я понял. Тогда сделайте мне машину. Сюда, перед остановкой.

Бородач растерялся.

— Зачем?

— Чтобы я убедился, что вы не мошенник. А то знаете, сколько сейчас жулья повсюду.

— Да, да, вы правы. — пробормотал бородач. — Машина, машина… что ж, можно и машину…

На мгновение мне показалось, что он сейчас действительно выдернет волосок из бороды, прошепчет заклинание и перед остановкой прямо из воздуха появится какой-нибудь автомобиль… вставшую в сознании картину я развеял и для пущей уверенности встряхнул головой.

Картуш тем временем шагнул к дороге, поднял посох и махнул им. Синие «жигули», чуть не обрызгав меня, остановились возле бордюра. Водитель перегнулся через сиденье и открыл боковое окно, выжидательно посмотрев почему-то именно на меня.

Картуш повернулся ко мне — в глазах горел торжествующий огонек.

— Ну что? Я вас убедил?

Если бы у меня были деньги, я бы не задумываясь уселся в машину и поехал домой подальше от этого ненормального, но финансы… домой я мог или пойти пешком, или поехать на более дешевом транспорте.

— Ага. Убедили. Лучше бы я автобус попросил. — буркнул я.

— Эй, куда едем? — спросил у меня водитель «жигулей».

— А это ты у него спроси, — злорадно кивнул я на бородача. — он же тебя остановил.

— Эй, куда едем? — послушно повернулся водитель к моему собеседнику.

Картуш покачал головой:

— Мы никуда не едем.

Водитель громко и отчетливо сказал, что он думает о бородаче и его родителях, после чего рванул с места, обдав меня и Картуша волной брызг из лужи. Пока я вслух выражал свои мысли примерно в той же форме, что и водитель, Картуш невозмутимо отряхнулся и, как ни в чем не бывало, спросил:

— Так вы готовы сменить меня?

— Знаете, господин волшебник, — ядовито начал я. — боюсь, я вам не подойду. Мои знания в чародействе ограничиваются заклинанием «Трах-тибидох-тибидох», которое любил произносить ваш коллега Сулейман ибн Хоттаб. Старик Хоттабыч, если вы не поняли. Учиться я не люблю и не хочу, так что поищите кого-нибудь другого.

— Но вам не надо учиться! — воскликнул Картуш. — Последнее тысячелетие ни один из волшебников ничему не обучался. Посох! С помощью него вы все свои желания превращаете в действительность.

— Я уже видел. — хмыкнул я. — И что я должен буду делать в качестве волшебника? Всё, что захочу?

— Ограничения, конечно, есть. Вы не должны афишировать себя, однако раз в год вы должны совершить какое-нибудь доброе дело для людей: например, остановить извержение вулкана или спасти тонущих матросов. Все остальное время вы можете путешествовать по разным странам, отдыхать в собственных дворцах… только не причиняйте никому зла…

— Все ясно. — достаточно бесцеремонно перебил я Картуша и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Желтый «Икарус» показался из-за поворота и я облегченно вздохнул: дождь не прекращался и перспектива стоять в компании с ненормальным «волшебником» меня не радовала. Когда автобус подъехал к остановке, я шагнул к открывшимся дверям, но потом остановился и повернулся. Глядя на растерянное лицо Картуша, я произнес:

— Позвольте дать вам совет. Проведите свой обряд с хорошим психиатром. Он поможет вам. У вас тяжелый случай. До свидания.

Я шагнул на ступеньку автобуса, двери закрылись и автобус тронулся. Идя по салону, я бросил взгляд в окно — остановка была пуста. Видимо, псих понял буквально мои слова и кинулся к врачу. Что ж, удачи!

А ночью мне приснился сон, похожий больше на показ слайдов — дворцы из мрамора и обнаженные девушки сменялись ослепительно синим морем и стаями дельфинов, над которыми в воздухе парил я. Египетские пирамиды и храмы Будды, рынки Багдада и секретные лаборатории НАСА, красивейший подводный мир океана и смертельно опасные для простых смертных джунгли…

Осознание того факта, что я смогу прожить двести (!) лет сдавливало грудь радостным восторгом.

Я проснулся среди ночи, со страхом понимая, что я никогда не узнаю, кем был тот бородатый человек с красивым посохом в руке — сумасшедшим, шутником или… или тем, за кого он себя выдавал.

Я встал с постели, закурил сигарету и подошел к окну. Вглядываясь в ночной город, мерцающий огнями, я делал глубокие затяжки, но успокоиться не мог. Я так и не заснул в ту ночь, злясь на себя за то, что не согласился на этот обряд. Почему?! Ведь я ничего не терял — если этот человек был психом, я бы просто уехал и через пару дней забыл бы про него. А теперь…

А теперь каждый раз, когда идет дождь или снег, я ищу место, где никого нет, и жду. Жду, сам не знаю чего — ведь я не спросил у Картуша, сколько всего в мире волшебников. Если он в единственном числе, то мне не повезло — свой шанс прожить двести лет я упустил.

Никогда, никогда я себе этого не прощу!

Богу-богово

Бывает, что надоедает иногда заниматься одним и тем же, пусть даже это занятие сродни развлечению и достаточно разнообразно. Да и предки твердят уже чуть ли не каждый день, мол, взрослый уже, кончай в игрушки играть, пора серьезными делами заниматься… Сами виноваты. Такую игру подарили на день рождения, что оторваться не могу, день и ночь за ней просиживаю. Вроде почти понимаю, что надо бросить, а не могу. Это же не игра, а жизнь, самая что ни на есть настоящая: люди со своими проблемами, желаниями и отношениями, звери, живущие по законам инстинктов, по законам, которые я же и установил, природа, такая же изменчивая, непокорная и непредсказуемая, как в настоящей жизни…

Я делал все — я мог заставить двух человек любить друг друга, а мог сделать так, что несколько рас будут уничтожать сами себя в жестокой и изнурительной войне. Мог наслать ураган на какой-нибудь город, а мог не наслать. Я руководил всем — войнами и перемириями, культурой и хаосом, рождением новых юнитов и их смертью. Я позволял им развиваться и жить в мире, который был создан для меня моими родителями — поистине талантливыми программистами.

Я чувствовал себя Богом и мне не надо было ничего другого. Всё, к чему стремились мои сверстники, у меня уже было. И даже больше.

Власть — штука заразная и почти неизлечимая. А если власть неограничена…

Я толкал своих подопечных на героические подвиги, я заставлял их совершать подлые и низкие поступки… но не всегда. Они быстро учились, мои компьютерные герои, я не успевал уследить за каждым и последнее время часто замечал, что многое они делали сами, без моего участия. Меня это забавляло: я, конечно же, мог вмешаться и сделать по-своему, но это не настолько интересно. Я мог дать свободу и мог забрать ее. Сама мысль об этом доставляла мне удовольствие.

Как-то я довольно долго не подходил к компьютеру, а когда, наконец, сел перед монитором и взял в руки мышку, то с ужасом увидел, что всего лишь несколько мгновений отделяют мой мир от полного уничтожения. Я даже и не подозревал, что некоторые из моих питомцев настолько ненавидят друг друга, что готовы уничтожить себя и своих близких ради смерти своих врагов.

Не вмешайся я тогда, через минуту я сидел бы перед пустым монитором с обидной и даже страшной надписью «Game over».

В принципе, ничего страшного в этом не было — я мог бы попросить родителей и они создали бы мне новый симулятор, но…

Это был бы совсем другой мир.

А я так уже привык к этому. Они для меня были как мои дети, эти маленькие нарисованные человечки, байты моей программы. Не мои родители — я и только я был их Творцом.

Их Богом.

Последнее время я уже мало вмешивался в их жизнь, разве что иногда удерживал их от слишком глобальных проблем. Чаще я выбирал какого-нибудь юнита и наблюдал за ним, пытаясь понять, по какому алгоритму он действует и что именно заставляет его поступать именно так и никак иначе. Иногда мне даже казалось, что они разумны. Ненадолго — когда я слишком увлекался игрой.

Но недавно я увидел картину, которая действительно привела меня в шок: один из человечков, сидя в своей квартире, елозил мышкой перед экраном монитора, на котором…

Да, он играл в игру, подобную моей. Я очень долго следил за ним — его мир находился на одной из первых ступеней развития, но это был точно такой же мир! И игрок тоже ощущал себя Богом. Я проник в его сознание — была у меня в игре такая опция — без сомнения, он чувствовал то же самое, что и я. Сначала я разозлился — да что он о себе возомнил, этот набор разноцветных пикселов?! Как он посмел?!

Но ярость быстро прошла — я по натуре отходчивый и не злой. Я стал наблюдать не за ним, а за его игрой, наблюдая на его мониторе то, что уже видел раньше. Его игрушечный мир развивался почти по такому же принципу, как и тот, который был первоначально у меня — мир, в котором жил этот человечек. Более того, внезапно я понял, что человечек…

Он считал себя не просто Творцом своей игры.

Он считал себя человеком! Маленькая часть моей программы была полностью уверена, что она — живое существо!

Я встал из-за компьютера и именно в тот момент у меня впервые появилось это неприятное ощущение чужого взгляда. Словно кто-то наблюдает за мной, но — я точно знал — что этот кто-то далеко и мне его никогда не увидеть.

И теперь я часто ловлю себя на том, что пытаюсь осмотреться и понять: кто я, человек, или набор команд-символов, несколько байтов в чьей-то программе?

Я просто не знаю, как это проверить.

Я же уникум!

Монополист… Уникум… Раритет… Я готов повторять эти слова как молитву — перед завтраком, обедом и ужином, в полдень, в полночь, на закате и на рассвете. Единственный! Таких больше нет! Можно сказать, Неповторимый…

Это все про меня.

Нет, у меня не мания величия. Я действительно Единственный. Последний человек во всем мире. Больше нет никого. Нигде. Только я.

Вы спросите, как это у меня получилось? Ха! Секрет!

Впрочем ладно, расскажу. Во всем виноваты эти придурки ученые. Они никак успокоиться не могли, пока не придумали супероружие — ультразвук, который все живые организмы в пыль превращал. От него, оказалось, нигде укрыться нельзя — он и сквозь землю, и сквозь бетон, и сквозь воду проходил. Даже космонавты на орбите испарились. Одного раза хватило, чтобы все человечество приказало долго жить.

А я уцелел. Дело в том, что раньше я был электриком. А в тот момент, когда ученые ультразвук испытывали, я был пьяным электриком, перепутавшим ноль и фазу. Когда по мне триста восемьдесят вольт пробежалось, ультразвук меня и настиг. Упссс! И я жив остался. Ведь двум смертям не бывать.

Как Земля-матушка от гнета ччеловеческого избавилась, на нее всяки плоскоголовые аргины да шестилапые курс… крус… тьфу, черт, ксурры ринулись. Осваивать, так сказать, свободную планету. Их, оказывается, в космосе дофига и даже больше. Одни маленькие, зеленые, как наши лягушки с пруда. Другие какие-то полупрозрачные. Но самые прикольные у них с созвездия Носс-ирнат. Это Альфа Центавра, если по-нашему. Они на гномов похожи — маленькие и лохматые. Вот эти гномы мне все и объяснили, что у нас на Земле произошло. Вот смеху-то было, помню, едва очухался, а передо мной стоит этакий лохматый карлик и по-русски, но необычно как-то, здоровается…

Впрочем, я не о том.

Эти гномы — я их только так и называю — они в межгалактическом обществе одну из высших ступеней занимают. Ихняя гномья раса для всех инопланетян устраивает курорты, всякие туры на опасные или красивые планеты, организовывает представления различные… короче, шоу-бизнесом владеет. Вообще, все эти расы инопланетные — они миролюбивые. Вся чепуха, которую у нас раньше про них показывали — это дешевая пропаганда. Так сказать, была холодная война с невидимым противником. Они никогда ни с кем не воевали и не собирались. Кстати, именно из-за нашей воинственности и жестокости они с людьми связываться и не хотели. Боялись они нашу, человеческую психологию. Помню, доказывал я им долго, что мы не так уж и жестоки, что, мол, доброты у нас внутри было больше, чем зла… а, без толку!

Ну, не важно…

Короче, как это недоразумение с ультразвуком произошло, они тут как тут. Обидно, правда, немного было за то, что они у меня разрешения заселять планету не спросили, ну да то ладно. Они на Земле такое отгрохали — всю планету в гигантский курорт превратили, крутейший во всей Вселенной. Тут тебе и хроно-шоу, и коллапсарный аквапарк на месте Тихого океана, и модулятор квази-миров, который со своими станциями всю Новую Зеландию занял… Земля со своим разнообразным климатом почти для всех инопланетных рас подходит. А гномы теперь ее новые полноправные хозяева.

И я у них сейчас самый-самый ценный индивидуум. Я же Единственный в своем роде. В человеческом роде. Меня так и называют — Последний Человек. За право только лишь посмотреть на меня гномы столько ихних инопланетных денег берут, что с ума сойти можно. Ну и меня, естественно, берегут. Мне и то, мне и се. Ух!

Одного только понять не могу — они что, обиделись на меня? Недавно — причем, совершенно ни с чего, вдруг в клетку посадили, сказали, что судить будут. За что? Я же ничего такого не сделал. Неужели за то, что я эту немку сумасшедшую убил? Блин, как ее… Эльза, что ли?

Так ей суждено было раньше умереть — она в ванной купалась и в этот момент, когда ультразвук запустили, к ней в воду телевизор упал. Повезло ей просто, дуре. Ее гномы ко мне притащили, она так обрадовалась, аж русский вспомнила, на котором ее бабка давным-давно разговаривала. Два дня мне мозги компостировала про то, что мы, запятая, мол, возродим человеческую расу, будем Адамом и Евой нового поколения… гномы нам все условия создадут… пока я ее не грохнул по башке поломанным реотроном, который у меня в комнате курс… рурс… тьфу, ксурр забыл.

Я же Единственный! Неповторимый! Уникум! Мне конкуренты не нужны. Так что гномы зря обижаются.

ICQ-2003

Привет! Как дела?.

..Привет. Нормально. У тебя?..

Да так. Тружусь.:-).

..А я вчера в кино была..

Разговоры ни о чем.

И все-таки что-то было в этом электронном общении — скорее всего, осознание того, что собеседник тебя не видит, а значит, не замечает твоих эмоций. Шрифт не передаст резкого покраснения щек, строчки не будут дрожать, как руки, набирающие важный для тебя вопрос… и не надо будет отводить взгляд, если тебе придется солгать.

В чаты уже давно никто не ходил — только кретины, желающие кого-нибудь обматерить, да новички в Интернете, не умеющие пользоваться «аськой», а потому уверенные, что это им не нужно.

Он редко отвечал на приветствия от незнакомых людей — обычно сразу же ставил запрет на новый номер, чтобы больше его не доставали. И лишь изредка, когда в сети не было никого из знакомых, он завязывал разговор с новым человеком и… после нескольких фраз убеждался, что лучше бы он этого не делал.

Он и сам не знал, для чего было нужно такое общение. В реальной жизни у него было достаточно друзей и подруг, чтобы не быть одиноким, он не считал себя каким-то закомплексованным, чтобы общаться «вживую», и все же…

В «аське» было лучше. Он не знал, почему.

Просто лучше.

Звуковой сигнал он отключил — шеф не любил, когда на работе сотрудники «херней страдают». Смотрел, когда загорится внизу светлая полоска, быстро печатал ответ и переключался в рабочую программу. За время он не переживал — фирма оплачивала выделенную линию с довольно хорошим трафиком.

Хай, Bios!..

Он улыбнулся. «Inter», или Костя, знал его реальное имя, но в приветствии обязательно указывал его ник.

…Хай, Inter! Как жизнь?..

Дожидаясь, пока Костя-Интер ответит на его послание, он откинулся на спинку кресла и потянулся. Целый час у него была подгружена «аська» и никого не было на связи.

Наконец-то хоть кто-то.

…Житуха — непруха, работой замотан. Как у тебя, Олежка?..

Вообще-то, Интер был не лучшим собеседником. Кроме жалоб на работу, он мог еще часами рассказывать о футболе, сбрасывая по проводам не интересующий Олега спам, но у него было два достоинства: во-первых, он всегда был в хорошем настроении, а во-вторых…

Второе достоинство Олег иногда называл мистическим — Интер всегда выходил на связь именно тогда, когда больше было не с кем общаться.

Нет, был еще третий плюс. При всем своем фанатизме к футболу, Костя спокойно и с юмором относился к подколкам Олега насчет этого вида спорта.

Короче, с ним можно было пообщаться.

Я тоже на работе. Кстати, хотел спросить у тебя, а правда, что «Спартак»…

Допечатать Олег не успел. Внизу замигало новое сообщение от Интера.

…Олежка, извини, потом сконнектимся, надо бежать. Счастливо.:-)))..

С минуту Олег мрачно смотрел на строчку, затем перевел взгляд на список «аськи».

Все в офф-лайне.

Олег встал из-за стола, молча прошел мимо шефа, который разглядывал какой-то яркий журнал, и вышел на лестничную площадку.

Курить не хотелось, но делать было нечего и рука автоматически полезла в карман за сигаретами.

Через десять минут после того, как он вернулся, внизу опять замигала полоска полученного сообщения.

…Привет!..

Новый номер. Кто-то задал поиск по каким-то, известным лишь ему параметрам и вышел на номер Олега.

Посмотрим. Так… некая Лея.

Кто такая Лея, Олег не знал. В принципе, она могла быть как шестидесятилетней старухой, так и пятнадцатилетним пацаном. И все же…

Скучно ведь.

Привет, Лея…

Сейчас она спросит, как дела. Или что делаешь. Или еще что-нибудь в этом духе. Все стандартно и однообразно.

Неинтересно. И авторизацию она не получит.

…Извини, ты меня не знаешь. И я тебя тоже. Я первый раз в ICQ, это брат мне посоветовал. Можно задать тебе вопрос?..

Гм.

Личный?;-)))..

…Да нет. Просто я хотела предложить тебе пообщаться сейчас. Ты свободен?..

Мы уже общаемся.:-)))..

Несколько минут никакого ответа не было. Автоматически Олег бросил взгляд на контакт-лист — номер не прошел авторизацию и горел коричневым светом, словно напоминая хозяину, что надо с ним что-то делать.

Что делать? Удалить нафиг.

Рука потянулась к мышке, но в углу замигало новое сообщение.

…Я глупо себя веду?..

Олег хмыкнул.

Такого еще не было.

Да нет. Скорее, необычно:-)))..

Новое сообщение заставило Олега насторожиться.

…Скажи, а что это за знаки ты ставишь в конце предложения?..

Даже если у нее в «аське» не стоит авоматическое переключение этих «знаков» на улыбающиеся рожицы, даже если она первый раз общается в «аське»…

Не может человек, пользующийся интернетом, не знать, что такое «смайлики».

Розыгрыш!

Какая-то сволочь сидит сейчас где-то — в соседнем доме или на другом конце земного шара — и прикалывается.

Это кодировка, чтобы за Интернет не платить..

Олег ответил первое, что взбрело на ум. Подумал, что не очень удачный ответ, но сообщение уже ушло и поздно было что-то переделать.

…Кому платить?..

Ну-ну.

Хозяевам Интернета — Великим и Ужасным Провайдерам.:-)))…

И опять «молчание» на несколько минут. Наверное, придумывает чего-нибудь оригинальное.

…Ты разыгрываешь меня?..

А ты?..

…Зачем платить за Интернет? Он ведь бесплатный уже больше тридцати лет..

Олег усмехнулся. Что у нее (или у него) за идея?

Твои слова, да до Бога:-)..

…Ты веришь в бога?..

Скорее, в Высший Разум..

…А какой носитель у Высшего Разума? Какая оболочка?..

Олег снова улыбнулся — беседа начинала забавлять его.

Он бесплотен..

…Значит, он не существует..

Думая над тем, что бы написать этой Лее, Олег не заметил, как сзади него остановился его напарник.

Услышал только, как тот кашлянул, и полуобернулся назад.

— С кем это ты? — напарник нагнулся, мышкой пролистнул записи всех сообщений и залез в адресную книгу. — О, восемнадцать лет! И тоже из Ростова. Попроси ее фотку скинуть.

— Отвали. — буркнул Олег и попытался отпихнуть напарника.

— Да погоди, чего ты боишься!

Напарник уже завладел клавиатурой.

Лея, скинь фотку..

…Зачем?..

Обменяемся. Я тебе свою отправлю..

Фотографию она отправила. Олег развернул ее во весь экран и несколько минут тупо смотрел на огромное многоэтажное здание с надписью «Гипермаркет 24 hours», на фоне которого стояла симпатичная девушка с короткой стрижкой, одетая в плотно облегающий комбинезон.

— Хорошая девочка, а? — его толкнул в плечо напарник. — Фигурка атомная.

— Это не ее фотка. — произнес Олег.

— Почему? Может, она не в Ростове снималась.

— А это что? — Олег ткнул пальцем в угол монитора.

Парковка для автомобилей возле этого гипермаркета была забита какими-то незнакомыми моделями машин — вытянутые, прозрачные, круглые…

— Выставка новинок… — внезапно напарник понял, на что показывал Олег.

Над машинами в воздухе парил круглый шар с прозрачным верхом. В нем сидело несколько человек, а сбоку на этом аппарате четко виднелись черные шашечки такси.

— А ну, дай-ка… — напарник положил руки на клавиатуру и забарабанил по клавишам.

Из какого фильма кадр?..

…Как ты догадался? Я очень удивлена… — пришел ответ.

Я не слепой..

…Я правда очень удивлена. Ты скинешь свою фотографию?..

Сначала ты…

…Я же уже скинула..

— Подожди. — Олег подвинул клавиатуру к себе и простучал:

Это ты на фотографии?..

…Да, я..

В Голливуде?..

…Нет. Фильм снимался в Ростове. Он еще находится в обработке, поэтому я делаю логичный вывод, что ты имеешь к съемкам какое-то отношение. Так?..

Так. Я был режиссером.:-)))..

…Режиссер — мой отец. Почему ты лжешь? Я только что узнала, что эти странные значки называются смайликами, их использовали лет пятьдесят назад при общении в сети. Что ты пытаешься добиться обманом?..

— Гля, она гонит по-своему, с понтом из будущего. — засмеялся напарник. — Я таких знаю. Делать нечего, сидят и прикалываются. Толку не будет.

Олег тоже знал подобный тип. Пытаясь превратить фантазию в реальность, они плели чушь, в которой в конечном итоге сами и запутывались.

Связываться было неохота. Тем более, что в он-лайне загорелось имя одной из знакомых Олега.

Стрелка мышки скользнула на номер.

Delete.

Инна, привет! Как нога?..

…Привет. Нормально, гипс уже сняли. Смотрел вчера «Нашествие»?

Ответить Олег не успел — едва прочитал сообщение, как внизу опять замигала строчка.

Лея.

Олег без колебаний выбрал «игнорировать», не читая пришедшее письмо, и продолжил общение с Инной — «Нашествие» его интересовало больше, чем глупый стеб невидимого собеседника.

Он забыл этот разговор и больше ни разу в жизни не вспомнил про него.

Даже тогда, когда ему предложили записать рекламный ролик к открытию первого в Ростове-на-Дону круглосуточного гипермаркета — огромного двенадцатиэтажного здания.

Это произошло через двадцать два года после общения Олега с Леей и через год после того, как Всемирная Ассоциация Интернета объявила глобальную паутину бесплатной для всеобщего пользования.

Говорит Юпитер

— Юпитер, Юпитер, ответьте! Юпитер, как слышите, прием!..

Если есть такое понятие — холодная тишина — то именно она стояла в наушниках. Ни единого треска, ни одного шипения — только холод звезд прорывался сквозь мембраны, заставляя все тело покрываться мелкой гусиной дрожью. Холод был не характеристикой температуры, холод был характеристикой страха перед одиночеством: один на один со всей Галактикой. Рядом, в нескольких парсеках от корабля, матовым блеском отсвечивал Юпитер — последняя надежда для корабля, погибающего вместе со своим единственным пилотом вдали от Земли. Высокотехнологичной цивилизации юпитериан ничего не стоило помочь «Победителю», столкнувшемуся возле планеты со скоплением астероидов, однако они не предпринимали никаких действий и даже не отзывались. Самое обидное было то, что задание у «Победителя» было установить контакт с юпитерианцами. Это должен был быть первый контакт с внеземной цивилизацией и он сейчас грозил не состояться из-за досадной поломки. Но Сергей Тимохин не отчаивался и продолжал посылать в космос сигналы:

— Юпитер, мне нужна помощь. Говорит Сергей Тимохин, капитан первого ранга, звездолет «Победитель». Мне нужна ваша помощь. Юпитер, как слышите, прием!

Центральная панель управления не работала, Сергей безуспешно водил правой рукой по многочисленным тумблерам и датчикам — ни один из них не реагировал. Хотя нет… один прибор работал. На небольшом электронном табло мигая, горели цифры 19:28. Это был датчик расхода кислорода. После аварии его осталось всего на двадцать четыре часа, и девятнадцать с половиной часов уже прошло. Где же юпитерианцы?!

— Юпитер, мне нужна помошь! Звездолет «Победитель» с планеты Земля потерпел крушение в трех…

— Сережа! Сережа, пошли кушать! — в дверях отсека управления стояла женщина в цветном кухонном переднике. — Пойдем, потом доиграешь.

Мальчик лет семи повернулся, со вздохом снял наушники и положил их возле музыкального центра, в который неожиданно превратилась центральная панель управления.

— Мам, я еще чуть-чуть…

— Никаких чуть-чуть. Уже половина восьмого, все за столом. Пошли.

Мальчик вздохнул еще раз и вышел из детской комнаты. Молча прошел на кухню и уселся на свое место.

— Ну что, джедай, разгромил Дарк Вейдера? — с улыбкой спросил отец, но ответить Сережа не успел.

— Он сегодня никого не громил, а два часа просил Юпитер о помощи. — влез в разговор двенадцатилетний Ромка, брат Сережи, и обидным противным голосом передразнил его. — Юпитер, Юпитер, помогите. Эх, ты! Джедаи помощи не просят.

Сережа покраснел и негромко пояснил:

— У меня воздуха не хватало, поэтому и просил.

— Пукнул, наверное, в комнате! — расхохотался Ромка.

У Сережи навернулись слезы, еще немного, и он, наверное, не выдержал бы, но отец строго посмотрел на Ромку и тот замолчал.

— И что Юпитер, помог? — серьезным тоном спросил отец.

Сережа шмыгнул носом и покачал головой.

— Не-а. Я думаю, они боятся.

— Конечно, боятся. Письменный стол и музыкальный центр — это не шутки. — прыснул Ромка и вновь замолк под грозным взглядом отца.

Мама разложила по тарелкам макароны с котлетами и все принялись за еду. Ели молча, тишина прерывалась лишь стуком вилок о тарелки… Внезапно отец замер, к чему-то прислушиваясь. Вся семья, заметив поведение главы семейства, тоже прекратила есть.

Какие-то странные звуки доносились из глубины квартиры — отец резко встал из-за стола и направился к выходу. Вслед за ним вскочил Ромка, потом Сережа и мама. Через несколько секунд кухня была пуста.

Звуки доносились из детской. Отец распахнул дверь и увидел, что музыкальный центр мигает всеми лампочками, какие у него были. Из наушников доносились какие-то всхлипы.

— Почему не выключил центр? — строго спросил отец.

— Я его не включал. — растеряно ответил Сережа.

— А кто его включил? — отец направился к письменному столу. Он явно был недоволен.

— Не знаю. — Сережа посмотрел на маму в поисках поддержки.

— Витя, но он действительно не включал центр. Мы вместе вышли из комнаты и центр был выключен. — мама была в недоумении.

— Тогда кто его мог включить? — буркнул отец.

— Юпитериане. — засмеялся Ромка. — Прилетели, наконец.

Он растопырил пальцы, поднял руки вверх, изображая ими антенны и, копируя возможный юпитерианский голос, продекламировал:

— Здддравввствввуй, ззземлллянннин. Мммы пррришллли ннна ппомммощь. У тттебббя сссломммалассссь ннножжжка писсссьменнноггго ссстоллла, мммы ее поччччиннниммм…

В это время отец попытался выключить центр — нажал кнопку «power», но это не помогло. На центре вообще не работала ни одна кнопка. Удивленный папа пошел на крайнюю меру — выдернул из розетки шнур и теперь с растерянным видом смотрел на продолжающий мигать центр.

— И кто мне объяснит, что это все значит?

Все уставились на отца, держащего в руке шнур питания и молчали. В тот момент, когда отец набрал в грудь воздуха и открыл было рот, чтобы спросить кое о чем своего младшего сына, из наушников донеслись громкие шипящие звуки. Достаточно громкие, чтобы можно было их разобрать.

— Говвворррит Юппиттер. Пилллоттту зввввездддолетттта «Побббеддддителлль». К ваммм наппправвввляетттся ссспассссаттттельннный ррремммонтнннный крррейсссеррр «Зззоххххазззз». Сссообщщиттте ббболллее тточччные кооррррдинннаттты. Пррриеммм.

Отец так и замер с открытым ртом. Мама смотрела на Сережу, а Ромка переводил взгляд со шнура на центр, который никак не должен был работать, и на младшего брата, который никак не смог бы это подстроить. Никто не мог вымолвить ни слова.

В наступившей после сообщения пронзительной тишине Сережа негнущимися ногами шагнул к письменному столу, натянул на голову наушники и произнес как можно более тверже:

— Говорит Сергей Тимохин, звездолет «Победитель». Сообщаю свои координаты: планета Земля. Россия. Город Москва. Прием.

— Говвворррит Юппиттер. Крррейсссеррр «Зззоххххазззз» пррррибудддет черррез соррок восссемь зземннных сссуттток. Пррродеррржитесссь ллли вввы эттто вррремммя?

Сережа сглотнул и под пристальными взглядами семьи, столпившейся вокруг него и слышащей каждое слово, уверенно ответил:

— Продержусь. Отправляйте.

Они летят

Я верю в инопланетян. Кто-то говорит, что их придумали писатели-фантасты, чтобы денег заработать, а я считаю, что кроме нас в космосе есть и другие формы жизни. Когда-нибудь они посетят нас открыто и в этот момент я обязательно найду тех, кто спорил со мной и скажу им: «Ну что, убедились?».

Пусть сейчас они все смеются надо мной, придет время, посмеюсь я…

А пока я каждый вечер залезаю на шпиль своего дома и смотрю на звезды в надежде увидеть какую-нибудь движущуюся точку.

И когда мне кажется что там, в далеком темном небе что-то мерцает, то каждая чешуйка моего тела приходит в движение, а грудной мешок начинает раздуваться, всасывая в себя воздух, чтобы потом я мог крикнуть громко-громко всего два слова, которые пронесутся над всеми барханами моей маленькой, далекой от Светила планеты:

— ОНИ ЛЕТЯТ!

Навеянное рекламой

Автор не имеет ничего против нижеуказанных компаний и надеется, что их представители воспримут этот рассказ как небольшую шутку и не будут подавать на бедного писателя в суд.

Если, конечно, это действительно шутка.

— Здрасьте, господин следователь. Присесть можно? Спасибо большое. Мне сказали, что вы достаточно компон… компотенный… да, да, точно… вот так и сказали. Мне не верит никто, я знаю, меня здесь многие сумасшедшим считают. Но не все. Знаете, кто не считает? Они! Вражины эти проклятые! Что? Да, да, конечно, расскажу все по порядку. Кхе… с чего ж начать… да, я с самого начала… В общем, началось все с этой проклятой рекламы. Я ее никогда не смотрю… и вы, смотрю, тоже не любите… Ну, у нас ее могут только идиоты любить. Каждые пять минут… Да, да, я не отвлекаюсь. Короче говоря, телевизор у меня старенький, хоть и цветной… а пульта нет. Знаете, когда усядешься удобно так в кресло, вставать уже и не хочется… Да нет, я по существу. Просто… я ж с самого начала, чтобы все понятно было. Значит, часто мне приходилось рекламу смотреть и заметил я такую вещь. Есть во всем мире две известные фирмы — «Кока-Кола» и «Пепси-Кола». Всё у них одинаковое — ну, похожее. Напитки, эмблемы… чуть-чуть отличаются. И где только кто-нибудь из них появляется, тут же и другая: раз, и борьба! Конкуренция. Я человек хоть и простой, а сразу понял — неспроста это! Почему они планету пополам поделить не могут? Встретились бы и договорились — этим Америку, а этим Россию, кому-то Африку, кому-то Австралию… нет, они, вишь, хотят всё завоевать! Значит, враги смертельные. А если враги, то почему одинаковыми методами пользуются? «Пепси» против «Коки» — а напиток одинаковый! «Спрайт» против «СевенАпа» — и тоже одинаково. И третий вид… да, я понял, знаете… И названия самих компаний тоже только одним словом отличаются. И пользуются, заметьте, одинаковыми и совершенно незнакомыми для человечества технологиями. Я вот еще что заметил… газеты старые читал, даже с племяшем в этом, как его, в Интернете копался… У нас ведь в России… тогда еще в СССР, никого из них не было. Потом появилась «Пепси». Маленькие бутылочки, помню, то ли двадцать, то ли тридцать копеек стоили. Они появились — раз, и у нас перестройка началась. Катаклизмы, так сказать, политические. Потом «Пепси» куда-то пропала, а на рынок «Кока-Кола» пришла. А с ней вместе — бардак в страну! А сейчас и те у нас есть, и эти. Ну и как вроде полегче стало. Как связь не улавливаете? Самая прямая связь! Подождите, это не бред! Вы дальше слушайте! Я опыт провел, племяша своего запер в подвале и целую неделю только «Спрайтом» поил. Так он чуть с ума не сошел! Представляете, тихий, золотой ребенок, а меня уже на третий день матом крыл и в дверь ногами тарабанил! Нет, нет, выслушайте! Я всё понял, всё! По логике вещей, мы уже давно все с ума должны были сойти, но пока вроде держимся. Знаете, почему? Это самая главная тайна! Действие одного напитка нейтрализует действие другого. Когда они в равных долях приходятся на какую-то местность, то все нормально! Но стоит одной из компании победить, и всё, конец человечеству! Что? Вы не можете понять, зачем им это? А, вы думаете, что если человечество погибнет, то никто не будет покупать… да вы главного не можете понять! Я тоже сначала этого понять не мог, пока один фильм не посмотрел. Точнее, так получилось… показывали фильм про инопланетян, там две расы ихних были… а потом реклама пошла сначала одной компании, потом другой… и я сразу все понял! Гады, они ведь хотят человечество уничтожить и меж собой за Землю бьются! И выгнать их нельзя, потому как если мы что-то поймем, они другими методами бороться будут. Товарищ следователь, поймите, у нас один выход! Пусть они меж собой воюют, но только чтобы победу никто из них не одержал… что? Насчет чего я должен прояснить? Так я ж всё прояснил! Я в своем городе взял на себя обязанность следить, чтобы их у нас поровну было. Ну да. Для этого эту рекламу и разбил… да я понимаю, что дорогая была… но у «Пепси» в городе было на одну светящуюся рекламу больше. Великое Равновесие обязательно должно соблюдаться… Эх, не успел я, дело в том… товарищ следователь, у «Кока-Колы» зато плакатов на две штуки больше. Я все посчитал. Вы, товарищ следователь, если возможность будет, если вам на человечество не наплевать, обязательно сожгите сегодня два плаката «Кока-Колы». Или краской залейте. Зальете? Что вам ясно? Ах, так вы поняли всё? Поверили мне? Ну вот, видите, я же говорил вам! Вы куда? Плакаты жечь? А… это самое… а меня выпустите? Позже? Ну ладно, увидимся еще… до свидания, господин следователь… Удачи вам в борьбе!

* * *

Через пятнадцать минут после допроса.

— Эх, Гвоздь, тебе не барыг бы шугать, а романы писать. Следак, наверно, офонарел от твоего рассказа…

— А, лох он. Кажись, поверил, что у меня крыша потекла. Главное, слышь, братва, я же эту тему почти на ходу придумывал! Так что, по дурке соскочу, наверное. И пойду этому козлу бармену за все человечество еще рожу набью! Чтоб, гнида, знал, на кого можно заяву писать, а на кого нет.

— Ха-ха-ха!

— Га-га-га!

— О-хо-хо!

* * *

Через два часа после допроса.

— Слава Империи!

— Смерть зеротам!

— Мой Командор, разрешите сказать.

— Мои органы слуха готовы к восприятию твоей речи, солдат.

— Сто двадцать одна минута земного времени прошла с тех пор, как беседовал я с человеком, который открыл секрет Вторжения, мой Командор. Он знает о деталях слишком много и моя нервная система пережила тяжелые мгновения, мой Командор.

— Он знает о нас, солдат?

— Нет, мой Командор. Он говорил о тех, кто именует себя теклонцами, мой Командор. Но ведь их методы похожи на наши, мой Командор.

— Хорошо, солдат. Подготовь полный отчет о своей беседе с этим человеком. Меня интересует не только запись разговора, мне нужны твои выводы о его поведении. Все-таки, ты дольше живешь среди людей и лучше меня понимаешь их сущность. Но это сделаешь позже. Сейчас, солдат, я ставлю перед тобой более важную задачу. В твоем регионе увеличились продажи стиральных машинок «Самсунга» с высокой адренацией человеческого мозга. Люди все охотнее покупают эти машинки и мы теряем в этой отрасли очень много. Мы не можем этого допустить. Сообщи остальным, что уже завтра в ваш регион поступят машинки «Эл-Джи» аналогичной модели. Пусть подготовят хорошую рекламную кампанию, солдат. Не забудь про телефоны — люди все чаще стали ими пользоваться. Мы не должны уступить здесь этим презренным зеротам, которые только позорят империю своим поведением. Слава Империи!

— Да, мой Командор. Смерть зеротам!

История об одном рыболове

Кто-нибудь из вас встречался с инопланетянами? Я — нет. И вы, наверное, тоже нет. А если и встречались, то это было совсем не то, что случилось с моим бывшим одноклассником Федькой Полухиным. Я и сказать-то с уверенностью не могу, повезло ему или нет, поэтому просто изложу факты, а вы уже сами решайте — хотелось бы вам быть на его месте или нет.

Федька рыбак был заядлый. Еще с детства повелось — все в школу, а он на речку, все в футбол, а он с удочкой сидит себе на берегу, рыбку ловит. И потом уже, когда в колхозе работать стал, постоянно прогулы получал, потому как страсть свою перебороть не мог. По утряни встанет, червей копнет и тихонько с удочками на речку шмыг. До полудня. А потом на вечерний клев. В общем, почти круглосуточно. Из-за этого от него жена ушла, потом и с работы выгнали. Так и пропал бы человек, да нашелся дядька у него в городе, забрал его к себе, на работу устроил. Квартиру ему дали, зарплату вовремя платили… Все вроде хорошо, Федька ведь не пьет, не курит, сам такой аккуратный, ну должна и жизнь налаживаться, ан нет. Тосковал Федька сильно. В городе известно какая рыбалка — ни речки, ни пруда, только грязная вода. Я к нему в гости часто приезжал, так он все время меня про нашу речушку спрашивал, мол, как она, не высохла? Рыбка ловится? Эх, я его всем сердцем понимал, но вот разумом не одобрял такого поведения. Говорил ему, забудь ты про удочки, живи в свое удовольствие, а он мне говорит, не поймешь ты меня. Похудел сильно, осунулся. Тоже ведь, понимает, что жизнь из-за рыбалки гробить нельзя, а внутри, как он сам говорил, зудит что-то, ноет так тоскливо. И сон еще этот: снилось ему каждый день, что он сидит на берегу, рыбку ловит, рядом ушица на костерке варится и народу — ни души. Тосковал Федька без рыбалки, ой как тосковал.

А в этот раз приехал я к нему и не узнал его. Румяный, веселый, шутит все время — ну сам на себя не похож. Точнее, похож на того Федьку, которого я еще по селу знал. Я ж пристал к нему с распросами, стал допытываться. Он сначала не хотел рассказывать, а потом все же уговорил я его. И вот что он мне поведал.

…Как-то раз, совсем недавно, возвращался он с работы. Шел мимо заброшенной стройки, посмотрел на выкопаный посреди котлован и подумал — вот бы залить его водой, пустить малька туда, а потом, когда он подрастет… и так он замечтался, что сам не заметил, как ноги его на стройку принесли. Вот стоит он перед котлованом, и видит, как там внизу блестит что-то. Не поленился он, спустился вниз, а там яйцо какое-то металлическое с метр высотой и полметра в диаметре. Постучал он по нему — ради спортивного интереса — а оттуда антенна выезжает, а на конце антенны электронный глаз. Федька сначала подумал, что это спутник-шпион какой-нибудь американский, и тут у него в мозгу голос зазвучал…

Честно говоря, я тогда после этих слов над Федькой смеяться стал. Уже понял, к чему он клонит, сказал ему что-то вроде «перечитал фантастики». Федька обиделся, говорить не захотел, а мне уже интересно стало, чего он там дальше расскажет. Словом, извинился я и Федька продолжил.

…голос этот говорит ему, переверни яйцо соплом вниз. Посмотрел Федька, видит, с одной стороны и впрямь несколько дырочек. Ну, он поднатужился — яйцо тяжелое оказалось — и перевернул его. А голос ему говорит, жди сегодня вечером благодарность. Потом в яйце заурчало что-то, вспышка яркая была и яйцо вверх взмыло со свистом. Постоял Федька, подивился и домой вернулся. Никому ничего про случившееся не рассказывал, а про последние слова вообще забыл. Ну какая от них благодарность может быть? Ему и не надо ничего. Кроме одного.

Вспомнил про эти слова Федька, когда, уже заполночь, в его окно это самое яйцо влетело и в воздухе повисло. Федька еще не проснулся толком, а в голове его голос говорит, возьми, землянин, то, что тебе нужно. И контейнер на стол опускает. Федька слова сказать не успел, яйцо фьюить в окно и поминай, как звали. Федька к контейнеру подошел, руку на него положил, он открылся. А там… удочка такая маленькая. Но маленькой она в контейнере была, а как он ее достал, она сразу в размерах увеличилась и удилищем стала. С леской, крючком, поплавком, грузилом… ну, все, как надо. Смотрел на нее Федька и такая злость его взяла — телепаты чертовы! Узнали, что Федька рыбалку любит, а поглубже копнуть в мозгах поленились, чтобы понять, что не в удочках проблема Федькина. Короче, махнул он случайно удочкой, а крючок с грузилом возьми и исчезни. Один поплавок остался и в воздухе висит. Федька обалдел. Потянул на себя и прямо из воздуха обратно крючок с грузилом вытащил. Снова махнул. Опять — там, где поплавок, леска словно обрывается. И тут… это даже не сообразительность, это интуиция сработала. Так сказать, шестое рыбацкое чувство. Схватил Федька совок металлический и на улицу, червей копать. Ночь, ни черта не видать, ну, да он привыкший. Через пятнадцать минут у него уже горсть червяков была. Хороших, жирных. Он домой скорее. Наживил червячка, закинул удочку и сидит за столом, ждет. Минут двадцать ничего не было, Федька уже опять расстраиваться начал, как вдруг поплавок исчез. Ну, Федька хоть и волновался, а все равно, все четко сделал: подсек и осторожно вести начал. И вытянул. Сазанчика грамм на триста. Опять закинул — через полчаса подлещик двухсотграммовый. Так всю ночь и просидел…

Федькин рассказ мне понравился, но когда Федька мне удочку показал, а потом закинул ее, а потом при мне из воздуха окуня с ладошку вытащил… тут я и обалдел. Это ж надо было такое придумать! Целый час сам сидел, пару небольших окуньков тоже поймал. А Федька вокруг меня ходил с довольным видом и посмеивался. Стал рассказывать, как на блесну пробовал ловить, на хлеб…

И такой счастливый…

Был.

Пока телефон не зазвонил.

Федька трубку снял и веселье его как рукой сняло. Побледнел, губы задрожали — я даже сам забеспокоился, подошел поближе и тоже ухо к трубке приставил. А там Федькин дядька разоряется во все горло. Он у него вообще-то всегда строгий — если проштрафился, получишь по полной программе, невзирая на родственные связи. Но сейчас… честное слово, я подумал, трубка телефонная лопнет.

Оказывается, Федька все эти дни на работу не выходил и его там уже уволить хотят. Дядька матом орет, а Федька молчит и взгляд у него такой, словно в никуда смотрит. Слушал Федька дядькины слова, а потом положил трубку на рычаг и всхлипнул.

— Достали они меня все. — сказал он мне. — Покоя не дают, уже во где сидят.

И Федька постучал ладонью по затылку.

— Тебе может, с этой удочкой в институт какой-нибудь научный… — начал я и тут же пожалел о сказанном. Не отдаст Федька удочку ни за что. По глазам его видно было.

— Если кто-нибудь про удочку узнает… — сказал я. — …лучше бы ты работать пошел, а рыбку ловил в свободное время.

Бесполезно.

Федька постоял, посмотрел на удочку, затем взял свой рюкзак и стал ложить в него спички, соль, лавровый лист… кастрюлю.

— Ты чего делаешь? — спросил я. — Сбежать, что ли, хочешь? Найдут ведь.

— Там меня никто не найдет. — Федька накинул дождевик, сунул в карман банку с червями и прицепил к капюшону дождевика крючок от инопланетной удочки.

Теперь я начал понимать, что задумал Федька.

— С ума сошел? А если там одна вода? Утонешь ведь! — воскликнул я, хватаясь за удилище.

— Нет — Федька покачал головой. — Эти, из яйца, они ведь не дураки. Ты понимаешь, я ведь всегда от нее получал то, что ожидал. Не то, что хотел, а то, что ожидал. И сейчас будет точно так же. Счастливо!

Он вырвал у меня из рук удилище, крепко схватился за него и махнул.

Леска зазвенела и натянулась, удилище кувыркнулось и исчезло вместе со своим хозяином в воздухе. Я стоял в пустой комнате и тупо смотрел на ведро с водой, в котором плавал наш сегодняшний улов.

Я не знаю, что произошло с Федькой, но мне искренне хочется верить, что сейчас он сидит на берегу какой-нибудь тихой речки и внимательно смотрит на поплавок. Рядом варится в кастрюле уха, ее запах доносится до Федькиного носа и он блаженно щурится. Если это так — а я почти уверен в этом — то хорошего клева тебе, Федька!

А больше тебе ничего и не надо.

Не выигрывайте у незнакомых!

Дяде Вове, как и обещал:-)))

Кости упали на полированную поверхность доски, прокатились по ней и замерли возле свободных ячеек в ожидании следующего хода.

— Шеш-беш? Гм… — Владимир Степанович нахмурился и некоторое время обдумывал ситуацию, а затем неуверенно переместил белую шашку в дальний угол игрового поля. Взял в руки кости, потряс их и бросил, прищурив глаза, как делал всегда, когда ждал «чего нибудь нормального».

— Ага. Сэ-джогар. Хор-р-рошо!

Теперь он довольно улыбнулся и передвинул уже черную шашку, напевая под нос что-то веселое.

Заядлый игрок в нарды, он любил употреблять «специфические термины», называя «три-четыре» «сэ-джогаром», «кости» — «зарами», а шашки… впрочем, их он называл шашками.

Гриша, как всегда, задерживался и приходилось играть самому с собой. Но в подобной игре тоже были свои плюсы — здесь не могло быть проигравших, а проигрывать Владимир Степанович, или, как его называли многие друзья, Вээс, не любил.

Ярко светило солнышко, но здесь, под кронами двух больших тополей, было даже прохладно. Ветер легонько обдувал волосы, сверху доносилось чириканье воробьев и настроение у Вээса было преотличное.

Бесспорно, в этой партии он выигрывал, хотя положение было довольно сложное. После очередного броска перед ним стал выбор — рискнуть и попытаться выиграть с «марсом», или не рисковать и победить так называемым «ойном» — одинарным выигрышем.

Увлеченно раздумывая над возможными вариантами исхода партии, Вээс не заметил, как сзади него остановился высокий мужчина с блекло-рыжими волосами, одетый в новенький спортивный костюм. Он внимательно посмотрел на доску, а когда Вээс сделал ход, тихонько кашлянул.

Вээс повернулся, посмотрел на мужчину и опять уткнулся в доску. Тогда мужчина обошел Владимира Степановича и сел напротив.

— Я бы закрыл вон ту дырку в углу. — произнес он.

Голос у незнакомца был какой-то странный. Вроде как вместе с голосом эхо раздавалось. Вээс посмотрел на мужчину так, как должен смотреть на любителя профессионал, и покачал головой.

— Так ходить не желательно. — пояснил он и бросил зары на доску. Сделал ход черными и только собирался снова бросать кубики, как незнакомец заявил:

— Вы подыгрываете белым!

Сначала Владимир Степанович смутился — в словах незнакомца была доля истины, Вээс действительно сделал заведомо ошибочный ход. Но потом посмотрел на незнакомца с возмущением, словно говоря: «а вам какое дело?»

Незнакомец на уничижающий взгляд никак не отреагировал и извиняться не стал. Вместо этого он сел поближе и спросил:

— Не хотите со мной сыграть? Я вам подыгрывать не буду.

Последнюю фразу он выделил, намекая на то, что от него пощады не будет. И он добился, чего хотел — фраза задела Владимира Степановича за живое. Ему, чемпиону всего двора, предлагают сыграть в нарды и угрожают не поддаваться?! Да он этого наглеца под орех разделает!

Вээс решительно стал расставлять шашки.

Через несколько секунд началась игра.

Незнакомец оказался сильным игроком. Первую партию они играли молча, Вээс волновался и допустил несколько ошибок. Вкупе с неудачными бросками итогом партии явился его проигрыш. Незнакомец явно развеселился и стал более разговорчивым, в отличие от Владимира Степановича, который даже немного разнервничался.

— Нарды являются уникальной игрой. — поучительно сказал мужчина, когда они расставляли шашки для новой партии. Не обращая внимания на мрачное лицо Вээса, он продолжил, — Для выигрыша необходимо везение и способность аналитически мыслить.

Он кинул кубики и сделал ход.

— Но везение важнее. — буркнул Вээс, кидая зарики.

— Не скажите, не скажите. Существует даже теория, согласно которой основным фактором является мышление, и только потом удача.

Странного оттенка, похожего на эхо, слышно не было. Наверное, просто первый раз показалось.

— Никогда не слышал о такой теории. — недовольно заявил Вээс, делая ход.

— И не услышите. Эту теорию несколько тысяч лет назад разработал один известный ученый. — незнакомец кинул кубики и задумался.

— Несколько тысяч лет назад нард на свете не было. — сказал Вээс, внимательно следя за ходом своего противника.

— Это у вас не было. — парировал незнакомец. — А у нас были. И есть. И будут, потому что только благодаря этой игре мы стали…

Внезапно он осекся и замолчал. Вээс не обратил на его слова особого внимания и они продолжили играть.

Несколько минут они не говорили друг другу ни слова, а потом Вээс спросил:

— А вы откуда?

— Издалека. — ответил незнакомец уже отнюдь не веселым тоном. Ситуация на доске складывалась явно не в его пользу.

Больше Вээс расспрашивать его не стал, поглощенный игрой. Через несколько ходов он удачно кинул зарики и сумел перекрыть даже не шесть, а семь ячеек подряд, заперев пять фишек соперника у него на «базе». Еще через несколько ходов выяснилось, что партия закончится «марсом». Вээс так и сказал:

— Марс!

Незнакомец пробормотал что-то непонятное.

— Что вы говорите? — переспросил Вээс.

— Теория допускает некоторые случайности. Иногда такое бывает…

— В таком случае, продолжим? — насмешливо спросил Вээс и незнакомец стал торопливо расставлять шашки.

Они сыграли еще добрый десяток партий. Гриша так и не появился, но Вээс даже не обратил на это внимания. Партии были интересны — незнакомец играл действительно талантливо, делая порой совершенно неожиданные ходы и ставя Владимира Степановича в тупик. Но… Вээс тоже был не подарком — он менял стили, переходя от обороны к нападению, тоже делал неожиданные ходы и тоже заставлял противника долго думать над ходом. О, это была самая что ни на есть битва титанов!

Наконец, после окончания очередной партии и подсчета очков («ойн» -1, «марс»- 2), выяснилось, что у них ничья. Можно было бы сказать «победила дружба», а затем все-таки познакомиться и по поводу знакомства выпить по бутылочке пива, но…

Они были настоящими бойцами, не приемлющими ничьи. Поэтому и прозвучало это грозное и решительное слово «КОНТРОВАЯ!»

Последняя партия словно впитала в себя все особенности предыдущих игр: то, казалось бы, уже неминуем проигрыш незнакомца, загнанного в угол мастерскими ходами Вээса, но следующие два-три броска поворачивали ситуацию на сто восемьдесят градусов, и вот уже Вээс глубоко затягивается сигаретой и нервно барабанит пальцами по столу, переживая за исход игры.

Каждый дубль, брошенный одним, вызывал стон у другого. Сколько вздохов облегчения слышалось над доской, когда, казалось бы в безвыходной ситуации находился выход и какой! Контратака за контратакой, опережение за опережением…

Партия близилась к концу. Уже давно все шашки расставлены по домам, уже выкинули оба противника по половине и вот… последние мгновения.

Ситуация донельзя отчаянная: у незнакомца пять шашек и все они находятся на единице. У Вээса только три шашки, но две стоят на пятерке, а одна на четверке. Его бросок.

Стуча костяными боками по деревянной поверхности, кубики остановились и одновременно с этим у Вээса вырвался стон. 2:1 Ни одна шашка не выбрасывается. Вээс передвинул шашки с пятерок — одну на четверку, одну на тройку и потянулся за новой сигаретой. Еще не все потеряно… Казалось бы.

Когда кинул незнакомец и зарики остановились, Вээс долго не мог поверить в то, что изображено на верхних гранях. Двойка на одной и двойка на другой — они рушили все надежды.

Незнакомец небрежным жестом сдвинул в сторону четыре шашки и довольно улыбнулся.

— Кур. ак. зель. дурро! — произнес он и Вээс уставился на него в недоумении. — Дии. перс. моу. фьююю!

— Чего?

— По вашему это что-то вроде «Справедливость восторжествовала!» — пояснил незнакомец. — «Теория великого Дии верна!»

«Сбрендил» — мелькнула мысль, а в следующее мгновение Вээс разозлился. — «Справедливость? Теория верна? Выиграл за счет куша и глумится, подонок!»

И он со злостью швырнул кубики на полированную доску, ничего не нашептывая, как в прошлые разы.

Для того, чтобы выиграть, надо было бросить всего три комбинации: 6:6, 5:5 или 4:4. Любой другой вариант был бы проигрышным. Сколько из скольких у него шансов — Вээс подсчитывать не хотел. Он уже смирился с проигрышем и поэтому даже не глянул на кубики, а о том, что произошло, догадался по возмущенному крику своего соперника.

Кубики спокойно лежали на середине доски и на верхних гранях обоих были четверки. Секунду Вээс смотрел на них, не веря в случившееся, а затем засмеялся. Смех быстро перерос в хохот, может, даже немного оскорбительный, но вполне справедливый.

— Теория… верна… — сквозь смех простонал Вээс. — Вот и вся ваша теория. Как кинул, так и сыграл. В пух и прах… всю теорию…

Незнакомец с минуту наблюдал за смеющимся Вээсом, затем поднялся.

— Куур. ми. рома. по. перс. моу. — сказал он. — торг. прав. бит. длоо!

— Что? Что вы говорите?! — продолжал смеятся Вээс.

— Звезды видят, еще никто во всей Галактике не мог победить меня! Если вы так сильно играете в нарды, почему же вы такие слабые?

— Кто слабые? — Вээс перестал смеяться и в недоумении уставился на незнакомца.

— Вы, называющие себя землянами! Я, Рожденный Бхааром, Играющий Лучше Других, Не Знающий Поражения, проиграл вам, которые не могут даже выйти в космос! Вы действительно великая раса, называющая себя человечеством. Вы умны, вы удачливы и вы… вы опасны!

— Ты чего несешь?! — на всякий случай Вээс отодвинулся.

— Я не человек, презренный! Я посланец с другой Галактики. И я говорю, что вы, двуногие, умеете играть в нарды, умеете сильнее нас, а значит, вы опасны для нашей расы!

Эхо, оно опять появилось. Но не это было более заметным, а интонация, в которой чувствовались злость и… презрение, что ли?

— Двуногие? — обиделся Вээс — На себя посмотри!

Незнакомец положил руку себе на затылок, сделал какое-то движение и внезапно его лицо стало плавиться, словно воск. Сквозь черты человеческого лица стали проступать другие — незнакомые и оттого пугающие. Показалась полупрозрачная роговица на месте, где должен был находится рот, вместо носа проявился странный изогнутый отросток, напоминающий клюв… Вээс замер, почувствовав, что у него подрагивают колени.

Не сказать, что он видел это впервые — племянник часто приносил ему кассеты с фантастическими фильмами, в которых происходило что-то и покруче. Но представьте себя на его месте — одно дело видеть все на экране, а другое… Неужели это реальность?!

Через десять-пятнадцать секунд трансформация была закончена. Перед Вээсом стояло существо чуть более полутора метра ростом, с длинными конечностями вместо рук и непропорционально толстыми для такого роста тремя ногами-щупальцами. Существо извлекло из складок на брюхе какое-то устройство и что-то быстро в него забормотало. Вээс ошарашено смотрел на него.

Страха, на удивление не было. Было сожаление, что нет рядом Гриши (ведь никто не поверит!), был азартный восторг (инопланетная цивилизация, первый контакт, телевидение…) и было непонимание…

— А причем здесь нарды?

Существо продолжало бормотать что-то в устройство, затем спрятало его в складки и уставилось на Вээса выпуклыми фиолетовыми глазами.

— Нарды? Нарды очень даже причем. Несколько тысяч лет назад наш великий ученый Дии разработал и доказал несколько теорий, согласно которым нарды сильно влияют на развитие цивилизации. Наша раса обладает великими знаниями и огромной силой благодаря тому, что мы все с детства играем в нарды. Давным-давно мы облетели все известные нам живые планеты и познакомили их жителей с этой игрой, чтобы узнать их силу. Ваша планета — единственная, на которой я проиграл. Я, Не Знающий Поражения! Вы представляете угрозу для нас. Еще немного времени — и вы станете такими же сильными, как и мы. Мы просто обязаны принять меры.

И… — Вээс сглотнул слюну. — И что это за меры?

Почему-то уже не было весело и любопытно. Кажется, Вээс чувствовал, каким будет ответ его бывшего соперника.

— Уничтожение. — жестко произнес инопланетянин и достал другое устройство, мерцающий яркими красными лампочками обруч с несколькими тонкими ответвлениями, похожими на антенны.

— Погодите… как это?! Из-за нард?! Вы что, думаете, что если кто-то сильнее вас играет в нарды, то он сильнее и во всем остальном?!

Вээс разволновался так, как не волновался во время игры. На лбу выступил пот, а во рту стало очень-очень сухо. Победа уже и не радовала.

— Конечно. — ответил инопланетянин. — Великий Дии доказал это.

— Но… но как вы можете судить по мне о всех жителях планеты?!

— Не думаю, что вы чем-то отличаетесь друг от друга.

С этими словами инопланетянин нацепил новое устройство на свою голову и стал медленно растворяться в воздухе, становясь каким-то мутным, словно туман.

— Мне придется покинуть тебя. Через пять земных минут начнется бомбардировка планеты мезонными бомбами. Не пропусти это зрелище, это наверняка будет красиво. Ты увидишь наши звездолеты, на одном из них буду и я. Прощай!

Остолбеневший Владимир Степанович наблюдал за тем, как становятся все более прозрачными очертания инопланетянина.

— Двуногий! Двуногий! — голос был настолько тихим, что Вээс не сразу его расслышал.

— Что?

Мелькнула мысль, что все еще образуется, что существо передумало…

— Мне было интересно с тобой играть, двуногий. Жалко, что ты не один из наших.

Существо исчезло, а Вээс с растерянным взглядом смотрел то на место, где оно только что стояло, то на нарды, где лежали два кубика с четверками, обращенными наверх. Владимир Степанович поднял голову и посмотрел сквозь листья на солнце. Оно ослепило глаза и Вээс отвел взгляд чуть в сторону, на бледно-голубое небо. Никаких звездолетов с мезонными бомбами видно не было и постепенно Вээс стал убеждаться в том, что стал жертвой какого-то розыгрыша. Вполне возможно, даже Гришиного — тот частенько любил подшутить над ним.

Несомненно, это розыгрыш. Какие, к черту, инопланетяне? Гришка, гад, вычитал что-то в Интернете о секретах Копперфильда… ну ничего, ничего…

Вээс уже практически успокоился и протянул было руку к доске, чтобы закрыть ее, как ему показалось, что рядом мелькнула чья-то тень. Он посмотрел по сторонам, но никого не увидел, зато заметил, что вокруг стало темнеть. Медленно, боясь увидеть то, о чем он думал, Вээс поднял голову вверх.

Солнце уже не слепило. На ярко-желтом фоне виднелось черное пятно круглой формы, увеличивающееся в размерах. Рядом появилось еще одно, потом еще. Они чем-то напоминали шашки, эти пятна, приближающиеся к планете. Только теперь ни один зар не смог бы повлиять на их путь. Эскадра неизвестной цивилизации приближалась к Земле и на всех звездолетах уже были отданы последние приказы о бомбардировке.

Прекрасное далёко

прекрасное далеко,

не будь ко мне жестоко

не будь ко мне жестоко,

жестоко не будь

1.

Плохо помню свое детство. Стройки, на которых играли в «лова» и «войну», размытые лица когда-то самых близких друзей, велосипед, школа, карты, вино и гитара…

Все было так давно, что время постепенно стерло старые воспоминания. Забыты аккорды любимых песен, правила дурацких игр, имена соседских парней и девчонок…

Но одно помню четко: какой-то добрый детский фильм, в котором играла эта песня. Ее припев до сих пор звучит в моих ушах, возвращая меня туда, где я был самым счастливым человеком на земле.

Возвращая меня в детство.

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь

От чистого истока в прекрасное далёко

В прекрасное далёко я начинаю путь.

Это как молитва. Не знаю, к кому она обращена, но я очень часто напевал ее, когда был еще маленьким. Тогда я верил, что она мне поможет и загадочное «далёко» не будет ко мне жестоко. Впрочем, я и не представлял, каким же это самое «далёко» может быть жестоким.

Я и сейчас иногда напеваю эти слова, но это уже скорее вроде привычки. Потому что эта молитва не помогает.

Во всяком случае, мне.

можно же так,

а можно ускориться

я лично бухаю,

а кто-то колется

2.

— Хочешь поправиться?

Поправить силу? Поправить веру и надежду? Поправить жизнь?… Это только слово, обозначающее конкретное действие. Где-то говорят «кайфануть», где-то «закинуться». Какая разница? Важно то, что означает слово в твоем сознании. Все остальное — ерунда. Можно употребить другие глаголы — лишь бы было то самое действие, которое называют этим словом. Образ, всплывающий в мозгу, предвкушение. Это ведь не химия, это всего лишь травка. Мы же не героинщики, которые попали в рабство к белому порошку и дня не могут прожить без чека. Те пусть делают что хотят, а мы всего лишь курим что-то похожее на табак, разве что немного покрепче. Это как будто пить или пиво, или водку, или одеколон. Ведь все ее курят и ничего. Срываются на более крепкое те, у кого мозгов нет.

Безобидное развлечение, легально разрешенное в некоторых странах Европы.

Порой даже рекомендуемое психологами для снятия напряжения.

Аргументов много, каждый выбирает себе те, которые ему больше нравятся.

Я так считаю…

— Хочешь поправиться?

Вопрос, на который я всегда знаю ответ. Один и тот же, изо дня в день… Это не зависимость. Во всяком случае, я могу ответить по-другому. Могу. Я верю в это. Мне больше ничего не надо. Лишь верить в то, что когда-нибудь я отвечу не так, как всегда.

Когда-нибудь…

Но не сегодня.

— Хочешь поправиться?

Есть и другие вопросы, но это всё потом. Пока только этот.

— Хочешь…?

— Да.

патроны в магазине

глазами на «Везине»

и отравленный воздух глотают так жадно…

3.

— …ай лайк ю рамма гонна крэк, ай лав ю рамма гонна крэк…

Толстому всё пофиг. Смотрит в одну точку и ничего не слышит, кроме «Нирваны», играющей в наушниках его плэйера. Он старательно подпевает Кобейну, не замечая, что поет отвратительно, нещадно перевирая английские слова на русский лад. Что слышит, то и поет, кретин. Мул уже несколько раз советовал ему заткнуться, но Толстый никак не реагировал. Мул мог бы встать и, сорвав наушники, проорать ему в ухо все, что он думает о качестве исполнения песни, но Мулу влом вставать. Как и остальным. Мы сидим на корточках, образовав неправильный круг, и лениво переговариваемся. Иногда кто-то из нас сплевывает себе под ноги, поэтому перед каждым небольшая лужица из плевков. Смотреть на это довольно неприятно, поэтому я периодически меняю место, перемещаясь то влево, то вправо.

— …ай мисс ю рамма гонна крэк, ай килл ю рамма гонна крэк…

Последние слова припева Толстому явно нравятся — он даже поднимает глаза и вытаскивает из одного уха наушник, чтобы посмотреть и на нашу реакцию или услышать ее. Первым свое мнение высказывает Мул:

— Ты……., закрой свою…. пасть и не вой!

Толстый не обижается. Ему действительно все пофиг. Он опять вставляет наушник в ухо, но петь продолжает чуть тише.

— Сколько времени? — спрашивает Мул у Кубы. Куба достает мобильник и смотрит на табло.

— Половина.

— Половина чего? — раздраженно переспрашивает Мул, хотя сам знает ответ на свой вопрос.

— Восьмого. — спокойно отвечает Куба и прячет телефон в карман.

Мул хмурится и я его понимаю. Мы все его понимаем и настроение наше такое же, как и у Мула — Мажор должен был придти к семи, а его все еще нет. И это плохо, это очень-очень плохо. Нам нужны деньги до восьми часов, иначе заветный пакет достанется кому-то другому, а мы останемся без плана. Нам не нужен Мажор с его вечно надменной рожей и манерами заправского гомосексуалиста, нам нужны только его деньги.

Мажора нет в половину восьмого, его нет без пятнадцати восемь, без пяти…

Куба в который раз пытается дозвониться Мажору, но его телефон отключен. Мул злится, Толстый уже не слушает музыку, он убрал наушники и теперь вместе со всеми поносит Мажора и всех его родственников.

Но Мажор ничего никому не должен. То, что он пообещал придти в семь, еще ничего не значит. Он может придти в шесть, в семь, в девять… может вообще не придти.

Мы ругаем не Мажора, мы ругаем эту паскудную жизнь, в которой становится настоящей проблемой достать полторы-две сотни деревянных, чтобы купить пакет. Нам нужно выпустить пар и Мажор как нельзя лучше для этого подходит — он сейчас является символом всех наших рухнувших надежд, его нет рядом и он ничего не услышит… да и мы никогда не любили и не уважали этого козла.

Нам не хватает несчастных семидесяти рублей. Семьдесят рублей — и все проблемы на сегодняшний вечер будут решены. А если какие-то и будут, то это так, мелкие брызги. Но денег нет.

Мажор появляется в десять минут девятого, когда мы уже поняли, что плана не будет. Он идет пританцовывающей походкой и затемненные очки, висящие на вороте майки, болтаются в такт его шагам.

— Привет, пацики! — улыбается он и слышит в ответ:

— Где тебя х… носил?

Вообще-то, Карен всегда говорит сквозь зубы. Такая у него привычка — он все буквы произносит, не разжимая челюстей, отчего его фразы получаются немного злыми. Но сейчас он действительно говорит с ненавистью — мы, и в первую очередь, конечно, Мажор, виноваты в том, что Карен не пришел к барыге за планом в восемь часов. А он договаривался.

— Ты во сколько сказал, что придешь? — добавляет Мул.

— Задержался… — объясняет Мажор.

— Из-за тебя теперь… — начинаю я свою претензию, но осекаюсь, услышав продолжение фразы Мажора.

— … к барыге заходил.

И тишина. Недолго, на две-три секунды. Все дружно переваривают последние слова Мажора, не сразу даже веря в то, что это правда.

Затем вопросы:

— Так ты взял?

— У тебя есть?

И мой:

— Зачем?

Мажор снисходительно смотрит на меня и я, понимая всю глупость моего вопроса, терплю этот взгляд.

— А зачем ходят к барыге? — все-таки язвит Мажор.

«Черт! Я знаю, за чем ходят! Не умничай!» — это у меня внутри. Снаружи я другой — с глуповатой улыбкой, дающей Мажору понять, что я сейчас ляпнул глупость.

Мажор хлопает себя по карману джинс, в котором что-то слегка выпирает.

— Ну что, поправимся?

Мы идем к Мулу в офис — так называется старый, но добротный домик, в котором никто не живет и последние несколько лет мы довольно часто там зависаем. В этом доме маленькая прихожая и всего одна комната с низкими потолками. Из мебели в ней стоит один стул, один стол и длинная полка, заменяющая нам лавку.

Стол — особая тема. Мы зовем его алтарем, на котором мы приносим жертвы Великому Джа. Здесь аккуратно разложены ритуальные предметы — пачка папирос, коробок спичек, поллитровая банка, лист бумаги, свернутый в трубку и, конечно же, бурбулятор — поллитровая пластиковая бутылка с небольшим отверстием возле дна.

Вообще, интереснейшее изобретение, этот бурбулятор. Я в том плане, что у него существует множество разнообразных модификаций, каждая из которых отличается своей нехитрой и в то же время оригинальной конструкцией, и которых объединяет только одно — давать пользователю максимум кайфа.

Впрочем, речь не о бурбуляторах.

В стороне стоят два пузырька «Нафтизина» и большая хрустальная пепельница, которую Кубе подарила его бывшая девушка. Пепельницу чудом не разбили за все время, пока она нам служит — уже несколько месяцев.

А еще на столе стоит фигурка из глины, изображающая сидящего старика с трубкой. Это Великий Джа. Наш идол. Как-то раз Мажор заявил, что это не Джа, а дед Щукарь из книги Шолохова «Поднятая целина». Сказал и получил по печени от Мула, который очень болезненно воспринимает подобные высказывания в адрес Джа. Я с Мулом согласен — может, в прошлой жизни эта фигурка была дедом Щукарем, но произошла реинкарнация и теперь это Джа.

Мы заходим в комнату и топчемся возле входа, пока Мул спрашивает у Джа разрешение провести обряд взаимопонимания. Это занимает у него полминуты, затем мы разбредаемся по всей комнате и ждем, пока Мул совершит необходимые действия.

Сегодня мы будем курить через бурбулятор — Мул ловко насаживает кусок фольги на горлышко бутылки, берет со стола иголку и протыкает в фольге дырочки. В ямку фольги насыпает траву, не перемешивая ее с табаком.

— Можно забодяжить. — произносит Мажор. Он не хочет, чтобы дурь выкурили всю сразу, он хочет, чтобы еще осталось «на потом».

Но Мул молчит. Плотно набив травой выемку фольги, он берет со стола спички и протягивает Косте. Через мгновение бурбулятор готов к работе и Мул, получив первую дозу, передает бутылку Малому.

Мажор.

Толстый.

Я.

План горьковатый и довольно сильно дерет горло, но я чувствую, что это хорошая трава. Мажор был прав, можно было и забодяжить.

Карен.

Куба.

Снова Мул, Костя Малой, Мажор…

Заканчивается первая порция и Мул сразу же начинает забивать вторую. Мажор явно хочет что-то сказать, но не решается. И опять бурбулятор идет по кругу. Одной порции хватает на два с половиной — три круга. Когда заканчивается вторая порция, я понимаю, что уже начинает вставлять. Хочу сказать это, но меня опережает Карен.

— Уже немного вставило. — заявляет он и присаживается на стул.

— Давай пока посидим. — предлагает Мажор. Не хочет, чтобы все скурили, хочет, чтобы немного осталось.

Почему он такой жадный? Если бы у любого из нас было столько денег, сколько есть у него, вся толпа горя не знала бы. Но этот же словно не понимает, что не у всех есть такая возможность не думать о том, что будет завтра. А что может быть завтра? Инфляция, война, смерть, любовь… А любовь, разве это плохо? Если будет любовь, то остальное…

Мысли начинают путаться — я понимаю, что меня заносит и пытаюсь ни о чем не думать, чтобы не съехать в никуда.

Мул тем временем спокойно забивает третью порцию и Малой опять помогает ее взорвать.

Бурбулятор совершает третий рейс и тут я отъезжаю по-настоящему. Я сажусь на корточки возле стенки и когда Толстый протягивает мне бутылку, отрицательно машу головой. Мне хватит. Я знаю, что через десять-пятнадцать минут меня ушатает, но Толстый не убирает бутылку и я сдаюсь. Присасываюсь к отверстию и тяну остатки до тех пор, пока в горле не начинает резать. Сжимаю зубы, отдаю бутылку Карену, несколько секунд удерживаю дым в легких и выпускаю его. Сразу же начинаю кашлять — в этот раз я слегка перебрал. Сильно хочется сплюнуть, но на пол нельзя, а вставать, чтобы выйти из дома — это выше моих сил.

Слабость во всем теле, тяжесть в голове и в то же самое время — всё предельно ясно и понятно. Куча идей роится в голове, все невероятные и фантастически простые.

— Парни, а мне по аське сообщение пришло, — говорит Мажор, — написано: «все люди делятся на десять категорий — те, кто понимает двоичную систему и те, кто не понимает».

Все улыбаются. Кроме меня. Не сразу доходит, что десять было проставлено цифрами — «10» — а это и есть двоичная система. И тогда я начинаю хохотать. В полной тишине.

— Позднее зажигание. — комментирует Малой.

Толстый достает наушники и засовывает себе в уши. Рожа у него настолько довольная, что хочется врезать ему по сопатке, чтобы стереть эту блаженную улыбку. Нет, Толстого я, конечно, уважаю как друга, но врезать хочется.

— А у тебя есть аська? — спрашивает у меня Мажор.

— Есть. — после паузы отвечаю я. — У меня шестой пень и выделенка.

Про пентиум-шесть Мажор пропускает, а насчет выделенной линии интересуется:

— В натуре выделенка?

— Ага. — отвечаю я. — Из окна. По дереву. Ветка в окно попадает, я ее в ком-порт воткнул и по ней муравьи бегают. Один муравей — один байт. Тыща двадцать четыре муравья — один килобайт…

Мажор отворачивается в сторону, а я еще немного разглагольствую:

— Зимой связь похуже, зато летом, когда крошек под материнку насыплю, у меня двадцать метров за две минуты закачивается…

Мул присаживается рядом со мной и произносит:

— Нормальный план. Вставило неплохо. Ты как?

Я улыбаюсь и киваю головой. Мул смеется.

— Хочешь полетать? — спрашивает он.

— Давай. — опять я киваю головой и пытаюсь подняться. Странно, но у меня получается с первого раза. Я доволен этим и смеюсь от того, что еще могу контролировать свое тело.

Карен освобождает стул и я становлюсь на него. Куба завязывает мне глаза полотенцем, взятым с алтаря — последнее, что я вижу, это голову Толстого, которая кивает в такт не слышной нам музыки. Потолок низкий и я чуть пригнулся. Не знаю, кто будет держать стул, но в руках у меня курчавая голова Карена. Сейчас начнется.

— Тишина! — слышу я голос Мула слева от себя. Наверняка он будет одним из двоих, поднимающих стул.

Чувствую рывок — стул приподняли. Еще немного — и я пошел вверх. Очень долго и очень высоко. Я уже давно должен был удариться головой об потолок, но я не бьюсь. Такое ощущение, что поднимаюсь метров на десять вверх. Я издаю какие-то безсвязные звуки, захлебываясь в своих криках и эмоциях.

Теперь вниз. Это намного интереснее. Кажется, будто летишь в бесконечную пропасть. Летишь, летишь, а дна все нет и нет. Я что-то кричу и шатаюсь на стуле. Уже не лечу, а падаю, но пацаны ловят меня и я спокойно становлюсь на пол.

— Это супер! — кричу я, сдергивая повязку. Все смеются вместе со мной.

Действительно, ощущения неповторимые. И главное, все ведь так просто: в тот момент, когда двое начинают поднимать стул, третий, за чью голову держится летающий, начинает медленно приседать. И наоборот. Старый фокус, секрет его давно известен и понятен всем, но стоит накуриться и залезть на стул, как все сразу становиться совершенно другим — мистическим, фантастическим и даже страшным. Но — захватывающим.

Следующим на стул лезет Мажор. Пока ему завязывают глаза, у меня возникает идея, как над ним подшутить. Незаметно достаю свой мобильник, набираю его номер и жду соединения.

Опаньки… а он вне сети.

У него же телефон отключен!

Тем временем Мажор начинает полет. Он громко верещит, голосок у него как у четырнадцатилетнего пацана во время спермотоксикоза — писклявый и противно-ломающийся басок. Во время подъема он поджимает колени и очень сильно шатается. Пацаны отпускают его после первого же захода, но ему и этого вполне достаточно. Он тяжело дышит, словно пробежал только что стометровку, и озирается по сторонам.

— Вадик, а чего ты телефон отключил? — спрашиваю я. Мажор не любит, когда его называют Мажором, он постоянно всем пытается доказать, что деньги он зарабатывает сам. На этой почве у него уже давно имеется комплекс. Не знаю, по мне — так нет ничего плохого в том, что ты мажор. Лишь бы козлом не был. Но вот почему-то все мажоры, которых я знаю — отпетые козлы.

— Я не отключил. — Мажор хихикает и грозит мне пальцем, мол, не поведусь на твою подколку. О, как он сейчас похож на педика!

— Тебе Кабан дозвониться не мог. — говорю я и Мажор смотрит на Кубу.

Тот кивает головой и Мажор ему верит — Куба принципиально никогда никого не разыгрывает. И не любит, когда разыгрывают его.

Мажор достает свой телефон и смотрит на него.

— Включен! — бросает он нам.

Я начинаю набирать его номер. Через несколько секунд слышу в динамике, что вызываемый абонент либо вне сети, либо отключился.

Но телефон Мажора действительно включен.

И я звоню оператору своей сети.

За что мне нравится мой провайдер — за то, что я могу позвонить оператору, загрузить его тупыми вопросами и ни копейки за это не заплатить.

— … добрый вечер.

Приятный голос. Я тащусь.

— Здрасьте. Вы мне скажите, вот у меня такая проблема… — начинаю я говорить в гробовой тишине. Пацаны слушают меня, улыбаются, но молчат. — …я звоню на телефон, хозяин которого находится со мной в одной комнате. А мне говорят, что телефон отключен, либо вне сети. У него включен телефон.

— …

Что говорит девушка-оператор, я не слышу, потому что пацаны дружно начинают ржать, а Мул с готовым бурбулятором подходит ко мне и кричит в ухо:

— Скажи ей еще, что ты пятнадцать минут назад накурился в драбадан!..

Малой подносит к ямке с анашой зажженую спичку, а я отхожу в сторону, чтобы оператор не услышала хохот пацанов.

Хотя она все равно все слышит. И слова Мула она слышала.

— Простите, что вы говорили? — спрашиваю я, еле сдерживая позывы смеха. Меня прет, а в голове вертится почему-то одна мысль: не сломать бы по накурке флип от телефона.

— Где вы находитесь? — терпеливо переспрашивает оператор.

— Здесь. — говорю я и смеюсь в микрофон.

— Где, конкретнее? — спрашивает оператор.

Господи, откуда у них столько терпения?

— Да вот, в доме… — я убираю в сторону трубку и хохочу во все горло.

И пацаны вторят мне.

— Я не могу дозвониться, вы понимаете? — отдышавшись, я опять начинаю ездить девушке по ушам. — Мы находимся в одной комнате и я не могу дозвониться.

— А нахрена ты звонишь человеку, если ты находишься с ним в одной комнате?

Она что, оборзела?! Что она себе позволяет?!

Стоп! Это не она! Это Мул. Он протягивает мне бурбулятор и интересуется еще раз:

— Нахрен ты ему звонишь? Ты что, обкурился?

И тут новая мысль приходит мне в голову — раскочегаренное анашой сознание рисует у меня в мозгах картину, как оператор нажимает какие-то кнопки и мой телефон оказывается заблокированным. Навечно.

Из-за глупых приколов.

Я чутко прислушиваюсь к динамику телефона — на том конце тишина. Оператор ждет, когда я скажу еще что-нибудь.

Или звонит в ФСБ… мол, наркотики, все дела… запеленгуют..

Нет! Бред!

— Извините… — проговариваю я в трубку сквозь смех и захлопываю флип.

Хватаю бурбулятор и присасываюсь к дырке.

Чтобы кайф был на все сто!

…

Мы в игровухе. Контр-Страйк, вечно неработающие наушники и неясные блики на экранах мониторов… Стреляют в меня, я тоже, кажется, стреляю… в кого-то…

Полутемный бар. Пиво, сигареты, девки. Кто-то сидит у меня на коленях и ерзает… не помню…

Куба, капающий себе в глаза «Нафтизин»…

Мул, сыпящий под нижнюю губу нацвай…

Машина, мы едем… Куда — не знаю. Зачем — не знаю. Меня тошнит. Видно, много пива. Чьи-то тонкие пальцы лезут мне за пазуху, слегка поцарапывая длинными ногтями грудь. Женские духи прочно обосновались в ноздрях, в моих руках упругая грудь… не помню…

И темнота…

Слышу голос из прекрасного далеко

Голос утренний в серебряной росе

Слышу голос и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель

— 1

Кто-то сказал, что счастье нельзя построить даже на одной слезинке ребенка. А если ребенок сам его себе строит? Для себя. Веря в те слова, которые ему когда-то сказали: «Если будешь счастлив ты, то будут счастливы те, кто тебя окружают». Он хотел быть счастливым. Он готов был плакать долго-долго, лишь бы стать им и сделать счастливыми других. Потом пропало это желание, еще позже он понял, что счастья нет, что бы там не пел Грув. Надо просто жить. И он жил. Наплевав на всё. С одной лишь надеждой — что завтрашний день не окажется хуже, чем сегодняшний. Хотя бы не хуже.

нет ничего впереди

в прошлом тоже тоска

видишь, одеколон

сладким стал, как мускат

4.

Утро врывается в мой сон протяжным звуком будильника.

Времени мало — за полчаса я должен успеть умыться, одеться, позавтракать и добежать до работы. Мне нехорошо, но еще больше меня начинает мутить, когда я вижу тело, лежащее со мной рядом в одной постели. Засаленые волосы, оплывшая косметика на некрасивом лице, начинающая дряблеть кожа… Она спит и во сне чему-то улыбается. Я пытаюсь вспомнить, где я ее подобрал. В «Шалмане»? В игровухе? Черт, не помню. Вообще не помню вчерашний день. У меня не похмелье, я еще, кажется, до сих пор пьяный. Что? Куда? Кто?

— Эй… — тормошу я девку и чувствую, как к горлу подкатывает комок тошноты.

Девка чего-то бурчит и переворачивается на другой бок, при этом простыня, которой она накрыта, спадает и я вижу ее всю. Она голая, но ее вид меня не возбуждает, а совсем наоборот, вызывает отвращение.

— Слышь, эй… как тебя… вставай!

— … - бурчит девка, не поворачиваясь ко мне.

— Чего? — переспрашиваю я, не расслышав ее бормотанья.

— Зачем?

— Мне на работу пора. — говорю я. Голова уже трещит по швам. Не надо было пить пиво. Впрочем, с утра всегда понимаешь, что не надо было делать вчера вечером.

— Иди. Я еще посплю. — заявляет девка и поправляет простыню.

Решение возникает мгновенно — в нем совместились как усталость и лень, чтобы спорить, так и желание выместить на ком-нибудь зло.

Я встаю, иду в ванную и умываюсь. Торопливо, потому что я уже потерял много времени. Кофе пить некогда — пью большими жадными глотками воду из чайника, прямо из носика. Пока пью — хорошо, но лишь только ставлю чайник обратно, меня опять начинает мутить.

Кое-как напяливаю на себя штаны, рубашку, замечая, что по всей комнате разбросаны женские вещи — юбка, майка, трусы.

Одевшись, кидаю взгляд на квартиру — вроде ничего не забыл. Смотрю на часы — у меня в запасе восемь минут. Подхожу к кровати.

Девка безмятежно спит и опять улыбается. Интересно, что ей снится? Наверное, какой-нибудь амбал с полуметровым членом и тугим кошельком. Таких больше ничего не интересует, только деньги и секс… точнее, бабки и траханье. И всё. И никакой романтики.

Медленно провожу ладонью по обнаженному плечу и девка томно вздыхает во сне. Наверное, ей снится, что ее сейчас трахнут.

Быдло.

Я резко хватаю ее за волосы и дергаю на себя, стараясь причинить ей боль. Я не маньяк. Просто когда она будет в шоке, не будет никакого скандала, да и вообще, не будет никаких проблем. Страх действует на людей гораздо действеннее, чем уговоры и объяснения.

Девка вскрикивает и падает на пол. Пока она сидит и очумело озирается, я ногой швыряю ей с пола трусы.

— У тебя есть тридцать секунд, чтобы одеться и исчезнуть. — говорю я, доставая из кармана сигареты. Вообще-то, мой организм против курения в таком состоянии, но уж очень хочется затянуться. — Давай, шевелись!

Видимо, она понимает, что шутить я не собираюсь и в споре приведу более чем убедительные аргументы. Со страхом глядя на меня, натягивает на себя трусы, потом майку и юбку…

Она стоит возле входной двери и, нагнувшись, одевает туфли. Подхожу сзади и кладу руку ей на спину. Она вздрагивает, а я произношу:

— Ты не обижайся, просто мне уговаривать тебя было не вариантом. У меня вчера был очень тяжелый вечер, я так устал…

Девка выходит на лестничную площадку и с презрением бросает:

— Да я поняла. Ты меня даже трахнуть как следует не смог, тыкался, как слепой котенок!

Пока я туго соображаю, что бы ей ответить, она сбегает вниз по лестнице. Орать вслед неохота — только позориться перед соседями. Смотрю на часы и вижу, что опоздал уже на пять минут.

Бегу по улице, как олимпийский спринтер. Голова раскалывается при каждом резком движении, но мне плевать. Я не имею права потерять работу, тогда мне конец. Лишь бы директор опоздал. Открыть долбаный склад, включить компьютер и обязательно выпить пару таблеток анальгина. Или пару бутылок пива. А можно и то, и другое.

Темно-красная «девятка», стоящая у дверей закрытого склада, рушит последнюю надежду скрыть опоздание. Но еще не все потеряно. Если у шефа хорошее настроение, то все обойдется.

Запыхавшись, подбегаю к машине как раз в тот момент, когда из нее выходит Игорь. Он смотрит на меня и качает головой.

— Ты себя видел в зеркале?

За те два года, что я у него работаю, я научился понимать его настроение по первым словам, по первым жестам и выражению лица. Если у него настроение хорошее, то он будет подкалывать, доставать своими шутками, но ничего страшного в этом не будет.

А вот сейчас все наоборот.

— Игорь Сергеевич, я приболел немного… Температура вчера была… — я пытаюсь рассказать ему историю, которую он слышал уже сотни раз. — Хотел даже скорую вызывать…

Кажется, раньше про скорую я ему не говорил.

— Иди, склад открывай! — перебивает меня шеф и захлопывает дверь своей машины.

Подхожу к ступенькам, ведущим к складу и какое-то беспокойное ощущение настигает меня. Еще не могу понять, в чем дело, но уже понимаю, что сейчас меня ждет какой-то сюрприз.

Останавливаюсь перед дверями, сую руку в карман…

Ключи остались в других штанах.

Поворачиваюсь и смотрю на Игоря. Тот сразу все понимает — подобная ситуация происходит не впервые.

Ну что страшного в том, что склад открою не я, а он? В конце концов, все люди ошибаются.

Надо видеть лицо шефа, чтобы понять, что ком проблем начинает увеличиваться.

…Мы сидим в небольшой комнате. Передо мной компьютер, на его мониторе темно-синим цветом мерцает заставка складской программы. Игорь сидит в стороне и просматривает прайс-листы. Мне хочется спать, но я боюсь даже прикрыть глаза — могу отрубиться. Я уже отпустил двух клиентов и это отнюдь не добавило мне бодрости. Таскать в таком состоянии ящики и бегать по морозильной камере, где температура минус двадцать — это как пытка. Добрая и эффективная пытка.

Заходит еще один покупатель — плотный мужик, хорошо одетый, с массивной золотой цепью на шее и сотовым телефоном в руке. Кажется, это приятель Игоря. Он не оптовик, он будет покупать для себя лично, создавая мне головняк из-за двух-трех пачек какого-нибудь деликатеса. Розница… как я ненавижу таких богатых и жадных уродов, старающихся отовариться там, где подешевле…

Как я ненавижу свою работу… сегодняшнее утро… всех, кто меня окружает и чего-то от меня хочет.

— Игорек, привет! — бросает «урод» моему шефу.

— Привет, Саня. — Игорь машет рукой и опять утыкается в прайс-листы.

— Игорек, крупные креветки есть?

Он прекрасно знает, что я здесь продавец, но почему-то обращается к Игорю.

— Есть. — отвечает Игорь.

— Это хорошо. — комментирует мужик и рассматривает витрину.

Я облизываю пересохшие губы и встаю. Иду в санузел, умываюсь, утоляю жажду и возвращаюсь на место.

Игорь мрачно смотрит на меня, но ничего не говорит. Кажется, я его сегодня уже достал. Достаточно малейшего проступка, чтобы он сорвался.

Надо держаться.

— Игорь, а сколько они стоят? — спрашивает мужик, игнорируя меня.

А шеф-то не помнит, сколько они стоят.

— Веня, почем у нас королевские креветки? — спрашивает у меня Игорь.

— Триста пять пятьдесят полкилограмма. — говорю я мужику в лицо, давая ему понять, что по подобным вопросам следует обращаться ко мне.

Но этот урод меня и не слышит. Смотрит на Игоря и ждет ответа.

— Триста пять рублей пятьдесят копеек полкилограмма. — эхом за мной повторяет Игорь.

Вот теперь мужик удовлетворенно кивает.

Что я здесь делаю? Зачем мне все это? Что будет дальше?

Как мне хреново…

Сейчас бы пивка. В поллитровой кружке. Холодного, с небольшой шапочкой пены. Чтобы сдуть ее на пол, сделать пару хороших глотков, а остальное выплеснуть этому типу в морду.

А потом поспать несколько часов.

— Игорек, ну выбей мне пачки три. — говорит мужик.

Он что, не видит, что перед компьютером сижу я?!

— Веня, выбей три пачки.

А Игорь? Он что, такой же идиот? Думает, что я ничего не слышу?

Выбиваю три пачки. Игорь опережает следующий вопрос мужика и говорит:

— Девятьсот шестнадцать пятьдесят.

Мужик кладет на стол тысячу. Я беру ее и громко говорю шефу:

— Игорь Сергеевич, спросите у этого клоуна, не будет ли у него мелочи?

Несколько секунд оба молчат, осмысливая мои слова, затем мужик говорит мне, еще, кажется, не до конца уверенный в том, что правильно все услышал:

— Слышь, ты чего, оборзел?

Как мало надо, чтобы тебя заметили…

— Да пошел ты! — в тон ему отвечаю я.

Опять секунда тишины. Мужик делает шаг ко мне, цепляя на лицо маску ярости. Одновременно он сжимает кулаки и повторяет свою фразу, только в более грубой форме:

— Ты что, ох. л?!

Я хватаю со стола большие ножницы и зажимаю их в руке. Готов идти до конца и мужик это понимает. Останавливается и с ненавистью смотрит на меня. Кружится голова, меня кидает то в жар, то в холод, я даже не все предметы вижу четко, некоторые расплываются в разноцветные пятна… Мне хреново, но я не промахнусь.

— Положи! — доносится откуда-то.

— Пошел на..й. — отвечаю я, не удивляясь, а даже радуясь своей невесть откуда взявшейся смелости.

— Что?! Что ты сказал?!

А мужик ведь молчит.

Черт! Я Игоря послал.

Впрочем, какая разница? Что он, что этот тип… два сапога пара.

Господи, как мне хреново…

— Да пошли вы все! Я увольняюсь! К черту! — я не говорю, я выплевываю слова вперемешку с ненавистью, скопившейся за все время, пока я тут работал. — Мне твой долбаный склад уже поперек горла стоит!

Прохожу мимо мужика и тот делает шаг в сторону, не сводя глаз с ножниц.

— Ты не увольняешься, — слышу я на удивление спокойный голос Игоря. — это я тебя увольняю. Пойди, принеси ключи от склада и верни назад ножницы.

— Назад? Я бы их тебе в зад вернул. — я швыряю ножницы на пол и они падают с металлическим лязгом к ногам покупателя. Я успеваю краем глаза заметить, как он делает шаг в мою сторону и сразу же выскакиваю на улицу.

Валить! Валить, пока цел!

Выскакиваю и бегу быстро-быстро, не оглядываясь. Даже быстрее, чем утром, хотя сейчас мне тяжелее, чем тогда. Бегу и чувствую зажатую в руке тысячерублевку. Она придает мне уверенности. Игорек, пошел ты на… вместе со своим долбаным складом! Пошли вы…

Только через два квартала я останавливаюсь и смотрю назад: никто за мной не бежит, все спокойно. Рядом со мной стоит ларек, в котором я вижу то, отчего сердце начинает биться чаще. Предвкушение… Холодное пиво.

Я протягиваю продавщице бумажку, выдерживаю унизительную процедуру проверки купюры на подлинность и беру с прилавка запотевшую бутылку «Балтики». Запихиваю сдачу в карман и лью в иссохшее горло живительную влагу.

Хорошо.

Я сворачиваю в первый переулок и иду по дороге. Иду, сам не знаю куда. Это неважно. Поразительное чувство свободы — давно я уже этого не испытывал.

Мне нравится все вокруг — легкий утренний ветерок, шевелящий кроны деревьев, солнце, светящее пока без напряга, улыбающиеся лица прохожих, собака, писающая возле фонарного столба, маленький мальчик на трехколесном велосипеде…

Чувствую себя намного лучше и не уверен, что причиной тому было лишь пиво. Окружающая среда тоже внесла свой вклад в улучшение самочувствия. Я не жалею о том, что сделал, я даже не хочу думать о том, что потерял работу.

Я свободен!

Прохожу мимо небольшой станции техобслуживания, вижу работающих слесарей в грязных замасленых штанах и майках, копающихся в двигателе «шестерки» и мне становится жаль их. Привязанные к своей работе желанием заработать, они не могут позволить себе так, как я, пройтись утром по тенистой улочке с бутылкой пива в руке, почувствовать всю прелесть подобных прогулок. А когда солнце встанет в зените, они будут продолжать, истекая потом, копаться в грязном двигателе и смотреть на таких, как я, проходящих мимо. Смотреть и не думать, что вот так проходит жизнь, которой до лампочки, корячишься ли ты под жарким солнцем или наслаждаешься ей в меру свои желаний и возможностей, забив на дурацкие правила.

А ветерок то, ветерок! В лицо!

Я прохожу мимо «офиса»; сейчас там никого нет, но я смогу зайти туда, ключ лежит под ведром возле входной двери. Прохожу мимо — одному там делать нечего, тем более, что нет там и плана. Сколько помню, ни разу трава не оставалась на следующий день. Всю и сразу… Как говорил старый мохнатый наркоман Винни-Пых: «План если есть, то его сразу нет.»

У меня еще треть бутылки — сейчас присесть на лавочку, выкурить сигарету и допить пиво не на ходу, а неторопясь, спокойно.

Лавочка стоит очень удачно — в тени и в стороне от дороги. Впрочем, дорогой это назвать можно с натяжкой. Я смотрю на кочковатую землю и представляю, какая здесь грязь во время дождя. А вот лавочка стоит на большой бетонной плите, врытой в землю, и здесь наверняка грязи не бывает. Да и сама лавочка на удивление чистая, я с удовольствием присаживаюсь на нее и вытягиваю ноги. Людей на улице практически нет; те, кого я вижу, все куда-то спешат, уткнув озабоченые лица в лежащую перед ними дорогу. Назло им я улыбаюсь и достаю из кармана сигарету. С наслаждением затягиваюсь и, не выпуская дым, делаю глоток пива. Говорят, что от этого вставляет. Не сильно, но эффект есть. Кажется, это называется «курить через затяжку». Посмотрим.

Я успеваю докурить сигарету до половины, когда слышу рядом какой-то звук. Поворачиваюсь и вижу бомжа. Не очень так чтобы оборванного и вонючего, но все-таки бомжа. Он присел на самый край скамейки и перебирает в своей рваной сумке какой-то хлам. Видимо, почувствовав на себе мой пристальный взгляд, он поворачивается и смотрит то на бутылку, то на сигарету в другой руке. Я молча смотрю на него и затягиваюсь. Бомж сглатывает слюну и просит:

— Бутылочку не выбрасывайте, ладно?

Иногда все-таки приятно, когда тебя, молодого, называют на вы, с уважением. Пусть это даже бродяга.

У меня хорошее настроение и желание сделать какой-нибудь хороший поступок. Я делаю последний глоток и протягиваю бутылку бомжу. В ней еще осталось немного, я знаю об этом. Бомж хватает бутылку и допивает остатки. Смотрит, как я курю и вздыхает.

Хорошо быть щедрым, когда тебя это особо не напрягает. Миг, и я тяну бомжу сигарету.

Мы сидим молча и курим. Изредка я смотрю на него — интересно, о чем он думает?

Сигарета дотлевает до фильтра и начинает обжигать пальцы. Отбрасываю ее в сторону и неожиданно для самого себя спрашиваю:

— Выгодное это дело, бутылки собирать?

Он отвечает не сразу, раздумывает, потом поворачивается ко мне:

— Смотря где. Здесь моих четыре контейнера и угол в парке около теннисных столов. Небогатые места, так, на жизнь хватает.

— Как это, твоих четыре контейнера? — я тоже поворачиваюсь и смотрю на него.

— Очень просто. Вон те дома видишь? Возле них стоит пять жбанов. Два моих, один Генки Лысого, еще два Валькины. И по одному контейнеру возле спуска и рядом с пивняком. Кроме меня никто не может туда залезть. И в углу возле парка тоже никто кроме меня не имеет право собирать.

— А если кто-то залезет?

— Если кто-то залезет, то я на него право иметь буду! — со злостью произносит бомж и сплевывает в сторону.

— Это как? — усмехаюсь я. — Если я, к примеру, полезу в твой жбан, то ты мне предъявлять будешь?

— Тебе нет. Ты же не из наших. Если ты туда полез, то не за едой, одеждой и бутылками… ты наше не возьмешь. Потому как не надо тебе это. А вот наш брат, он до чужого охоч. Все время норовит в чужой жбан залезть. Скрысятничать хочет. Если кто чужой попадется, мы его всей толпой изобьем, а если свой… Продадим.

— Кому?

— Да кому хошь. Сейчас люди всем нужны. Корейцам вон на поля людей надо, узбекам тоже рабы нужны… Эти еще, боксеры… им по грушам уже бить не хочется, им живое мясо подавай. Боксеры, правда, не платят. — вздыхает бомж и бросает в сторону тоже докуренную до фильтра сигарету.

— Почему?

— Да потому что мы им платим. За места, за охрану.

— За охрану?! — удивляюсь я.

— А как же. Ты что, думаешь, что мы такие бесхозные, сами себе предоставлены? Есть, конечно, и такие, но их мало. В основном все в Общине. Так легче жить. Я до Общины знаешь как хреново жил? Ночевал в подъездах, на чердаках… где попало бутылки собирал… и по мордасам выгребал немало. Чуть не зарезали возле ресторана, я туда только сунулся, так еле ноги унес. Я их понимаю, они платят, чтобы там кормиться. Сам бы тоже свое место отстаивал. А потом встретил одну бабу, у меня спирта было грамм двести, я его у корейцев спер на рынке. Мы спирт в роще выпили, я ее… короче, я ей понравился и она меня в Общину привела.

— И теперь все хорошо. — хмыкаю я и достаю еще две сигареты. Одну протягиваю бомжу, тот благодарно кивает и прикуривает от моей зажигалки.

— Да, хорошо. — подтверждает он, глубоко затягиваясь. — Менты не трогают, потому что с бандитами работаю. Бутылки сдаю, мне спирт дают. Ночую в теплом подвале. Нормально. Главное, перспектива есть…

Он мечтательно прикрывает глаза, продолжая затягиваться «вслепую».

— …скоро обещали на разгрузку вагонов поставить. Я ведь еще крепенький, я ведь раньше спортсменом был. Тогда питание нормальное будет, опять же, уважение…

— Тебя как звать? — спрашиваю я.

— Федей. Федор Олегович Забруйский. Пятьдесят второго года рождения, уроженец Ленинграда.

— Санкт-Петербурга… — машинально поправляю его я и он хмурится.

— Не Петербурга, а Ленинграда. Мой отец блокаду Ленинграда пережил, мой дед Ленинград защищал, я в Ленинграде родился и всю свою жизнь в нем прожил. У меня в паспорте было написано Ленинград, я дальнобойщиком работал и в Ленинград грузы возил, из Ленинграда фуру гнал. А ты говоришь, Петербург… Санкт-Петербургом его назвали те, кому на этом переименовании денег надо было заработать. Ни один настоящий ленинградец не позволил бы себе такого…

Ну всё, поехали…

Я встаю со скамейки. Мне все равно, как будет называться город на Неве, мне хочется пива… Я иду к маленькому ларьку, стоящему неподалеку и сую в грязное окошко купюру.

— Пива. «Балтику». «Тройку».

— Сколько? — доносится изнутри неприятно-сиплый пропитый женский голос с недовольными интонациями.

Сколько?… Я поворачиваюсь — бомж продолжает сидеть на скамейке и смотрит в мою сторону.

— Четыре. — отвечаю я и добавляю. — Только похолоднее.

Если бы я попросил теплое, то наверняка получил бы холодное. Как только таких стерв подпускают к торговле?

С пивом я возвращаюсь обратно к скамейке. Уверен, у Федора сердце бьется в два раза сильнее.

Протягиваю две бутылки ему и вижу в глазах такую благодарность, после которой любые слова будут лишними. А ведь действительно, необязательно рассыпаться словами, достаточно просто посмотреть в глаза и если это искренне, то все будет понятно.

Федор открывает обе бутылки невесть откуда взявшейся открывашкой и одну тянет мне. Две закрытые лежат на скамейке между нами, дожидаясь своего часа.

Мы выпиваем по полбутылки, прежде чем я спрашиваю:

— У тебя семья есть?

— А, — неопределенно махает рукой Федор. — была когда-то. И квартира была своя, двухкомнатная…

— Жена, дети…?

— Всё было, и жена, и сын… Сын — умница, жена — красавица…

Голос у него меняется. Дрожит, что ли?

— …Жена поблядушка была. Пока я на в рейсе был, она соседских мужиков к себе водила. Сына к друзьям на пару дней отправит, а сама квасит и трахается. Я ее любил. До самого последнего мгновения любил. Пока под колеса своего грузовика пьяную вусмерть не положил. А как переехал ее, так сразу что-то во мне оборвалось. Словно и не было ее никогда в моей жизни. Одни смутные воспоминания о чем-то малоизвестном… Мне за это семь лет впаяли. Повезло, сказали, что был в состоянии эффекта…

— Афекта. — поправляю я.

— Ну да. Аффекта. Весь двор глазел, как я ее укладывал под колесо, а потом как газу давал…

— И никто не остановил? — удивляюсь я.

— Пытались. А, так пытались… больше орали… и глазели. Кто ж себя будет такого представления лишать! Я слышал, кто-то даже на камеру записывал…

Федор умолкает. Допивает одним махом пиво и начинает рыться в своем кульке. Выуживает оттуда небольшую стеклянную бутылочку с подозрительно мутной жидкостью и протягивает мне:

— На.

Я даже не спрашиваю, что там, отрицательно махая головой. Федор не настаивает — делает большой глоток и прячет бутылочку во внутренний карман пиджака.

— …Вышел досрочно, а сын квартиру продал и уехал куда-то. Я всю жизнь путешествовать хотел, плюнул на все и поехал по городам. Сначала тяжело было, денег нет, документы потерял все по пьянке… Хуже всего было, когда на ублюдков нарывался. — видя мой непонимающий взгляд, Федор усмехается и поясняет. — Знаешь, кто первый враг бичей? Не менты, не братва и даже не работорговцы. Они все понимают, что мы такие же люди, только рангом пониже. Просто так никто тебя трогать не будет. А если и тронет, то оклематься не трудно. Только косяков не делай, и все хорошо будет. Но есть у нас враг заклятый, против которого ничего не поможет. Дети… Ублюдочная детвора, как боевиков насмотрится, так ее на охоту и тянет. Я взрослый мужик, а им лет по десять, по двенадцать. Но их много, а я один. Только один выход — бежать. Если поймают, то забьют насмерть. Один раз в Твери я на станции ночевал. На крышу товарняка забрался и заснул. Проснулся от криков — смотрю, а их человек десять. Окружили Коську Шалого, тот бухой и ничего не соображает. Они в него сначала кирпичи кидали, а потом облили чем-то и подожгли. Я тогда понял, что если меня они найдут, одного-двух с собой заберу. Смотрел, как они смеялись, когда Шалый орал и бегал, горящий, а сам заточку в руке сжимал и ждал, когда кто-нибудь из них решит на крышу полезть. Обошлось, Бог миловал. С тех пор детей ненавижу. Вот, видишь?

Он показывает мне правую руку — на ней нет мизинца.

— Спал в подвале, они подкрались и один мне молотком мне по голове хотел ударить. Я проснулся вовремя, он по пальцу попал. А другой мне в лицо баллончиком пшикнул. Я его оттолкнул, сам не помню, как из подвала выбрался. А они за мной. Как сейчас вижу — четыре пацаненка и две девки. На стройку от них забежал, а там собаки. Да не дворняжки, а доберманы. Видно, дом не простой строился. Ну, думаю, все, амба тебе, Федька. Веришь — нет, собаки меня не тронули. На детей кинулись, а меня не тронули. Одного пацана разорвали. Как я радовался, когда его крики слышал! Да… Воистину, что посеешь, то и получишь. Ненавижу детей!

Резюме короткое и сказано с такой уверенностью в голосе, что сомнений не остается — у этого человека есть все основания так думать.

— Много вас в Общине? — спрашиваю я после паузы.

— Много. Человек сто. А может и все двести.

— И где же вы все живете?

— У нас дома есть. Ночлежки. Бандиты строят за свои бабки вроде как от фондов разных. Ты не думай, мы не какие-нибудь конченые… у нас в домах и душевые есть, и печки. Кровати трехярусные, электричество. Просто не всегда места хватает, приходится и в подвале поночевать. Зато это позволяет не слишком отходить от образа жизни. Проще и легче. И больше тогда ценишь то, что у тебя есть не всегда.

— Возможность радоваться маленьким радостям жизни?

— Конечно. Ведь счастье — это исполнение всех твоих желаний, и больших, и маленьких. А мне много не надо — крышу над головой, немного выпить, закусить и поговорить. Вот как с тобой. Выпили, поговорили… я уже и счастлив.

— И что, это всё? — искренне удивляюсь я.

На мгновение Федор задумывается.

— Ну… когда-никогда женщину. Мужское начало тоже просит своего.

— Нет, я имею ввиду, тебе не хочется… — я мнусь, пытаясь подобрать не очень обидное слово. — …бросить такую жизнь… подняться немного. Ты не обижайся, я не знаю просто как это сказать.

— А я не обижаюсь, — улыбается Федор. — я тебя понимаю. Видишь ли, все дело в восприятии мира с двух разных ракурсов. Вы считаете, что человек во всех отношениях зависим от материального и духовного начала, поэтому чем он богаче и интелектуальнее, тем свободнее. Чем больше он дает любви и дружбы, тем больше ее получает. А мы просто независимы. Мне легче все бросить, потому что у меня ничего нет, и в тоже время у меня есть всё, что мне надо. Стремление к чему-нибудь — это зависимость.

Бомж-философ… интересно. А в начале разговора вел себя как необразованный мужик.

— Но ведь ты стремишься на выгрузку? — я усмехаюсь, довольный тем, что разбиваю его теорию.

— Да. Я тоже зависим. Но меньше, чем ты, или вот она. — Федор кивает на проходящую мимо женщину с двумя сумками, из которых торчат зелень, хлеб и, кажется, макароны. — Для меня сейчас подняться, как ты говоришь — это опуститься в бездну, где не радуются тому, что есть, а злятся от того, что чего-то нет. Это не для меня.

Федор открывает оставшиеся две бутылки и присасывается к одной. Выпивает бутылку одним махом и я отдаю ему свою.

— А ты?

— Не хочу больше. — качаю я головой.

— Ну, как знаешь.

Он встает с места и низко мне кланяется. Мне даже немного неудобно от такого жеста.

— Спасибо тебе.

— Да ладно… — махаю я рукой, но Федор качает головой. Он уже в подпитии.

— Не за пиво. За то, что выслушал меня. За то, что помог мне. Дал понять мне, что я человек, такой же как и все, только чуточку свободнее. Сам не знаю, вот с тобой пообщался и поверил в то, что только что говорил. Понимаешь, с этим намного легче жить. Все остальное — х. ня. Отвечаю!

Я кривлю губы в улыбке — искренне улыбнуться не получается. Не совсем весело. Смотрю на него и задаю вопрос, который мучил меня с самого начала, но я не решался его задать:

— Слышь, Федя, а ты веришь в завтрашний день? В то, что он будет лучше, чем сегодня?

— Верю. — твердо говорит Федор. — Если я верить не буду, то мне сразу крышка. Сожрут меня с потрохами, если я веру потеряю. А я ее никогда не потеряю. Потому что хуже уже не будет! Некуда.

Он медленно уходит по дороге в сторону парка — слегка пошатываясь и на ходу допивая пиво. Я сижу и смотрю на его спину в потертом и местами рваном пиджаке — наверное, сейчас он счастлив. Пусть ненадолго, пусть потом ему будет опять плохо, но сейчас все его проблемы ушли с этой лавочки куда-то совсем в другую сторону. И дай Бог, чтобы они встретились как можно позже.

Я тоже поднимаюсь и иду по улице. Я знаю, куда мне идти. У меня тоже есть способ разойтись со своими проблемами. И тоже на время. Я достаю телефон и набираю номер, которого нет в памяти трубки, но вряд ли он когда-нибудь сотрется из моей памяти.

— Алло, Мул? Поправиться не хочешь?

вчера мы пили вино

сегодня пьем антифриз

5.

Мы вдвоем в «офисе». Все на работе, на учебе… а мы с Мулом свободные люди. Немного неудобно перед Джа — не любит наш идол, когда мы употребляем что-то, кроме травы. Но выхода нет — барыга будет дома в двенадцать часов, а нам надо поправиться сейчас. Поэтому Мул проверяет герметичность двух пакетов, а я неторопливо откручиваю пробку с новенького, только что купленного тюбика «Момента».

— Нормально. — подводит итог проверки Мул и берет у меня тюбик.

Усаживаемся прямо на пол: он относительно чистый, а токсикоманить стоя — это моветон, так еще Робеспьер говорил.

Тягучей желтой соплей льется клей сначала в мой пакет, потом в пакет Мула. Одной рукой Мул пережимает края пакета, чтобы драгоценный запах не улетучивался, другой рукой ловко закручивает крышку «Момента». Мгновение мы смотрим друг на друга, затем одновременно киваем головами и окунаемся в кульки.

Первый вдох проходит тяжело. Я уже отвык, не дышал клеем несколько лет. Давно забытые ощущения приходят только с пятым вдохом, когда токсические пары попадают в легкие и с кровью доходят до мозга.

Приход почти всегда одинаковый — цветные мультфильмы и слышимая где-то вдалеке приятная негромкая и чистая мелодия. Мне нравится эта музыка, она тоже практически не изменилась за годы моего перерыва и я делаю вывод, что это музыка не моего подсознания, а каких-то высших сил, совершенно не связанных с моими увлечениями.

Мул тихо смеется и подпевает, его голос, глухо доносящийся из пакета, не совсем совпадает с ритмом музыки, но у Мула всегда был плохой слух. Я не обращаю на это внимания, доводя резкими вдохами организм до последней стадии, после которой можно будет снять кулек и посмеяться. Буквально через полминуты эта стадия наступает. Мул снимает кулек на несколько секунд позже и смеется вместе со мной.

— Мультик видел? — спрашиваю я.

— Да… сказку… там-пам-пам-пам-пам-тара-ра-ра…

— Прикольно… — улыбаюсь я.

— А тебя вставило? — в свою очередь спрашивает Мул.

Это не просто дань вежливости, Мул действительно хочет знать, приходнуло ли меня и как силен приход. Если меня не вставило, кайф у Мула будет наполовину поломан.

Но я смеюсь и киваю головой, после чего Мул удовлетворенно улыбается и вновь ныряет в пакет. Я следую его примеру — кайф от клея сильный, но очень кратковременный, словно горящая бумага. Если не подкормить, то огонь погаснет. А мне бы этого не хотелось.

После третьего захода клей в кульках надо растирать. Что мы и делаем почти одновременно, давая выход свежим парам токсина. Давая новый приход.

Мы молчим, лишь изредка смеемся своим видениям. До тех пор, пока весь тюбик не израсходован, а кульки не истерты в дыры. Тогда Мул смотрит на меня и говорит:

— Почему мы раньше этого не делали?

Я пожимаю плечами:

— Потому что мы уже вышли из этого возраста. Клей, кульки, всё это, конечно, прикольно, но это для малолеток.

— Сто пудов. — соглашается со мной Мул. — Для малолеток. Но ведь хорошо?

— Хорошо. Только план лучше.

— А кокаин еще лучше. Но капусты на него нет. Слышь, Веня, а давай на мой день рождения Мажора раскрутим на кокс. Хочется коксом закинуться.

— Базару нет, давай. — говорю я.

Кайф уже улетучился. Чем плоха токсикомания, так это коротким кайфом. Зато отходняков нет.

Мы опять молчим. Мул наверняка думает о дне рождения с кокаином вместе. Я думаю о работе. Точнее, об ее отсутствии. Через пару дней от штуки останутся одни воспоминания, а на склад мне появляться резону нет, Игорек меня в землю уроет. Свобода — вещь хорошая, но жрать иногда тоже надо. Настроение постепенно портится. Всплывает образ Мажора — Вадика Коротаева, сына какой-то шишки из налоговой инспекции. Ему не надо работать, учеба его в основном проходит в пиццерии рядом с университетом, где он числится студентом юрфака. В «Пицце Италиано» он и его сокурсники сидят целыми днями, прожирая и пропивая родительские денежки… черт! Жрать хочется.

Я достаю телефон и звоню Мажору.

— Алё! Вадик?

— Да! — слышен бодрый голос Мажора.

— Ты в пиццерии?

— Да.

— Бухаешь?

— Да.

— Красавец.

— Да.

— Что «да»?! О друзьях не хочешь подумать? Хоть бы предложил гамбургер какой-нибудь…

— Братан, без проблем. Гамбургеров нет, но «макси-неаполитано» жди…

Когда Мажор пьяный, ему цены нет. Ради друзей готов на всё. В разумных пределах, конечно. Пару раз он мне присылал на работу пиццу, когда с деньгами тяжело было. Правда, не «макси», но все-таки присылал.

— Погоди. — перебиваю его я. — Во-первых, я не на работе.

— А где? — удивляется Мажор.

— В «офисе». Адрес работы можешь забыть, я там больше не работаю.

— Хорошо, жди в «офисе»… — начинает Мажор и я ещё раз его перебиваю.

— Я не один. Мы с Мулом.

Мулу Мажор с удовольствием прислал бы пиццу с мышьяком или спагетти под цианидом. Да и за две «макси-пиццы» ему платить уже не хочется. Но…

Как там… Взялся за гуж — полезай в кузов?

…Назвался груздем — не говори, что не дюж?

— Без проблем, братуха. — говорит Мажор уже без прежнего энтузиазма. — Какой там адрес?

Уже и адрес не помнит. Жадный.

— Академическая, двадцать пять. Пришлешь?

— Да. А вы что, поправляетесь?

— Да так, по мелочи.

Говорить Мажору, что сейчас мы с Мулом нюхали клей как четырнадцатилетние сопляки, не хочется.

— Ждите. — Мажор отсоединяется и я, медленно закрывая флип трубки, думаю, что Мажор наверняка сейчас отключит телефон. Потому что я могу позвонить еще раз и попросить к пицце пива или еще чего-нибудь. Но я не попрошу.

— Ну что? — спрашивает Мул.

— Сказал, что пришлет две «макси».

— А пива?

Мул, Мул… ты тоже не прав. Не надо наглеть…

— Пиво я куплю. Ты дождись пиццу, а я в ларек схожу. — говорю я, вставая с места.

— Слышь, Веня, может… к барыге зайдешь?

Я смотрю на часы. Без пяти двенадцать. Барыга живет рядом, как раз минут пять идти. Киваю головой и выхожу из «офиса». По тенистой улице дохожу до перекрестка и останавливаюсь. Направо пойдешь — пиво возьмешь, налево пойдешь — к барыге попадешь. Я словно Буриданов осел, не могу выбрать, куда сначала идти. С одной стороны глоток холодного пива, с другой — традиционный общий напас с такими же, как я, покупателями, пришедшими к двенадцати часам за планом. И лишь когда я понимаю, что именно ближе к сердцу в прямом и переносном смысле, я поворачиваю налево.

и если боль твоя стихает

значит, будет новая беда

6

Барыга живет в четырнадцатиэтажке, стоящей возле парка. Перед подъездом разбит небольшой скверик с лавочками, клумбами и другими атрибутами сытой и ухоженой жизни. Когда я захожу в этот скверик, то картина, которую я вижу, повергает меня в изумление: без малого человек тридцать парней и девчонок расселись по лавочкам и беспрестанно смотрят то на часы, то на въезд в сквер. Здесь не только планокуры, здесь и потребители внутривенного, непрерывно чешущие свои шеи и щеки — Мул говорит, что это из-за кодеина. Здесь и те, кто употребляет таблетки, они не сидят, а ходят туда-сюда с перекошеными рожами — мескалин все-таки сильнее всего разрушает нервную систему. Нет, здесь и раньше собирались толпы человек по десять, но сейчас…

Судя по всему барыга существенно расширил свой ассортимент.

Интересно, а они не думают, что кто-нибудь из соседей, какая-нибудь стервозная старушка, выглянет в окно, поразмышляет и наберет на своем допотопном телефоне две цифры, а через пять минут в сквере появятся новые участники представления — люди в погонах.

Хотя вряд ли. Говорят, что Афоня — так зовут барыгу — с ментами вась-вась. Благодаря ему прошли те времена, когда тяжело было с дурью и приходилось обзванивать знакомых, прося их «помочь взять». Афоня продает дурь всем — даже чужакам.

Знакомых никого не вижу, во всяком случае, тех, к кому могу подойти и поздороваться. Прохожу мимо сидящих на лавочке таблеточников, бормочущих куда-то вдаль «…ну где он…?» и присаживаюсь на корточки возле цветочной клумбы. Достаю сигареты и тут же слышу рядом блеющее:

— Братан, не угостишь сигаретой?

Поднимаю голову — передо мной стоит худой парень лет двадцати в темных очках. Некогда красивый спортивный костюм весь в пропалинах, на подбородке и бледных щеках щетина, которую он чешет длинными тонкими пальцами. Героинщик.

Подниматься лень, тяну ему вверх пачку и он просит:

— Братишка, можно парочку взять?

— Ага. — равнодушно разрешаю я и думаю, сколько мне придется еще ждать.

— Братишка… — слышу я в очередной раз и меня это начинает раздражать.

— А?

— А спичек не найдется?

Протягиваю зажигалку, думая про себя, что скорее всего парень не уйдет.

Не уходит. Вместо этого присаживается рядом на корточки и прикуривает сигарету. Возвращает зажигалку и молча курит.

Я тоже молчу; так мы сидим минут пять, пока парень не докуривает сигарету.

— Афоня задерживается. — произносит он и сплевывает под ноги.

— Угу. — бурчу я. Особого настроения разговаривать нет. Сейчас бы вздремнуть немного где-нибудь в теньке…

— Ты Кота знаешь? — спрашивает парень.

— Какого кота? — недоумеваю я.

— Макса Кота. На Социалке живет. Мой лучший друг.

Никак не могу понять, чего этот тип от меня хочет. Вдобавок ко всему начинает болеть голова. Пока несильно, но может быть хуже. Если придется дожидаться Афоню в компании этого торчка.

— Не знаю.

— Это здесь, рядом. Через две улицы… — начинает объяснять парень и я его довольно невежливо перебиваю.

— Я знаю, где Социалистическая. Чего ты хочешь?

Его не смущает мой грубый тон, напротив, он подвигается поближе и тихо спрашивает:

— Не займешь сотню? Я через неделю найду тебя и отдам. Или Кот отдаст.

Не успеваю даже покачать головой, не то что ответить — он хватает меня за руку и шепчет:

— Ломает меня. Хреново совсем. А на чек денег нет. Мне бы сейчас вмазаться, а завтра деньги будут. Крайний срок — послезавтра. Сто пудов, я…

— Братан, денег нет. На один пакет еле-еле собрали. Сам пойми, я же тебе общаковые деньги не займу.

Если бы я сказал ему, что деньги нужны на лекарство для больной матери или надо купить еду, потому что дома кушать нечего, он бы продолжал клянчить… и, наверное, он бы выпросил.

Но я сказал, что у меня общак. Это святое. Никто не имеет право покуситься на общак. Парень вздыхает и замолкает, но уйти не спешит.

— Меня Олег зовут. — говорит он и протягивает ладонь.

— Веня. — жму его руку, а сам раздумываю, успею ли я до приезда Афони сходить за пивом.

— Веня… — морщит Олег лоб. — Венеамин, да?

— Ага.

— Видишь, Веня, какая жизнь х. вая? Не успеешь оглянуться, как теряешь всё, что у тебя было. Никогда бы не подумал, что придется просить в долг у незнакомых людей. А он взял и наступил, такой момент. Ты не подумай, я не какой-нибудь опущеный. Просто бывает так, что очень нужны деньги, а их нет. У меня завтра зарплата будет, я товароведом на складе работаю, там нормально платят. Только вот авансы не дают… Попал я в переплет. Предки отдыхать в Грецию уехали, денег оставили, а их не хватило. Представляешь, триста долларов на неделю не хватило, а?

Торопливо говорит — понимает, что его в любую секунду могут прервать. Он к этому привыкший.

— Бывает… — отстраненно говорю я.

— Блин, мне так хреново… Веня, ты на игле не сидел?

— Нет! — даже чересчур резко отвечаю я.

— Тогда ты вряд ли меня поймешь… не знаешь ты, каково это, когда тебя кумарит. То жарко, то холодно, половину всего, что вокруг, просто не замечаешь, в горле комок, мышцы выкручивает… братан, плохо мне…

— Попроси у Афони в долг. — советую я и Олег шепотом кричит мне:

— Да не дает он в долг, понимаешь? Никому не дает! Он даже брату своему не даст! Я у него не первый год тарюсь, знаю, что к чему.

Я и сам знаю, что в долг Афоня не дает. Это не жадность, просто Афоня вполне реально представляет себе, что получится, если он хоть раз кому-то даст в долг товар. Об этом будут знать все и все будут просить дать без денег. Реально ни один крупный (по розничным меркам) барыга не будет связываться с долгами. Покупатели к нему все равно придут. Достанут денег и придут. А где достанут — это проблема не Афони.

— Братан… Веня… у вас в толпе кто-нибудь сидел на игле? — продолжает доставать меня мой собеседник.

— Может быть… — говорю я, вспоминая Мула. Тот и сейчас сидит. Только не так плотно, как Олег, колется где-то раз в месяц. — Не знаю.

— Веня, скажи ему, что встретил парня, которого ломало. Скажи только это и он сразу тебя поймет. Хуже, как мне, уже не бывает, веришь?

Где же Афоня?… Где этот долбаный дилер?

— Веня… если ты меня сегодня выручишь… я никогда этого не забуду, я тебе отвечаю! Братом будешь…

Брат… сват… дегенерат…

— Я все понимаю, я сейчас перед тобой унижаюсь…

Ого! Способность адекватно оценивать ситуацию у него еще сохранилась.

— … но у меня нет другого выхода. Кенты поразъезжались кто куда, я один остался… как одинокий волк. Но я прорвусь. У нас так — если одному из наших плохо, остальные за него глотку перегрызут…

Интересно, это угроза в мой адрес или предложение помощи от этих невидимых «кентов»?

— Олег, короче… сейчас Афоня приедет, я тебя накурю.

— Да не поможет мне это. Мне чек нужен. Братан, помоги…

Еще за несколько секунд до того, как во двор въезжает белая «десятка», в скверике происходит малозаметное движение: многие встают со своих мест, кто-то уже лезет в карман и отсчитывает деньги…

Чувствуют, что ли?

Я встаю с корточек и бросаю Олегу:

— Денег нет!

Быстрым шагом направляюсь к машине, которую постепенно обступают все желающие получить свою дозу кайфа.

Афоня — чуть лысоватый мужик неопределенного возраста с неприятными усиками. Спортивный костюм, на руке золотой браслет, на поясе пейджер и сотовый телефон. В городе это, наверное, самый наглый и смелый барыга — он не боится торговать прямо из машины у себя во дворе, где довольно часто мимо ходят его соседи. Не удивлюсь, если узнаю, что он вооружен.

Жду своей очереди и потихоньку кошусь в сторону клумбы, где продолжает сидеть Олег. Он обхватил голову руками и с тоской смотрит в сторону машины. Именно в этот момент мне становится по-настоящему жаль его.

И когда я становлюсь напротив открытого окна «десятки», я бросаю Афоне:

— Один пакет и один чек. — и Афоня роется в дипломате, лежащем на соседнем сиденье.

Возможно, потом мне и придется пожалеть, что я отдал эти деньги постороннему, но сейчас я чувствую, как шевелится во мне что-то благородное, что-то такое, отчего я сам начинаю себя больше уважать.

И когда я подхожу к Олегу, с надеждой смотрящего на меня, и протягиваю ему пакет с опиумом, в его глазах плещется неземная радость.

— Братан… — не веря происшедшему, лепечет Олег. — …спасибо, братишка. Я тебе отвечаю, ты сейчас меня очень сильно выручил… Я отдам…

— Да ладно. Бывай. — я поворачиваюсь и иду к выходу из сквера. Там, в метрах десяти от него, стоят гаражи, возле которых уже собралась толпа из человек десяти. Они ссыпают со своих пакетов небольшие порции в разложенную прямо на земле газету. Я подхожу и тоже сыплю несколько щепоток в «общий котел». Трое человек потрошат папиросы и быстрыми ловкими движениями начинают «забивать». Здесь многие не знают друг друга, потому что приехали с разных районов, но это не важно. Есть нечто, что объединило нас здесь, возле покрытых ржавчиной грязных железных коробок… Пока трое забивают, остальные с вожделением смотрят на них. Я не исключение. Как-то отошло на второй план желание выпить пива, забылось, что где-то там в «офисе» сидит и ждет меня Мул… даже голова перестала болеть.

Папиросы забиты. Через мгновение они идут по кругу. В самый неподходящий момент в моем кармане раздается трель телефона. Имитирую обрыв связи нажатием на красную кнопку, затем беру папиросу и несколько раз быстро и глубоко затягиваюсь. Второй раз телефон звонит, когда я выпускаю дым.

На табло надпись — «Алла (мобил)».

— Алло.

— Веня! — раздается в трубке возмущенный голос моей бывшей девушки.

— Да?

— Ты ничего не забыл?!

В это время мне опять передают папиросу. Затягиваюсь и слышу в трубке:

— Алло! Веня! Веня!

Выпускаю дым и отвечаю:

— Я слушаю.

— Ты слушаешь, но не слышишь. Где мой плейер, который должен был у меня быть еще позавчера?

Черт! Плейер… Зачем я его вообще брал? Хотя… кто знал, что мы с ней поругаемся. А теперь плейер лежит, разбитый по пьянке, дома у Карена, который пообещал, что отдаст его в ремонт знакомому мастеру. И будет лежать вечно, пока я не заберу его, чтобы отнести в другую мастерскую и убедится, что ремонту он не подлежит. Алла же продолжает звонить мне и постоянно напоминать о нем.

— Алла, я завтра тебе его…

— Не ври! Я вчера Карена видела. Тебе все ясно? Вобщем, так: или завтра ты придешь ко мне вместе с плейером, или будешь общаться с Игорем.

Мне тянут папиросу. Опять затягиваюсь, прислушиваясь к звукам в трубке. Но Алла молчит. Ждет моей реакции. Хочет сильно испортить мне настроение. Потому что я знаю и ее брата-отморозка, и то, что именно он подарил своей сестре плейер, и то, что меня он очень сильно недолюбливает.

Что ж, настроение она мне испортила.

— Будет тебе плейер. Завтра верну. — хрипло говорю я.

— Вот и ладненько. Я завтра буду дома с двух до пяти. Постарайся подойти в это время.

Пип-пип-пип…

И всё. Ни до свидания, ни как дела… Словно незнакомые люди. Будто мы не встречались почти год, не спали вместе и не планировали когда-то наше будущее.

Да пошла ты, стерва!

Папиросы выкурены, все расходятся. Я тоже ухожу. Немного вставило, но меня это не радует. Сиди-плейер стоит относительно недорого, но для меня это довольно приличная сумма.

Решение приходит неожиданно быстро и оказывается довольно простым: Мажор. У него занять пару штук на месяц, а там видно будет. Словно наяву вижу шкалу моего настроения, кривая которого медленно, но верно ползет вверх.

Новый звонок. Смотрю на табло — «новый вызов».

Антиопределитель стоит не у всех моих знакомых. Но у Мажора он есть. Что ж, на ловца и зверь бежит.

— Да, Вадик?

— Это не Вадик. — слышен в трубке знакомый голос, который мне так не хотелось бы сейчас слышать.

— Игорь Сергеевич?

— Где ключи?

— Я завтра занесу…

— Заодно занесешь семь тысяч. У тебя недостача на складе.

— Семь тысяч?!

— Да, дружок, семь тысяч. Даже чуть больше, но копейки я тебе спишу. А семь штук чтобы завтра были у меня на столе.

Пип-пип-пип…

Останавливаюсь и тупо смотрю на трубку. Семь тысяч?

Нет, я подозревал, что на складе есть недостача, но не такая…

Тут Мажор вряд ли поможет.

Я стою посреди улице минут пять, постепенно понимая, что все не так уж и хорошо. Точнее, хреново. Очень хреново. И что мне делать? Повеситься — ничего другого придумать не могу. Мозги не работают в достаточной степени, чтобы понять, где выход из сложившейся ситуации.

А выход один — накуриться и забыться. Дальше видно будет.

И я быстрым шагом иду к «офису».

На пороге я вспоминаю, что Мажор должен был прислать пиццу, а я должен был принести к ней пиво. Но возвращаться не хочется.

Ничего. Обойдемся без пива.

Захожу внутрь и вижу сидящих на корточках Кабана и Мула. Готовлюсь выслушать от Мула все, что он думает по поводу моего долгого отсутствия, а также по поводу отсутствия пива, но вопреки моим ожиданиям, он молчит. Молчит и Кабан, его лицо… какое-то необычное. Куба редко нервничает, лицо его всегда невозмутимо-спокойное, а вот сейчас он явно чем-то расстроен.

— Здорово. — тяну я Кабану руку и он вяло отвечает на пожатие. — Что случилось?

— Пахан машину разбил. — отвечает Кабан и запускает себе в волосы пятерню ладони.

Я знаю, что означает для семьи Кабана старенькая «семерка». Единственный источник их существования — отец Кубы работает таксистом и кормит всю семью, в которой кроме Кубы и его матери еще две маленькие сестры и собака. Мы все знали, что Кабан раньше работал, но отец настоял на том, чтобы он пошел учится и Кабан бросил работу. Какое-то время он встречался с одной девкой, которая была в него влюблена по уши и полностью одевала его, кормила и поила, да еще и денег давала. Телка фактически почти каждый день накуривала всю нашу компанию, даже не зная об этом.

А потом она узнала. И любовь куда-то пропала вместе с веселыми деньками, оставив Кабана один на один со своими мечтами.

Похоже, неприятности у Кабана на этом не закончились.

— Хреново. — комментирую я. — Сильно разбил?

— Свою? Не очень. — мрачно отвечает Кабан.

— А какую еще?

— Мерса сто двадцать четвертого. Всю бочину разворотил. А тачка новая была. Целка. Хозяин тачки — Каха Гаридзе. Что скажешь?

— Них. я себе… — только и смог вымолвить я, растерянно присаживаясь на корточки. Разбить машину известного бандита, когда у тебя не хватит денег даже на одно зеркало от этой машины…

— И что теперь? — спрашиваю я.

— А что теперь? Отец хочет хату продавать. Не знаю, не знаю, что теперь будет…

Куба прячет лицо в ладонях и тяжело вздыхает.

А я почему-то чувствую облегчение.

Сам себя презираю за это — когда человеку рядом с тобой хуже, чем тебе, то тебе почему-то лучше. Не злорадствуешь, не смеёшься про себя… просто становится легче, свои неприятности уже не кажутся такими сложными.

Но все равно — как-то это… гниловато.

Мы сидим несколько минут молча, потом Куба глухо спрашивает:

— Ты взял?

Я достаю из кармана пакет, Мул берет его и подходит к столу.

— Бурбулятор, банка? — спрашивает он, не поворачиваясь к нам.

Мясо, рыбу? Чего изволите? Блин, как в ресторане.

Я смотрю на Кубу — пусть будет так, как захочет он. Может, станет ему немного легче.

— Давай через банку. — говорит Куба и подходит к столу, чтобы взять папиросу.

Курить через банку — это все равно что пить водку бокалами. Тяжело, но зато вставляет быстро и мощно.

Пока Мул и Куба забивают папиросы, я размышляю над тем, что все-таки будет дальше. Работы нет, деньги скоро закончатся, над головой висят семь тысяч и проклятый плейер, который я успел послушать раза два или три. Лучше бы я его продал, а деньги пропил. Не так обидно было бы.

Впрочем, сейчас будет не до гулянок. Где взять денег, чтобы отдать Игорю долг? Отдавать надо, по-любому. Может, попробовать уломать Мажора?…

Кстати, о мажорах… а где пицца?

— Мул, а где пицца? — интересуюсь я, чувствуя новый прилив голода.

— Позвони своему другу и спроси. — советует Мул, не отрываясь от своего занятия.

— Не привозили? Кабан, пиццу не привозили?

— Нет. — отвечает Кабан.

А времени уже прошло прилично. Должны были уже привезти. Если заказ был.

Через полминуты я слышу в трубке мертвый голос, сообщающий, что абонента я сейчас не услышу.

Мул презрительно смотрит на меня, но я понимаю, что его презрение адресовано не мне, а одному нашему жадному знакомому.

Кабан взрывает свою папиросу, вставляет зажженым концом себе в рот и выпускает в банку струю дыма. Пока дым доходит до краев банки, Мул берет свернутую в трубку бумагу и подходит поближе.

Смысл курения через банку заключается в мгновенном потреблении повышенной дозы — буквально за одну секунду Мул вдыхает через трубку весь дым без остатка и задерживает дыхание.

А Кабан снова задувает и Мул тянет трубку мне.

Жесткая тема — банка. Дым режет гортань, в легких, кажется, совсем не остается места, но тянуть надо до конца. Не оставляя после себя ничего.

Нам хватает по две банки, чтобы переступить границу реальности и попасть в другой мир. Даже не так — надеть другую оболочку, сквозь которую смотришь на вещи несколько по-другому, воспринимая их в совершенно новом свете. Мы рассаживаемся вдоль стенки и молчим, думая каждый о своем. Я знаю, о чем сейчас думает Мул, знаю, какая проблема гложет сейчас Кабана и постепенно возвращаюсь мыслями к своим делам.

Плейер… Плейер я отдавать не буду. И деньги не отдам. Просто поговорю с Аллой, она должна понять, что у меня сейчас тяжелое положение. Поймет. Я знаю, что смогу ей все объяснить.

Одной головной болью стало меньше.

Игорь… С ним не договоришься, это я понимаю даже в нынешнем состоянии. Надо сделать что-то другое. Например, выручить его. Устроить ему неприятность и все самому уладить. Бесплатно, но ожидая благодарности. Скажем, будет у него проверка на складе… СЭС… нет, лучше налоговая полиция или ОБЭП…

— Парни, есть у кого-нибудь знакомые в налоговой? — спрашиваю я.

Никто не отвечает. Даже как-то неуважительно.

— Вы чего, оглохли? Есть…

— Нафига тебе? — спрашивает Мул.

— Я Игорю денег должен. Много. Думаю ему одну акцию устроить, а потом отмазать. Может, прокатит…

— У меня нет. — отвечает Мул после небольшой паузы.

— Куба, а у тебя есть?

Кабан молчит. Даже не похоже, что он под кайфом.

— Кабан?

…

— Эй, Кабан!

— Не трогай его, — советует Мул. — ему и так хреново.

— Да я просто спросить… — начинаю пояснять я Мулу, но тут Кабан неожиданно спрашивает:

— А почему барыг не уважают?

— Потому что они все козлы! — моментально отвечает Мул.

— И все-таки? — Куба с интересом смотрит то на Мула, то на меня. Но я не знаю, что ему сказать, говорит Мул.

— Кабан, они наживаются на чужом горе. У кого-то выхода нет, а они на этом зарабатывают.

— Дай сигарету. — просит Кабан у меня и я лезу в карман. Закуриваем все трое, затем Кабан говорит:

— Вот эти, которые венками торгуют, памятники делают, на кладбище места продают… они тоже на чужом горе наживаются, но про них никто не говорит, что они такие-сякие.

— От барыги ты зависишь. Причем в этой зависимости он виноват не меньше твоего. И он… думаешь, он тебя за человека считает? Для него ты существо, приносящее ему немного денег. Он живет на расшатанных нервах мескалинщиков, на ломке героинщиков, на слезах матерей и на ранней седине отцов, на ссорах с любимыми… — Мул постепенно воодушевляется, словно спящий вулкан просыпается и извергается словесной лавой, но Кабан взмахом руки останавливает его речь.

— Хватит, я понял. Мул, короче, ты не хотел бы быть барыгой, да?

— Я — нет. А ты что, хочешь наркотой поторговать?

Вопрос задан в шутливой форме, но Кабан никогда не воспринимал шутку как шутку.

Какое-то время он молчит, затем говорит:

— На сегодняшний день я никто. Реально я ничего не умею делать, кроме как играть в компьютер и накуриваться. Учеба — занятие хорошее, но если ты знаешь, что в дальнейшем она тебе понадобится. Лично я не вижу впереди никакой перспективы, а вот работать мне сейчас надо. Следовательно, учебу придется бросить. Дальше: куда идти работать? Грузчиком? Подсобным рабочим? Заработок — копейки, вариантов подняться — ноль. Воровать не умею, в бандиты податься — я ни духом, ни силой не вышел… Почему бы не попробовать?

— Западло быть барыгой. — вяло заявляет Мул и зевает так заразительно, что меня самого тянет в сон.

— Это ты так считаешь. А Афоня уверен, что западло — закидываться.

— Это беспредметный разговор, — влезаю я в спор. — не все так просто…

— Почему? Трудно купить травы и потом продать ее?

— Два-три пакета ты купишь и продашь без проблем. А возьмешь мешок — тебя Афоня, если узнает, сам ментам сдаст. Или братву подключит, ни травы, ни денег не будет. Еще и по башке получишь.

Кабан молчит. Только вряд ли его убедили мои слова. А меня это беспокоит. Это не стеб и не бред накурившегося. Кабан никогда не стебется и никогда не бредит.

— А если Афоню кинуть? — спрашивает Кабан. Или размышляет вслух.

Если бы эти слова сказал не Куба, а кто-нибудь другой из нашей компании, мы бы с Мулом обязательно развили эту тему, помечтали бы о славном «Большом Куше» и… и всё.

Но Кабан не шутит. Он всерьёз думает над тем, как кинуть, наверное, самого крупного в городе розничного продавца наркоты.

— Как ты его кинешь? — спрашиваю я.

— Не знаю… — медленно отвечает Кабан. — Надо подумать.

— Куба, ты псих? За это голову открутят быстрее, чем ты чихнуть успеешь. Уже было такое, помнишь?

— Мне деваться некуда. — Кабан встает с пола и подходит к столу.

— Мул, скажи ему… — я поворачиваюсь к Мулу и вижу, что тот спит. Улегся незаметно на пол, свернулся калачиком и тихо посапывает, разморенный анашой и, видимо, утомленный размышлениями Кабана.

Вопреки моим ожиданиям Кабан не забивает еще одну папиросу, а берет со стола фигурку Джа и долго смотрит на нее.

— Он, наверное, не так относится к диллерам, как мы… — задумчиво произносит Кабан и поворачивается ко мне. — … в конце концов, вся эта шумиха вокруг аморальности продажи наркоты всего лишь предрассудки.

Я заметил, что Кабан назвал продавцов по-другому. Не барыги, а диллеры. А ведь так слово приобретает совершенно другой оттенок. Может, и правда, это предрассудки?

И деньги мне сейчас нужны… а впереди тоже никакой перспективы.

И свои действия я могу всегда оправдать отчаянием.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю я у Кубы. Я уже почти согласен с ним, я верю в то, что у нас получится стать…. нет, не барыгами, дилерами. Я готов сносить на своем пути всё… почти всё. С Афоней связываться не хочется.

— Ты у Афони чемоданчик видел? — спрашивает Куба.

— Видел. — отвечаю я.

— Догадываешься, сколько приблизительно там денег? В товаре.

Киваю головой, хотя представляю себе конкретную сумму довольно смутно. Просто знаю, что много. Но знаю я и другое — Афоня не один, он часть Системы. И против нее идти нельзя.

— Кабан, а не легче самим брать товар и продавать? Я к тому, что в прошлом году двое уже хотели точно так же кинуть…

— Я помню! — резко перебивает меня Куба. — Идиоты. Ты знаешь, что их ломало, когда они Афоню били? Ты знаешь, что они обкололись сразу же после того, как забрали чемодан? Ты знаешь, что Афоня их знал лично, и все-таки они оставили его в живых?

Когда до меня доходит смысл последней фразы, у меня челюсть непроизвольно свешивается вниз.

— Кабан, ты что, хочешь…

— Да.

Куба берет папиросу и начинает ее потрошить. Табак сыпется на клочок бумаги, лежащий перед статуэткой — Куба похож на колдуна, выполняющего некий черный обряд. Ему бы костюмчик сменить, да невнятное бормотанье добавить…

— Куба, я в этой затее участвовать не буду. — заявляю я, как мне кажется, твердо и уверенно.

— В смысле, ты курить не будешь?

— Да нет, братан, — язвительно отвечаю я, — курить я буду. А твои безумные планы с Афоней…

— Я еще ничего не спланировал. — жмет Куба плечами. — Пока только есть несколько идей, которые надо проработать. Я знаю только одно — если Афоня будет, то мы работать не сможем.

Сигнал телефона заставляет Кубу вздрогнуть, едва не рассыпав траву, лежащую уже на ладони. Он старается взять трубку спокойно, но скрыть эмоции у него не получается. Кабан всегда волнуется, когда звонит его телефон. Уже несколько месяцев он ждет одного звонка. Надеется, что она позвонит и тогда он всё объяснит ей. Он до сих пор любит ее и я, глядя на Кубу, верю, что любовь все-таки есть. Я завидую ему — все-таки хорошо, когда у тебя есть человек, ради которого ты можешь и хочешь что-то сделать.

Но сейчас звонит не она — это видно по лицу Кабана, смотрящего на табло.

— Мишаня приехал. — усмехается он и подносит трубку к уху. — С приездом, корефан!

Мишка — самый необычный человек в нашей компании. Он старше нас всех на несколько лет, два года назад он вернулся из армии. Служил в ОМОНе, воевал в Чечне и через месяц после возвращения по пьянке попал под машину. Теперь он передвигается только на инвалидной коляске — у него ампутировали обе ноги. Жена с ним развелась через пару месяцев после аварии, одно время он даже пробовал сесть на иглу, но сразу же бросил это занятие и лишь иногда с нами заходил… заезжал в «офис» покурить. Он никогда не унывает, в прошлом году даже умудрился поехать на море. Он не комплексует и ведет себя всегда на самом высшем уровне. Мало того — он сам шутит насчет своей инвалидности и не против, если иногда мы тоже себе это позволяем. Две недели назад он укатил к тетке в деревню отдохнуть, а сегодня, стало быть, приехал.

— Привет передай. — говорю я Кубе.

— Тебе Веня привет передает. — говорит Кабан и, прижав трубку плечом к уху, начинает забивать косяк. — Мы в «офисе». Подтягивайся, есть кое-какие идеи. Давай, ждем.

Кабан кладет трубку в карман и смотрит на меня:

— Как думаешь, Мишаня заинтересуется?

— Чем? Твоей фантастической идеей…

— Она не фантастическая. — перебивает меня Кабан. — Сейчас покурим и я постараюсь тебя убедить.

Он начинает забивть вторую папиросу, а я подвигаюсь к Мулу и трушу его за плечо:

— Мул! Мул, Мишаня приехал.

— А? Где? — Мул открвает глаза, смотрит вокруг и потягивается. — Веня, какого черта ты меня разбудил?!

— Мишаня звонил, сейчас приедет сюда. — говорю я.

Мул трет глаза и поднимается. Гулко сглатывает слюну и тыкает в меня указательным пальцем:

— А твой корешок? Он, наверное, адрес опять забыл?

Мул не прав. Мажор мне такой же корешок, как и ему. Просто Мул его чуть больше недолюбливает, чем я, но Мул вообще мало кого любит. Я демонстративно отворачиваюсь, всем видом показывая, что я не собираюсь спорить о Мажоре.

— Кабан, ты чего там про Афоню говорил? — спрашивает Мул, подходя к столу-алтарю.

— Чемоданчик. — отвечает Куба.

— Что чемоданчик?

— Забрать надо у него чемоданчик. Там товара прилично.

— Интересно… — Мул зевает и смотрит на остаток плана. — Еще на два стандарта хватит… Помню, как два придурка сунулись еще давно к Афоне. Один, кажется в реанимации умер, а второму повезло, сразу убили…

Кабан ничего не говорит, но его лицо постепенно мрачнеет. Он заканчивает забивать вторую папиросу и осторожно кладет ее перед статуэткой Джа.

— Взрывай! — говорит Мул и Кабан отрицательно машет головой.

— Подождем Мишаню.

Минут десять мы сидим в полной тишине и ждем Мишку. Анаша, которую мы недавно курили, какая-то непонятная — долбит, отпускает и снова долбит. Мул опять начинает дремать, Кабан курит обычную сигарету и пытается выпустить дым кольцами, а я наблюдаю за ним. Кольца не получаются и я вдруг понимаю, почему — Кабан слишком занят своими мыслями, чтобы следить за тем, что он делает. Следовательно, для него внутреннее состояние сейчас гораздо важнее внешнего. А всегда ли так происходит, или это только по накурке?…

Мои уже начавшие путаться мысли развеивает знакомый голос, донесшийся из-за двери:

— Впустите безногого погреться! Кто-нибудь, помогите инвалиду!

Я открываю дверь и вижу Мишку, сидящего в инвалидном кресле. Из одежды на нем одни шорты, сквозь штанины которых торчат две культи темно-коричневого цвета. Я не раз обращал внимание на один интересный факт — стоит мне увидеть чью-нибудь культю или даже просто небольшое увечье, мне становится не по себе. Словно стыдно за то, что у меня вот все нормально, а у человека рядом — нет. Но с Мишкой не так. Иногда мне кажется, что я его всю жизнь знал именно таким и ничего особенного в этом не было. Наверное, это потому, что Мишку я и не воспринимаю, как калеку. Нормальный парень, ну, может, с незначительной проблемой.

— Мишаня… — губы сами расплываются в улыбке, я жму его руку и, наклонясь, касаюсь своей щекой его щеки. — Как ты, дружище?

— Нормально, братан. — Миша крепко жмет мою руку и хлопает меня по спине.

Я помогаю ему заехать в дом и он здоровается с пацанами.

— Мишаня, как ты смотришь на то, чтобы попробовать волшебной травки? — я беру из рук Кабана папиросу и кручу ее между пальцами.

Мишаня загадочно улыбается и приглаживает волосы.

— Братва, я тоже не пустой. Привез от брата гостинец. — он стучит по никелированному набалдашнику на поручне кресла длинным тонким пальцем, затем начинает откручивать набалдашник.

— Головки? — интересуется Мул.

— Покруче, братан. Мескалин.

Мул улыбается, Кабан никак не реагирует, а я хмурюсь — нет желания пробовать химию. Никогда ее не употреблял и не хочу. Я видел, что делает мескалин с людьми. Трясущиеся руки, натянутые, словно струны, нервы и готовность взорваться в любой момент. У него нет физической зависимости, как у героина, у него психологическая зависимость, которая в несколько раз сильнее. Я знаю людей, которые сидят на мескалине и я не хочу быть похожим на них.

Видимо, мои эмоции слишком явственно отражаются на лице — Мишаня видит это и спрашивает:

— Веня, ты мескалин пробовал?

Я качаю головой:

— И не хочу пробовать.

— Да ладно тебе. Один раз. Один раз можно. Это же не героин и не ЛСД, это всего лишь экстракт кактусового сока.

— Это химия. — мрачно говорю я. — А мне химия не нужна.

— Какая нафиг химия, братан?! Это ЛСД — химия, а здесь почти все натуральное. Концетрат кактуса пейота. Им еще ацтеки закидывались у себя в храмах.

Я опять качаю головой и достаю из кармана зажигалку. Даю прикурить Мулу, взрываю свою папиросу и после нескольких глубоких затяжек передаю ее Мише.

Миша курит, едва касаясь папиросы губами. Свист, с которым он втягивает дым, чем-то похож на далекий гудок паровоза… домыслить я не успеваю, Мул с сжатыми плотно губами и слегка перекошеным от крепкой затяжки лицом протягивает мне свою папиросу и я опять затягиваюсь. Кайф приходит неожиданно быстро — может из-за того, что мы недавно уже курили.

А может, нас и не отпускало.

После того, как Куба пускает мне паровоза, я чувствую желание присесть. Это не слабость, это желание как-нибудь уединиться и тщательно подумать над идеей Кабана… Нет, я не согласен с тем, чтобы убивать Афоню — и причиной тому отнюдь не мораль, а страх перед наказанием. Сколько всего я мог бы совершить, если бы был уверен, что мне за это ничего не будет. Если Афоню не убивать, то искать нас будет только он и его друзья-бандиты. А вот если мы его грохнем, за дело примутся органы. Дальше суд, тюрьма и бандиты…

Черт! Я трушу головой, чтобы попробовать подумать сначала.

… Нас вычислят, едва мы попробуем продать товар. Значит, надо брать деньги. То есть после того, как он расторгуется, тогда его и надо… Но не убивать! В масках, Афоню оглушить, деньги взять и валить… Куда? А если сорвется? Если провал? Тогда можно и жизнью поплатиться… А если убить его? Нет, я же решил, что убивать нельзя… Стоп! А почему я так решил?…

Прёт не по-детски. Я прикрываю глаза, мне едва слышно, как Куба что-то говорит Мишане и Мулу, но, кажется, не про Афоню, а про каких-то знакомых корейцев и арбузы. У меня тоже желание поговорить, но я боюсь, что скорость моей речи будет намного медленнее, чем мысли, а следовательно, меня никто не поймет, потому что я сам запутаюсь, пока буду рассказывать о том… ё-моё, о чем я буду рассказывать?!

Меня тормошат все трое. Мишка для этого подкатил ко мне вплотную и первое, что я вижу, когда открываю глаза — это спицы колеса инвалидной коляски. Мул подносит к моему лицу кулак и разжимает пальцы. На широкой ладони лежат четыре таблетки бледно-розового цвета. Мне не нужны комментарии, даже обкуренный, я понимаю, что это такое. Тот самый экстракт кактусового сока или что-то в этом духе. Попросту говоря, это мескалин — Мишанин гостинец. Отодвигаю руку с таблетками и Мишаня говорит:

— Веня, ты попробуй. По одной таблетке на брата будет достаточно.

Мул подает мне пример — берет одну таблетку и кладет себе в рот. Кабан тоже берет и спрашивает у Мишани:

— Запивать надо?

— Как хочешь. — отвечает ему Мул и добавляет. — Но лучше не надо.

Кабан глотает таблетку и я смотрю на две оставшиеся. Они не одинаковы по размеру, но я не могу понять, какая больше, а какая меньше.

— Какая тут меньше? — спрашиваю я.

— Они одинаковые. — улыбается Мишаня. — По двести милиграмм каждая. Бери, не бойся.

А я и не боюсь. Страха нет, теперь у меня есть только любопытство. Что может быть страшного в этой маленькой таблеточке с крошечным весом?

Я решаюсь — беру таблетку и кладу в рот. Но проглотить ее не получается, потому что после анаши во рту нет ни грамма слюны. Таблетка прилипает к языку и у меня появляется страх, что если я сейчас ее не проглочу, то она вместе со вдохом попадет в дыхательный путь, а тогда мне крышка.

Вскакиваю (откуда только сила взялась?) и бросаюсь к столу. Делаю два глотка из бутылки и возвращаюсь на свое место.

Мишаня глотает последнюю таблетку и говорит:

— Должно попереть через минут двадцать-тридцать.

— Надолго? — интересуюсь я.

— Часа два-три. А может и сутки. Зависит от организма.

— А что за приход будет? — продолжаю я грузить и Миша обрывает меня.

— Жди. Сам все увидишь.

В тишине сидим минут десять, потом я не выдерживаю и говорю:

— Пойду пока за пивом схожу.

— Сиди… — пытается остановить меня Мул, но как-то вяло. Даже не обращаю на это особого внимания.

Выхожу на улицу, на залитый солнцем дворик и делаю глубокий вдох. Хорошо. Совсем не жарко, но и не прохладно. В самый раз. Хочется посидеть на лавочке возле крыльца и понаслаждаться отличной погодой вкупе с хорошим легким настроением. Только вот лавочки здесь нет, одна лишь ржавая бочка с каким-то мусором.

только небо,

только ветер,

только радость впереди…

7.

Идея поехать к Мажору и выяснить отношения приходит неожиданно, но я даже не пытаюсь ее оспорить. Мне не нужны доводы «за» и «против», я просто решил и я поеду. Выхожу со двора и твердым шагом иду к остановке. Мне надо проехать всего три остановки и я выйду аккурат напротив пятиэтажного серого здания, в котором якобы учится Мажор — человек, обещавший прислать две пиццы и не сдержавший своего слова.

Мне нужен путь, я не могу просто сидеть и чего-то ждать. Пусть целью будет встреча с Мажором, пусть целью будет сама поездка… главное, чтобы была цель.

Можно поймать машину, какого-нибудь доморощенного таксиста, но мне влом ловить машину. Тем более, что подойдя к остановке, я очень удачно захожу в салон автобуса, который кажется меня и дожидался…

…Автобус необычный — разрисован граффити не только снаружи, но и внутри. Все рисунки на тему голливудских ужастиков: скелеты с ножами, монстры в черных балахонах, огромные туши рогатых демонов, восставших из ада для того, чтобы похитить наши души. Когда автобус трогается, салон начинает трясти и рисунки приходят в движение. Здоровенный урод с шипастым ошейником на шее медленно вытаскивает из-за пояса кривой тесак, чем-то напоминающий ятаган и тянется к накрашенной женщине лет сорока, сидящей возле водительской кабины. Та ничего не замечает, увлеченная чтением какой-то книжонки. После секундного колебания решаю не предупреждать ее — интересно посмотреть, что будет дальше. Скелет, подвешенный цепями на потолке, машет своей черепушкой полупрозрачному монстру до тех пор, пока тот не перекусывает мощными челюстями цепи и тогда скелет мягко приземляется на пол автобуса и ухмыляется. Чему он радуется? Тому, что освободился? Или тому, что сейчас он пообедает очкастым мужиком, к которому он уже тянет свои тонкие костяные руки.

Я сижу в самом конце салона и наблюдаю за тем, как монстры собираются сожрать пассажиров. Наблюдаю, пока не чувствую, как мне в ухо кто-то дышит. Чуть поворачиваю лицо и вижу, что вместо стекла рядом со мной пустой проем, а в этом проеме торчит в буквальном смысле слова пол-лица. Один глаз, одна ноздря, половинка рта… жуткая вонь обволакивает все пространство вокруг меня. Хочу оттолкнуть и падаю в провал между креслами, который оказывается огромной пропастью. И я лечу в эту пропасть, которой нет ни конца, ни края. Безуспешно пытаюсь зацепиться руками за края, но руки срываются с обивки кресел…

Лежу на полу между кресел. Пассажиры вокруг смотрят на меня кто с изумлением, а кто с презрением. Никаких монстров нет, равно как и рисунков. Разве что несколько рекламных плакатов. Господи, вот это приход… Все перед глазами плывет, крутится разноцветными огоньками, но все-таки немного отпустило. На следующей остановке мне надо выходить, но мне страшно. Я вдруг понимаю, что я могу и не найти Мажора и тогда мне придется одному блуждать среди бесконечных длинных коридоров юрфака, лавировать между потоками безликих незнакомых мне людей и быть постоянно настороже. Уже жалею, что пошел на эту прогулку, но возвращаться нельзя и я осторожно, чтобы не оступиться и не упасть снова в пропасть, поднимаюсь и медленно двигаюсь к выходу. Плевать на то, как смотрят на меня окружающие. Я могу видеть то, что не видят они, поэтому я знаю, что они выглядят в сотни раз страшнее, чем я.

Створки двери разъезжаются и мне в лицо бьет яркий солнечный свет, даря мне уверенность в моих дальнейших действиях. Там, наверху, помнят обо мне и понимают меня. Мне не дадут просто так сгинуть среди каменных стен юрфака, среди вечно обдолбленных кокаином Мажоров и их телок.

Пиццерия в нескольких шагах от меня. Напротив нее припарковано несколько иномарок, среди них и «БМВ» Мажора. Но это ничего не означает — Мажор сейчас может быть где угодно. И все-таки я иду к пиццерии, я верю, что знак, ниспосланный мне свыше, означал удачу в моих делах. Голова опять идет кругом, ноги подкашиваются от усталости, а в какой-то момент я понимаю, что иду по песку асфальтового цвета и поэтому так нелегок мой путь, растянувшийся на сотни метров.

Я сталкиваюсь с Мажором в дверях, смотрю на его удивленное лицо и через силу произношу:

— Вадик, пацаны сдохли с голоду, я остался один.

Наверное, видок у меня еще тот; Мажор хватает меня под руку и тащит к университету.

— Веня, я сам хотел приехать, — оправдывается он на ходу, — уже пиццу заказал, собрался ехать, но в институте дела срочные появились. Сейчас полчасика посидим… на лекции… полпары… поедем… пицца… пацаны…

Он так тараторит, что я не успеваю фиксировать смысловую нагрузку его фраз. Ловлю обрывки слов и пытаюсь выстроить их в логическую цепочку. Когда начинаю кое-что понимать, мы уже заходим в аудиторию — большой зал, стены которого обвешаны какими-то запутанными схемами и таблицами. Но первое, на что я обращаю внимание, это на то, что парты в аудитории стоят неровно. Какие-то сдвинуты даже совсем криво и я иду к ним, чтобы поправить их. Начинаю двигать столы, но Мажор несильно отталкивает меня и тянет в самый конец аудитории. Теперь я замечаю и то, что в ней довольно много народа и большая часть смотрит на нас.

— Веня, не вые. вайся! — шипит мне в ухо Мажор и усаживает за стол. Сам садится рядом и поясняет, — У меня по информатике проблемы. Препод не заряжается и вообще он мудак полный. Мне один раз отсидеть на его лекции надо, тогда проскочу. Сиди тихо, в перерыве свалим. ТЫ МОЖЕШЬ, ТВОЮ МАТЬ, СОРОК ПЯТЬ МИНУТ МОЛЧА ПРОСИДЕТЬ?!!!

— Ты чего орешь? — спрашиваю я.

— Я не ору, я нормально говорю.

— Ты только что орал на меня. Я что, глухой?

— Я не орал.

— Ты орал. Ты орал на меня, а я не глухой. Я все слышу.

Мажор сжимает зубы и, подражая Карену, цедит:

— Я… Не… Орал… Понятно?

— Я что, глухой? Ты орал! Ты! Орал! На! Меня! — я тоже начинаю терять терпение.

— Веня, уйми…

Я вскакиваю и наклоняюсь к нему:

— ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ОРАЛ НА МЕНЯ!!! Я…

Мажор дергает меня за рукав вниз, у него лицо красное, как знамя СССР. Я даже вижу где-то в районе правого глаза небольшой герб из скрещеных серпа и молота. Знамя развевается на ветру и колышет мне в ухо:

— Веня, заткнись! Ты… сидеть… подставляешь… неприятности…

Ничего не слышу. Гул, стоящий в зале, перекрывает все звуки, издаваемые Мажором. Чувствую сильную усталость и кладу голову на стол. Закрываю глаза в надежде на то, что смогу подремать и Мажор сразу же умолкает. Как мало надо, чтобы человек заткнулся — всего лишь дать ему понять, что на него не обращают никакого внимания.

Это я про Мажора.

Некоторое время лежу, рассматривая узоры калейдоскопа, мелькающего перед глазами, затем прислушиваюсь к посторонним звукам. В зале тишина, настолько зловещая, что мне даже становится не по себе. Медленно поднимаю голову и слышу каркающий голос:

— … таким образом, мы видим, что динамика роста пользователей Интернета за последнее время приобрела более стабильный и…

Я поднимаю голову чуть повыше и вижу мужика лет сорока, стоящего за высокой трибуной. Он опустил голову вниз и его лысина, обращеная к залу, напоминает мне пушечное ядро, летящее прямо в меня. Я просто сумел остановить мгновение и в это мгновение я должен успеть уклониться от выстрела.

Что я и делаю, с шумом ныряя вниз под стол.

Мажор хватает меня за воротник, наклоняется и — уже с мольбой — стонет:

— Веня, по-братски, посиди спокойно.

Выжидаю несколько секунд, а затем понимаю, что это одна из разновидностей моего прихода. Собираюсь с мыслями, вылезаю обратно и с умным видом продолжаю слушать.

— … в настоящий момент ведется усиленная борьба с сайтами, которые вполне открыто распространяют пиратскую продукцию. Это и пользовательские программы, и музыка, и тексты книг, и даже вирусы. Специально созданные при правительстве комиссии…

Ничего не могу понять. Этот лысый придурок кому читает лекцию: школьникам из пятого класса или взрослым парням и телкам, у каждого из которых компьютер вместе с Интернетом был еще тогда, когда они сами учились в пятом классе?

— … компания «Майкрософт» активно принимает участие в борьбе с пиратами и распространителями пиратской продукции…

Где-то через три стола от нас парень что-то активно шепчет на ухо сидящей рядом с ним длинноволосой девушке. Та отрицательно машет головой, а парень продолжает ей доказывать свое.

— … огромное количество порносайтов, в том числе и с уголовно наказуемым содержанием…

Порносайты? Лысый, да ты посмотри, что у тебя на лекции творится. Девка наконец соглашается и отбрасывает волосы назад, а затем наклоняется к коленям парня и начинает там возиться. Парень опускает руки на ее голову и я слышу, как он начинает постанывать. Соседи рядом с этой парочкой ведут себя так, словно и ничего не происходит.

— Вадик! — я толкаю Мажора локтем в бок. — Вадик!

— Чего? — шипит Мажор. Блин, он ведет себя, как змея.

— Смотри туда! — я осторожно, чтобы не привлечь внимания, тыкаю пальцем в сторону парня.

Мажор смотрит туда и спрашивает:

— Ну и что?

А действительно… ну и что? Подумаешь, минет на лекции. Это же новые Новые Русские. Им все можно.

Черт! Я тоже так хочу.

— Вадик, я тоже хочу телке приправить.

— Отвали! — тихо, но лаконично заявляет Мажор и мне приходится успокоиться.

Опять смотрю на тех двоих. Парень не останавливается на достигнутом, он уже повернул девку к себе спиной и пытается войти в нее сзади. И у него это получается.

— Вадик! — опять толкаю я своего соседа.

— Ты затрахал, Веня. Сиди тихо!

— Вадик, подгони мне телку! — прошу я.

— Сейчас? — спрашивает Мажор. — На лекции?

— А что? Те ведь трахаются.

— Кто?

— Да вон! — я машу рукой и удивляюсь его тупости.

— Веня, ты что, дурак?

И словно пелена с глаз падает. Я снова вижу этих двоих. Парень склонился над тетрадкой и что-то пишет, девушка действительно повернулась к нему спиной и роется в полиэтиленовом пакете.

— Веня, осталось пятнадцать минут. Посиди и я тебя накормлю пиццей, напою пивом и накурю планом так, что ты с места встать не сможешь.

Урод, купить меня хочешь?

Впрочем, пожрать сейчас не мешало бы. Я решаю потерпеть и не дергаться, что бы не происходило.

— … Интернет на сегодняшний день является наиболее разноформатным и полноценным источником информации для людей всех возрастов, полов, национальностей, религиозных и политических взглядов, сексуальных пристрастий и коммерческих интересов…

Что он такое говорит?

— … На сайтах порностудий вы можете заказать свои любимые фильмы, зная адреса электронной почты террористических организаций, вы можете заказать для себя фейерверк любой мощности в любой точке земного шара в удобное для вас время…

Он что, рехнулся?!

— … опытные хакеры по вашему заказу взломают защитные системы любой компании и предоставят вам доступ к ее ресурсам. Адреса хакерских сайтов вы сможете получить у меня после лекции за отдельную плату. Девочки могут заплатить не только деньгами, но и тем, что… хе-хе… имеют с рождения…

— Твою мать, что он несет?! — я вскакиваю с места и с грохотом отбрасываю в сторону стул. — У него что, крыша поехала?

Мажор отодвигается в сторону с открытым ртом и смотрит на меня, расширив глаза.

— Сядь…

— Да он псих ненормальный! Он…

— Что там происходит?! — слышу в полнейшей тишине знакомый каркающий голос.

— Мажор! — я от волнения называю Мажора тем, кто он есть на самом деле. — Эй, Мажор, он же маньяк какой-то, этот лектор!

Мажор молчит, зато опять встревает лектор:

— Молодой человек, как ваша фамилия?

— Да пошел ты! — махаю я в его сторону. — Вадик, валим отсюда, пока он не прибил тут нас всех. Он же псих, это сразу видно. Чикатило, бля…

— Покиньте аудиторию немедленно! — теперь голос звенит, как натянутая струна.

Я вижу, что Мажор уходить никуда не собирается и, став ногами на стол, спрыгиваю в проход между рядами. Спокойно иду к выходу и, едва коснувшись рукой двери, слышу:

— Не сомневайтесь, о вашем поведении декан узнает сегодня же.

— Да пошел ты в жопу, псих! — я не отказываю себе в удовольствии хлопнуть дверью так, что штукатурка сыпется на пол большими кусками.

Когда звенит звонок перемены, я как раз докуриваю вторую сигарету, стоя в довольно грязном для такого престижного заведения сортире. Больше всего меня поразило в нем не обилие папиросных окурков и мутных пластмассовых бутылок с небольшими дырочками сбоку и даже не наличие оскорбительных по отношению ко всем читающим надписей. Все это можно найти в любом сортире более-менее приличного вуза. Интересно другое — на стене висит табличка, на которой большими красными буквами написано:

СТУДЕНТ! ПОМНИ: ПЛАН НЕ ДОЛЖЕН МЕШАТЬ УЧЕБЕ!

администрация

И самое интересное то, что табличка висит давно. Я слегка отогнул ее и посмотрел на стену под ней — она более чистая или, точнее, менее закопченая. Либо преподаватели сюда не заходят, либо… а что, они и сами могли ее повесить.

Меня уже отпустило. Я не знаю, совсем или на время, однако чувство нереальности пропало, отходняков нет и все это меня радует.

Я выхожу из туалета, сталкиваясь в дверях с потоком устремленных туда людей с загадочными улыбками и умными лицами. Пробираюсь сквозь толпу и кричу:

— Вадик! Макеев!

— Братан, он вниз пошел. — слышу над ухом чей-то голос.

Даже не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это сказал. Юристы не должны лгать, особенно в Alma Mater. Спускаюсь по лестнице на первый этаж и уже с лестницы вижу Мажора, разговаривающего с двумя парнями. Подхожу к ним и слышу:

— Ну ты красавец! Такой хохмы еще никто не выкидывал!

Мнение долговязого типа с золотой сережкой в ухе меня интересует еще меньше, чем мнение Мажора. Но все же я киваю головой в знак того, что его слова приняты к сведению.

У Мажора тоже есть желание высказаться:

— Ты, бля… о…л вконец! Я…., а ты…!

Кажется, их мнения расходятся. Готовлюсь выслушать Мажора полностью, чтобы потом смачно послать его туда же, куда и лектора, но тот неожиданно быстро успокаивается и спрашивает:

— Ты чем обдолбился, головками?

По моим губам скользит ухмылка — сейчас я его удивлю.

— Мескалин. — как можно равнодушнее отвечаю я и смотрю на опешившего Мажора. — Мишаня привез. До сих пор не отпустило.

— Я вижу. — Мажор осматривает меня с ног до головы и иронично качает головой. — Что, Мишка приехал?

— Приехал. — киваю я. — Вадик, кто-то пиццу обещал…

— А пацаны в офисе? — Мажор смотрит на меня и словно ждет моего ответа, что все давно разошлись и пиццу уже никому не надо.

— Ну да. — отвечаю я. — Ждут.

Мажор смотрит на часы и говорит длинному:

— Ладно, мы поехали.

— Давай.

— Пока.

Мы идем вдвоем в пиццерию. Мажор на удивление щедр: заказывает четыре «макси» и четыре литровых бутылки «Пепси». Не отказываю себе в удовольствии подпортить ему настроение:

— А ты что, не будешь?

— Почему? Буду. — отвечает Мажор.

— Маловато будет. — пародирую я героя старого мультфильма и ухмыляюсь.

— Маловато?

— Ага. Там еще Куба.

Ну почему ты такой жмот? У тебя же денег, как грязи.

Мажор увеличивает заказ и в ожидании пиццы мы садимся за столик. Я все-таки полностью не вернулся в свое нормальное состояние — небольшая слабость, даже скорее, легкость тела, голова слегка кружится и такое чувство, что воздух вокруг несколько более плотный, чем обычно. Но галлюцинаций уже нет, во всяком случае, пока нет. Теперь я понимаю, что все, что говорил лектор, это было тем, что я хотел услышать, а не реальностью. Занятная штука — этот мескалин. Чем-то похож на сон, в котором не осознаешь полностью, что все происходящее — лишь его фантазии. Интересно, а если увеличить дозу, что произойдет? Только лишь продлится время кайфа, или же увеличится эффект галлюцинаций?…

— … Кабан? — что-то спрашивает Мажор, вырывая меня из своих размышлений.

— Чего?

— Кабан чего в офисе делал так рано?

— А, — махаю я рукой. — У Кабана проблем выше крыши. Пахан его Кахе тачку всю разворотил. Врезался…

— Кахе? Гаридзе?

— Ага.

Мажор цокает языком, но я на сто процентов уверен, что ему пофиг, кто кому разворотил машину. Спросил, получил ответ, где-то внутри сработал предохранитель, давший команду на сочувствие и Мажор подчинился, изобразив это сочувствие. Пройдет пять-десять минут и Мажор забудет обо всем…

— … будет?

— Чего?

— Что Кабан делать будет? — повторяет вопрос Мажор.

Я вспоминаю про последнюю идею Кабана и чешу затылок. Мажора посвящать в это, наверное, нежелательно.

— Не знаю. — я закуриваю сигарету и в это время раздается звонок моего телефона.

— Алло! — отвечаю я и слышу в трубке голос Мула.

— Веня, ты где?

— В пиццерии.

— Давай срочно в офис! — кричит Мул.

— А что случилось?

— Потом расскажу. Ты с Мажором?

— Да.

— Давайте сюда, быстрее!

Мул отключается, я смотрю на Мажора и говорю:

— Мул звонил, сказал, чтобы срочно ехали в офис.

— Пять минут осталось, сейчас поедем. — Мажор кивает на стойку.

Странно, что Мул ничего не сказал про пиццу. Может, и правда, что-то случилось?

Конечно, случилось! Они еще закинулись мескалином и Мула теперь прет. У него и голос был какой-то странный.

Через десять минут мы едем в офис. На заднем сиденье «бэшки» лежат пять коробок с пиццей, на полу валяются бутылки с «пепси», саб-вуфер отбойным молотком вбивает в мозги психоделику Ромштайна и не дает заснуть. Впрочем, особо спать не хочется. Видимо, под влиянием недавно увиденных галлюцинаций, хочется женщину. От этого я постоянно кручу головой, глядя на проносящиеся за окном обнаженные ноги и плечи. Снять бы кого-нибудь, но Мажор этого не захочет. Он почему-то трахает только проституток и никогда не знакомится с девушками на улице. Что ж, он имеет право так делать, если хочет. Его не волнует, что с месяц назад все фирмы в городе резко подняли цены на девочек и теперь один час стоит столько же, сколько три пакета плана. Он может и купить план, и попользоваться пару часиков услугами фирмы. А что делать мне? Мастурбировать? Урод!

Перед глазами появилась Алла. В одно мгновение пронесся последний день, когда мы были вместе, когда она мне в лицо сказала то, отчего мне должно было стать стыдно. Только мне стыдно не было. Я в тот момент вообще мало соображал, пьяный и накуренный…

Желание покурить анаши появляется именно из-за невозможности кого-нибудь трахнуть. А может, еще из-за ностальгической тоски. Это не зависимость, это просто один из способов снять стресс. Я ведь знаю, что могу не курить, я знаю, что сам могу решать, когда мне курить, а когда не стоит. Вот сейчас можно покурить.

— Вадик, давай к Афоне заедем. — говорю я, делая тише музыку.

Мажор хмурится. Видимо, заезд к Афоне не входил в его планы. А может, денег жалко. Считает, что он и так достаточно потратился на толпу.

— Веня, у меня уже капусты нет. Триста рублей на бензин и аллес.

Ну точно! Да кто ж тебе, жмот, поверит, что у тебя денег нет!

— У меня есть деньги. — говорю я. — Возьмем пакет, вечером покурим.

Мажор хмурится еще сильнее. Что теперь?

— Веня, давай тогда к Афоне ты сам зайдешь.

— Почему?

— Понимаешь… — Мажор мнется, смотрит на меня и говорит, — Я не могу там появляться…

— Почему? — сразу спрашиваю я и Мажор машет головой.

— Какая разница? Просто я не хочу там появляться.

— Но вчера же ты там был?

— Был. И понял, что больше я туда не пойду. Веня, только никому…

— Да я понял. — заверяю я его, а сам думаю, что Карену надо обязательно это рассказать, чтобы он выяснил, в чем дело.

«БМВ» останавливается возле детской площадки. Если ее перейти, то окажешься прямо напротив двора, где живет Афоня. Я выхожу из машины и спрашиваю:

— Ты в офис?

— Я домой заеду, а потом подтянусь к вам.

Киваю головой и аккуратно закрываю дверь. Одно из самых больных мест Мажора, это когда кто-нибудь хлопает дверью его машины. Типа бережливый… жлоб.

«БМВ» отъезжает, а я закуриваю сигарету и иду мимо песочницы, в которой толстая тетка возится с маленькой девочкой.

— … ты должна уметь делать куличи. — втолковывает тетка девочке. — А если ты не будешь делать куличи, тебя заберет страшный Бормотун…

Девочка с испуганным видом старательно набивает пластмассовое ведро песком и смотрит по сторонам, нет ли где поблизости страшного Бормотуна.

Сейчас будет.

Когда я равняюсь с ними, то делаю жуткую гримасу и замогильным голосом вою:

— Я страшный Бормотун! Где тут девочка, которая не умеет делать…

Вот бы эти кадры записать на пленку! Это видеть надо, как у крохи расширяются зрачки, когда она смотрит на меня. Тетка пока еще полностью ничего не понимает, а у девочки начинают дрожать губы:

— Я умею. Я почти научилась. Не надо меня забирать! Пожалуйста…

Девочка начинает потихоньку плакать, а тетка гневно смотрит на меня и возмущенно восклицает:

— А ну иди отсюда! Ты что, совсем…

— Сама иди! — огрызаюсь я. — Это шутка была!

— Я тебе сейчас пошучу! — тетка встает в полный рост и я понимаю, что этой горе сала и мяса мне нечего противопоставить. Отхожу на два шага и советую тетке:

— Только не ори, а то лопнешь!

Девочка уже не плачет, а истерически рыдает и тетка, глянув на нее, двигается в мою сторону. Приходится поступиться своей репутацией и, резко повернувшись, я быстрым шагом иду прочь. Делаю несколько шагов и оборачиваюсь на всякий случай. Тетка за мной не идет, она пытается успокоить девочку, которая уже кричит и вырывается из крепких объятий своей мамаши. Похоже, я им не понравился.

А я ведь действительно хотел только постебаться…

намеченный жертвой распростертый клюв…

утраченных иллюзий запоздалый гнёт…

очередь за солнцем на холодном углу

я сяду на колеса, ты сядешь на иглу

8.

Захожу в знакомый скверик и вижу компанию из нескольких человек, сидящих на длинной лавочке. Пару пацанов я знаю, поэтому подхожу к ним и здороваюсь со всеми.

— Афоня дома? — спрашиваю я. Глупый вопрос: конечно же, он дома. Вон тачка его стоит. Но если он дома, что тогда здесь делают пацаны?

— Непонятно, братан, где он. — отвечает белобрысый парень с короткой стрижкой а-ля «Scooter». — Телефон ни домашний, ни мобильный не отвечают, в квартиру звонишь — никакой реакции. Или он спит, или он уснул навечно.

Белобрысый говорит, а сам смотрит в сторону. Голос ровный, без всяких интонаций, да и сам белобрысый уже напоминает не Скутера, а маньяка. Я сажусь на корточки перед лавочкой и набираю номер Кабана.

Вне сети.

Только собираюсь убрать телефон в карман, как белобрысый тянет руку.

— Покажи трубу.

Показывать телефон маньяку, а тем более давать его ему в руки, мне не хочется. И все-таки я даю ему трубку, ревниво следя за его движениями. Меня раздражает, как он открывает флип и начинает клацать кнопками, мне не нравится, что он включает и слушает мелодии, сажая тем самым батарейку…

Поэтому я не сразу понимаю, о чем говорит один из ребят, сидящих на лавочке.

— … за чек ее трахнуть можно, а за парочку можно и на ночь развести.

Я поворачиваюсь и смотрю в ту сторону, куда смотрят пацаны. Бог ты мой…

Возле входа в сквер стоит девушка. Точнее, не девушка, а девочка. Ей лет четырнадцать-пятнадцать и легкое синее платьице, развевающееся на ветру, лишь подчеркивает ее юный возраст. Платье едва прикрывает колени, девочка прижимает его к ногам, обутым в старенькие туфли на небольшой шпильке, а сама поглядывает в нашу сторону. Длинные волосы соломенного цвета на затылке собраны в пучок. Ей бы белый бант на голову и школьную форму — и первый раз в первый класс. О чем же это говорят пацаны?

Я задаю вопрос вслух и мне отвечает маньяк-Скутер, возвращая телефон:

— Она торчит, а денег нет. Вот и зарабатывает натурой. Малолетка!

Он презрительно сплевывает на землю и мне почему-то этот плевок не нравится. Словно в меня плюнули.

— Русик, не хочешь трахнуть ее? — спрашивает один из пацанов у другого.

— У меня капуста только на пакет. Да и связываться с соплячками не хочется…

— Слышь, пацаны, вы не чешете? В натуре за чек ее поиметь можно? — мне все-таки кажется, что меня разыгрывают.

Тот, которого назвали Русиком, поворачивается в сторону девочки и свистит. Когда та смотрит на него, он машет ей рукой.

— Настя, иди сюда!

Девочка подходит и становится возле меня. Смотреть на нее снизу вверх не хочется, я встаю и вижу, что ростом она почти достает моего подбородка.

— Настя, вот паренек хочет тебя раскумарить. — Русик кивает на меня, а я даже не успеваю покраснеть, Настя сразу поворачивается ко мне и, глядя в мои глаза, тихо говорит:

— Только минет.

У меня медленно открывается рот. Только сказать ничего не могу.

— Она в натуре, только минет делает. — поясняет Русик. — Зато как делает! Да, Настя?

Девочка скромно жмет плечами — если слово «скромность» здесь уместно.

— Я возьму тебе чек… — хрипло говорю я и замечаю, как гнусно ухмыляется белобрысый. Ублюдок думает, что я волнуюсь от похоти. — Пойдем, пока поговорим.

Беру ее под руку, а сам боюсь того, что сейчас она презрительно скривится и ответит что-нибудь вроде «Плати и трахай, а мозги мне засирать нечего…»

Но девушка покорно идет, влеченая мной, в сторону от компании и опускает голову вниз, слыша сальные смешки сзади. Смешки направлены не на меня и даже не на нее, а на действия, которые, как предполагается, мы должны совершить. Но я не собираюсь делать ничего такого, мне даже немного страшно от всего этого. Я не представляю, как с этим ребенком можно делать ЭТО.

Сажусь на клумбу там же, где несколько часов назад я разговаривал с Олегом и хлопаю рукой по камню.

— Садись.

Настя подчиняется. Сев, она сразу же пытается натянуть платье до коленок… Шлюхи так себя не ведут.

Если это не игра.

Дурацкая ситуация. Не могу понять, зачем мне нужны эти разговоры, для чего я сейчас буду лезть к ней душу. Это ведь не просто любопытство. Чем-то напоминаю сам себе вампира, высасывающего из глубины души самое сокровенное. А, может, я хочу убедить себя, что у меня все не так уж и плохо, раз рядом есть еще хуже?

Я закуриваю сигарету — мне не хочется курить, но мне нужна пауза, чтобы сформировать тот вопрос, который я хочу задать. Давно я уже так не волновался. И все-таки я начинаю издалека.

— Давно?

— Что давно? — переспрашивает Настя.

— Торчишь давно?

Она неопределенно пожимает плечами и ничего не отвечает.

— Я никогда не сидел на игле. — говорю я. — Страшно.

— Страшно… — эхом повторяет Настя.

— Бросить никогда не поздно.

Настя смотрит вниз и молчит.

— Сколько тебе лет?

— Какая тебе разница?! — неожиданно резко отвечает Настя. — Боишься, что мусорам сдам? Не бойся, не сдам.

Ее тон передается мне. Я сглатываю слюну и достаю из кармана деньги.

— Сколько чек стоит? — спрашиваю у нее. Я знаю, сколько стоит чек, мне надо, чтобы она сама определила себе цену. В деньгах.

— Мне не нужны деньги. — обрывает она меня, презрительно глядя на разноцветные купюры. — Мне нужен чек. За деньги можешь снять сосок на Гвардейской.

— А ты что, не соска? — зло бросаю я и убираю деньги в карман.

Сейчас она вскочит и уйдет. Плевать!

Но она не уходит. Ее запал куда-то пропадает, она опять смотрит мне в глаза и я вижу в них капельки слез. Но голос не дрожит, она тихо говорит:

— Соска. Но я не беру деньги. Мне нужен чек.

Я смотрю на ее обнаженные руки, на вены… ни одного следа иголки. Это ни о чем не говорит, можно колоть и в ноги, и в шею… Так делают те, которые уже не могут найти вены на руках. Или те, кто хочет скрыть следы. Но наркомана видно сразу: мешки под глазами, пустой взгляд, тягучий говор… признаков много. А ее по идее еще и должно кумарить — уж слишком сильно она хочет получить чек.

— Ты кому чек берешь? — спрашиваю я.

Настя вздрагивает. И молчит.

— Кому чек берешь? — повторяю я.

— Брату.

Она отвечает так тихо, что мне кажется, будто я ослышался и я переспрашиваю.

— Брату. — повторяет Настя и всхлипывает.

— Брат тебя послал сюда, чтобы ты на его кайф работала? — теперь я достаю еще одну сигарету именно из-за желания покурить, которое возникает, несмотря на то, что легкие только что получили свою порцию никотина.

— Он не посылал. Сюда не посылал. Дай сигарету.

Протягиваю ей пачку, она закуривает и, подняв голову, выпускает дым наверх.

— Мне нужен чек. Иначе завтра ему опять будет плохо, а я завтра ему не смогу помочь, мне завтра обязательно надо быть в школе.

— Завтра?

— Завтра. Сегодня он достал себе дозу. Кто-то купил ему просто так один чек сегодня утром.

Словно пазл, мгновенно собравшийся в причудливую картинку, в моем мозгу все сразу становится на свои места.

— Олег? — спрашиваю я.

— Что?

— Брата Олегом зовут?

— Да. — Настя кивает головой и пристально смотрит на меня. — Ты его знаешь?

— Нет. Это я купил ему чек. — я смотрю в сторону и добавляю, — Он сказал, что деньги потом отдаст.

— С чего он будет их отдавать? — Настя горько усмехается. — Ты спроси, когда он в последний раз вообще держал в руках деньги.

— Он сказал, что работает…

— Менеджером?

— Этим, товароведом…

— Ну да. А родители уехали на Кипр отдыхать и забыли оставить деньги?

— Сказал, что в Греции и оставили… — я умолкаю, понимая, что утром мне просто навешали на уши лапшу и развели на дозу. Неприятно, но гораздо более неприятно то, что об этом знаю не только я.

А Настя вздыхает и ровным голосом говорит:

— Нет у нас родителей. Мать умерла давно, отец уехал… года два назад. Олег уже давно квартиру бы продал, но она на отца оформлена. И не работает он нигде, кто его возьмет? Никто с наркоманом связываться не хочет. Кот иногда мне денег дает, чтобы я поесть купила и за свет и газ заплатила, а так…

— А Кот на Социалке живет? — спрашиваю я и Настя опять вздрагивает, только сильнее, и широко открывает глаза.

— Ты… Кот… Не говори ему ничего, пожалуйста. — она хватает меня за руку и умоляюще смотрит на меня. — Если он узнает, что я здесь… Он Олега убьет тогда.

Слезинки с обоих сторон сбегают по щекам и падают на платье. Совсем детское лицо, совсем ребенок, а в глазах страх, пугающий не меньше, чем сама ситуация. Медленно убираю руку и жестко говорю:

— Я бы тоже такого брата прибил. Ты понимаешь, что он с тобой сделал?

— Он любит меня. — Настя вытирает рукой слезы. — Он не заставлял меня сюда идти, я сама…

— Сама? Как ты сюда попала? Не рановато ли работать в четырнадцать лет проституткой? Или в пятнадцать?

— Мне тринадцать. Один из этих, — Настя кивает головой на толпу, многие из открыто смотрят в нашу сторону и посмеиваются. — сказал, что х… ровесников не ищет. Пойдем отсюда, пожалуйста.

Последнюю фразу она произносит, еле сдерживая рыдания. Я встаю, беру ее за руку и веду из сквера. Мы идем недолго, присаживаемся в метрах двадцати от Афониного дома на скамейку и какое-то время молча сидим.

— Олег сел на иглу года два назад, — успокоившись, говорит Настя, — тогда он действительно работал товароведом, но потом у него появилась недостача, узнали, что он колется… его выгнали с работы. Кота ты же знаешь?

— Нет. Брат твой о нем упоминал, что-то вроде того, что он отдаст…

— Так раньше и было. — Настя кивает головой и продолжает, — Кот раньше за него все долги платил, а потом ему надоело. Сам Кот не колется, он спортсмен и, кажется, с братвой работает. Деньги у него есть, он даже пытался устроить Олега в клинику, но тот не захотел. Через полгода квартира была пуста. Он продал телевизор, центр, видеомагнитофон… все, что от отца осталось. Один бобинник старый стоит, он никому не нужен. Полуразобраный и еле работает… А потом он кому-то сильно много задолжал. Кота в это время в городе не было, на Олега надавили и он за отсрочку долга отдал меня. Я его помню, своего первого парня… первая любовь. Они вдвоем были, но второй меня не трогал, он обдолбленный был. А первый затащил меня в машину и… дай еще сигарету.

— Можешь не рассказывать, если не хочешь. — говорю я, протягивая пачку.

— И все-таки я расскажу. — Настя закуривает сигарету и, прижавшись, шепчет мне в ухо, — Мне надо рассказать. Тяжело, когда все внутри, а рассказать некому. Я тебя совсем не знаю, но незнакомому легче все рассказать.

— Я знаю. Я знаю, что такое держать все в себе и никому не рассказывать. Но чтобы рассказать… это тоже неприятно. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я заставляю тебя…

— Что ты знаешь?! — настроение этой девочки резко меняется и становится каким-то агрессивным. — Что ты можешь знать о том, каково это, когда тебя в глаза называют соской? Я встречалась с парнем… давно, почти полгода назад. У нас ничего такого не было, мы просто ходили вместе, целовались… Он старше меня был на три года, но он никогда не пытался… Он ничего не знал, думал, что я девственница. Цветы мне дарил… розы. А потом его в школе стали унижать. Ему говорили, что раз он со мной целовался, значит он такая же соска, как и я. Он встретил меня после школы, мы пришли ко мне и там он сначала изнасиловал меня, а потом избил. Я вижу его почти каждый день, он даже не смотрит в мою сторону. В классе никто со мной не разговаривает… А знаешь, как это тяжело, идти во время перемены по коридору и слышать за спиной все разговоры о тебе? Каково это, когда тебе открыто прелагают при всем классе, при всех бывших подругах и друзьях зайти на пару минут в мужской туалет и подзаработать? Когда на твое место за партой кладут использованные презервативы и порнографические открытки?

Она умолкает, переводя дыхание. Не знаю, что сказать, не знаю, уместна ли будет здесь жалость и как мне дать понять ей, что я действительно сочувствую.

— Настя, неужели… — начинаю я, но она перебивает меня.

— Ты говоришь, что брат мой плохой? Да он за меня даже жизнь отдаст, не задумываясь. Он хороший. Это героин во всем виноват.

Хорошее оправдание — наркота. Извини, я вчера не пришел, потому что был пьяным… Прости, я был груб с тобой, потому что был накуренным… Я не хотел тебя подставлять, просто я ничего не соображал под героином… Как всё это знакомо. Как всё это убого. Мы хорошие. Просто мы не контролируем себя иногда, а потом раскаиваемся, просим прощения и падаем в колени.

Чтобы получить возможность всё повторить сначала.

Только не все прощают, это я тоже знаю.

— А ты? Ты думала, что с тобой будет? Через год, максимум два ты сама на иглу подсядешь. Что тогда?

— Я не сяду. — твердо говорит она сквозь сжатые губы. — И Олега вытащу.

— И как ты себе это представляешь? Если он сам не захочет…

— Он хочет. Он боится в клинику идти, но он обещал, что бросит сам. Когда-нибудь я принесу ему дозу и она будет последней…

Настя осекается, понимая, что слова звучат двусмысленно. Последняя доза может оказаться путевкой туда, откуда не возвращаются.

И мы опять молчим. Молча я достаю пачку сигарет, достаю одну и протягиваю Насте, мы сидим и курим, не говоря ни слова. Где-то вдалеке играет музыка. Я прислушиваюсь. «Феллини» Васильева со своими «героями и героинями на героине». Как там… глазами на «Везине»? А мы никогда не капали в глаза «Везин», слишком дорогое удовольствие. Мы тратили деньги на план, а на остаток покупали «Нафтизин», который в десять раз дешевле и в десять раз вреднее для глаз. Потому что денег на план всегда не хватало. Интересно, а сколько денег ушло у меня на эту серозеленую травку?

А здоровья?

— Сам он не бросит, поверь мне. Если он сидит больше года, если ему нужна доза каждый день, то это уже не только сознание, а еще и тело требует своё. Запри его на неделю где-нибудь, давай только воду и немного еды. Его перекумарит и, может, он соскочит.

Я сам не верю своим словам. И знаю, что ничего подобного она делать не будет. Потому что она верит только одному человеку — своему брату. Брату, который уничтожил не только свою жизнь, но и жизнь своей сестры.

Что-то изменилось в поведении девочки после моих слов. Теперь она смотрит на меня не так, как несколько минут назад. Какое-то отчуждение, словно и не мне она только что рассказывала про свою жизнь.

И холодный равнодушный тон:

— Ты будешь…?

Смотрю на нее, встаю с лавочки и качаю головой.

— Твой брат уже получил днем от меня дозу.

— Хочешь, чтобы я ее отработала? — ни презрения, ни злости. Ровный голос, но все-таки она переигрывает с этим равнодушием.

— Нет. Не хочу. — поворачиваюсь, чтобы уйти и слышу вслед:

— Можешь рассказать своим дружкам. Мне все равно, что они про меня подумают.

Останавливаюсь и, повернув голову, говорю:

— Ты бы сама про себя подумала.

И иду прочь, не дожидаясь, пока она еще что-нибудь скажет. В конце концов, какое мне до нее дело? До ее брата? До их проблем? У меня своих по горло.

Я захожу в сквер и вижу, что толпа не рассосалась, а наоборот, увеличилась. Где же Афоня?

Подхожу, здороваюсь с теми, кого не видел и жду, когда кто-нибудь спросит о моих впечатлениях. Меня не заставляют долго ждать. Белобрысый ухмыляется и спрашивает:

— Ну как, нормально?

— Жалко девчонку. — говорю я, глядя ему в глаза. Белобрысый держится несколько секунд, затем не выдерживает и убирает взгляд.

— А кому сейчас легко? — пытается он схохмить.

— Всем тяжело. — соглашаюсь я. — Только ей всего тринадцать лет…

— …а уже умеет. — в разговор влезает Русик, полный черноволосый парень с небольшим шрамом на верхней губе. — С душой делает, да?

— Мне она не делала. — мрачно отвечаю я.

— А что так? Без чека не дала? — Русик ухмыляется и шрам приходит в движение, словно пытается залезть в ноздрю. — Хочешь, я ее уговорю, чтобы она все сделала, а чек ты ей отдашь, когда Афоня появится?

— Не хочу. — качаю я головой. — Она еще ребенок…

— Ну и хрена? — в разговор вступает еще один парень. Его я не знаю, но здесь уже видел. Чуть повыше меня, да и покрепче. Уголки губ опущены вниз — такое ощущение, словно он ко всему относится с презрением. Он смотрит мне за спину и кричит:

— Настя! Сюда иди, быстро!

Я не поворачиваюсь. Через несколько секунд девочка становится рядом со мной и смотрит на парня.

— Сделаешь мне? — спрашивает он.

Настя кивает головой. Парень смотрит на меня, переводит взгляд на нее и добавляет:

— Чек попозже отдам. Афони нет.

Опять кивок. И быстрый взгляд — даже не взгляд, а попытка посмотреть украдкой на меня.

И тут парень говорит то, от чего вздрагиваю даже я.

— Здесь сделаешь. На лавочке. А пацаны прикроют.

— Здесь не буду. — говорит Настя. — Возле гаражей.

Парень не спорит. Он зевает и произносит:

— Два чека.

Настя молчит.

— Братан, не гони. — произношу я. — Здесь зачем?

— Гаражи далеко. — парень смотрит на меня и, кажется, ждет, когда я пойду на обострение. Только я обострять ситуацию не собираюсь. Это их дело, а не мое. Мне надо взять пакет и идти в «офис». И всё.

— Ну так что? — парень смотрит на девчонку и демонстративно кладет руки на ремень.

— Только возле гаражей. — твердым голосом говорит Настя.

— А три чека?

Три чека — это почти два пакета плана. Сумма немаленькая, если парень готов ее отдать, значит финансовых проблем он не испытывает.

— Нет. — отрезает Настя.

— Подумай хорошо! — в голосе парня звучит неприкрытая угроза. — Я ведь могу и другое предложить, чтобы ты все сделала. И ты сделаешь. По-любому!

Я не вижу ее лица, не вижу лиц пацанов, стоящих рядом и молчащих. Я вижу только рожу этого ублюдка, уверенного в том, что он сможет заставить ее сделать минет на глазах у десятка ребят.

— Слышь… — говорю я и парень медленно, лениво переводит взгляд на меня, щуря глаза. — …слышь, уймись. Если тебе кайф, чтобы на тебя много людей смотрело, иди сниматься в порнофильмах.

— А это не твое дело. — слишком уж грубо отвечает мне парень. Я ему точно не понравился. — Я буду делать то, что нравится мне, а не тебе и этой шлюхе.

— Слышь… давай примажем, что этого ты не сделаешь. — говоря это, я достаю из кармана сигареты. Что-то часто я стал курить. Нервы ни к черту.

— Почему? — парень уже готов к серьезной разборке, пацаны это чувствуют и Русик говорит мне:

— Веня, в натуре, тебе-то что?

— Потому что ей тринадцать лет! — с ненавистью бросаю я всей толпе. — Потому что на ее месте может быть сестра любого из нас! Потому что трахать — это одно, а унижать — это другое! Потому что я так сказал, а значит будет так и никак иначе!

— Уверен? — парень делает шаг в мою сторону. Теперь он стоит на расстоянии вытянутой руки. — За свои слова отвечаешь?

Смотрю на остальных пацанов и понимаю, что здесь я один. Против всех. Героем быть хорошо на словах, а когда впереди маячат сломанные кости и разбитое в кровь лицо…

— Пять минут подождешь? — я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, а сам закуриваю сигарету и достаю телефон. Лишь бы дали позвонить, не начали бить до того, как я дозвонюсь Мулу.

— Посоветоваться хочешь? — парень усмехается и скрещивает руки на груди.

Я молчу. Большой палец быстро прыгает по попискивающим клавишам. Только бы дозвониться. Долбаная сотовая связь всегда отказывает в самый нужный момент. Только бы прошло соединение…

Есть! Длиннный гудок. Еще один. Мул, бери трубку, быстрее! Еще гудок. И долгожданное:

— Веня, ты где?

— Мул, давайте срочно к Афоне. У меня тут спор…

— Веня, придурок, что ты там делаешь?

— Хочу взять. Мул, у меня тут проблемы кое с кем, давай сюда…

— Веня, плюнь на все и езжайте быстро в «офис»!

— Мул, я…

Мул отключается. Он думает, что я с Мажором. А я один и парень, стоящий напротив, опускает руки и спрашивает:

— Что, не получилось?

Я бью первым. Можно было бы съехать с разговора, включить заднюю и разойтись если не с миром, то хотя бы целым, но… не хочу. Достало всё, особенно вот такие уверенные в себе подонки, которым нравится куражиться. Удар получается просто великолепным: боковой в челюсть, да с такой силой, что парня аж отбрасывает в сторону и он очумело крутит головой, пытаясь придти в себя. Самое время его добить и я сделаю это. Делаю шаг вперед и заношу ногу для удара, уже даже наметил, куда буду бить, а в следующее мгновение лечу на землю от сильного удара в лоб. Это белобрысый ублюдок. Теперь начнется…

Таково стадное чувство — если кто-то влез, остальные тоже будут это делать. Кто-то с удовольствием, кто-то без, но бить будут все. Чтобы не выделяться. Впрочем, эти будут бить с удовольствием. Чей-то ботинок врезается под ребра и дыхание перехватывает от этого удара. Я закрываю голову руками и пытаюсь свернуться в клубок, когда новый удар приходится в голову. Суки! В голове мутнеет, уже ничего не понимаю, кроме того, что голову надо закрыть получше, а еще надо беречь пах. Удары сыпятся один за другим. Ничего не слышу, даже звуков ударов, чувствую только, как кто-то отрывает мою руку от головы и бьет в висок. И я лечу куда-то в темноту все дальше и дальше, все глубже и глубже…

Красная, красная кровь

Через час уже просто земля

Через два на ней цветы и трава

Через три она снова жива

9.

Когда я прихожу в сознание, то вижу, что лежу возле гаражей. Меня оттащили туда и бросили возле небольшого деревца. Медленно поднимаюсь — во рту привкус крови, все тело болит, особенно правый бок. Роюсь в карманах: деньги на месте, а вот телефона нет. Ну, мрази! Ничего, сочтемся…

— Телефон у меня. — слышу сзади голос и поворачиваюсь.

Настя стоит передо мной и держит в руке мою трубку.

— У него стекло треснуло, когда он упал. — она протягивает мне трубку и я прячу ее в карман, даже не глянув на нее.

— Спасибо. — киваю я, поворачиваюсь и тут же присаживаюсь на корточки, потому что от резкого движения бок пронзает сильная боль.

— Больно? — спрашивает Настя.

— Местами терпимо. — отвечаю я и осторожно поднимаюсь. Девочка кидается ко мне и поддерживает меня за локоть. Толку от ее помощи нет, но я почему-то не отталкиваю ее.

— Я помогу тебе дойти. — говорит она.

— Куда?

— Куда ты пойдешь. — отвечает она и отворачивается. — Это же из-за меня тебя били.

Я качаю головой и кривлю в усмешке разбитые опухшие губы:

— Не совсем. Ты его знаешь? Этого, который тебе предлагал… — я не договариваю, потому что просто не знаю, как сказать то, что хочу. Но она и так все понимает.

— Знаю. Его Андрей зовут. Он живет рядом с нами, в соседнем подъезде.

— А поточнее?

— Зачем тебе? — она отпускает мой локоть и становится передо мной. — Не связывайся с ним. Его сестра живет с каким-то крутым…

— Плевать.

— Я не хочу тебе говорить его адрес. — говорит Настя. Интересно, она за себя или за меня боится? Скорее всего, за себя. Я для нее пустое место. Как и она для меня.

— Ну и хер с тобой. Я его сам найду.

Поворачиваюсь и медленно, прихрамывая на правую ногу, иду вдоль гаражей к офису. Если пацаны там, в течении получаса мы соберем человек двадцать пять — тридцать и я вернусь в Афонин двор. Вот тогда и поговорим…

Я прохожу метров сорок и чувствую, что больше идти нет сил. Оглядываюсь, не найдя ничего подходящего, сажусь на бордюр и тут замечаю, что Настя стоит рядом со мной.

— Чего? — спрашиваю я.

— Я же обещала, что помогу тебе дойти. Вдруг с тобой что-нибудь случится.

Она садится рядом. Достаю пачку сигарет, после небольшого колебания протягиваю ей. Женщина, проходящая мимо, мрачнеет при виде этой картины, но ничего не говорит. А что она скажет, какое ей дело до нас? Скорее всего, мой вид ее отпугивает. Мне самому не хотелось бы смотреться в зеркало. Достаточно лишь представить.

— …только морды в крови… — напеваю я.

— Что? — переспрашивает Настя.

— От вселенской любви только морды в крови… — напеваю я еще раз и поясняю, — Была раньше такая Янка Дягилева… ты вряд ли слышала. Она так пела.

Настя смотрит куда-то в сторону и читает:

— …Здесь не кончается война, не начинается весна, не продолжается детство… Это ведь тоже Дягилева?

Вот те раз! В то время, когда Янка была на пике своей популярности, этому детенышу от силы пару лет было. Я удивленно смотрю на Настю и та, глубоко затянувшись, поясняет:

— Олег ее часто слушает. Когда… когда уколется. Говорит, что все песни Дягилевой про него и его жизнь. Я, правда, в них мало что понимаю, но некоторые строчки мне нравятся.

По дороге проносится старый «москвич». Он обдает нас гарью из выхлопной трубы — я не обращаю на это внимания, а вот Настя начинает кашлять. Когда она прекращает, я говорю ей:

— Афоня уже появился, наверное. Смотри, а то чек не возьмешь и твой брат останется без дозы.

Последнюю фразу я пытаюсь сказать в шутливом тоне, но уж слишком мрачен смысл фразы, чтобы быть хоть немного смешным.

Настя долго молчит, опустив голову вниз. Мне кажется, что она обиделась на мои слова и я уже собираюсь извиниться, как она поднимает голову и тихо смеется.

— Ты чего? — спрашиваю я.

— Ничего. — отвечает она. — Ничего. Просто всего этого могло не быть. Да этого просто не должно было быть!

— Чего не должно было быть? — не понимаю я.

Настя машет головой и не отвечает. Я встаю с бордюра и она делает то же самое.

— Пойдем? — спрашивает она у меня и я вздыхаю. Да пусть идет, в офисе может согласится пацанам рассказать, где этот Андрей-воробей живет-поживает.

— Пойдем.

Мы идем крайне медленно. Дело даже не в том, что больно идти. Не хочется торопиться. Есть в душе горечь от того, что Мул отказался помочь, отказался даже выслушать меня. А еще к горечи примешивается справедливый гнев и предвкушение того, что сейчас я обвиню Мула и остальных в том, что своим отказом помочь мне они способствовали моему избиению. Есть и третье чувство, оно послабее, чем остальные, но все-таки… я не понимаю, почему Мул так себя повел. Насколько я его знаю, он никогда в такого рода делах не включал заднюю. Неужели его до сих пор долбило?

Черт! А может, у них тоже что-то произошло? К примеру, приехал Каха со своими отморозками или менты с обыском нагрянули… а я им тогда зачем был нужен? Нет, все таки Мул во время моего звонка был еще под кайфом. Наверняка закинулся еще одной таблеткой… а может и не одной.

Наконец, мы подходим к калитке и останавливаемся перед ней. Несколько секунд я не решаюсь ее толкнуть — нехорошие мысли все-таки крутятся, липкой лентой оборачиваясь вокруг сознания и набивая горло неприятными комками. Смотрю на Настю и та спрашивает:

— Ты здесь живешь?

— Почти. — я толкаю калитку и, пока она открывается, киваю головой в сторону дома. — Проходи, гостьей будешь.

Или мне кажется, или в глазах у нее действительно мелькает по-детски кокетливая искорка; Настя улыбается и с улыбкой заходит во двор. Смотрит на небольшой палисадник, разбитый справа от дорожки и искренне восхищается:

— Ой, как красиво! А кто за ними ухаживает? Случайно, не ты?

Мне не нравится ее настроение — повода для веселья я не нахожу и, честно говоря, мне очень хотелось бы, чтобы она помолчала и вела себя сейчас более смирно. Как у Афони во дворе.

Но свое желание я держу в себе, а по моему виду Настя вряд ли об этом желании догадывается. Она подходит к двери дома и спрашивает у меня:

— Нам сюда?

— Ага. — отвечаю я и махаю рукой. — Дверь сильно толкай, заедает.

Так получается, что когда она открывает дверь и шагает внутрь, я нахожусь в полной уверенности, что она пройдет дальше и иду вслед. Я не ожидаю того, что она остановится на пороге и получается, что я, не желая того, толкаю ее в спину. Она резко поворачивается ко мне и я вижу даже не выражение, а гримасу ужаса на лице. Не понимая, в чем дело, я делаю к ней шаг и она отскакивает в сторону, прижавшись спиной к стене.

Я смотрю в сторону алтаря, пытаясь найти то, что ее испугало, а потом понимаю: не «что», а «кто». Мул и Кабан смотрят на девчонку с не менее испуганным видом, а Мишаня…

А Мишаня держит в руке пистолет и ствол направлен на Настю. Черный зрачок настороженно осматривает девочку с головы до ног и я чувствую, что при малейшей опасности он плюнет в нее сгустком свинца, даже не колеблясь.

— Э, мужики… — начинаю я и меня обрывают.

— Где ты ее нашел? — это Куба. Спокойно, без нервов.

И почти одновременно:

— Зачем ты меня сюда привел?! Зачем?!

А вот ее, кажется, сейчас удар хватит. Спрашивает, а сама трусится. И взгляд от пистолета не отводит. Что здесь происходит?!

— Мужики… — повторяю я.

— Какого хрена ты ее сюда…

— Не трогайте меня! — кричит Настя; Мул поворачивается к ней и орет на нее:

— Пасть закрой! — он поворачивается ко мне и спрашивает. — Ты зачем ее сюда притащил?

Жестко спрашивает. Глаза сверкают, тело напряжено, как сжатая пружина… Вот дерьмо! Что происходит?!

— Я не… — я вовремя осекаюсь. Не знаю, что у них за дела, но если я сейчас скажу, что девчонка сама увязалась за мной… я смотрю на Мишаню, на пистолет и думаю, что в этом случае неприятности у нее будут гарантированно. — Она мне помогла дойти. Меня сейчас… — я взмахом руки заставляю Мула подождать с очередным вопросом и продолжаю. — Ты глянь на меня. Глянь! Когда я просил, чтобы вы подтянулись к Афоне, мне помощь была нужна! Реально была нужна помощь. А в результате мне башню отбили, ребра переломали и травы я не взял нихрена! Человек семь-восемь били, пока вы здесь сидели!

— За что? — задает следующий вопрос Мул. Как на допросе. Кто, зачем, где?..

— Ты лучше скажи, что здесь происходит? Где вы ствол взяли?

— Кто тебя…

— Стоп! — орет Куба. — Стоп!

В комнате повисает тишина. Ее нарушает только слабенькое поскрипывание колес на инвалидной коляске — Мишаня полуприкрыл глаза и, не пряча пистолет, свободной рукой крутит колесо взад-вперед. Кайфует.

И в этой неполной тишине Куба задает мне вопрос, но смотрит почему-то на Настю:

— Веня, там, во дворе что, еще ничего не знают?

— Не знают про что? — интересуюсь я и вижу, как Настя отрицательно машет головой, отвечая Кабану. Да что такое?

— Бля, про что не знают?! Вы или…

Поскрипывание прекращается, а через секунду к моим ногам скользит по полу… скользит дипломат, обтянутый черной кожей. Я видел его всего несколько раз в своей жизни, этот символ психоделического рая. Сажусь на корточки и осторожно открываю два замка на нем. Поднимаю крышку и чувствую, как начинают дрожать руки. Знакомые пакеты — завернутые в тетрадные листки дозы анаши объемом со спичечный коробок. Чеки — маковые головки, плотно забитые в маленькие полиэтиленовые пакеты. А вот этот порошок, запаяный в пакетики намного меньшего размера — или героин, или кокаин. Пластиковая бутылочка с таблетками — мескалин или экстази. Еще одна бутылочка. Пачка пятисотенных, перетянутых резинкой. Два маленьких пузырька с какой-то жидкостью. Коробочки, в которых лежат таблетки разного цвета. С внутренней стороны крышки несколько петелек для ручек заняты папиросами. Забитыми папиросами. Афоня иногда и сам баловался травкой, якобы проверяя качество.

Они сделали это. Поэтому Мул и не пришел… торопил меня… сколько всего тут!

Я трогаю все руками, подношу к лицу, смотрю на свет, глажу пальцами, щупаю и качаю головой. Руки сами достают два забитых «стандарта» — я просто не выдержу, если буду смотреть на это богатство в нормальном состоянии. Лезу в карман за зажигалкой. Меня никто не останавливает. Впрочем, посмел бы кто-нибудь меня остановить! Я «взрываю» одну, потом другую и затягиваюсь. Одну папиросу отдаю Кубе, другую тяну Насте. Я только сейчас замечаю, что она сидит на полу, сжавшись в комочек и смотрит на дипломат. Вся дрожит, когда видит, что я ей предлагаю, машет головой.

— Попробуй. — говорю я. — Это расслабит.

— Не хочу. — отвечает она. — Отпустите меня.

— А кто тебя держит? — удивляюсь я. — Если хочешь идти, то иди.

— Никуда ты не пойдешь! — Мул подходит к начинающей было подниматься Насте и кладет ей руку на плечо, усаживая обратно на пол. — Сиди пока.

Настя съеживается, превращаясь в маленький дрожащий комочек.

Куба сует мне папиросу, я затягиваюсь, передаю Мулу и тут же интересуюсь:

— Эй, Мул, в чем проблема? Она моя гостья и уйдет тогда, когда захочет.

— Веня, она никуда не пойдет. — говорит Мул и садится перед Настей на корточки. — Что ты у него делала?

— Я ничего не видела… — лопочет девочка и опускает голову вниз. Мул хватает ее за подбородок и поднимает ее голову.

— Что ты там делала?! Отвечать! Быстро! — орет он.

— Мул, слышь… — пробую я остановить его и Кабан отрицательно машет головой, передавая мне косяк.

— Веня, кури дурь и не лезь к ним.

— Кабан, она что, видела вас? — я начинаю уже догадываться и боюсь ответа на свой вопрос. Неужели…

— Да. — спокойно отвечает Кабан, а Мишаня подкатывается ближе и наводит ствол на голову девочки, затягиваясь второй папиросой.

Она в шоке. Ее трусит, она открывает и закрывает рот, не в силах ничего сказать. Она переводит взгляд на меня и смотрит на свою последнюю надежду, на свой последний шанс.

— Мишаня… — зову я Мишку. — …погоди. Кабан, Афоня жив?

— Нет. — Кабан садится рядом со мной на корточки и берет бутылочку с таблетками. Вертит ее в руках и кривит лицо. — Она была у него в квартире, только в другой комнате. Так?

Последний вопрос обращен к Насте и та кивает головой.

— Мы ее не заметили. — продолжает рассказ Мул. — А когда вышли, увидели ее на балконе. Она видела нас, но возвращаться мы не могли. Оставалось только надеятся, что она нас не разглядела. Но вот оказалось, что она разглядела. Что делать будем, моя маленькая подружка?

— От… отпустите… я никому… ничего… пожалуйста… — все это время она смотрит на меня в надежде получить помощь.

Я чувствую ее животный страх и говорю:

— Мул, оставь ее в покое. Она никому ничего не скажет.

— Не скажет. — улыбается Мишаня и вновь направляет ствол в голову Насте.

— Пожалуйста… — стонет Настя. — …не надо.

— Не надо! — эхом повторяю я. — Мишаня, убери ствол, идиот!

И Мул взрывается:

— Мудак, ты что, не врубаешься?! Мы Афоню грохнули! Если мы спалимся, то нам всем крышка! А она сдаст нас…

— Не сдаст! — я тоже повышаю голос и вскакиваю так резко, что Мул вскакивает тоже, а Мишаня… Мишаня переводит ствол на меня!

— Ты что, ох. л?! — реву я ему и ствол опускается вниз. — Мул, она никого не сдаст! Я отвечаю!

— Ты, идиот, ты знаешь, что…

— Я знаю, что она не сдаст никого! — я подхожу к Насте и протягиваю ей руку. Она цепляется в нее — как утопающий за последнюю соломинку — и я рывком поднимаю ее и прижимаю к себе. Анаша уже добралась до мозга — план у Афони всегда был хорошим.

— Она моя девушка и сдавать вас ей нет никакого интереса. Ясно?

На какое-то время в комнате наступает тишина. Девочка еще сильнее прижимается ко мне, а пацаны смотрят на нас с более, чем мрачным видом и молчат. У Мула в руках две горящие папиросы, он затягивается одной, потом другой и спрашивает у Насти:

— Это правда? Эй, девочка, это правда?

Она поворачивается и кивает головой. Куба смотрит на Мула. Они не верят ни единому слову — я вижу по их лицам. Сейчас они напряженно решают, что делать — решать вопрос им придется не только с Настей, но и со мной. Ох, девочка, сколько ты мне сегодня проблем принесла.

— Веня, то, что ты придурок, я знал давно. — устало начинает Мул. — Если ты до сих пор нихрена не соображаешь, то это твои проблемы, но сейчас ты создаешь проблемы и нам. Черт с тобой, делай что хочешь. Можешь считать, что мы поверили. Пока поверили. Слышь, девочка, я надеюсь, что у тебя мозгов побольше, чем у твоего… бойфренда… ты только не глупи.

закинувшись всем,

от чего только можно балдеть

10.

Куба открывает бутылочку и высыпает на ладонь несколько таблеток серого цвета.

— Что это за дерьмо? — спрашивает он, словно ничего не происходило. Мишаня наклоняется и смотрит на таблетки.

— Это амфетамин какой-то. — авторитетно заявляет он и Куба с сарказмом интересуется:

— Да? Амфетаминов вообще-то много. Какой именно?

— Нуууу… — тянет Мишаня и предлагает, — давай попробуем…

Настя обнимает меня за шею и нагинает голову вниз.

— Спасибо. — шепчет она мне в ухо и я вздрагиваю, когда ее губы касаются моей кожи. Она понимает причину и чуть отстраняется, глядя в сторону. Мне жаль ее — клеймо «соски» будет преследовать ее до конца жизни. Это даже парадоксально — я отдаю себе отчет в том, что терплю ее прикосновения только потому, что накуренный.

Мишаня берет с ладони Кубы две таблетки и бросает их себе в рот. Куба делает тоже самое и протягивает пузырек с таблетками Мулу. Тот отрицательно машет головой и достает из дипломата другую бутылочку. Там тоже таблетки, только другого цвета.

— Балдеем последний раз. — громко говорит он. — Пробуем всё, чтобы знать ощущения и разобраться, что к чему. С завтрашнего дня торчать прекращаем. Теперь мы диллеры. Назад ходу нет.

Он сыпет на ладонь две таблетки и бросает себе в рот.

— Веня, выбирай себе и… своей девушке. Она теперь с нами.

— Я не… — я дергаю Настю за руку и она всё понимает. — Я лучше покурю.

— Курить не надо, с планом и так все понятно. Таблетки, бумага…

— Какая бумага? — сразу спрашиваю я.

— Там, в кожаной папке промокашки, судя по всему, это ЛСД. Тебе четвертинки хватит. Ей — тоже.

— Я попробую. — говорю я, удивляясь своей решительности.

Это ведь первый и последний раз. Больше никакой химии, мы теперь диллеры. А пробовать надо. Надо для бизнеса.

— Что ты будешь? — жестко спрашивает Мул у Насти. Такой тон… отрицательного ответа не будет. Просто не должно быть отрицательного ответа. — Выбирай!

— Я… я не знаю…

Ну же, девочка! Я нагинаюсь и вытаскиваю папку. Вот эти листки. Я отрываю половинку от одного и запихиваю в рот. Вкус напоминает что-то медицинское, горьковатое и немного обжигающее нёбо. Это первый и последний раз. Надо. Надо попробовать, чтобы знать.

Мул роется в чемодане.

— Кокаин, героин? Мескалин, экстази?

Я тщательно жую бумагу — слюны во рту очень много и жевать не трудно. Смотрю на Настю — а та со страхом смотрит на роющегося Мула. Чего ты боишься? Того, что придется попробовать таблетки? Это же первый и последний раз!

Говорить не хочется, я просто, как мне кажется, подбадривающе, машу ей рукой и подмигиваю. Она робко улыбается и жмет плечами.

— Настя, — говорю я. — Настя, я сам химию никогда не употреблял. Надо один раз попробовать. Чтобы знать. Первый и последний раз. И можешь считать, что проблемы с Олегом больше не будет. Я тебе гарантирую. Первый и последний…

— Кокаин! — решительно говорит Настя.

Мул смеется и достает пакетик с белым порошком.

— Мул! — зову я его. — Чем отличается героин от кокаина?

Секунду Мул размышляет, затем смеется опять.

— Веня, сто пудов, ты сейчас вспомнил «Криминальное чтиво». Да?

Я тоже хохочу. Мул — красавец! Словно мои мысли читает.

— Да, братан, я вспомнил, как телка перепутала кокаин с героином!

— Я смогу отличить, не бойся. — Мул зубами надрывает пакетик и начинает сыпать порошок на пачку сигарет, по ходу тихо объясняя Насте, как вдыхать кокаин в нос.

ЛСД совсем не вставляет. Мертвая тема. Терпения ждать у меня нет, я уже выплюнул изжеванную промокашку и наблюдаю за Кубой и Мишаней. Первый уселся напротив алтаря, скрестив ноги, и что-то шепчет, глядя на статуэтку. Мишаня засунул пистолет за пояс и гладит его, словно телка половой член ласкает. Их прет, а меня нет! Я тоже хочу мескалин, или что там они пробовали. Тянусь за бутылочкой и Мул останавливает меня в тот момент, когда я откручиваю пробку.

— Веня, не смешивай!

— Меня не прет! — капризно говорю я. — Я одну всего.

— Не прет? — усмехается Мул, попутно деля кучку Настиного порошка на две полоски.

— Нет. Нет! — уверенно говорю я.

— Тогда еще дозу добавь.

Пошли они к черту! Я не на шутку обижаюсь на них. Хватаю — не беру, а хватаю — оставшуюся половинку и запихиваю в рот. Никакой реакции…

Всё происходит мгновенно. Ничего… ничего… и вдруг взрыв! Фейерверк! И мысли, словно молниеносные вспышки, мелькают в мозгу и гаснут, потому что я не могу выбрать ни одну из них, чтобы осознать ее полностью. Это нечто! Мне бы диктофон, чтобы записать все, а потом восстановить и обработать…

— … Афоня… выхода не было… деньги… Куба… — как-то непонятно объясняет Мул Насте и та кивает головой. Она уже закинулась. Странно, как это я не заметил. Неважно. Она — свидетель преступления. Единственный. Мы оставили ее в живых… они оставили ее в живых, потому что поверили мне. А я должен сейчас решить, можно ли ей доверять? Если она сдаст нас ментам, если она сдаст нас бандитам — в любой ситуации нам крышка. А вот если протянуть время, окрепнуть, обрасти связями… какая разница, кто будет работать — мы или Афоня? Мы так же будем платить всем. Мы заменили старую деталь в Системе на новую, более улучшенную версию. Да, мы совершили преступление. Но мы живем по законам каменных джунглей и мы никому, кроме самого Афони, вреда не причинили. Всё останется по-прежнему. Только не Афоня будет работать, а мы… Мы… преступление… Да ладно. Прорвемся! Сегодня последний день. Завтра предстоит тяжелая работа. А сегодня… Первый и последний…

— Мул! Меня вставило! Это бомба! Пушка! Супер!

— Давай, братан! — смеется Мул и опять что-то говорит Насте.

Да, меня прёт! Я готов обосновать любую свою мысль. Огромный прилив сил, и не только физических, но и моральных. Я сейчас в состоянии изобрести что-то необычное, нарисовать потрясную картину, написать отличный рассказ… Рассказ. Я вспоминаю «Маленького принца». Сент-Экзюпери писал его в таком же состоянии. Я напишу не хуже. Я постараюсь. Есть, есть тема. Достаю трубку, включаю диктофон и, откашлявшись, декламирую на одном дыхании, экспромтом:

— Маленький принц каменных джунглей. Посвящение памяти Антуана де Сент-Экзюпери. Он жил один. Внутри постиндустриального общества, основанного на огромных потоках информации, он был никому не нужным юнитом и его мучило осознание того, что если бы его не стало, никто, ни один человек не заметил бы этого. Он часто сидел на подоконнике у себя в квартире и смотрел на проезжающие мимо по дорогам машины и поезда, на байты и электроны, несущиеся по проводам, на идущих и летящих людей… Он знал, что может остановить это, но боялся того, что мир погибнет и он останется один. Ему хотелось другого. Одиночество мучило его, ему нужна была ОНА и неважно, была бы ОНА человеком или нет. Лишь ОНА смогла бы понять его. Он рисовал ЕЕ на холсте и лепил ЕЕ из пластилина, он описывал ЕЕ в своих стихах и видел в своих снах, как ОНА пролетала рядом с его окном. Он часто слышал ЕЕ смех, но не мог ЕЕ найти. Он не знал про НЕЕ ничего, кроме того, что ЕЕ любимым занятием было делать бумажные самолетики и запускать их в Нью-Йорский Торговый Центр. А когда Торгового Центра не стало, ОНА стала чахнуть и он понял, что ему обязательно надо ЕЙ помочь. Он стал строить похожие Центры везде, чтобы найти ЕЕ. Строил их в Интернете и на песочных пляжах, рисовал их ночью на стенах домов и сколачивал гвоздями из старых деревянных ящиков… А потом он приходил и смотрел на свои постройки, ища бумажные самолетики. Он не мог их найти, потому что дворники убирали весь мусор и сметали самолетики в большие урны…

Я смотрю на телефон и вижу, что время диктофона закончилось. Давно, недавно, я не знаю. Проверю потом. Осматриваюсь в надежде на то, что кто-то слышал мой рассказ и даст ему свою оценку: Куба стоит перед Джа на коленях. В одной руке у него бутылочка с таблетками, другой он то ли вытирает пот со лба, то ли совершает некий молитвенный ритуал. Мул задрал Насте платье и гладит рукой ее бедра, Мишаня закинул голову вверх и… Мул!

Настя обнимает Мула одной рукой, второй расстегивает ему штаны. Смотрю на эту картину, разинув рот и не верю своим глазам. Мул, скотина, это же моя девушка… вроде как моя. Вот мерзавец!

Я отомщу. Я знаю, как. Ползу на коленях к чемодану и вытаскиваю оттуда другую бутылочку. Что здесь? Мескалин? Экстази? Здесь то, что вызовет Силу, которая зажжет свет в конце тоннеля, как когда-то сказал Тимоти Лири. Или он говорил это про ЛСД?

Голова начинает кружиться в тот момент, когда я кладу на ладонь две таблетки. Страха нет, но все-таки я одну таблетку бросаю обратно в бутылку, а другую быстро кладу в рот и глотаю, пока мне не станет страшно. Внезапно комната начинает приобретать совершенно другие очертания — она, словно в фантастическом фильме, начинает то расширяться, то сужаться. Стены колышутся в такт музыке, доносящейся неизвестно откуда. Куба так же продолжает стоять на коленях, но теперь на нем ослепительно-черная ряса с накинутым на голову капюшоном. Полы рясы развеваются на ветру, которого я не чувствую. Кто он? Служитель темных сил, преграда на моем пути к концу тоннеля? Или он будет моим проводником? Нашим проводником. Ведь в тоннеле я не один. Куда идти? Где все? Где?!

Паника увеличивается с каждой секундой, внезапно я понимаю, что в комнате никого нет, кроме меня и нескольких кукол, имитирующих поведение моих друзей. Зачем это? Неужели они ушли без меня? Как?!

Подползаю к Кубе и дотрагиваюсь до его плеча. Куба вздрагивает и резко поворачивается. Смотрит на меня двумя автомобильными фарами и моргает. Что он хочет мне сказать? Предупредить о том, что впереди ждут менты? Просит, чтобы я выключил дальний свет? О, господи! Он показывает мне, что его слепит свет, который впереди. Ну, конечно! Мне надо идти за ним!

А рядом слышен голос Мишани, с выражением, похожим на заунывную молитву, декламирующего:

— … я никогда не думал, что над нами

проложен путь в заснеженные горы

и судеб наших чудные узоры

усыпаны их белыми снегами…

— Куба, пойдем вперед! — прошу я его и Кабан машет головой.

— Вперед, Веня, только вперед! — и он тянет мне пузырек. Достаю одну таблетку, кидаю взгляд на Кубу и достаю вторую. Надо сразу взять много, чтобы потом был шанс дойти.

Глотаю таблетки и растягиваюсь на полу. Я готов. Слышишь, Куба, я готов! Куда идти?

Еще хватает сил, чтобы повернуть голову и посмотреть на Мула и Настю. А Мула нет. Есть только Настя, она лежит на животе, подперев голову руками и свесив большой розовый язык почти до пола. По языку то и дело пробегают небольшие электрические разряды и в эти моменты Настя блаженно щурится. Но где же все-таки Мул? Неужели он превратился в этого мохнатого медвежонка, лежащего рядом с Настей? Бедный, бедный Мул. Наверняка, он пошел на поводу у своей разгулявшейся фантазии и в какой-то момент переступил границу реальности, став тем, кого создало его сознание.

— … и мы идем туда, куда смотрели

последние беспечные два года

туда, где алогичная природа

зажжет нам яркий свет в конце тоннеля…

Два необычных существа заходят в комнату. У обоих человеческие лица и в этих лицах я узнаю Толстого и Карена. У последнего по голове стекает смола и испаряется в воздухе. Оба какие-то нереальные — полупрозрачные матовые силуэты, что-то говорящие на незнакомом мне языке. Толстый садится возле чемоданчика и говорит, но что говорит, я понять не могу.

— Это… наше… — пытаюсь я ему объяснить. — …мы идем к свету… пойдемте с нами… пойдемте…

Сквозь набор бессмысленных звуков прорывается знакомое слово, которое произносит Карен:

— …психи…

— Карен… идем с нами… — я подползаю к ним и сую им в руки папку с ЛСД. Карен берет папку и в этот момент стены комнаты начинают медленно сдивгаться. Я смотрю наверх и с ужасом понимаю, что потолок тоже опускается. Я смотрю на Карена и неожиданно осознаю, что я понимаю, о чем он говорит.

— … придурки, вас уже ищут. Пока еще не знают, но вас найдут, и тогда вам крышка. Вам сваливать из города надо, это уже не шутки.

— Карен, осторожно! — кричу я ему, когда вижу, что от опускающегося потолка до головы Карена осталась пара сантиметров. Карен качает головой и капельки смолы падают с головы на землю.

— Веня, ты соображаешь, что вы натворили?! — орет мне в ухо Толстый, но голос Мишани звучит громче:

— … они плюют на наши лица

стреляют в спину из воздушки

и вместе с нами пьют из кружки

и с нами жаждут веселиться…

Карен зло ругается и подходит к Мулу. Его не смущает то, что Мул выглядит совсем не так, как обычно. Карен трясет его за плечо и орет ему в ухо:

— Вставай, Мул! Вставай!

Карен не видит, а я вижу, как Толстый раскрывает папку и достает оттуда промокашку. Вижу и мне становится радостнее. Ведь чем больше нас будет, тем больше шансов, что хотя бы один из нас дойдет.

— … когда огонь сжигает воду

и путь усыпан черепами

мы кровью заливаем пламя

и души плавим за свободу…

Кратковременные вспышки, кадры из картины: Толстый сует в рот ЛСД; мне на ладонь падают таблетки; Мишаня сыпет на рукоятку пистолета кокаин; Карен плавится, словно восковая фигурка; Настя смеется; у входа стоит Мажор с толстой стопкой коробок с пиццей и полиэтиленовым пакетом с «пепси»; в центре комнаты образуется воронка и засасывает в себя предметы, которые я не успеваю рассмотреть… какая-то сила тянет меня в самый эпицентр смерча.

Помогите!..

я под забором,

в хоккейной маске

пытаюсь вспомнить

свое имя и автобус

11.

Полутемная комната, подушки, разбросанные по полу, шторы колышутся от легкого ветерка, дующего из окна. Я в одних трусах, одежды нигде нет. С трудом поднимаюсь для того, чтобы сразу же свалиться на пол — голова кружится, сил совершенно нет. Не могу понять — где я и что со мной было? Где одежда? Где пацаны?

Поворачиваю голову в сторону и вижу стоящего возле двери быка. Самого настоящего, с огромными рогами… он не двигается и я замираю, стараясь даже не дышать, чтобы не выдать свое присутствие. Жду, когда он уйдет, но бык не уходит, а продолжает наблюдать за мной. Лишь только я представляю, что со мной будет, если он насадит меня на свои рога, как дикий страх заполняет меня с ног до головы. А ведь я ничего не смогу сделать — у нас разные весовые категории. Медленно, не делая резких движений, отползаю к окну. Мне кажется, что я ползу целую вечность. Подушки мешаются и я отодвигаю их в сторону, ноги ослабли и пытаются завязаться в узел, голова кружится по-прежнему сильно.

Сквозняк обдувает мое тело свежим и, как мне кажется, последождевым воздухом. Я еще не знаю, где я и на каком я этаже, но в том, что окно есть мой единственный выход — я уверен.

Я замираю возле шторы и еле-еле заметными движениями отодвигаю ее. Мне еще надо посмотреть, что там, за окном. Руки дрожат — непонятно, от страха или из-за отходняка. Кошусь на вход и вижу, что бык продолжает неподвижно стоять и смотреть в мою сторону. Что эта зверюга хочет? А следом мелькает новая мысль — а если это не бык? Если это сам Зевс спустился с Олимпа, чтобы… черт его знает, зачем он мог спуститься. Их, богов, не поймешь. Но ведь мог он спуститься? Мог. А Зевс ли это? Есть ли у Зевса рога?

Я поднимаюсь вдоль стены, вцепившись руками в подоконник, словно вьюн. Медленно выглядываю в окно и вижу, что я нахожусь на первом этаже. Передо мной ночная улица: деревья и кусты слабо освещены лунным светом, сквозь мертвую тишину доносятся издалека потусторонние странные звуки ударов, мне кажется, что где-то за забором строят виселицу, и кто-то, может быть даже я, взойдет на рассвете под ритм тамтамов на деревянный эшафот. Поэтому надо бежать. Бежать из этого дома, бежать подальше от быка и от виселицы, от всех страхов и странностей, преследующих меня здесь. До земли не больше полутора метров — надо только решиться на мгновенный рывок, чтобы бык-Зевс не успел прыгнуть и пронзить меня своими ужасными рогами. Воображение дорисовывает печальную картину — мой труп, лежащий в луже крови, кишки, вываленные наружу, растоптанный череп и мозги… меня начинает тошнить. Сдержать позывы рвоты не удается и я блюю на подушки.

Рвота очень необычная — это жидкость, которая почему-то слегка светится и очень напоминает ртуть. Едва я заканчиваю блевать, как сразу же запрыгиваю на подоконник и прыгаю вниз. Удержаться на ногах не получается, я заваливаюсь на бок и откатываюсь к кустам, где замираю в ожидании и смотрю на окно. Никого нет. Я еще какое-то время лежу, прислушиваясь к шорохам и звукам, но кроме ритмичного стука, который теперь стал более отчетливым, ничего не слышно. Цветочный запах бьет в ноздри; я поднимаю голову и вижу над головой то ли розы, то ли гвоздики. Пытаюсь вспомнить, что со мной было и как я сюда попал, но кроме ослепительных вспышек и грустного лица Че Гевары ничего в памяти нет. Откуда взялся бородач Эрнесто и почему он был грустным — тоже не помню. Но больше всего меня волновало не место, а время. Сколько времени прошло? Час? День? Год? И вообще, прошло ли это время или оно остановилось, а двигался только я?

Я проползаю между кустов и упираюсь в высокий деревянный забор. Куда, куда ползти теперь? Направо сто шагов, если прохода нет, то налево двести? А потом опять направо, триста? А если забор идет по кругу? Я встаю в полный рост. Он высокий, этот барьер между внутренним и внешним миром загадочного дома с цветами и быком. Мне он доходит до подбородка, в былые времена я брал такую высоту, даже не касаясь ногами барьера. Сейчас же я неловко забираюсь на него и тяжело переваливаюсь, словно мешок с дерьмом. Да, да, мешок, накачанный качественным дорогим дерьмом. Мне становится смешно, я хихикаю и иду прочь от забора в темноту.

Через несколько шагов я делаю вывод, что неуклонно приближаюсь к месту, где возникают эти странные удары, уже совсем не похожие на удары молотка. Будто ацтеки, сидя в подземельях храма, бьют в тамтамы, совершая свои ритуалы, посвященные Великому Джа и другим своим богам.

К звукам добавляются новые — нечто, похожее на бормотание. Сделав еще несколько шагов, я понимаю, что это и есть бормотание. Вижу и того, кто бормочет — человек, сидящий в кресле-качалке под большим раскидистым деревом. Возле его лица мелькает ярко-красный огонек сигареты, бормотание исчезает в тот момент, когда огонек разгорается сильнее, чем обычно. Но вот звуки ударов издает не он, а другой — его я вижу, когда подхожу еще на несколько шагов и созерцаю картину в целом и в деталях.

Бритоголовый парень в спортивном костюме уссердно лупит мешок с чем-то сыпучим, подвешенный на дереве. Под соседним деревом, действительно на кресле-качалке, сидит, закутавшись в какой-то плед, мужчина с длинными волосами. Когда он затягивается, лицо становится видно более ясно и я, глядя на него, сначала думаю, что это маска и лишь потом догадываюсь, что это старик с лицом, исполосованным морщинами. Никогда не видел столько морщин; сколько же ему лет?

— … от негров одни неприятности. — говорит дед и глубоко затягивается. — Я знал нескольких ниггеров, они кроме наркотиков, идиотских танцев и СПИДа ничего не могли дать человечеству. Зато майки надевают навыпуск, бейсболки носят задом наперед, а, чтобы поздороваться с ними, надо выучить целую кучу каких-то акробатических прихлопов и взмахов. Бей, Ромка, бей ниггера. В душу его, собаку, в печень, в челюсть. Чтобы правильно носил кепку, чтобы майку заправлял…

И Ромка бьет. Груша тяжелая, но удары сильные, шатается даже дерево, возле которого я внезапно замечаю инвалидное кресло, почти такое же, как у Мишки. Зачем оно здесь? Или его нет? Я теряюсь в догадках, а старик продолжает говорить:

— …китайцы, японцы, корейцы… они тоже мерзавцы. Ходят в отутюженых костюмчиках, в накрахмаленных рубашках, улыбаются всем… А домой приходят, сразу кимоно на себя натягивают, суки двуличные. Так ладно кимоно, им этого мало, они еще черными поясами перепоясываются! Черным по белому! Кугутство! Бей их. Бей! Разбивай их дурные головы!

Парень устал, он еле стоит на ногах, но бьет по груше, не останавливаясь и не снижая темпа.

— Армяне, азербайджанцы, грузины, чечены… Хуже их нет. У них стандартная одежда — спортивные штаны и туфли. Никто, кроме них не додумался туфли под спортивный костюм надевать. И кепки-аэродромы носят в дополнение ко всему. Если такого встретишь — сразу бей, не думай! Бей их, Ромка, бей в их горбатые носы, пробивай их волосатые груди…

Последняя фраза вызывает у меня совершенно иную ассоциацию и я прыскаю. Прекращаются удары, умолкает старик и над нами нависает грозная тишина.

Парень делает шаг в мою сторону, а дед поворачивается и смотрит на меня:

— Ты кто такой?

— Я? — глупо спрашиваю я.

— Нет, он! — кивает старик в сторону парня.

— Ромка. — отвечаю я.

— Ты что, больной? — интересуется старик, а парень делает еще шаг.

— Кажется, да. — говорю я. Мне и вправду нехорошо.

— Тебя подлечить? — старик отбрасывает в сторону окурок. Ромка провожает его взглядом и делает еще два шага.

Я сглатываю набежавшую слюну и быстро говорю:

— Извините, я у вас случайно. Просто заблудился.

— Да? Почему ты смеялся? Я сказал что-то смешное? — старик повышает голос, Рома делает еще шаг и мне становится не по себе.

— Да нет. Просто… вы сказали «волосатые груди»… а я представил женскую грудь… — мнусь я. Смеятся уже мне не хочется.

Ромка смотрит на старика, как собака на хозяина. Сейчас крикнет старик «фас» и…

Старик обдумывает мои слова, а затем неожиданно начинает хохотать. Смех мешается с кашлем, вырывающимся из напрочь прокуренных легких, старик бьет себя по коленям и стонет:

— Твою мать, а? Это ж надо, волосатые груди! Слышь, Ромка, я так сказал, да?

— Ага. — Ромка тоже улыбается. Если этот отмороженный оскал можно назвать улыбкой, то он точно улыбается. А старик продолжает восхищаться:

— Во сказанул, а? Волосатые, бля! Зубастая м. нда и волосатая грудь! А ты молодец, парень, заметил! Как зовут?! — последний вопрос старик задает в совершенно другом тоне, жестко, без намека на смех.

— Веня, — отвечаю я.

— Веня… Венеамин… голый?

— Голый. — я жму плечами и думаю, что если бы сюда попал Карен, который действительно частенько надевал туфли под спортивный костюм, то ему бы пришлось несладко. А мне вот повезло. Я даже горжусь сейчас тем, что я в одних трусах и поэтому могу зайти к этой странной парочке в гости.

— Хорошо! — одобрительно кивает старик, — Русский, нюхом чую, а?

Я киваю головой, в которой мелькает мысль, что старик учуял запах моего пота и идентифицировал его как русский. Хороший тест на национальность, однако.

— Молодец! — старик довольно улыбается и поворачивается к Роме. — Рома, что ж ты, волосатую грудь так и не пробил, а?

Он тыкает указательным пальцем в сторону груши и парень безропотно идет к ней. Через несколько секунд в ночи опять начинают звучать удары.

— Веня, иди поближе. — манит меня старик. — Куришь?

— Курю. — отвечаю я и подхожу к нему.

— Небось, и конопелькой балуешься, а? — старик смотрит на меня снизу вверх, но у меня такое ощущение, что я внизу, а он навис надо мной огромной скалой и допрашивает.

— Бывало. — осторожно говорю я.

Старик хмурится.

— Это негры поганые придумали — траву курить. Негры и индейцы. Русский человек — настоящий русский человек — никогда не уподобится этим ублюдкам. Лучше выпить поллитру без закуски, чем курить всякую гаитянскую и перуанскую дрянь! Не вздумай больше курить траву. Не уподобляйся краснокожим, которые любят себе в волосы втыкать перья и таскать на груди всякие амулеты! Рома! Рома, ну-ка дай по печени краснокожему гаду. От души!

Рома замирает, прицеливается и с громким выдохом бьет по груше. Я представляю на месте груши индейца и мне становится жалко его. А потом вдруг я вижу на месте груши себя и меня начинает тошнить. Голова кружится, мне бы присесть, но я боюсь, что этот старый нацист догадается, почему у меня такое состояние и тогда я получу все шансы на Ромин удар.

— Веня, нам надо спортом заниматься! Нам надо учиться стрелять, учиться убивать… ты понимаешь? Нас просто вынудят носить вещи так, как хотят они! Вся мода по п. де пойдет! И все, п. дец всему миру!

Мне совсем хреново. Голос старика слышу плохо, перед глазами все сверкает, я чувствую, что сейчас из меня снова польется ртуть. Опять начинает вставлять, опять водоворот, опять подкашиваются ноги… только бы не упасть.

— … они нас уничтожают, все уничтожают нас… все против нас… китайцы, негры… азера… армяне…

Откуда этот голос? Как он попадает в мое сознание? Что со мной хотят сделать? Я словно под гипнотическим воздействием… наваждение… морок… Мне надо сбросить эти дьявольские чары.

— У меня друг армянин! — кричу я. — Брат на еврейке женат! Я сакэ пью вместе с суши! Мне нравится хип-хоп! Я накуриваюсь каждый день!

И я блюю. Себе и старику под ноги. Небрежно так, с презрением. Мол, нате! Получите! Наш ответ Чемберлену! А потом падаю рядом на траву, закрываю глаза и жду. Сейчас старый придурок натравит на меня своего отморозка. Ну и черт с вами!

Мне становится немного легче через пару минут. Когда я понимаю, что меня еще никто не бил, то открываю глаза и смотрю. И первое, что я вижу — это культяшки прямо перед лицом. Мишаня?!

Это не Мишаня. Теперь понятно, зачем здесь инвалидное кресло. Культяшки принадлежат старику; он раскачивается в кресле и курит. Рома стоит рядом. Оба наблюдают за мной, но видимых признаков агрессии не проявляют. Пытаюсь подняться, но все тело настолько тяжелое, что вряд ли я поднимусь даже с чьей-то помощью.

— Посмотри, Рома, на этого человека. — говорит дед. — Он русский, но душа его заражена всеми вражескими культурами. Он валяется в своей блевотине и гордится этим…

— Я не горжусь. — решаюсь вставить я, но старик не обращает на меня никакого внимания, продолжая свою речь:

— У него нет сил встать и он думает, что сейчас придет его друг-армян в туфлях на босу ногу и поможет ему встать. Но кроме нас ему никто не поможет. Ну что, Рома, поможем ему подняться, этому русскому парню? Поможем, а?

— Ага. — отвечает Рома.

Я не валяюсь в блевотине, она довольно далеко от меня… должна быть… черт, а где меня стошнило? Эй, мне надо встать, вы правы!

Я делаю еще одну попытку встать и снова падаю, не получив никакой помощи. Выворачиваю голову и смотрю на старика.

— Помогите. — прошу я.

— Мы поможем тебе. — говорит старик.

И я опять встаю… опять падаю. Суки!

— Ну что же вы? — хочу сказать с издевкой, а получается как-то умоляюще.

— Я говорил не про то, чтобы ты поднялся с земли. Я хочу, чтобы ты встал навстречу своей жизни. — поясняет старик. — А чтобы ты получше уяснил мой урок, тебе будет полезно немного полежать в том дерьме, которое ты только что вывалил из своего рта.

Единственное, на что мне хватает сил — это немного откатиться в сторону. Лежу на спине, прикрыв глаза, вдыхаю свежий ночной воздух и слушаю, как старик начинает читать мне лекцию о нацизме. Впрочем, обращается он почему-то не ко мне.

— Запомни, Рома, что все эти чернокожие, узкоглазые и прочие относятся к нам не лучше, чем мы к ним. Даже больше: зачастую нам приходится лишь защищаться, мы забываем о том, что лучшая защита — нападение. Попробуй пройтись вечером по Гарлему, рискни и прогуляйся по старым кварталам Гонконга или даже Токио. Они не любят чужаков, одевающихся так, как одеваются нормальные люди. Скоро обычаи Гарлема и порядки Гонконга перекочуют в Москву, в Питер, в другие города. Если их не опередят чечены, грузины и армяне, то…

— Вы что, меня тоже в скинхеды хотите записать? — спрашиваю я.

— Мы никого никуда не записываем. — отвечает старик. — Если ты чувствуешь, что ты русский, если ты готов защищать свою землю до последней капли крови, ты всегда будешь не один. Ты должен всего лишь понять, что ты у себя в доме. А если ты будешь продолжать уподобляться всей этой нечисти… когда-нибудь ты будешь точно также лежать на земле, но вокруг тебя будет не блевотина, а мешанина из крови и выбитых мозгов. Твоих мозгов, парень!

Видимо, старик сделал Роме знак рукой, потому что с последними словами я ощущаю мощную хватку на своем запястье и сильный рывок, который поднимает меня с земли. Я стою, пошатываясь, и смотрю на старика.

— Ты понял хоть что-нибудь? — спрашивает он меня.

— Нихрена я не понял. — отвечаю я. — Мне плевать, как одет человек, плевать, сколько у него волос на груди и какого он цвета. Меня русские подставляли чаще, чем все остальные народы, вместе взятые. Меня сегодня били пять или шесть уродов — все они были моими соотечественниками. Я буду мстить и помогут мне в этом армянин и азербайджанец. А мудаков хватает в любой нации!

Старик мрачнеет, но мне ничего не говорит. Он поворачивается к Роме и кивает головой в сторону груши.

— С дураками трудно общаться, Рома. — говорит он, пока Рома плетется к своей цели. — Им надо долго объяснять, доказывать… а у нас нет времени. Когда-нибудь он все поймет сам, если не попадет в кабалу к евреям, скупающим за бесценок весь мир. Евреи — самая живучая нация. Знаешь, почему? Потому что любят они надеть летом шорты и сандалии, а под них носки, которые до самых колен натягивают. Поэтому их не смог уничтожить Гитлер, их не могут уничтожить арабы… вся надежда на тебя, Ромка. Бей их, бей в голову, в горло, в печень, в почки и другие органы! Бей! Бей!!! БЕЙ!!!

Старик беснуется в своем кресле, машет руками и трясет головой, пока Рома с остервенением бьет по груше. С каждым новым ударом я делаю шаг назад, отступая в темноту, пока не упираюсь спиной во что-то твердое.

Это столб, столб забора, но почему-то не деревянного, а сделанного из сетки-рабицы. Впрочем, мне без разницы, я торопливо перелезаю через забор и вытираю пот со лба. Несколько минут размышлений приводят меня к желанию немедленно выяснить, где же все-таки я нахожусь. Мимо меня тянется в две стороны тропинка, по другую сторону которой тоже забор и тоже из сетки-рабицы. Нет, хватит на сегодня заборов! Долго всматриваюсь в ночную даль левой стороны, но тропинки не видно уже через несколько метров и неизвестно, что меня ждет впереди. Я иду направо, стараясь не думать о том, почему я пошел именно в эту сторону. Не было никаких убедительных аргументов, я просто пошел направо, а не налево.

Иду долго, но я понимаю, что все дело не во мне, а во времени, которое почему-то изменило вектор направления и относительно меня теперь протекает совершенно в ином измерении. Мне приходится считать шаги, чтобы понять, сколько я уже прошел, но это тоже непросто — я часто сбиваюсь и путаюсь в счете, да и шаги получаются разные, что также сказывается на качестве подсчетов.

Примерно на тридцатом-тридцать третьем шаге я слышу приближающийся шум моторов и мне становится страшно. Кто может ехать там вдалеке, кто может осмелиться нарушить покой ночи, как не ее слуги? Я прижимаюсь к забору, стараясь с ним слиться, а в следующее мгновение две ослепительные вспышки появляются впереди и приближаются очень быстро ко мне. Для них время протекает иначе, догадываюсь я и готовлюсь к чему-то страшному. А там, вдали, появляется еще одно механическое чудовище. У него не два ярких зрачка, а шесть. Четыре вверху и два пониже… Господи, с каких кругов ада были вызваны неведомыми чернокнижниками эти жуткие существа? Я стою, набрав в грудь побольше воздуха и задержав дыхание. Мне не жалко тело, я боюсь за душу… впрочем, тело тоже не хотелось бы терять. Но я понимаю, что за все приходится расплачиваться; перед глазами проносится жизнь, все наиболее яркие моменты и я прикидываю, что из случившегося будет говорить в мою пользу, а что ляжет на другую сторону весов. Наверное, такое происходит у всех людей, чувствующих, что их Путь подошел к концу. Когда первое чудовище проносится мимо, я еще не перестаю думать о том, что они пришли за мной. А вот когда мимо меня проезжает шестиглазое существо и я слышу, как внутри кто-то орет «…мой номер двести сорок пять…», то невероятное облегчение настигает и тело, и душу. Я сажусь на корточки и смеюсь. Я смеюсь с себя, поверившего в то, что эти машины приехали за мной, смеюсь с них, наверное, до сих пор не понявших, что за фигура в одних трусах провожала их испуганным взглядом, смеюсь над тем, что мне сейчас пришлось пережить предсмертную подготовку и достойно пройти это испытание. Тело вновь наливается силой и я уверенно иду в ту сторону, откуда только что приехали машины.

Заборы по обе стороны узкой дороги постоянно меняют свои формы — мне встречаются кованные решетки, сетка-рабица и грубо сколоченные доски. Я как надзиратель, совершающий обход своего «казенного дома», внимательно вглядываюсь в темноту, царящую за заборами, но ничего не вижу. Там свои миры, я не хочу туда попадать, мне хватает моего, но вскоре я начинаю размышлять над тем, кто находится за решеткой — они или я? Когда дорога сворачивает направо, у меня уже нет желания продолжать по ней путь. Но желания расходятся с возможностями в разные стороны — ограждения впереди высотой в два человеческих роста, причем с обеих сторон. Именно сейчас очень сильно проявляется сожаление о том, что я не умею летать. Можно вернуться, но включать заднюю нельзя. Судьба приготовила мне еще одно испытание и я иду вперед.

Я все еще не понимаю, где я нахожусь. Ночь против меня — она окутала собой все отличительные признаки этой местности, чтобы я не смог увидеть их. Но я сильнее ночи, я иду сквозь нее и мне пофиг, что я ничего не вижу даже в паре метрах от себя, что холод пытается меня остановить и заставить сесть где-нибудь, свернувшись в клубок, что я не знаю, кто и что ждет меня впереди. Еще один поворот — как будто в сказке, в которой нечисть водит главного героя по кругу, не давая вырваться из лабиринта.

А потом я оказываюсь в тупике. Передо мной большие ворота, через которые невозможно перелезть. Куда они ведут, что за ними? Ад или Рай? Я осматриваюсь в надежде увидеть Петра с ключами или шестиголового Харона. Кто из них встретит меня и проводит в последний путь?

Никого нет.

Но за воротами слышны голоса. Не очень ясно, но когда я подхожу вплотную к воротам и вслушиваюсь, то слова становятся различимы. Один голос принадлежит человеку помоложе, в нем сквозит нетерпение и желание побыстрее сказать, пока его не перебили. Второй, немного хрипловатый и более медленный, явно исходит от умудренного годами мужчины, который привык обдумывать каждое свое слово и тщательно «фильтровать базар». Он говорит мало, больше слушает и я слушаю вместе с ним.

— … в натуре, чисто по-человечески обидно! — возмущается молодой. — Я же не для себя, для общего дела старался. Чисто переборщил немного, а он меня в челюсть. Болит, бля!

— Ты косяк упорол, ответь за него. — даже как-то устало говорит ему тот, что постарше. Видимо, разговор продолжается давно и молодой уже порядком достал своего собеседника.

— Да я же не знал, что он, сука, последний! — с жаром объясняет молодой. — Думал, что их много! Илюша ведь тоже одного привалил, а ему никто ничего не предъявил!

— Тот с волыной был, а этот пустой. Мясник ты, Сёма…

— Не, дело не в волыне. — молодой чуть снижает тон и заявляет, — Дело в том, что Илюша интеллигент, а я босяк. Илюше нравится партия Эсмеральды из «Нотр-Дамм де Пари», а я слушаю Мишу Круга. Поэтому со мной можно обращаться как с шестеркой, а Илюше зеленый свет во всех темах. Не, я против него ничего, в натуре, не имею, но он понты колотит и идет по жизни, как хер в руке у ананиста. Что, не так?

Старший молчит. Вот он точно не имеет ничего против таинственного Илюши и ни спорить, ни соглашаться со своим собеседником не собирается. А молодой не унимается:

— Я тоже Гюго читал, но я не ору об этом каждому встречному…

— Ты читал Гюго? — недоверчиво усмехается старший.

— Бля буду! Этого, «Гавроша». Ну и что? Я, когда обкуренный, люблю слушать Вторую Симфонию Бетховена. Я тогда сразу эту судьбу вижу, которая кованым сапогом в дверь тарабанит. Па-ба-ба-бам! Па-ба-ба-бам! Тема хорошая, базаров нет, но все время на умняке сидеть западло. Поэтому и…

И тут меня осеняет! Неспроста этот разговор. Не случайно молодой сказал, что слушает Вторую Симфонию. Судьба… Судьба, говоришь? Стучит?

Я поворачиваюсь к воротам спиной и начинаю сильно бить пяткой по железным створкам.

— Пятая Симфония! — кричу я. — Судьба стучится в дверь в Пятой Симфонии!

Я так увлекаюсь, что не замечаю, как из калитки выскакивают эти двое и в недоумении смотрят на меня.

— Эй! — кричит мне тот, что постарше. — Эй, слышь, придурок! Ты чего?

Я прекращаю стучать и радостно улыбаюсь.

— Я знаю ответ на эту загадку! Судьба стучится не во Второй, а в Пятой Симфонии! Бетховен написал ее, будучи уже слепым! Я знаю! Ну что, я прошел испытание?

— Какое испытание, мудила?! — старший подходит ко мне вплотную и обдает меня волной перегара. — Ты кто такой?!

На его бороде видны следы кетчупа и корейской морковки, очень похожей на маленьких оранжевых червячков, живущих среди волос.

— Я путник, стучащийся в вашу дверь поздней ночью. — говорю я.

— Ты местный? — спрашивает меня молодой, тоже подходя поближе.

— С точки зрения любого иностранца я местный. — довольно киваю я головой.

Старший переглядывается с молодым и делает свой вывод:

— Лунатик вышел на прогулку. Слышь, чудо, ты где обитаешь?

— Там. — наугад махаю я рукой. — Где-то там.

— Вот и дергай отсюда! — старший кладет мне руку на плечо и пытается развернуть в обратную сторону.

Но мне нет дороги назад! Там, за воротами, что-то, что я должен увидеть. Я уверен в этом, не зря ведь я прошел столько испытаний. Может… может там и есть Прекрасное Далёко?

И я вырываюсь. Толкаю молодого и бросаюсь во двор, не обращая внимания на окрики. Бегу по дорожке, выложенной мраморными плитами, а внутри зреет непонятное беспокойство. Такое ощущение, что я уже был здесь когда-то. Или я видел это во сне? Места знакомые — сейчас будет поворот, а за ним должно быть крыльцо. Если я пробегу мимо и сверну за угол дома, то мне встретится стопка кирпичей, обежав которую, я попаду в сад. Но откуда я это знаю?

Сзади я слышу не только топот шагов, но и крик старшего:

— Сёма, с другой стороны обходи!

У меня два варианта — или бежать через сад к забору, или попытаться проникнуть в дом через окно в саду. Забор гораздо безопаснее, но сбежав от своих преследователей, я так ничего и не узнаю.

И я бегу к окну.

Оно раскрыто. Я еще даже не добежал к нему, а уже вспоминаю внутреннюю обстановку: справа диван, слева шкаф, прямо дверь. Возле двери стоит велотренажер, его надо будет опрокинуть и это хоть на немного задержит моих преследователей. Мне надо успеть осмотреть дом и понять, что происходит. Я запрыгиваю на подоконник, а в мозгу уже нарисована следующая картина: от двери коридор ведет в две стороны. С одной стороны кухня и комната, с другой холл. От холла лестница ведет наверх, на втором этаже должна быть спальня и еще какие-то комнаты. Еще на первом этаже есть большой зал с дубовым резным столом, стоящим посредине. Куда? Куда бежать?!

— Сёма, он в доме!

Перепрыгиваю через разбросанные по комнате подушки и понимаю, что из этой комнаты я выбирался несколько часов назад. Грохочет падающий тренажер-Зевс, заглушая сопение залезающего в окно старшего. Я бегу в сторону холла. Я делаю выбор, больше у меня шансов уже не будет. Лестница деревянная, когда я бегу по ней, она поскрипывает под моими босыми ногами. Забегаю в спальню как раз в тот момент, когда скрип смешивается с грохотом ботинок, ударяющихся об дерево.

Мне хватает всего одного мгновения, чтобы наконец-то все понять и вспомнить. Этот дом вместе с участком, это дача Карена. Вот откуда я знаю расположение комнат и план участка. Карен сам водил когда-то меня по всему дому и показывал обстановку. А теперь он лежит на полу между комодом и кроватью в луже крови, вытекшей из раны прямо под сердцем. Непривычно видеть Карена таким и смерть такую невозможно сразу понять, а первое, что мне приходит в голову, когда я это вижу — меня все еще прет от ЛСД. И все, что меня сейчас окружает, кажется зыбким и нереальным до отвращения. Мозг отказывается воспринимать все происходящее более, чем вымысел, но тело двигается, подчиняясь какому-то звериному инстинкту, посылающему сигналы опасности. В тот момент, когда старший из преследователей врывается в комнату, я прыгаю из окна со второго этажа вниз на землю с единственной мыслью — лишь бы Сёмы не было рядом. Я откатываюсь в сторону, вскакиваю и бегу к забору, а сзади слышатся последовательно звук тела, упавшего на землю, вопль боли и громкая ругань. Я почти перелетаю через забор, сдирая кожу на руках и груди. Бегу, бегу через деревья, мимо старика-нациста и Рому-скинхеда… их удивленные лица мелькают одним расплывчатым кадром, а дальше снова деревья, кусты, заборы. Какая-то собака, вроде большая, встречается мне на пути, но успевает лишь один раз гавкнуть и отскочить в сторону, пропуская меня. Не слышу и не вижу ничего — такая большая скорость, наверное, бывает только в комиксах у супергероев. Но я не Бэтмен, я загнаный зверь, меня гонит страх смерти. Петляю, словно заяц, постоянно меняя направление. Не знаю, куда бегу, я уже задыхаюсь, но в голове только одно: бежать, бежать, бежать.

Я покидаю пределы дачного поселка и бегу через лесополосу. Ветки деревьев больно хлещут по щекам, в нескольких местах лицо наверняка поцарапано, вдобавок ко всему сильно болит ребро — последствие драки у Афони во дворе. Уже нет никаких сил. Выбегаю на трассу и бегу по ней в надежде поймать попутку, но сразу же понимаю, что у преследователей тоже могут быть машины и опять сбегаю в лесополку. До города около восьми километров, я еще не знаю, что мне в нем делать, но больше мне идти некуда.

от меня ушли все мои друзья

и снова я один

смотрит на меня попа без морщин

и снова я один, снова я один

12.

Уже рассвело. Я пробегаю мимо большого плаката с приветствием для приезжих легкой трусцой, словно спортсмен. Бегу мимо поста ГАИ, менты подозрительно смотрят на меня, но не останавливают и я благодарю Бога за то, что на мне оказались не плавки, а обычные семейные трусы темного цвета. Типа шорты и все такое.

Я бегу мимо еще не открытых ларьков, сворачиваю в частный сектор и бегу по неровной бугристой дороге. Здесь я часто спотыкаюсь, но остановиться не могу.

Куда? Домой нельзя, в офис тем более. Если нашли дачу Карена, то обязательно выйдут и на наши постоянные места обитания. Подленькая такая мысль — а если сдаться и объяснить, что я не виноват. Я не принимал участия в убийстве Афони, я даже был против этого! Разбирайтесь с ними, а я тут не при делах! Только кто мне поверит? Да и сам я не смогу так сделать — улица неплохо потрудилась в моем воспитании.

Машин на улице мало, людей еще меньше. Город в утреннем сне, я смотрю на окна многоэтажек, моргая от пота, попадающего в глаза и представляю тех, которые сейчас лежат в постели, видят последние сны и совершенно не догадываются, что сейчас под их окнами пробегает человек, которому угрожает смерть. А какое им дело до меня? Во всем мире нет, наверное, ни одного человека, который хотел бы, чтобы я продолжал жить. Почему? Чем я хуже тех, которые сейчас лежат в теплых постелях, в уютных семейных гнездышках и понятия не имеют о том, что меня скоро убьют.

Мул, Вадик-Мажор, Куба, Настя, Толстый… где они? Как узнать? Позвонить? Откуда? И ведь страшно. Я не боюсь того, что меня засекут — чушь собачья. Я боюсь подтверждения того, что уже рисуется в моем воображении. Я боюсь узнать то, что произошло и потом додумать, что произойдет дальше.

А куда мне идти? К родителям? К отцу, который позвонил в милицию, когда нашел у меня три забитых стандарта? К матери, которая попросила отца это сделать? И последнее, что я от них услышал, когда вернулся из ментовки — это слова отца о том, что я им больше не сын… Давно прошли те времена, когда я мечтал вернуться, вернуться совсем другим человеком и попросить у них прощения. Доказать им, что я уже другой — я часто представлял себе это событие. Но это было давно.

Школьные друзья вряд ли даже вспомнят мое имя — уже пять лет прошло с того выпускного вечера, как мы клялись друг другу не забывать и встречаться. Все обещания уже на следующее утро превратились в прах, развеянный ветрами новых проблем и забот.

Вроде бы всегда был не один, всегда была большая компания и куда бы мы не ходили, везде нас знали. Ну и толку с того?

Я принимаю решение, которое мне сейчас кажется единственно возможным. Больше мне бежать некуда, если мне и смогут помочь, то только там. А если нет… тогда мне просто будет на все наплевать. Я резко меняю направление и бегу почти в противоположную сторону.

Знакомая девятиэтажка, возле нужного мне подъезда пожилой мужчина с поводком в руке курит и задумчиво наблюдает за писающей собакой. Когда я подбегаю к ним, собака начинает громко лаять и мужчина делает всё возможное, чтобы она замолчала; он цыкает, машет поводком и топает ногами по асфальту, но собака умолкает лишь тогда, когда я забегаю внутрь дома. Чисто по иннерции я не вызываю лифт, а бегу на седьмой этаж по лестнице. Тяжело дается последний этаж, я буквально заползаю на него и сажусь на истертый резиновый коврик, лежащий возле обитой дермантином двери. То, что сейчас у меня, с трудом можно назвать одышкой — я хриплю и с каждым вздохом резкая колючая боль раздирает горло и легкие. Болит ребро, перед глазами темные круги, сейчас у меня не хватит сил встать и позвонить. Надо немного передохнуть, чуть-чуть, пять-семь минут. Немного… Отдохнуть…

В комнате с белым потолком

с правом на надежду

В комнате с видом на огни

с верою в любовь

13.

На потолке белые обои, а на стене голубые. Мягкие подушки, чистое постельное белье и грязное тело, лежащее на нем. Я поворачиваюсь на бок и потихоньку сползаю на пол. Тело выкручивает так сильно, что любое движение причиняет адскую боль. Лежу, прижавшись животом к прохладному паркету и чего-то жду. Что будет дальше? Не знаю.

— Зачем с постели слез?

Перед глазами пушистые домашние тапочки. Коленки. Розовый махровый халат. Усталый взгляд на красивом лице, обрамленном длинными светлыми волосами.

— Белье перепачкаю. — отвечаю я и перекатываюсь на спину. Алла опускается на коленки возле меня и поправляет мои волосы.

— Белье выстирать можно. — невесело усмехается она. — Где ты шатался?

Я вспоминаю последние кадры, увиденные на даче Карена и вздрагиваю. Видимо, мое лицо меняется, потому что Алла тревожно спрашивает:

— Что-то случилось?

Я качаю головой.

— Ничего. Аля, ты извини, что я к тебе пришел… такой…

— И все-таки, что произошло?

Я поднимаюсь, встаю на ноги… голова кружится, я шатаюсь.

— Аль, можно искупаться у тебя?

— Конечно. — Алла вскакивает и берет меня под руку. — Пойдем.

Стою в ванной комнате, прислонившись к стиральной машинке и смотрю, как Алла суетится — открывает воду, достает чистое полотенце… как в то время, когда мы были вместе. Глянцевый кафель, полка под зеркалом, уставленная флакончиками и тюбиками, шум льющейся воды — все это олицетворяет уют и спокойствие домашнего очага, а у меня вызывает новый приступ тоски. Я ведь тоже хочу так жить — в чистой ухоженой квартире, рядом с любимым человеком, не думая о том, о чем я думал последние несколько часов. Но это не для меня.

— Можешь залезать. — Алла кивает на ванну и направляется к выходу. Я хватаю ее за локоть и останавливаю.

— Алла…

— Что?

— Это самое… ты прости меня…

— За что? — удивленно смотрит она на меня. — Все нормально.

— Нет, не нормально. Может, мы больше никогда не увидимся… прости…

— Ты уезжаешь?

Или мне показалось, или в ее голосе действительно прозвучало огорчение.

— Что-то вроде этого. Аль, плейер…

— Да Бог с ним, с плейером. — машет она рукой. — Знаешь, а мне почему-то жаль, что ты уезжаешь. Удивительно, да?

Ее лицо так близко, что я чувствую запах ее волос, я почти чуствую вкус ее губ… я прижимаю ее к себе и целую, каждое мгновение боясь, что она оттолкнет меня. Но она не отталкивает, наоборот, обвивает меня руками за шею и прижимается всем телом, а через секунду сбрасывает с себя халат…

Я поднимаю ее на руки и несу в спальню. Это будет последний раз, но мне все равно. Для меня нет сейчас ни будущего, ни прошлого. Только то, что сейчас, имеет для меня значение. Только то, что здесь…

Еще разгоряченные, вспотевшие, мы лежим на куче смятых простынь и молча курим. О чем она сейчас думает, глядя в потолок? Раскаивается в минутной слабости, презирая себя и меня? Вспоминает злосчастный плейер, который она уже никогда не увидит?

Алла тушит сигарету, не выкурив половины и поворачивается ко мне.

— Вень…

Сейчас она скажет что-нибудь такое, отчего я пожалею, что пришел к ней.

— Да?

— Веня, я хочу тебе сказать… я до сих пор люблю тебя.

Алла прижимается ко мне и ее волосы разбрасываются по моей груди. Я одной рукой обнимаю ее и провожу ладонью по плечам, чувствуя себя очень глупо. Кажется, я ничего не понимаю.

— А ты? — спрашивает она. — Я понимаю, у тебя есть другая…

— Нет у меня никого! — восклицаю я. Чересчур как-то поспешно. — Я как с тобой… ни с кем больше не встречался.

— А кто та девушка, с которой ты сидел вчера на лавочке возле парка?

Я вздрагиваю. Алла видела нас с Настей вместе, но не этот факт беспокоит меня. Просто я опять возвращаюсь мыслями во вчерашний день, опять перемещаюсь в будущее и мне становится страшно.

— Веня, что с тобой?

Что с пацанами? Что с этой девочкой, которая невольно попала под такую раздачу, из которой выбраться живым — счастье?

— Веня, что случилось?!

Остался ли хоть кто-нибудь? Что мне делать? Может ли на свете хоть кто-нибудь мне помочь?

— Веня!!!

Я вскакиваю с постели; Алла со страхом смотрит на меня. Она по-прежнему думает, что Настя была моей девушкой. Я не могу, я не хочу, чтобы она так думала, но рассказать про Настю — это рассказать всё, а посвящать во всю эту грязь Аллу не хочу. Не потому, что мне не нужны лишние свидетели, просто я… кажется, я тоже ее люблю.

— Аль… — говорю я. — Аль, я не могу сейчас тебе всего рассказать, ты только поверь мне, поверь в последний раз… Настя не моя девушка, а я… я тоже тебя люблю.

Я резко поворачиваюсь и иду в прихожую. Там стоит телефон, я набираю номер, закусив губу и не надеясь на то, что мне ответят.

Бесконечно долго раздаются где-то далеко в квартире настойчивые музыкальные трели; я сжимаю трубку в руках и шепчу: «Мул, подойди к телефону, скотина! Если ты еще жив».

Трубку поднимают в самый последний момент, когда я уже собираюсь отказаться слушать длинный безнадежный сигнал.

— Алё?

— Мул? — спрашиваю я, еще не веря в происходящее.

— Алё?

— Мул, это я!

— Алё?

Понятно. Мул обдолбился и сидит у себя дома.

— Мул, это Веня! Я сейчас приеду к тебе. Мул!

Пип-пип-пип… Я кладу трубку на рычаг и поворачиваюсь. В дверном проеме спальни стоит Алла с накинутой простыней и смотрит на меня, прищурив глаза.

— Тебе надо к Мулу. — говорит она. — Зачем?

Мул для нее всегда был тем «некто», который затянул меня в наркоманскую жизнь. Она его ненавидит и сейчас эта ненависть легко читается на ее лице.

— Алла, понимаешь, мне просто…

— Ты уже с утра обкуриваешься? — она подходит ко мне вплотную. — Или ты на игле сидишь?

— Да не сижу я на игле! И нужен он мне не для этого.

— А для чего? Тебе через час на работу надо идти…

— Я уже не работаю. — бросаю я.

— Что? Почему?

И я, наплевав на последствия, рассказываю ей всё. Всё, начиная с того утра, когда я обнаружил в своей постели какую-то шлюху и кончая сегодняшним утром. Алла слушает, открыв рот, но ни разу не перебивает меня. Когда я вспоминаю, что произошло у Карена на даче, она тихо вскрикивает и прижимается ко мне. Закончив рассказ, я сажусь на корточки и утыкаю голову в колени. Алла садится рядом и обнимает меня. Так мы сидим очень долго, а потом я прошу:

— Аль, дай чего-нибудь одеть. Есть у Игоря что-нибудь ненужное?

— Веня, тебе нельзя сейчас никуда идти. Тебе надо…

— Я сам знаю, что мне надо! — резко обрываю ее я. — Я должен поехать к Мулу, чтобы выяснить, что произошло. Если Мул в порядке, то может быть, смерть Карена не связана с этим.

Как я сам хочу в это поверить. Если Карена не вернуть, то пусть хотя бы остальные будут жить. Правда… не верю я в это ни единой секунды.

— Я никуда тебя не пущу. — говорит она.

Я качаю головой.

— Мне надо поехать, пойми.

— Спроси у него по телефону. — она кладет руку на телефон, готовая сама набрать номер и спросить всё, не выходя из спасительных стен. Я и сам не хотел бы ехать, да только не получится.

— Он обдолбленый. Мне надо его в чувство привести.

— Хочешь, я поеду с тобой? — неуверенно спрашивает Алла.

Если я отвечу «да», то она поедет. Только я никогда так не отвечу.

— Нет. — говорю я.

— Веня, не езжай. Останься здесь. Плюнь на всё, пожалуйста. Я позвоню Игорю и он все выяснит без тебя. Тебя ведь ищут…

— Если меня ищут, они придут и к тебе. — отвечаю я. — Аль, мне надо.

Алла послушно кивает головой и уходит в комнату Игоря. Через несколько минут она выходит, держа в руке штаны и майку.

— Тебе великоваты они будут…

— Ничего. — я надеваю штаны и туго затягиваю пояс. Майку оставляю навыпуск, чтобы складки не так были заметны, Алла в это время достает из тумбы старые кроссовки.

Я стою, одетый, возле двери, и держу Аллу за руки. Точнее, это она меня держит, гладя пальцами мои ладони.

— Веня, ты вернись только, ладно? Ты ведь еще не искупался.

Смешной аргумент. Можно посмеяться, если бы не было так грустно.

— Конечно. Я вернусь.

Я осторожно выдергиваю руки и открываю дверь. Уже переступаю порог, когда Алла говорит мне в спину:

— Я вчера просила, чтобы ты плейер принес… я тебя просто увидеть хотела.

Еще несколько слов и я не выдержу. Останусь, действительно плюнув на всё. Поэтому я не поворачиваюсь и ничего не отвечаю, сбегая вниз по ступенькам. Гулкое эхо подъезда доносит последние слышимые мною слова:

— … буду ждать тебя!

Я выбегаю из подъезда и солнце на несколько секунд ослепляет меня.

а теперь электричка

везет нас туда,

куда я не хочу

14.

Уже на остановке я вспоминаю, что денег у меня нет ни копейки. На всякий случай шарю в карманах штанов, но кроме какой-то мятой бумажки ничего не нахожу. А автобус уже подъехал и приглашающе открыл свои двери. Прорвемся! Я захожу в салон, битком забитым людьми, как во времена перестройки и протискиваюсь поближе к выходу. Мне выходить через одну остановку.

Пристраиваюсь между молодой парочкой: впереди меня парень в белой панаме и спортивном костюме, сзади девушка с наушниками в ушах. Ее губы шевелятся, она напевает что-то, слышное только ей и не обращает ни на что внимания. Когда автобус останавливается, парень сует водителю червонец и говорит:

— Два!

Водитель отсчитывает сдачу, парень спускается и я спокойно следую за ним, слыша за спиной возмущенное:

— Эй, красотка, а платить кто будет?

Девушку тормознули.

Я только хмыкаю и увеличиваю шаг, не дожидаясь, пока парень начнет выяснять со мной отношения. Хотя вряд ли со мной он будет разбираться, скорее водитель. Впрочем, мне в любом случае разборки не нужны. Я сворачиваю за угол и через несколько секунд уже захожу в подъезд, в котором обитает Мул.

Мул живет на втором этаже. Один, так же, как и я, только я квартиру снимаю, а он живет в своей собственности. Предки его давно переехали в Москву и только высылают Мулу каждый месяц круглую сумму «на учебу», которая спускается сынком и его дружками за несколько дней. Я жму кнопку звонка и через дверь до меня доносится переливчатая трель. Реакции никакой. Про себя матерюсь, представляя, сколько мне придется простоять и зажимаю кнопку. Я не отпускаю ее почти минуту, затем начинаю одновременно стучать по двери ногой. Соседи не выйдут, это я знаю точно. Уже приученые к тому, что не следует совать нос в чужие дела, они наверняка подслушивают, но на большее их не хватит. И это хорошо. Каждый сосед должен знать свое место.

Кажется, проходит вечность, прежде чем я слышу щелчок замка и отпускаю кнопку. Вместо ожидаемого заплывшего лица я вижу… вообще-то, я не удивлен. Совсем не удивлен. Настя открывает дверь пошире, впускает меня и закрывает дверь.

— Привет. — равнодушно говорит она.

— Где Мул? — спрашиваю я и она махает головой в сторону спальни. Иду туда.

Мул лежит, совершенно голый на кровати и одной рукой держит свой прибор. Вторая рука откинулась в сторону, в ней бутылка из под пива. Само пиво давно уже вылилось на кровать. Мул спит.

Я подхожу к нему и трушу его.

— Мул! Мул, вставай! Проснись!

Мул что-то вяло бормочет и поворачивается на живот.

— Ты его не разбудишь. — слышу я сзади.

— Это почему? — спрашиваю я, глядя на Мула.

— Кажется, он преребрал с наркотиками. Он уже несколько часов так лежит.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее.

А она тоже под кайфом. Я сразу и не заметил красные глаза, глупую улыбку на широко открытом рте, какое-то вялое равнодушное поведение…

Да ты, девочка, тоже почти на передозе.

— Вы где вообще были? — я подхожу к ней и она кладет свои руки мне на грудь.

— Мы? Мы гуляли. — она начинает гладить меня и я резким движением сбрасываю ее руки.

— Где вы гуляли?! Где все пацаны?! Кто меня увез из офиса?! Когда вы ушли оттуда?!

Кажется, такое обилие вопросов загоняет ее в тупик. Она бессмысленно хлопает ресницами, улыбается и разводит руками. Я понимаю, что от нее никакой информации не будет и опять возвращаюсь к Мулу. Минут десять под пристальным Настиным взором я бью его по щекам, толкаю в бока и лью ему на голову остатки пива. Мул очухивается и тупо смотрит на меня сквозь щелочки полуприкрытых глаз.

— Веняяяяя… — он с трудом поднимает руку и легонько хлопает меня несколько раз по щеке.

— Мул, где пацаны?

— Пацаныыыыы… — Мул хихикает и тыкает в меня указательным пальцем. — Вень, а я…

— Мул, ты кого-нибудь видел?

— Видел лииии… Веня, я твою девушку трахнул… сегодня и вчера…

Слава Богу, что я быстро понимаю, кого Мул трахнул и вспышка ярости не успевает перерости в безумие. Выдыхаю воздух и смотрю на Настю. Та уселась на палас, прислонилась спиной к стене и блаженно, даже немного томно дышит.

— Мул, ты знаешь, что Карена убили? — бросаю я ему в лицо.

— Жалко Карена… — комментирует Мул и опять хихикает. — Веня, хочешь поправиться?

Чертов мудак. Я со злостью бью его по руке, встаю с кровати и иду на кухню. Я звоню всем — Мажору, Косте, Толстому, Кубе…

«Абонент вне сети», «…отключен», «…недоступен».

Лишь на одном телефоне происходит соединение. Чем-то знакомый, но все же чужой голос хрипло произносит «Да» и в этот момент я понимаю, что звоню на свой собственный телефон и со страхом бросаю трубку на рычаг. Что сейчас было? Очередная галлюцинация, вызванная поздним отходняком? Шизофрения? Или телефон сейчас в руках тех, кто убил Карена?

Определитель номера… адрес узнать по номеру — дело нескольких минут. Быть может, сейчас уже мчатся сюда машины с братками, которые в перерывах между прослушиванием «Нотр Дамма» ломают шеи тем, кто осмелился стать у них на пути.

Я возвращаюсь в спальню и тормошу Мула.

— Мул! — кричу я ему в ухо, — Мул, сваливать надо!

— А, Веняяяяя… братан…

— Мул!

— Веееняяя… я видел Джа… Веня, он совсем не такой… он другой… друг… драгс…

— Мул!

— Веееняяя… пошел ты на. й!

Да пошел ты сам! Внезапно на меня находит злость. Какого черта я лезу в чужое дело? Что мне до этого кретина, решившего, что он сможет заменить Афоню? Я ни в чем не виноват, я никому ничего не должен… Это их проблемы, пусть они и отвечают. А я… вернуться к Алле, переждать какое-то время и забыть все как неприятный сон. Пусть сами расхлебывают ту кашу, которую заварили. Я не подлец. Просто… я сам убеждаю себя, что я сделал даже больше, чем мог, а теперь я тоже хочу жить. Хочу выжить.

Я поворачиваюсь к выходу и вижу Настю, стоящую в проходе. По телу пробегают мурашки, когда я вижу, что у нее в руке. Как?! Почему?! Я был уверен, что бандиты давным-давно забрали чемоданчик, а он смотрит на меня никелированными глазами-замочками и улыбается вместе с Настей. Я подхожу ближе и Настя говорит:

— Веня, забери его. — Она протягивает чемоданчик мне и я отшатываюсь.

— Как… мне он не нужен!

— Веня, забери его. — Настя смеется, но смеется отрешенно, ее остекленевшие глаза буравят меня, а руки пихают чемодан мне в грудь. — Забери его, нам не нужны больше наркотики.

— Брату отдай. — я не хочу даже прикасаться к нему и делаю шаг назад.

— Брату? А нет больше брата. Отсюда… — Настя стучит ладонью по черному боку чемодана. — …отсюда он взял свою последнюю дозу. Вмазался тремя чеками сразу. Вместе с Мулом и со мной. Только мы по одной, а он тремя. И всё.

— Он умер? — спрашиваю я.

Настя отводит взгляд в сторону и кивает головой, но чемоданчик не убирает.

— Я выброшу его. — говорит она. Не с угрозой, а с каким-то сожалением, словно речь идет о чем-то сейчас не нужном, но, вполне возможно, востребованном в будущем.

— Не жалко?

— Нет. — она энергично машет головой. — Я больше не хочу…

Она запинается и всхлипывает.

И я беру чемоданчик.

Беру с одной лишь целью — вернуть его. Объяснить, что мы не виноваты. Может, свалить вину на Карена — ведь мертвым уже все равно. Лишь бы все закончилось, лишь бы поскорее забыть эти дни. Но только моя рука касается ручки чемодана, что-то непонятное происходит со мной. Необъяснимое волнующее благовение переходит ко мне вместе с черным ящичком, внутри которого перекатываются пузырьки — никогда не думал, что звуки, которые они издают, так приятны слуху.

Я сажусь на корточки и открываю крышку.

— Не надо, Веня. — говорит мне Настя. — Здесь — не надо. Уходи вместе с ним.

Она пытается закрыть крышку чемодана и меня берет злость. Да кто она такая, что указывает мне, что делать и что не делать в квартире моего лучшего друга.

Я несильно толкаю ее в плечо и она падает на спину.

— Не умничай. — говорю я ей, рассматривая сразу несколько пузырьков с таблетками. — У себя в квартире иди командуй.

Она смотрит на меня круглыми глазами, а я выбираю пузырек с самыми симпатичными таблетками ярко-красного оттенка и откручиваю крышку.

Я отдам чемодан, сто процентов отдам. У меня уже есть план, как все провернуть. Но перед этим я закинусь последний раз. Это будет моя последняя доза. Больше ни грамма наркоты.

Две таблетки летят в рот…

Глупо вот так просто отдать чемодан, не воспользовавшись напоследок его содержимым. Будет потом что вспомнить.

На мгновение я поворачиваюсь в сторону Мула с намерением предложить немного ему и тут же слышу:

— Ему не надо! Пожалуйста…

Я и сам вижу, что Мулу хватит. Можно, конечно, оставить что-то «на потом», но…

Это наша последняя доза. «Потом» больше не будет. Во всяком случае, такого, какое было последние дни.

С силой захлопываю крышку и встаю вместе с чемоданом. Окидываю взглядом окружающую меня действительность и говорю Насте напоследок:

— Вам лучше свалить отсюда. На время. Пока я чемодан не верну.

Она смотрит на меня и, кажется не понимает, о чем я говорю.

Ну и черт с вами!

Выхожу из квартиры и спускаюсь по лестнице.

Может, им повезет и никто не приедет.

А может и нет.

я чувствую, закрывая глаза

весь мир идет на меня войной

15.

Я иду по улице и постоянно смотрю по сторонам, оглядываюсь. Вспотевшая рука сжимает ручку чемодана — надо бы купить большой полиэтиленовый пакет и положить чемодан туда, но денег нет. Смешно — у меня в руках несколько тысяч долларов, а я не могу купить пакет за три рубля. Хорошо еще, что я знаю, где есть бесплатный таксофон. То ли он поломан, то ли это сделано специально, но для него не нужна карточка. С него я и позвоню. Себе.

Возле телефона никого нет. Снимаю трубку, набираю свой номер и, когда слышу тот же голос, спокойно говорю:

— Это хозяин телефона. У меня то, что вам нужно и я готов это вам вернуть.

— Что ты хочешь? — слышу я в ответ и неожиданно решаю поменять план.

Чем черт не шутит. Зря, что ли, я все это прошел?

— Работать. Вместо Афони. Выполнять все его функции. Кажется, мы уже доказали, что настроены серьезно?

Как я их, а?!

— Это не телефонный разговор. — говорит голос.

— Я согласен встретиться и обсудить детали.

— Где и когда?

— Возле моего дома. Я буду один. — в моем голосе тоже спокойствие и уверенность. Уверенность в том, что я действительно им нужен. Ведь им без разницы, кто будет приносить им деньги. А я вполне справлюсь с этой работой. Конечно, справлюсь. Я смогу. Пусть слышат уверенность, твердость в моем голосе. Я и по характеру такой. Я не подведу.

— Когда ты там будешь?

Так я и думал. Они уже вычислили, где я живу. Серьезная организация.

— Через полчаса. Ждите.

Я вешаю трубку и усмехаюсь. Да, теперь я диллер. Они просто обязаны принять меня. Я ведь верну им чемодан, я докажу им, что со мной можно иметь дело.

До моего дома идти минут десять. Мне придется немного подождать; я нахожу лавочку и присаживаюсь на нее. Наблюдаю за проходящими мимо людьми и смеюсь про себя — они и не догадываются, что проходят рядом с человеком, который скоро сосредоточит в своих руках почти всю розничную торговлю наркотиками. Радость переполняет мое сердце — я вырвался из серой тусклой жизни, теперь все будет по-другому. Все-таки не зря пацаны это сделали. Карену, правда, не повезло, но… всем везти не может. Жалко его, конечно. Он-то ведь был вообще не при делах, но жизнь, такая вот штука, все решает по-своему.

Чемодан лежит на коленях. Я открываю его и осторожно поднимаю крышку. Это теперь мое. Сейчас я сдам им товар и заново приму. Что-то похожее на мою прежнюю работу кладовщиком — товар принял, продал, деньги сдал, долю получил. Только заработок другой и романтики побольше.

Я сую руку внутрь, накрываю крышкой… вслепую глажу пакеты, ампулы, пузырьки и тихо хихикаю. Я не могу сейчас взять и затарить пару-тройку пакетов, но в последний раз закинуться имею полное право. Это не крысятничество, мне просто надо немного успокоится. Наугад вытаскиваю один пузырек — в нем не таблетки, а какая-то жидкость. Это может быть все, что угодно — жидкий экстази, эфир, мескалин… пока я в этом еще не разбираюсь. Пока…

Смотрю по сторонам и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, быстро откручиваю крышку и делаю один небольшой глоток. Жидкость оказывается терпкой и, на первый взгляд, совершенно безвкусной. Ничего особенного. После нескольких секунд раздумий делаю еще один глоток, уже более внушительный. Прячу бутылочку обратно и закрываю крышку, тщательно проверив замки. Закуриваю и несколько минут наслаждаюсь никотином.

Я чувствую приход в тот момент, когда встаю с лавочки, докурив сигарету. Какой-то странный гул слышется издалека и, кажется, он приближается. Делаю несколько шагов и понимаю, что воздух стал очень плотным. Сквозь него тяжело идти, я с трудом переставляю ноги и беспокоюсь о том, чтобы не опоздать на встречу.

Женщина, проходящая мимо, останавливается и смотрит на меня. Она стоит на одном месте и раскачивается, как индийская кобра. Вместо раздутого капюшона ее голову обрамляют развевающиеся на ветру волосы — они как маленькие змейки на голове у Горгоны. Приходится напрячься и побыстрее пройти мимо нее. Ох, как это тяжко…

Старик возле дерева метрах в десяти от меня буравит меня обжигающим взглядом и я знаю, что он хочет — сжечь мои мозги, испепелить их, превратив меня в слабоумного. Знаю я и причину этого — не хочет старик, чтобы я стал диллером. И женщина этого не хочет. И кошка, сидящая возле дороги, тоже этого не хочет и поэтому выпускает свои когти, готовясь к прыжку.

До дома осталось совсем немного — перейти дорогу и свернуть за угол. Но машины, эти четырехколесные големы, управляемые моими врагами, ждут только одного — чтобы я вышел на дорогу.

Я стою на самом крае тротуара и не решаюсь сделать еще один шаг. Как это мне знакомо — я уже когда-то стоял так и чего-то ждал. Когда это было? Не помню. Где это было? Не знаю. Что случилось дальше?

Де жа вю.

А воздух по-прежнему такой густой и идти все также тяжело. Всё, всё против меня. Все хотят меня остановить.

А вот хер вам по всей морде!

Я делаю шаг на дорогу.

Еще один.

Я не смотрю по сторонам. К черту всё! Господи, я верю тебе. Ангел-хранитель, если ты есть у меня, помоги мне! Где ты, Фортуна?! Ты мне сейчас так нужна!

Великий Джа, обрати взор на своего верного вассала!

Еще шаг.

И визг тормозов, похожий на стон раненого животного. Что, суки, не вышло?! Я улыбаюсь и шагаю дальше. Кто-то кричит совсем недалеко, но его крик перекрывает новый стон другой машины. Я пройду!

Двойная сплошная. Нейтральная зона, данная мне тем, кто затеял эту игру, для того, чтобы я передохнул. Но мне некогда отдыхать. Меня ждут, я должен идти. Я не останавливаюсь.

А на той стороне дороги меня уже ждут два пацана. Два сопляка лет по десять стоят и смотрят на меня. В руке одного уродливый пистолет невероятно яркой оранжевой расцветки с толстым раструбом на дуле. Я понимаю, что пистолет игрушечный, водяной, но кто знает, что там — вода или что-то плохое? Ведь дети — самые жестокие существа в мире. Как их там бомж Федя назвал? Ублюдки? Точно.

Прохожу мимо них и жду, каждую секунду жду выстрела, но они не стреляют. Мне неизвестно, почему они не стали стрелять, и я никогда этого не узнаю, а поворачиваться я не буду.

Вот и мой дом. Три подъезда, мой самый дальний. Возле него стоят три машины. Темно-красная девятка кажется мне знакомой. Не хватало здесь только моего бывшего шефа. Я замедляю шаг, потому что вижу, как из девятки вылезают два человека — Игорь и его дружок, тот самый, которого я едва не пырнул ножницами. Они стоят возле машины и ждут меня.

Следующая тачка — старый «опель». Возле нее кучкой столпились человек пять или шесть молодых парней. Один из них, похожий на «Скутера», беспрестанно гладит свои белые волосы, другой разминает кулаки. Они тоже смотрят в мою сторону, как и Игорь, как и два бритоголовых отморозка возле третьей машины — «восьмерки» с тонированными стеклами без номерных знаков.

До меня внезапно доходит весь ужас ситуации — я никогда не стану диллером, я никогда не смогу стать таким, как Афоня. Никто и не собирался со мной работать. Даже если я пройду Игоря, если я пройду пацанов, которые уже один раз избили меня во дворе Афони, с отморозками мне не договориться. Хотя до них еще метров двадцать, я уже ощущаю волны угрозы, исходящие от них. Они грохнут меня прямо здесь, как убили Карена и еще кого-то из наших. Бежать? Я не смогу. Нет сил. Но попробовать надо. И я поворачиваюсь назад.

А не спеши ты нас хоронить

А у нас еще здесь дела

У нас дома детей — мал-мала

Да и просто хотелось пожить

16\1

— Здравствуй, Веня.

— Здрасьте. — я с удивлением смотрю на старика, сидящего в инвалидной коляске. Сзади него стоит Ромка и отрешенным взглядом осматривает двор.

— Что, не ожидал?

— Да нет… — я жму плечами и смотрю на Ромку. Тот отвечает мне насмешливой гримасой и зевает.

— Вижу, Веня, проблемы у тебя. — старик не спрашивает, а утверждает, кивая головой мне за спину.

— Прошу обратить внимание, они там русские. — говорю я и удивляюсь, откуда у меня еще находится желание шутить.

— Не ерничай. — строго обрывает меня старик. — Они только с виду русские, а внутри ниггеры и косоглазые. Ничего, Веня, Ромка с ними разберется.

— Не думаю, что Ромка с ними справится… — я смотрю на Ромку, а тот, кажется, вообще не прислушивается к разговору, словно его это не касается. — Один в поле не воин.

— А кто сказал, что он один? — старик ухмыляется. — Еще Олег тебе поможет. Помнишь его?

В тот момент, когда старик произносит эти слова, из-за угла выходят два парня. Одного я узнаю сразу — это Настин брат, тот самый наркоман, которому я купил у Афони чек. Тот, который вроде умер сегодня утром от передозировки. Он идет ко мне и улыбается. Подходит ближе и тянет мне руку. Она теплая и совсем не похожа на руку мертвеца.

— Привет, Веня.

— Здоров. — говорю я.

— Познакомься, это Кот. Кот, это Веня.

— Привет, братуха. — басит второй парень и тоже жмет мне руку. — Друзья Олега — мои друзья.

Он в майке без рукавов. На левом предплечье у него татуировка, изображающая щит, меч и еще что-то. Под рисунком надпись «Team special» и бицепсы, похожие на большие валуны, дают понять, что парень не просто так наколол себе этот рисунок.

— Настя сказала, что ты… — я мнусь, не зная, как это сказать.

— Что я умер? — Олег смеется. — Я похож на труп?

— Да нет. — отвечаю я.

Несколько секунд мы молчим. Я смотрю на Рому, на Кота и мне становится спокойнее.

— Ну что, идем поговорим? — спрашивает Кот, с азартом боевого пса глядя на стоящих у моего подъезда людей.

— Сейчас. — произносит старик и закуривает сигарету. — Веня, а его ты помнишь?

Я даже не заметил, как он появился. Стоит возле Ромки и держит в руках ту самую сумку, с которой я его увидел в первый раз. Коренной ленинградец, член Общины бомжей Федор… не помню дальше. Рядом с ним стоит женщина с опухшим лицом в старом залатаном платье. Она курит сигарету с таким видом, будто она сейчас на каком-нибудь светском приеме, в платье от Кардена среди толпы жаждущих ее мужчин.

— Веня, привет! — машет мне рукой Федя и кивает в сторону. — Мы не одни пришли.

Смотрю туда и обалдеваю: сколько их?! Тридцать? Сорок? Оборванные, грязные, многие еле стоят на ногах, а в их глазах горят яркими огнями злость, ненависть и решимость. Сжатые кулаки, кто-то держит в руке «розочку», кто-то кирпич, кто-то палку… Мои губы сами собой расплываются в довольной ухмылке и я поворачиваюсь к своему подъезду. Твердым шагом иду к машинам, слыша за собой не менее твердую поступь всех своих новых друзей.

— Не боись, Веня, — говорит сзади меня старик, скрипя колесами инвалидного кресла. — мы им надерем задницы…

А я уже ничего не боюсь. Прохожу мимо остолбеневшего Игоря, мимо замерших пацанов… с ними разберемся попозже. До бандитов остается метра два. Я ставлю чемодан на землю и с ненавистью произношу:

— Ну что? Поговорим?…

Семен, засунь ей под ребро

Смотри, не обломай «перо»

16\2

Двор старой пятиэтажной «хрущебы» с тремя подъездами был пуст. Ни людей, ни машин, разве что одинокая «восьмерка», припарковавшаяся возле дальнего подъезда, которая была похожа на хищника, затаившегося в ожидание своей жертвы. Впрочем, аналогия ненамного отходила от действительности.

«Восьмерка» без номеров стояла возле подъезда несколько часов. Два человека, сидевшие в ней, дожидались одного парня, хотя совсем не расчитывали, что он появится. И уж совсем они не ожидали, что этот парень позвонит на свой телефон, лежащий на панели «восьмерки» и назначит здесь, возле своего дома, встречу. До самого конца они не верили, что он придет, а когда увидели его вместе с чемоданом, не поспешили бежать к нему, ограничившись лишь тем, что вышли из машины. Водитель, более старший по возрасту, внимательно посмотрел в сторону парня и закурил сигарету. Он был спокоен, в отличие от своего молодого товарища, который нервно оглядывался по сторонам, стучал кулаком по ладони и для чего-то постоянно одергивал надетую навыпуск майку.

— Прапор, ты глянь, это же тот гаденыш, что по дому от нас бегал! — воскликнул молодой.

Прапор не ответил, продолжая наблюдать за парнем с чемоданом.

— Слышь, Прапор, а он ментов не привел? — спросил молодой.

— Вряд ли. — протянул Прапор. — Да и что тебе менты?

— Ну как… — растерялся молодой. — а что тогда делать?

— Да ничего. Тебе кто важнее — менты или Каха?

Молодой вздохнул и посмотрел на парня, который почему-то остановился, не дойдя до «восьмерки» метров двадцать.

— Чего это он встал?

— Бздит, щенок.

— Так пошли к нему. — рванулся было молодой, но старший остановил его.

— Тормозни! А то спугнешь.

Некоторое время они молча наблюдали за парнем, который стоял к ним спиной, пока до них не долетели слова, произносимые им неизвестно кому.

— С кем он базарит? — нервно спросил молодой. — С ментами? Прапор, у меня месарь…

Парень протянул в пустоту руку, словно здоровался с кем-то… посмотрел в сторону, улыбнулся…

Старший отбросил в сторону сигарету и зло сказал:

— Заткнись! Какие менты? Ты что, не видишь, что он обдолбленый? Прется с халявной наркоты, сучонок. Пошли…

Но в этот момент парень повернулся к ним и пошел вперед. Двое из «восьмерки» остались на месте, наблюдая за ним. Парень подошел к ним, поставил на землю чемодан и дерзко спросил:

— Ну что? Поговорим.

— Поговорим. — ответил старший и шагнул к нему. Рука молодого скользнула под майку и нащупала рифленую рукоятку ножа, висевшего в ножнах на поясе. Ему не надо было примеряться, куда бить, у него было любимое место и удар туда был прекрасно отработан.

Слева, между ребер. Прямо под сердечко. Одного раза вполне достаточно.

* * *

В произведении использованы тесты песен из к\ф «Гостья из будущего», «Приключения Электроника», а также групп «Ленинград», «Сплин», «ДК», «Крематорий», «Воскресение», «Гражданская оборона», «Кино», «Пилот», «Спинка Мента», «Наутилус Помпилиус», «Чайф» и исполнителей Янки Дягилевой и Александра Розенбаума.

Вервольф, не умеющий ненавидеть

Вечером всегда больно. Суставы выкручивает так, что хочется лезть на стенку. Слезы выступают в глазах, а зубы впиваются в мягкую нежную плоть губ, прокусывая их до крови. И вкус крови — собственной крови — как не странно, успокаивает боль. Тушит ее — хоть и не намного, но все же легче становится. Это длится недолго — едва солнце скрывается за горизонтом, оставляя за собой размазанный след багрового заката, боль отступает. Какое-то время отдается на передышку, на расслабление — Оллан называет это «благостным периодом» — а потом начинается трансформация. Вот она как раз протекает безболезненно и даже немного забавно — вместе с телом меняется и сам мир, который тебя окружает. Предметы становятся расплывчатыми, затем они начинают изменять свою форму и свои размеры, пока в конце концов не приобретут нужные очертания. И когда трансформация будет закончена, желательно еще несколько минут походить, осматривая знакомые предметы и привыкая к ним. Что-то можно понюхать, обо что-то можно потереть свой бок… и только потом можно выбегать на волю.

Оллан не считал себя порождением дьявола, каким-то демоническим созданием или убийцей. За всю жизнь он ни разу никого не убил — ни в обличье волка, ни в обличье человека. Соседи знали о том, что Оллан вервольф, но относились к этому с пониманием и даже с сожалением. Не повезло ему, считали они — ведь он не сможет ни повеселиться на осенних праздниках Урожая, которые длятся много дней и, как правило, все веселье приходится на ночи, ни создать семью — а кто ж захочет связать свою жизнь с оборотнем, пускай и добрым… Совсем не догадываясь о том, что Оллану это было не нужно, жители поселка старались как-то утешить вервольфа веселыми байками, гостинцами и своим гостеприимством. Иногда они даже разрешали детям поиграться ночью с большим серым волком, который, правда, неохотно таскал ребят на своей спине и с еще большей неохотой терпел, когда они играли в охоту и бросали в него тоненькие тростинки — воображаемые копья. Гораздо больше оборотню нравилось покинуть деревню и убежать в лес. Мчаться с огромной скоростью, перепрыгивая через бревна и пни, или ползти по траве, вдыхая ее ночной запах и воображая, что сейчас его никто не видит и не слышит… у него совсем не было охотничьих инстинктов и вся живность в округе слышала его задолго до того, как он сам замечал ее. Впрочем, Оллану было все равно — он не собирался охотиться и кого-то убивать, он просто наслаждался свободой и был уверен, что никто не в силах у него ее отнять.

Летним солнечным днем Оллан сидел в гостях у старосты деревни, старого Узура и пил холодный квас, настоянный на семи травах. Никто не мог делать такой квас, рецепт его Узур тщательно оберегал от односельчан, и причиной этому было, скорее, желание того, чтобы именно к нему, к Узуру приходили люди, чтобы выпить прохладного и вкусного напитка. Это было слабостью старика — он обожал смотреть на то, как гость пьет напиток, а потом щурится от удовольствия и нахваливает его. Вот и сейчас Узур внимательно наблюдал за Олланом и ждал его реакции, которая повторялась вот уже многие годы. Как и раньше, оборотень поставил пустую чашку на стол, вытер тыльной стороной ладони губы и, улыбнувшись, сказал:

— Квас у тебя, Узур, самый вкусный во всей деревне.

— И всегда самый свежий, никогда долго не стоит, — горделиво ответил староста, довольно щурясь от похвалы. — Потому что все приходят ко мне его попить, все говорят, а ну-ка, Узур, угости нас кваском своим знаменитым…

Узур взял чашку Оллана и щедро зачерпнул из бочки повторную порцию, но почему-то не поставил чашку на стол, а, держа ее в руках, на мгновение задумался.

— Хочу спросить тебя, Оллан… — староста замялся. — Ты ведь знаешь, на каких травах я его делаю, да?

Оллан посмотрел в сторону, еле заметно улыбнулся и коротко ответил:

— Да. Знаю.

— Я… — Узур почесал затылок… — Я сразу это понял. Ты принюхивался раньше… а потом перестал… Оллан, я хочу попросить тебя…

— Ты хочешь попросить меня сохранить это втайне? — Оллан снова улыбнулся. — Узур, я обещаю тебе, что от меня никто не узнает, какие травы входят в твою настойку. Если ты сам этого не захочешь.

— Вряд ли я захочу, — старик хихикнул и поставил на стол кружку с квасом.

Неожиданно послышался громкий стук в дверь и Узур удивленно посмотрел на Оллана — в их поселке не принято было стучать, когда приходишь к кому-то в дом. Так могли делать только чужаки, а их уже давно не было в деревне. Вервольф пожал плечами — он тоже не знал, кто пожаловал. Узур поморщился и вздохнул — кто бы то ни был, все равно придется принять его.

Едва староста встал со своего места, дверь неожиданно отворилась и в проеме показалась высокая фигура человека. Это был старик, едва ли не старше Узура, но, в отличие от старосты деревни, находившийся в более чем прекрасной форме. Держался он ровно и уверенно, глаза цепко осматривали помещение и находящихся в нем людей, а посох, который он держал в руке, выглядел не как помогающее ходьбе средство, а скорее как грозное оружие.

Без всяких приветствий, в нарушение всех обычаев, странный гость прошел внутрь комнаты и уселся на лавку. После этого он посмотрел на Узура и спросил:

— Есть в этом доме еще люди?

— Сначала скажи, кто ты, откуда, и что тебе надобно. — нахмурился Узур. — У нас принято знать, с кем беседу ведешь и кого у себя дома принимаешь.

— А мне не нужен прием, — с холодным равнодушием ответил старик. — Мне нужны только ответы на мои вопросы и ты будешь отвечать. Именем Двенадцати.

Говоря это, старик неторопливо расстегнул серебряную пряжку дорожного плаща и скинул одеяние. Узур при последних словах вздрогнул и сейчас со страхом в глазах смотрел на медальон, висевший у старика на груди — на тонком золотом кругу был изображен розовый полыхающий огонь.

Оллану был незнаком этот знак, однако и ему передался безотчетный ужас старосты, который не мог оторвать взгляда от таинственного знака. Гость же, подождав несколько мгновений, вновь накинул на себя плащ, спрятав под ним медальон.

— Ради всех святых… — Узур был насмерть перепуган. — Скажи, зачем…

— Я, кажется, задал тебе вопрос. — жестко напомнил ему старик.

— Ты… вы… — Узур судорожно сглотнул слюну. — Нет, в доме никого нет, господин.

— Хорошо, — старик повернулся к Оллану. — Уходи.

Оборотень в растерянности посмотрел на Узура и тот закивал головой, словно поторапливая его подчиниться приказу странного гостя. Оллан не стал спорить и задавать вопросы — позже Узур наверняка расскажет, кто такие Двенадцать и что это за медальон. Хотя… внутри у верволка что-то ворочалось, вызывая сильное и совсем непонятное беспокойство. Словно беды предчувствие. Последний раз кинув на гостя взгляд, Оллан вышел из дома старосты и сразу же остановился, как вкопаный.

Легкий ветерок обдувал траву, ветки деревьев и гривы нескольких лошадей, стоящих перед домом старосты. Одна лошадь была без наездника, на остальных сидели всадники, одетые в одинаковые темные одежды. Головы у них были обмотаны такими же темными полосами материи и лиц не было видно, только глаза, которые настороженно следили за вышедшим из дома Олланом. На груди у каждого был вышит тот самый знак, который оборотень наблюдал в виде медальона у старика.

Одна из лошадей внезапно всхрапнула, а вслед за ней стали нервничать и остальные. Всадник на первой лошади что-то гортанно крикнул и хлопнул свою лошадь по крупу, после чего все животные вдруг успокоились, а Оллан почувствовал на себе еще более пристальные взгляды.

Держась как можно более спокойно, Оллан молча прошел мимо всадников и направился к своему дому. Предчувствие беды усилилось еще больше и теперь к нему добавился страх. Животный, инстинктивный страх не человека, а загнанного волка.

Не прошло и двух часов, как в дом к Оллану забежал Ирик, соседский мальчишка, присланый старостой. Из сбивчивого рассказ возбужденного Ирика Оллан понял, что гости остановились в доме у старосты, зачем они прибыли, никто не знает, но староста просил передать, чтобы Оллан осторожно прокрался в его сарай и ждал его там, причем как можно быстрее.

И Оллан пошел. Не хотелось ему идти, что-то подсказывало, что лучше держаться подальше от старика и его спутников, и все же он пошел. Огородами обошел дом Узура и забрался в старую, уже покосившуюся постройку, забитую всяким бесполезным хламом. Уселся на пустую деревянную бочку и приготовился ждать, но ждать не пришлось.

Еле слышно скрипнув дверью, в сарай вошел Узур и уселся на ящик. В сторону смотрел староста деревни, словно стыдно ему за что-то было. Оллан терпеливо ждал, пока он что-то скажет.

Горько вздохнув, староста наконец-то нарушил тишину:

— Легче всего закрыть глаза и сделать вид, что ничего не видишь. Всё пройдет мимо, потом забудется… любая рана рубцуется… и деревне ничего не будет угрожать — я просто выполню свой долг.

— А что ей угрожает? — спросил Оллан. — Этот старик, который приказывал именем Двенадцати…

— Забудь! — резко оборвал его Узур. — Забудь и никогда не упоминай их имена всуе. Тебе надо уходить, Оллан. Помолчи! Не перебивай меня! Я беспокоюсь не только о твоей жизни. Тебе надо уйти. Навсегда. Рано или поздно тебя найдут, если о тебе знают, то тебя все равно найдут. Просто я хочу быть уверен, что это произойдет не в деревне. Алое Пламя само по себе не самое страшное…

— Алое Пламя? — Оллан вздрогнул и медленно встал с бочки. — Что ты хочешь сказать, Узур?

— Пламя Очищения. Тебя сожгут, Оллан. Я знаю, как это делается… я видел уже такое. Но поверь, для тебя… и не только для тебя… не это будет самое страшное. Эмиссары Двенадцати умеют калечить не только тела, но и души.

— Разве я в чем-то виноват? — спросил Оллан, уже зная ответ на свой вопрос. — Разве…

— Иди, Оллан! — почти умоляюще крикнул Узур. — Уходи! Не надейся на чудо, уходи!

Короткий смешок со стороны входа заставил их вздрогнуть и повернуться в сторону звука. На пороге стоял старик — без плаща, с посохом в руках и медальоном, который в полумраке сарая мерцал пламенем.

Алым Пламенем Очищения.

— Закат еще нескоро, мой мальчик. — произнес старик, шагнув вперед. — И на чудо тебе действительно не стоит надеяться. Узур, выйди, я хочу с ним поговорить.

— А он… — Узур внезапно сгорбился под грозным взглядом старика и, словно побитая собака, вышел из сарая, оставляя оборотня и эмиссара Двенадцати наедине.

В полной тишине они простояли несколько минут, пока старик не сказал:

— Если ты хочешь что-то узнать, спрашивай сейчас. Позже я не смогу тебе ответить… и никто тебе не сможет ответить.

Растерянный, напуганный и ничего не понимающий Оллан посмотрел на старика и сразу же отвел взгляд в сторону.

И старик, заметив это, хрипло и надсадно засмеялся.

— Ты необычный оборотень. — сказал он. — Тебе не повезло, что ты такой. Тяжело тебе будет, очень тяжело.

— В чем я виноват? — хрипло спросил Оллан, облизывая пересохшие губы. — За что вы хотите убить меня?

— Человек так устроен, что все непонятное для него воспринимает как угрозу, — сказал старик и опустился на то место, где только что сидел Узур. — И ты представляешь ту самую угрозу. Поверь, я не испытываю к тебе ненависти… впрочем, любви я тоже к тебе не ощущаю. Если бы ты был обычным вервольфом, у тебя, наверное, был бы маленький шанс… но ты не такой, как все.

— У меня был бы шанс выжить? — Оллан протер рукой вспотевший лоб и почувствовал, как дрожат пальцы.

— Дело в том… — старик криво улыбнулся. — Жизнь не самое главное. Это сейчас тебе кажется так, но столкнувшись со смертью, ты поймешь, что есть вещи и пострашнее этого. Ты увидишь это, я тебе обещаю. И тогда ты пожалеешь, что в тебе нет духа настоящего вервольфа…

Еле слышный свист раздался в тот самый момент, когда старик договаривал последние слова — он сопровождался плавным движением посоха — и Оллан почувствовал, что не может сдвинуться с места, словно скованный тысячей незримых цепей.

Старик поднялся и посмотрел на неподвижного вервольфа.

— А еще ты будешь жалеть о том, что этого духа не было у тебя раньше. — сказал он, подойдя к Оллану вплотную. — Только все эти сожаления тебе не помогут. Ничего тебе не поможет. Ничего.

Насмешливый взгляд старика неожиданно привел Оллана в ярость. Он попытался рвануться и упал на земляной пол. Старик нагнулся к нему и негромко сказал:

— Если ты надеешься на чудо, то я могу пообещать тебе — чуда не будет.

Прошла ночь — полная страха, одиночества и отчаяния. Трансформация в волка не помогла — зверь остался лежать на полу, не в силах двинуть лапами. До Оллана доносились какие-то крики, слышимые откуда-то издалека, но он не мог разобрать слов и молча лежал на земле, испытывая непреодолимое желание завыть. Только это он тоже не мог сделать.

Оллан вернулся в обличье человека за несколько минут до того, как в сарай вошел Узур в сопровождении всё также одетых в черные одеяния двух спутников эмиссара.

Староста потоптался на пороге и, опять почему-то глядя в сторону, сказал:

— Ты прости нас, Оллан. Прости, если сможешь. Мы простые люди и мы не сможем противостоять… — он закашлялся. — Поверь, нам будет очень сильно тебя нехватать, даже если мы и не сможем потом этого понять. Прости.

Узур повернулся и вышел из сарая. Он не знал, что Оллан изо всех сил пытался спросить его, за что староста просил у него прощения. Пытался — но не смог.

После полудня его вытащили из сарая — два человека в черном положили его на лошадь и направились в центр поселка.

А там Оллан увидел огромный столб, врытый в землю и обложеный пучками соломы. Вокруг него молча толпились все жители деревни, но при виде Оллана толпа пришла в движение. Крики раздались со всех сторон, многие тянули к вервольфу руки, а через несколько секунд Оллан смог разобрать те фразы, которые кричали его односельчане.

— Люди, вот он! Проклятый оборотень! Убийца! Тварь! Сдохни, чудовище! Смерть оборотню! Смерть! Смерть! СМЕРТЬ!!!

Он был необычным вервольфом — в нем не было желания убивать, он никогда не испытывал злости и ненависти, и ему было намного тяжелее, чем другим оборотням, попавшим в лапы эмиссаров Двенадцати. Оллан понял, за что просил прощения Узур, понял, что страшнее смерти и совсем не почувствовал, когда огонь — Алый Огонь Очищения — лизнул его тело. Последнее, о чем он подумал, это то, что скорее всего, с ненавистью умереть было бы намного легче. Но он не умел ненавидеть и убило его не пламя, а боль, которая была во сто крат сильнее огня. Боль, которая действительно была страшнее смерти.

Content

Александр Чубарьян
РАССКАЗЫ

Выход, которого не было

Мультики

Плагиат

Щенок

Анафема

Девушка за окном

Вечеринка (триптих про закинувшихся и не только, фрагмент 2)

БЕГИ!

Все мертвы

Собака

ШАНС

Богу-богово

Я же уникум!

ICQ-2003

Говорит Юпитер

Они летят

Навеянное рекламой

История об одном рыболове

Не выигрывайте у незнакомых!

Прекрасное далёко

Вервольф, не умеющий ненавидеть