Де Камп Лион Спрэг

ВЕЧНЫЙ МЕЧТАТЕЛЬ

Ранним утром в четверг, 11 июня 1936 года, Роберт Ирвин Говард, молодой писатель, публиковавший свои произведения в дешевых журналах, отошел от постели матери. Его взгляд, возможно, скользнул по открывавшейся за окном картине — по выжженной солнцем траве до деревянной ограды, отделявшей их участок от соседей, семьи по фамилии Батлер.

Хотя было всего чуть больше семи утра, становилось уже по-настоящему жарко. Солнце, зависшее над горизонтом, обещало еще один палящий день. Вокруг все замерло в тишине и спокойствии. Городок Кросс Плэйнс походил на развалившегося на солнце пса, задыхающегося от жары.

У Кросс Плэйнс было достаточно своих забот, чтобы обращать внимание на проблемы молодого человека, мало известного в городе. «Время, — как заметил один из местных жителей, — похоже, обошло Кросс Плэйнс стороной». Нефтяной бум двадцатых годов с его процветанием сменился Великой Депрессией. Неглубокие нефтяные скважины очень скоро оказались истощенными, и люди, привлеченные в эти места лихорадкой наживы, разъехались кто куда. Создалось впечатление, что вместе с ними ушли и дожди. В городке установилась изнуряющая жара. Местные фермеры утверждали, что такой продолжительной засухи не помнят даже старожилы.

Казалось, зной не мешал только многочисленным стервятникам. На окрестных пастбищах происходил массовый падеж скота. Очень часто туши животных были чудовищно раздуты — скотина, пытаясь спастись от мучительного голода, жевала стебли кактуса опунции. Чтобы прекратить страдания несчастных животных, фермеры вынуждены были забивать их на мясо. Многие семьи в годы Депрессии существовали только за счет заготовленного впрок мяса да стручкового красного перца. Вдоль оград из колючей проволоки, тянувшихся на многие мили вдоль пастбищ, сушились на солнце растянутые шкуры животных. Надо сказать, что они выглядели куда привлекательнее, чем изъеденные червями и слепнями туши мертвой скотины, во множестве валявшиеся среди пастбищ.

Земля долго не могла оправиться после столь тяжкого испытания. Хотя после весенних дождей 1936 года вновь наполнилось водой озеро, вернулся в свое русло ручей, зазеленели прерии, но иссушенная зноем почва Западного Техаса и сами техасцы все еще носили следы страданий. Июнь снова выдался сухим и жарким.

* * *

Это была длинная ночь. Роберт Говард, должно быть, долго протирал воспаленные длительным ночным бдением глаза, перед тем, как в последний раз окинуть взглядом затемненную комнату. Тело его матери, лежащей в кровати, было иссушено туберкулезом, который, возможно, был осложнен раком. Последние несколько дней она никого не узнавала.

Мисс Мерримэн, ночная сиделка, которая заменяла иногда Роберта у постели матери, уже ушла домой. Он обратился к другой сиделке, миссис Грин, с вопросом, который уже задавал прошлой ночью своему отцу: «Скажите, она еще может прийти в сознание?»

Ее ответ был таким же, как у отца. Миссис Грин тихо прошептала: «Нет. Боюсь, что нет».

Перед лицом потери человека, придававшего основной смысл его существованию, Роберт Говард вышел из комнаты матери и отправился в свой кабинет, где на широком письменном столе стоял его старый разбитый «ундервуд». Упав на стул, он вставил в машинку лист бумаги и напечатал:

Труд завершен. Исчезло все.

Пир кончился печальный.

И лампы гаснут в тишине…

Что впереди?

Костер лишь погребальный.

(Пер. А. Андреева)

Затем он спустился в узкую прихожую, ни слова не сказав недавно нанятой кухарке, которая шаркала по кухне, готовя завтрак. Выйдя через заднюю дверь, он не взглянул на прощание на скромный белый дом, обшитый досками, где его отец, д-р Айзек Мордекай Говард, со своим гостем, д-ром Дж. Д. Диллом, сидели за утренним кофе. Кухарка не испытала ни малейшей тревоги, когда, бросив взгляд в окно, увидела, что Роберт садится в свой запыленный «шевроле-седан» выпуска 1931 года, припаркованный у забора с западной стороны дома. Она была уверена, что он собирается в город, купить утренние газеты — как делал это каждое утро. Когда «шевроле» отъехал, она спокойно вернулась к своим занятиям.

Достав из отделения для перчаток одолженный им автоматический кольт-380, Роберт Говард снял его с предохранителя. Он, должно быть, подумал о том, что сказал ему за день до этого доктор Дилл, старый друг семьи, который приехал из городка Райзинг Стар, чтобы быть с Говардами в тяжелые для них дни. Роберт спросил у него, возможно ли вернуть к жизни человека, у которого прострелена голова. Старый доктор на некоторое время задумался, а затем ответил, что известно несколько случаев, когда люди выживали, но им просто повезло — пуля проходила, не задев мозг.

Около восьми часов утра, сидя в своем автомобиле, Роберт Эрвин Говард выстрелил себе в голову. Таким образом он пытался избавить себя от страдания при мысли о смерти матери. В четыре часа того же дня, примерно в то время, когда по улицам Кросс Плэйнс проходила поливальная машина, Роберт Говард скончался, не приходя в сознание. Мать Роберта, находившаяся в коме, также была избавлена от известия о смерти сына.

Эстер Говард последовала за своим сыном на следующий день. В последние часы своей жизни она не слышала, как барабанит по крыше их дома ливень, оплакивая ее безвременно ушедшего сына. В половине одиннадцатого прохладной благоухающей ночи миссис Говард не стало.

Мать и сын были похоронены в воскресенье 14 нюня 1936 года на мемориальном кладбище Гринлиф в Браунвуде, городке, находящемся в сорока километрах, после совместной погребальной службы в баптистской церкви Кросс Плэйнс. Их свежие могилы были вырыты в земле, обильно политой дождем, шедшим в Браунвуде в течение трех дней подряд. В Западном Техасе есть поговорка, что посаженное в дождливый день непременно дает щедрые плоды.

* * *

Если это краткое описание смерти и возрождения Роберта И. Говарда может показаться кому-то слишком мелодраматичным, можно заметить, что оно всего лишь соответствует его собственному вкусу. В одном из писем Говард признает в себе тягу к мелодраматизму, к которому были втайне склонны многие техасцы. Он полагал, что о некоторых известных преступниках, таких как Боб Оллинджер, Бат Мастерсон, Генри Планмер, помнили только потому, что их поступки были явно мелодраматичными. Особенно это касалось Бена Томпсона — про него Говард сказал, что вся жизнь этого человека походила на эффектную мелодраму, включая момент его смерти, когда он был застрелен в театре города Сан-Антонио.

Говард говорил своему другу Г. Ф. Лавкрафту, что будет последним, кто станет отрицать в себе подобные склонности, но было бы ошибкой предполагать, что мелодрама отрицает серьезность намерений. Нельзя с уверенностью сказать, что человек с Юго-Запада говорит неправду только потому, что он сгущает краски. Многие люди слишком поздно приходят к пониманию, что обманщик не всегда может быть трусом, а хвастун может на самом деле осуществить свои похвальбы.

Своей смертью Роберт Говард доказал, что он человек слова, которого следует воспринимать всерьез. Все в городе смогли убедиться, что он не безвредный чудак, сражающийся с тенями, придумывающий кошмарные небылицы, публикуемые журналами ужасов.

После своей смерти Говард снискал признание среди обитателей Кросс Плэйнс, которого был полностью лишен при жизни. Смерть не щадит никого — ни дурного человека, ни хорошего, ни выдающегося, ни посредственного, ни молодого, ни старого, ни богатого, ни бедного. До того как Говард предал себя смерти, никому — разве что за исключением его матери и собаки — не пришло бы в голову, что он сможет так вырасти в их глазах. Потому что ни для кого не имело ни малейшего значения, существует или нет этот человек.

Покинув этот мир, Говард стал своим собственным адвокатом. Более не сдерживаемый привязанностью к матери, он показал свою внутреннюю силу. Когда он был мальчиком, мать оберегала его от жестокости школьных задир, а теперь он сам должен был защищаться от собственных страхов. Он должен был противостоять своей ярости в темной долине, по которой он шествовал, потому что матери не было рядом, чтобы защитить его, как она делала это в его детские годы в Темной Долине графства Пало Пинто. Он ушел из жизни как благородный человек, поскольку обратил на себя, ни на кого другого, ту ярость и злость, что отражались в его поведении, а позднее — в его рассказах.

Говард однажды подробно описал картину, носившую название «Стоик». На ней был изображен бичующий себя индеец, пытающийся таким образом заглушить горе, причиненное ему смертью сына.

Этот суровый образ стойкого индейца был идеалом Говарда. Он восхищался способностью человека выстоять под ударами судьбы, при поддержке лишь собственных упрямства и гордости, когда, кажется, весь мир выступает против. Человек не теряет собственного достоинства, если ему удается, по крайней мере, твердо стоять на ногах и высоко держать голову. Не в силах соответствовать подобным установкам, Роберт Говард пришел к выводу, что выбор иного пути для него невозможен.

* * *

Д-р Говард позже говорил, что Роберт был неутешен в своем горе; также доктор был совершенно уверен, что самоубийство его сына было вполне осознанным поступком. Он знал, что Роберт долгое время думал о смерти. Когда Роберт привел в порядок свои дела и уведомил отца о желании распорядиться своим небольшим имуществом, д-р Говард попытался отговорить его от ужасного поступка.

Однако, охваченному горем отцу пришлось почти смириться с решением своего сына. Когда, за день до своей смерти, Роберт отправился в Браунвуд и сделал все приготовления к похоронам, а вернувшись, заперся в своей комнату, где провел вечер, разбирая бумаги, д-р Говард испытывал необъяснимое спокойствие. Возможно, он пришел к выводу, что переубедить сына невозможно или же просто устал от бесплодных попыток.

Д-р Говард отдавал себе отчет, что Роберт «потерял себя». Может быть, он чувствовал неизбежность действий своего сына — как будто на него было наложено что-то вроде проклятия, с которым он был не в силах справиться. Д-р Говард знал, что почти болезненная привязанность его сына к матери возникла еще в детстве, потому что мать Роберта была ему единственным другом, а у него, доктора, занятого обширной частной практикой, всегда не хватало времени, чтобы принять участие в воспитании своего сына. Об этом удрученный отец писал друзьям Роберта Фрэнку Торбетту и Г. Ф. Лавкрафту вскоре после трагической смерти сына.

* * *

Роберт И. Говард — «Роберт» для членов семьи и «Боб» для нескольких близких друзей — был загадкой не только для своего отца, но и для значительно более молодых людей, хорошо его знавших. Тевис Клайд Смит, первый издатель и верный друг до конца жизни Говарда, часто испытывал огорчение из-за ожесточения Боба, его нередких упоминаний, свидетельство ваших о склонности к самоубийству, беспричинных страхов по поводу несуществующих врагов. Он писал, что Боб настолько серьезно ожидал нападения на него, что носил брюки на два дюйма короче, чем требовала тогдашняя мода, и высокие боксерские ботинки, поскольку желал в любой момент оказаться готовым защитить себя.

Труэтг Винсон, другой близкий друг Говарда, который вместе со Смитом был одним из членов писательского кружка в Браунвуде, замечал в Роберте совершенно необъяснимые качества, которые, например, помогли тому быстро сделаться его удачливым соперником в борьбе за внимание молодой учительницы местной школы. Винсон находил Говарда странным, хотя никогда не мог точно определить природу этой странности. Спокойный, образованный человек, Винсон с трудом переносил тяжелый характер своего друга. Он считал рассказы Говарда «вздором» и не скрывал своего мнения. Поэтому двое молодых людей редко обсуждали свое творчество.

Несмотря на то, что он не мог понять его, Винсон продолжал дружбу с Говардом. Ведь, как утверждал Винсон, Роберта не мог понять никто. Так что их дружба основывалась на том, что каждый принимал другого таким, какой он есть.

Э. Хоффман Прайс писал Лавкрафту, что некоторые считали Говарда «человеком с причудами, во многих отношениях провинциальным». Несмотря на это свое суждение, Прайс чувствовал к Роберту большую симпатию и добавлял, что вместе с тем Боб был «вежливым, обходительным, добрым и открытым». Прайс признавал сложность натуры Говарда, которую он описывал как состоящую из света и теней, настолько двойственную, что в ней часто проглядывала параноидальность, полную метаний и мрачных раздумий. Эта сложность осталась нерешенной проблемой для Прайса, который и восемнадцать лет спустя не прекратил попыток в ней разобраться.

Прайс полагал, что привязанность Говарда к дому и семье лишила его в детстве того общения, что необходимо ребенку для формирования ясного восприятия как себя, так и других — подобное понимание сейчас широко распространено в психологической литературе.

Даже Хэролд Прис, которого в 1927 году познакомил с Робертом Труэтт Винсон, защищая здравость рассудка Говарда, приводя в доказательства его произведения, тем не менее считал его «странным человеком». «Чтение избранных стихотворений Говарда дало мне понять, что он навсегда остался для меня незнакомцем, хотя я и называл его своим другом», — писал Прис. Он сожалел, что этот «Тристан», как называл его двоюродный брат Говарда, Мэксив Эрвин, не нашел своей «Изольды», которая смогла бы разделить его сосредоточенность на матери.

* * *

По этим изложенным в письмах впечатлениям друзей можно предположить, что особенности, определявшие поведение Говарда, возникли значительно раньше, чем его постигло горе ожидания неминуемой смерти матери, и ее близкий уход стал лишь предлогом, а не причиной его самоубийства.

Когда Говардом овладевали приступы откровенности, он пытался олицетворять себя со своими предками, которыми, несомненно, гордился. В своем деле он считал себя первооткрывателем, так же, как его прадеды были пионерами дикого Запада. «Я был первым, — говорил он, — кто зажег факел литературы в этой стране, каким бы слабым ни было его пламя».

Его труд был деятельностью одиночки. Говард стал писателем вопреки своему окружению, и заплатил за это одиночеством. Он писал: «…нелегко заниматься делом, полностью чуждым людям, среди которых тебе определено быть судьбой». Его профессия была действительно настолько чуждой его окружению, что немногие люди в Кросс Плэйнс пытались хотя бы понять живущего среди них нелюдимого молодого человека. Они предпочитали вообще не замечать его или же считать просто чудаком.

И кто сможет поставить в вину добропорядочным обывателям Кросс Плэйнс недостаток понимания? Говард и сам не полностью осознавал значение своего новаторства. Он был не только первым человеком в Западном Техасе, кто зарабатывал себе на жизнь трудом писателя, но также и первым американским прозаиком, освоившим новый литературный жанр — героческая фэнтези, жанр, теперь неразрывно связанный с его именем. Лишь сегодня, после почти пяти десятков лет относительного забвения, лучшие из его трудов получают мировое признание. Героические сюжеты его повествований, богатство и яркость воображения, способность описывать волшебство и тайны делают его произведения действительно выдающимися.

Наиболее примечательными из всех творений Говарда являются рассказы, посвященные герою-варвару Конану из Киммерии, жившему в эпоху, придуманную самим писателем. Говард говорил так:

«…между годами, когда воды поглотили Атлантиду вместе с ее прекрасными городами, и годами возвышения сынов Ария, был загадочный век, когда блистали, подобно ярким звездам, великолепные королевства — Немедля, Офир, Бритуния, Гиперборея, Замора с ее темноволосыми женщинами, высокими башнями городов и таинственным логовом бога-паука, Зингара с ее рыцарями, Коф, граничащий с землями пастбищ Шема, Стигия с охраняемыми призраками ужасными склепами, Гиркания, чьи всадники были одеты в сталь, золото и шелка. Но самым сильным из них была Аквилония, господствующая на Западе континента. Сюда и прибыл Конан из Киммерии, чтобы попрать драгоценные троны владык своими крепкими, обутыми в сандалии ногами — вооруженный мечом загорелый черноволосый варвар, вор, грабитель и убийца, наделенный способностью испытывать как глубокую печаль, так и безудержное веселье».

Под пыльным небом Техаса Роберт Говард создал в своем воображении никогда не существовавший на самом деле мир. Щедрой рукой мастера он разбросал по континенту горы, непроходимые леса, усыпанные цветами луга, а также тайные силы Зла, что старше самого Времени. И в этот мир он поместил человека, оборванного и одинокого, но вооруженного длинным мечом, гордостью, отвагой и невероятной силой. Его создатель поставил перед варваром задачу превзойти все, доступное обыкновенным смертным.

Однако, похоже появление этого героя намного опередило свое время. Великолепный варвар и Хайборийский мир пребывали в небытии и забвении, лишь несколько лет назад с триумфом возродившись с рассыпающихся страниц старых журналов. Сегодня псевдоисторические повествования о гиганте-киммерийце, очаровавшие бессчетное количество читателей, получили имя «героической фэнтеэи» и считаются многими ее любителями непревзойденными произведениями этого жанра, за исключением разве что трилогии «Властелин Колец» Дж. Р. Р. Толкиена.

* * *

Не вызывает сомнения, что миллионы читателей уже знакомы с великим киммерийцем как по посвященным его подвигам более двух десятков книгам, так и появившимся впоследствии комиксам и первому художественному фильму о нем. Однако, для тех, кто мало знает о варваре, не помешает следующее описание. Конан — настоящий великан шести с половиной футов ростом и плечами профессионального борца, обладающий ловкостью леопарда. Его лицо обычно хранит угрюмое выражение, кожа потемнела от длительного воздействия солнца и ветров, под спадающей на плечи густой гривой спутанных черных волос сверкают холодным огнем яркие синие глаза.

Для любого, кто был знаком с Робертом Говардом, очевидно, что киммериец воплощает в себе все те качества, которыми особенно восхищался его создатель. Конан обладает невероятной силой, гибок и быстр в движениях, неутомим и бесстрашен в бою, привычен как к мечу, так и к любому другому оружию. Он сообразителен, хитер и уверен в себе, но испытывает в то же время трепет перед могуществом богов и не переносит колдунов и чародеев, способных своим темным искусством вызывать из мрачных преисподен страшных чудовищ и демонов.

Конан — бродяга, авантюрист и искатель приключений, не обремененный связями человеческих отношений. Золото или драгоценности для него не являются средством обогащения. В первую очередь его привлекает сам процесс варвар ищет магические драгоценные камни, служащие глазами древним идолам, или тайники пиратов, охраняемые в скрытых в неприступных горах пещерах призраками или чудовищами.

Интересно заметить, что Конан многими чертами напоминает отца Роберта. Знавшие д-ра Говарда в молодости, отмечали импозантность его облика, раздражительность и вспыльчивость. Его густые темные волосы и яркие синие глаза производили сильное впечатление на всех, кто его видел, а властные манеры, которые он мог набрасывать на себя, словно плащ, заставляли повиноваться ему — и восхищаться. Видя близость этих двух личностей, можно сделать вывод, что Роберт создал образ Конана из сокровенных тайников подсознания. По крайней мере, можно утверждать, что когда Говард начал писать рассказы про киммерийца, он упоминал в одном из своих писем: «Конан просто возник у меня в мозгу, когда я остановился в маленьком пограничном городке в нижнем течения Рио-Гранде. Я не создавал его сознательно и намеренно. Он гордо выступил вперед как цельная личность и засадил меня за работу, описывающую его многочисленные приключения».

В другом письме, человеку вместе с ним печатавшемуся в журнале «Weird Tales», писателю по имени Кларк Эштон Смит, Говард, не упоминая о своем детском восприятии отца, пытается объяснить происхождение своего наиболее известного персонажа так: «Может показаться неправдоподобной попытка связать термин „реализм“ с Конаном, но я утверждаю, что невзирая на его невероятные приключения, это наиболее реалистический персонаж, когда-либо созданный мною. Просто в нем сочетаются качества нескольких людей, и думаю, что именно поэтому он появился в моем сознании, когда я писал первый рассказ этой саги. Некий механизм моего подсознания соединил в нем основные черты различных боксеров, грабителей, контрабандистов, удачливых нефтедобытчиков, картежников-аферистов и честных тружеников, с которыми я когда-либо сталкивался — и в результате возник тот сгусток энергии, который я назвал Конаном-киммерийцем».

«Конан» — старинное кельтское имя, которое носили несколько известных аристократов в средневековой Британии и некоторые герои ирландских преданий, стало превосходным именем для нового героя Говарда, будучи звучным и легко произносимым. При развитии этого образа в Конане осталось мало как от «способности испытывать глубокую печаль», так и от «безудержного веселья». Правда, в рассказе «Остров Черных Демонов» киммериец, присоединившись к шайке пиратов, проявил себя как человек, который «громко хохотал, ревел непристойные песни на дюжине различных языков…» Но в целом он представляется человеком с ровным характером — скорее суровым и подозрительным. Киммериец слишком погружен в свои цели, чтобы безудержно веселиться.

Кроме поисков сокровищ, гигант-варвар прилагает все силы, чтобы выжить, попадая в смертельно опасные ситуации. Сюжетом некоторых рассказов является выполнение задания, для которого его нанимают. Очень часто он мстит за причиненное ему или его друзьям зло — что является, без сомнения, ярким отражением мышления его создателя, И только в двух из двадцати с лишним историй про Конана, законченных Говардом, ключевой пружиной действия является страсть, испытываемая киммерийцем к женщине.

С интуитивной проницательностью великого рассказчика Роберт Говард, казалось, знал, что приключения Конана были мечтой — мечтой каждого молодого человека о свободе, силе, постоянной удаче. Он знал также, что мечтам не следует быть четко определенными, на них имеет смысл лишь намекнуть, чтобы мечтатель в своем воображении дорисовал картину, украсив ее своими личными подробностями. Поскольку читатель волен сочетать безудержную фантазию автора со своим не менее богатым воображением, почитатели Конана могли легко обратить мечты Говарда в героические дерзания собственного сердца. В этом, по нашему мнению, и заключается тайна бессмертия отважного варвара из Киммерии.

* * *

С такой же отчетливостью возникало видение Робертом Говардом его Хайборийской эпохи. Он видел великолепные замки и мелкие деревушки, блистательные, окруженные высокими крепостными стенами города и величественные зубчатые башни, над которыми реют яркие флаги. Это была эпоха воинов, пиратов и воров с большой дороги; кроме того, это был мир, населенный множеством колдунов и чародеев, не очень-то заботящимися о человечестве богами и силами зла, способными поразить самое изощренное воображение.

Родина великого варвара — суровая горная страна Киммерия, которую он покинул, не достигнув еще и семнадцати лет, находилась на севере выдуманных Говардом Хайборийских земель. С ней граничил Асгард, суровые сыны которого сражались со стаями волков и сверхъестественными чудовищами. На неизведанных западных пределах континента лежали Пустоши Пиктов — область непроходимых лесов, населенных загадочным древним народом, способным сражаться с яростью вышедших из преисподни демонов, чьи шаманы могли вызывать злобных духов убеленных сединами лесов.

Конан пришел в Хайборию с мечом в руке. О его странствиях и приключениях повествуется в восемнадцати историях, напечатанных при жизни Говарда; еще три рассказа к моменту его смерти не были изданы. Эти повести и их фрагменты, обнаруженные впоследствии Гленном Лордом, были закончены и изданы автором настоящего труда.

Говард настолько ярко описал снежные вершины, бескрайние знойные пустыни и сапфировые моря этого воображаемого мира, что перед очарованным взором читателя легко предстает карта Хайбории. И в самом деле, двое читателей «Weird Tales» так и сделали. Джон Д. Кларк и П. Шулер Миллер: первый — химик, второй — школьный администратор — нарисовали подробную карту Хайборийского мира и послали ее Роберту Говарду. Писатель изучил присланный ему набросок, сделал пару незначительных исправлений, и сказал своим поклонникам, что их карта соответствует той, что создал он в своем воображении. Карты Хайбории, представленные в каждом томе рассказов о Конане, берут свое начало именно из этого источника.

* * *

Иногда нас спрашивают: почему Конан-варвар обладает такой привлекательностью для любителей приключенческой литературы? Конан — это человек, способный бросить вызов самой Вселенной, герой, бесстрашно борющийся со смертельными врагами и в то же время опасающийся сверхъестественных злобных сил, против которых бессильны его крепкая рука и длинный меч. После засилия литературы о слабых бездельниках, несмотря на все свои недостатки преуспевающих в жизни, повести об эпических героях, таких как Конан, будоражат нашу кровь и заставляют понять, что каждый может рассчитывать только на себя и должен уметь шагать, расправив плечи, свободный от сомнений или страхов.

Некоторым читателям Конан представлялся не более чем наделенной разумом машиной, бездушным убийцей, упивающимся кровавыми битвами, столь же бесчувственным к людским страданиям, как он сам — к своей боли, характером без развития. По нашему мнению, это совсем не так, не согласился бы с этим мнением и Роберт Говард. Конан превращался — правда, надо признать, довольно медленно — из оборванного мальчишки, промышляющего воровством на улицах Шадизара, не умеющего ни читать, ни писать, незнакомого с обычаями цивилизованного мира, в короля, правящего самым могущественным государством Хайборийского мира, королевством Аквилония. Конан убивал, почти никогда не испытывая угрызений совести, но он редко делал это для собственного удовольствия — он был готов убить, сражаясь, чтобы защитить себя или своих друзей, или чтобы завладеть каким-нибудь сокровищем, которое искренне считал своим по праву завоевателя.

Конан неукоснительно следовал своему собственному кодексу поведения. Как и у его создателя, у варвара мало друзей, но этим друзьям он верен до конца. Он редко доверяет мужчинам и почти никогда — женщинам, но с теми, кто пользуется его доверием, он честен и искренен. У него есть, хотя об этом и не упоминается явно, несколько родственников, к которым он был привязан, когда жил в своей дикой Киммерии — больше близких людей у него нет.

Относительно женщин простой кодекс чести киммерийца был строг так же, как и у его создателя. За исключением одного случая в юности, Конан никогда не пытался совершить насилие или оскорбить женщину — как словом, так и делом, — невзирая на то, была она одета в шелка и бархат или же лохмотья. Конечно, если дамы высказывали подобное желание, он охотно развлекался в их обществе, даже подвергая свою жизнь опасности. Однако, на протяжении долгого времени ни одна его связь с женщиной не затронула души варвара. Это продолжалось до тех пор, пока он не встретил Белит, прекрасную пиратку, которая стала первой настоящей любовью в его жизни. Много лет спустя, будучи властителем Аквилонии, Конан обещает спасшей его рабыне Зенобии сделать ее своей королевой. В основном же киммериец со свойственными ему пылом и энергией влюбляется в каждом рассказе в новую женщину и без какого бы то ни было сожаления покидает ее, когда история заканчивается. Даже когда женщина предает его, варвар не опускается до того, чтобы мстить ей — хотя и ворчит, что бы он с ней сотворил, будь она мужчиной. Выдержка изменяет ему всего один раз, когда он сбрасывает предательницу с балкона в открытую выгребную яму во дворе трактира.

Возможно, такое сочетание грубой силы и сострадания к слабому полу обращено к тем читателям-мужчинам, кто мечтает о том, чтобы, избавившись от пут цивилизации, попрать общественную мораль. Подобный ход событий и подобный результат — всего лишь неисполнимая мечта, о чем узнал бы каждый, если бы, подобно Конану, провел бессчетное число ночей под дождем и снегом, пробираясь по горам босиком, в лохмотьях, едва прикрывающих тело, умирая от голода или защищаясь от врага одним лишь сломанным клинком. Но как прекрасны эти мечты!

Content

Де Камп Лион Спрэг
ВЕЧНЫЙ МЕЧТАТЕЛЬ