Тяжелый путь к сердцу через желудок

(сборник)

© Метлицкая М., 2017

© Федорова Т. Н., 2017

© Трауб М., 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

* * *

Мария Метлицкая

Запах антоновских яблок

Нина Ивановна Горохова на судьбу не роптала и несчастной себя не считала — не тот характер. Да и к тому же всю жизнь ей внушали, что судьба ей ничего не должна.

Ко всему, что случалось в ее жизни, Нина Ивановна относилась с глубоким пониманием и почти равнодушием — ну значит, так!

Характер у нее был спокойный, рассудительный, стойкий. В истерики не впадала и подарков от судьбы не ждала.

Нормальная русская женщина.

Родители, активные строители коммунизма и светлого будущего, шли по жизни с энтузиазмом — иногда, казалось, с чрезмерным.

Сложности быта переживались просто и с юмором. Родители работали на заводе, вставали рано и были всему снова рады — даже хмурому дождливому утру.

Отец напевал что-то бодрое, громко фыр-кая над раковиной, мама на полную громкость включала радио и жарила большую яичницу.

Вылезать из теплой постели не хотелось, но было стыдно — она, видите ли, нежится, а родители давно бодрячком.

Когда Нина приходила из школы, на плите всегда стояли щи и котлеты с макаронами. Ну или с гречкой. На балконе остужалась банка бледно-розового киселя.

Мама говорила, что компот — баловство. А кисель — это еда. Особенно с хлебом. Еще мама говорила: «Едим без деликатесов, зато голодных у нас не бывает».

На лето Нину отправляли в деревню к бабушке. Она ходила за коровой, выпасала гусей и кормила кроликов. В августе ходили по грибы и за горохом на колхозное поле.

Горох хотя и был колхозным, государственным, собирали его все, вся деревня. И стыдно никому не было. Гороха-то море! И нам хватит, и государству останется!

Его сушили на зиму — для супа и каши, а бабушка еще варила и гороховый кисель. Ничего, кстати, вкусного! Грибы солили, из кроликов и гусей делали тушенку.

В конце августа приезжали отец с матерью, неделю «балдели», а потом сосед Петька, водитель грузовика, за трешку отвозил их на станцию. Половина кузова была заставлена банками и мешками.

Нине было неловко, когда все эти несметные баулы загружались в поезд. Но родители были счастливы.

— Теперь продержимся! — счастливо улыбался отец, поглаживая крупной рабочей ладонью мешки с картошкой и яблоками.

Нина, краснея, отворачивалась к окну.

В восьмом классе к ним пришла новенькая. Звали девочку Ингой.

Кроме необычного и красивого имени, у Инги были распущенные светлые волосы, перехваченные эластичной фиолетовой лентой, лаковые туфельки с пряжкой. И еще — полное презрение к одноклассникам мужского пола.

Посадили новенькую с Ниной. Та была счастлива, но тщательно это скрывала. На большой перемене все сорвались в столовую.

Все, кроме Инги. Из класса выходить она, похоже, не собиралась. Инга вытащила из портфеля румяное яблоко и зашелестела фольгой от шоколадки.

— А обедать, — робея, спросила Нина, — ты не пойдешь?

Инга с удивлением глянула на нее и брезгливо скривила губы.

— Щи хлебать? — с презрением уточнила она. — И перловую кашу?

Нине очень хотелось и щей, и каши, но она растерялась и тоже в буфет не пошла.

Достала учебник по физике и стала его листать.

Инга отломила кусок шоколадки, протянула соседке и достала из портфеля журнал мод с яркими картинками.

После школы Нина пошла провожать новенькую.

Инга рассказывала, что новую квартиру она не полюбила — далеко от центра, от потолка пахнет побелкой, да и вообще — это что, потолки?

— Что — «потолки»? — не поняла Нина. — В каком это смысле?

— Низкие, — вздохнула Инга. — Вот в Ленинграде у нас были, — она взмахнула рукой, — метров пять, не меньше! И все с лепниной! Дом графини Незнамовой, слышала?

Нина не слышала ни про дом, ни про графиню, ни про потолки в пять метров, да еще и с лепниной.

Инга рассказывала, что отца перевели в столицу, никто этому не рад, потому, что «Москва — не Питер, понятно? Деревня!»

Нина кивнула, ничего не поняв. Но спорить ей не хотелось.

— Зайдем ко мне? — предложила Инга, и Нина с трепетом и радостью согласилась.

В полутемном коридоре пахло кофе и горьковатыми духами.

Из комнаты доносился чей-то приглушенный и низкий смех.

— Тома на телефоне, — бросила Инга и пошла в свою комнату.

Нина поспешила за ней.

В Ингиной комнате не было ни красного ковра на стене, ни кровати с панцирной сеткой и металлическими шариками, ни розового тюля на окне, ни грустной грузинской «отчеканенной» девушки, которая висела почти в каждом доме.

Низкий диван с подушками, синие плотные гардины, создающие уют и полумрак, торшер на деревянной ноге с голубым абажуром и картины на стене — малопонятные, как будто смазанные, совсем неяркие, но почему-то волнующие.

— Датошка, — кивнула на картины хозяйка. — Томин поклонник.

— Томин? — переспросила Нина.

Инга кивнула:

— Томин, мамулькин в смысле. Известный грузинский художник и давний ее обожатель.

От этих слов Нине стало жарко и душно: «мамулька» — это Тома? Поклонник Дато? И все это говорится так обыденно, словно замужней женщине иметь поклонника — совсем обычная история.

Инга поставила пластинку. Музыка Нине была не знакома, но так обворожительна, так прекрасна, что ей снова стало жарко и душно.

— Поль Мориа, — объяснила Инга. — Красиво, правда? Только немного грустно.

Дверь в комнату открылась, и на пороге возникла высокая худая женщина с ярко-рыжими, почти красными, явно крашеными волосами, в черном шелковом халате, перетянутым поясом на узкой девичей талии.

— Ингуша! — с укором сказала она. — У тебя гости, а тебе хоть бы хны!

Инга скривила гримасу и фыркнула.

— Девочки! На кухню! Маша постаралась — там столько вкусного!

Инга тяжело вздохнула и кивнула Нине:

— Пошли, делать нечего! Все равно не отстанут!

Кухня тоже отличалась от кухни в Нининой квартире, как земля отличается от неба, а лето от зимы.

Вместо белой пластиковой мебели, кухонного гарнитура, за которым полгода охотилась Нинина мама, на этой кухне стоял огромный темный буфет с резными утками и зайцами. Посредине кухни царствовали большой овальный стол со скатертью и массивные, тяжелые стулья с зеленой бархатной обивкой. Совсем не кухонные стулья.

На столе стояли вазочки с печеньем, булочками и виноградом. И огромная ваза конфет, разумеется, шоколадных.

Томуля достала из буфета тонкие чашки — белые, с тонкой серебряной каймой — и налила из заварного чайника крепкой заварки.

— Мне чай, — пояснила она. — Кофе на сегодня определенно достаточно. А ты, Инга? Кофе? И вы, Ниночка, тоже?

Нина кофе никогда не пила. Нет, пила, конечно, — растворимый из банки и столовский из титана, и еще — желудевый у бабушки.

Но вот такой, черный, ароматный, только что сваренный в медной и, видимо, очень старой турке, — точно впервые.

Пах он замечательно, но на вкус оказался терпким и горьким.

Нина видела, что Инга в чашку сахар не положила, и тоже решила пить несладкий.

Правда, было очень невкусно.

Инга и ее мать разговаривали как подруги — подтрунивали друг над другом, хихикали, обсуждали наряды и знакомых.

Потом зазвонил телефон, и Тома поспешно ушла.

— А где твоя мама работает? — спросила Нина.

— Тома? Работает! Да Тома дня в своей жизни не отработала! Скажешь тоже! — фыркнула она и засмеялась. — Ну ты даешь! — усмехнулась она. — Такие женщины, как Тома, никогда не работают! Такие женщины удачно выходят замуж — за дипломатов, военных, дирижеров и режиссеров!

Нина смутилась и покраснела, поняв, что ляпнула явную глупость.

Из дальней комнаты снова раздавался низкий Томин смех, и запахло сигаретным дымом.

После черного кофе Нину стало подташнивать и захотелось домой.

Инга ее не задерживала.

Уже в коридоре она мельком увидела комнату, где ворковала Ингина мать, — дверь была полуоткрыта.

Тома полулежала на узком диванчике-загогулине с высокой крученой спинкой, закидывая голову, выпускала тонкой струйкой дым, с интересом разглядывала, словно видела впервые, браслет на узкой руке и медленно кивала, словно одобряя кого-то или что-то.

В этой комнате тоже царил полумрак — бордовые шторы были задернуты, и горела только настольная лампа, стоящая на черном рояле.

— Тома у нас крот! — улыбнулась Инга. — Не любит наблюдать жизнь при естественном освещении. И себе больше нравится — что самое главное!

Нина не очень поняла смысл сказанного, но кивнула и заторопилась домой.

Ее собственная квартира показалась Нине такой убогой, такой тесной и такой деревенской, что она села на табуретку и расплакалась. А вот кислых щей поела с удовольствием, и тошнота моментально прошла.

Их дружба с Ингой, растянувшаяся на всю долгую жизнь, казалась странной не только Нининым родителям, рыжей Томе, школьным учителям, одноклассникам, а в дальнейшем и Нининому мужу Володе, но и самой Нине.

Красавица Инга, с томной Томулей и папашей — начальником какого-то главка (Инга и сама не знала, какого именно), с прислугой Машей, с самой модной портнихой столицы, обшивающей капризных дамочек, и с личным водителем отца Севой, возившем девчонок по вечерам в театры, была, казалось, небожительницей.

Инга презирала всё и вся, включая собственную семью. Но простая, как медный пятак, Нина, с ее убогой жизнью и деревенскими родственниками, неожиданно стала для нее самым близким человеком.

Капризная, насмешливая, избалованная Инга, казалось, нуждается в Нине куда больше, чем Нина в ней.

Мать Нины дружбу эту не приняла.

«Что тебе с ней? — недовольно спрашивала она. — Вы с ней разного поля, это ж понятно!»

Но с годами все смирились и привыкли.

Обе девочки были закрытыми и сторонились людей.

Инга прикрывалась цинизмом и иронией, а простая Нина была стеснительной и малообщительной от природы. Только оставаясь вдвоем, они, правда не сразу, начали открывать друг другу душу, делиться сокровенным и тайным. Делилась в основном Инга — Нина тайн так и не завела.

Только Нина знала о страстном романе подруги — с женатым и взрослым мужчиной. И Нина отвозила ее в больницу на аборт, Нина, а не виновник неприятности. Она же ее из больницы и забирала.

Она же откачивала бедную Ингу, когда та решила напиться снотворного, чтобы навсегда покончить с несчастной любовью.

Она же уговаривала ее на все наплевать, увлечься кем-то другим и перестать считать себя женщиной роковой.

Но Инге роль женщины-вамп явно пришлась по душе. Она любила порассуждать о любви, об отношениях между мужчиной и женщиной, о вечном непонимании между полами, о том, что мужчина никогда не сможет сделать женщину счастливой и оставить при этом свободной. Она утверждала, что мир устроен несправедливо и надо срочно что-то делать с этим — ну сколько можно, в конце концов?

Ее так мучили эти вопросы, что она изводила не только себя, но и бедную, мало что понимающую подругу. Для той вопросы полов были ясны и закрыты — раз и навсегда. Чего там мудрить? Надо выйти замуж, родить ребенка и просто жить! Как живут ее знакомые и родители — ходить на работу, варить обед, стирать белье.

Инга поступила в институт иностранных языков на переводческий.

А Нина, несмотря на хороший аттестат, пошла в текстильный техникум. Мама сказала, что главное — не высшее образование, а специальность. И наплевать, что училась Нина неплохо и в средний ВУЗ прошла бы без проблем.

«Профессия закройщика прокормит всегда», — утверждала мама.

Нина легко согласилась — шить она любила и умела.

В двадцать лет Нина встретила Володю Горохова, простого таксиста, и через три месяца вышла за него замуж. Володя был ей понятен — таким был ее отец, приятели отца и соседи по дому.

Она совсем не задумывалась, любит ли она его и что такое любовь. Просто понимала одно — возраст подошел, замуж выходить нужно, и кандидатура Володи не самая плохая.

К Инге она теперь забегала нечасто — совсем не было времени.

Та доучивалась в институте, по-прежнему попадала в истории, падала из романа в роман, и каждый из них был более трагичным, чем предыдущий. Ингины избранники были как на подбор — либо женатые, либо сильно пьющие, либо не увязанные с реальной жизнью никак: доморощенные гении, начинающие диссиденты и вполне состоявшиеся алкоголики.

Инга то пропадала в мастерской какого-то скульптора, отчаянно ищущего «новые формы», либо моталась в экспедицию в калмыцкие степи за начинающим режиссером-документалистом, перепечатывала самиздатовские рукописи для очередного нового вольнодумца.

Она стала совсем худой, очень коротко остригла свои прекрасные пепельные волосы, совсем под мальчика, и это было очень трогательно и беззащитно. Носила только черные узкие вещи — брюки и водолазки, а на тонком пальце — серебряное кольцо с огромным желтым топазом — подарок Датошки, Томулькиного кавалера. Очень много курила и пила только черный кофе с куском сыра — все.

При всей разности их жизней, и вообще при всей их разности, они оставались подругами.

— Ты меня успокаиваешь, — говорила Инга. — Смотрю в твои спокойные глаза и прихожу в себя, становлюсь тише. Правда, ненадолго! — смеялась она.

Однажды она спросила подругу:

— А ты Вовку своего сильно любишь?

Нина пожала плечами:

— Я с ним живу, он мой муж, Ингуша. А про все остальное… Просто не думаю.

Инга посмотрела на нее, как на душевнобольную.

— А как ты спишь с ним? — уточнила она.

Нина улыбнулась:

— А как жена с мужем! Обыкновенно!

Инга вздохнула и покачала головой:

— Мне жаль тебя, Нинка! Потому… Потому что бывает необыкновенно! Ты поняла?

Нина махнула рукой:

— Мне бы твои заботы.

Через три года семейной жизни Нина родила дочку Галку.

Их семейная жизнь была по-прежнему скучноватой, обыденной — работа, ужин, телевизор перед сном. Только с рождением дочки прибавилось хлопот. Да и радости тоже… Наверное…

«Так живут все», — думала Нина, когда подступала тоска.

Как-то обмолвилась маме:

— Скучно как-то, мам. Будто обязали меня.

Мама вздохнула:

— А сколько у нас в году праздников, Нин? Ну, посчитай!

Нина посмотрела на нее с удивлением:

— При чем тут праздники, мама?

Мать не ответила и стала загибать пальцы:

— Первомай — это раз! Восьмое марта — два. Новый год и октябрьские, да, дочь?

Нина кивнула.

— И в жизни так же, — улыбнулась мать, — праздников по пальцам. А все остальное — будни, Нинок! Такая вот жизнь. — И мать тяжело вздохнула.

Родным человеком муж для нее так и не стал — был кем-то вроде соседа. Однажды она подумала: — А мы ведь ни разу не разговаривали по душам! Ни разу не говорили откровенно. Ни разу я не рассказала ему, что меня мучает, что волнует. И вправду — сосед. Молчаливый, угрюмый и…

Чужой.

Тогда впервые она позавидовала подруге. Подумала: «Жизнь ведь пройдет, а у меня так ничего не случится! Я так и не узнаю ничего из того, от чего может кружиться голова, сжиматься горло, дрожать руки. Я не узнаю, какое счастье не спать до утра, рассматривая спящее лицо родного мужчины.

Так и пройдет моя жизнь…. Так и пройдет?»

Когда Горохов загулял — а Нина об этом узнала довольно скоро, — она удивилась одному: ее это совершенно не обидело, не задело и почти не расстроило.

Сама предложила ему уйти:

— Что тебе мучиться, Вова? Иди туда, где тебя любят и где тебе хорошо.

Он посмотрел на нее с удивлением — видимо, ожидал борьбы, слез, уговоров.

— А ты? — спросил он. — Ты меня не любишь, Нина?

Та пожала плечами. Муж вздохнул и пошел собирать вещи. Нина достала с антресолей старый чемодан.

Знала, что Горохов счастлив, родил еще сына. Увидела спустя лет семь его на улице с семьей.

Выглядел бывший муж хорошо, одет был чисто — было видно, что за ним ухаживают и о нем заботятся.

Они шли вдвоем, держась за руки, и о чем-то оживленно спорили.

Рассмотрела Нина и его жену — обычная женщина, ее примерно лет. Полноватая крашеная блондинка. Одна из сотни, а может, из тысячи. Нинина сестра-близнец.

А получалось, что нет. С Ниной Горохов счастлив не был, а с этой — счастлив наверняка. У него глаза счастливого человека — это же сразу заметно.

Подумалось тогда — даже Горохов! И у него получилось.

Нина вздохнула и поторопилась уйти. Встречаться со счастливой семейкой ей не хотелось.

Впервые расстроилась: почему не получилось у нее, у Нины? Ведь не так плох был этот Горохов! Выпивал по праздникам, и очень умеренно. Зарплату приносил неплохую. Мог починить кран и поклеить обои. Нормальный мужик — не злой и не жадный. Такими не разбрасываются — правильно говорила мама.

Только чужой он был все время.

Нине всегда казалось, что у них совсем ничего нет общего. А если подумать — дочь, квартира, отстроенная дача? И вообще — почти десять лет жизни.

«Когда тебе всего за тридцать, остаться одной не так страшно. Это не в пятьдесят, — думала Нина. — Замуж выйду еще раз пять, — шутила она, — если, конечно, будет желание».

Но не сложилось. Было пару историй, совсем мелких, незначительных. Завателье Юрий Соломонович, например. Несколько раз сходили в кафе, дважды в кино. Юрий Соломонович сказал честно:

— Семью я не брошу, а тебе помогу.

— Чем? — удивилась Нина. — Я вроде со всем справляюсь.

Он внимательно посмотрел на нее и покачал головой.

Однажды сели в машину, и он смущенно позвенел связкой ключей.

Квартира была явно семейной, богатой и ухоженной.

Нина довольно много выпила, потом пошла в душ, долго стояла под почти ледяной водой, и больше всего на свете ей хотелось сбежать домой.

«Нет, так нельзя, — подумала она, — я же не школьница. Зачем надо было ехать сюда, зачем?»

Она растерлась чужим полотенцем, сделала глубокий вздох, как перед эшафотом, и зашла в спальню.

Ничего плохого не было. Но и хорошего — тоже. Почему-то было жалко этого не очень молодого и, в сущности, хорошего и доброго человека. И еще было очень жалко себя.

Больше подобных встреч у них не было. Все закончилось само собой, без выяснений и непонимания.

Еще был двухнедельный роман в пансионате.

Сергей был ее ровесник, строитель из Подмосковья. Худой, высокий, симпатичный. Оказались за одним столиком в столовой. Погуляли после ужина, сходили в кинозал. Там он взял ее за руку, и она впервые вздрогнула от мужского прикосновения.

Потом пошли к нему в номер, выпили коньяку с конфетами и…

Она осталась у него до утра. Он очень нравился ей, этот Сергей.

— Нинка! — смеялся он. — Ты — моя женщина! Только моя! — И целовал Нинины руки.

И Нина сразу в это поверила.

И ей показалось, что, может быть…

Остроумный, веселый, легкий. Молодой. Свойский какой-то.

А через пару дней к нему приехала жена — на выходные. И встретившись в столовой, он даже не кивнул — просто отвел глаза. Обнял жену и поцеловал ее в шею. А Нине показалось, что сделал он это специально — дескать, знай свое место! Где ты, и где она, моя жена.

На следующий день Нина уехала, не дождавшись окончания срока.

До сорока пяти желание устроить свою личную жизнь еще было. А вот потом… Пропало.

Так привыкла к одиночеству! Сама себе хозяйка, нет над ней начальников и руководителей.

«Значит, такая судьба, — думала Нина. — Бабий век мой прошел, не вышло. Бывает. Зато есть дочь. Пусть не рядом, но есть. Родной человек. Если что…»

Дочка рано выскочила замуж и укатила в Болгарию — ее муж был оттуда родом, в Москву приехал учиться. Присылала матери сочные фрукты немыслимой сладости и звала ее в гости. Нина съездила, помогла ей по дому, пообщалась с новой родней и — заспешила домой.

Одиночество, знаете ли! Оно расслабляет. И еще: одиночество — самая стойкая из привычек.

Зашла в свою квартиру и обмерла от счастья — родные стены, родной диван. Родные запахи.

А Инга горела в страстях. Вышла пару раз замуж — ненадолго, так, попробовать.

Первый муж был опальным художником, писал странные и красивые картины, которые никто не покупал — до поры. В перестройку повалили иностранцы и начали скупать его работы скопом и оптом. Появились большие деньги, и пошла загульная жизнь — рестораны, гости, шампанское рекой.

Нина приходила к ним в мастерскую — народу тьма, местные бородачи, элегантные коллекционеры с Запада, в общем — богема.

Она помогала на кухне, бесконечно резала бутерброды, заваривала чай, варила литрами кофе и старалась поскорее уйти.

Однажды услышала, как Ингин художник назвал ее поломойкой.

И больше она туда не ходила.

Беда пришла неожиданно, не предупредив, — как всегда.

Ингин муж замерз ночью на улице. Был, конечно, сильно пьян. До дому оставалось всего ничего, но он поскользнулся, ударился головой и потерял сознание. Двор был темным, мимо никто не прошел. А может, и прошел. Время было такое — все чего-то боялись.

Утром его нашли мертвым.

Мастерскую у Инги отобрали — площадь эта была арендованная. Картины к тому времени оказались проданы, новых не было, и Инга осталась нищей и бездомной.

Идти к родителям не хотелось. Полгода она жила у Нины — отсыпалась, отъедалась, приходила в себя.

Сначала говорила, что вся ее прошлая жизнь — кошмарная, дикая суета и ледяная пустота, что человечество не выдумало еще ничего лучше, чем покой, уют и стабильность.

А потом заскучала.

Дальше — снова влюбилась и ушла от Нины, объявив, что тухнуть в болоте за кисейными занавесками больше не собирается, что Нинина квартира похожа на кладбище и что такую жизнь может проживать только заслуженная, закоренелая дура.

Нина сначала обиделась, а потом облегченно вздохнула — вернулась радость одиночества и размеренность жизни.

«Наверное, я и вправду странная», — думала Нина.

Впритык к пятидесяти подъехала такая тоска….

Хоть волком вой. И выла, случалось.

Прекрасно понимала, что кандидатов на ее руку и сердце нет, да и никогда особенно не было, долгими взглядами ее не провожают, годы летят так быстро, как ветер на пляже пролистывает забытый кем-то журнал. А впереди, увы, только старость с болезнями.

Подумала даже продать квартиру и переехать к дочке в маленький поселок под Варной. Там внучка, там тепло и солнечно. Дети рядом — самое главное.

А что здесь, в Москве? Да, своя квартира. Свой любимый диван. Работа, клиентки. Зарабатывала она всегда прилично — хорошая портниха всегда имеет заказы. Правда, шили сейчас немного — старались купить готовое. Но переделывали, подшивали, укорачивали — на жизнь ей хватало.

А сколько сейчас было тканей! Шелк, муар, тафта, сатин, джерси, бархат, велюр, кожа, твид. Разве могла мечтать о таком портниха в застойные годы? Эх, такие бы ткани тогда! Шили в те времена из того, что доставали. Даже из подкладочного что-то придумывали. А сейчас — красота, а шьют мало. Даже обидно. Как профессионалу обидно.

Позвонила дочке и намекнула:

— Может, переехать к вам?

Дочка обрадовалась, затараторила, что была бы просто счастлива, что они с мужем давно хотели купить дом посвежее и побольше.

— Да, мамуль, продавай квартиру и приезжай! А там что-нибудь придумаем!

«Придумывать» почему-то сразу расхотелось — просто поняла: если приедет и привезет деньги с продажи квартиры, дочь вложит их в новый дом, и она, Нина, там будет не хозяйкой, а приживалкой.

В общем, обещала подумать.

Дочка искренне огорчилась — уже настроилась на новый дом.

Нина усмехнулась: не мать ей нужна, а новое жилье.

Позвонила Инге — посоветоваться. Хотя все, конечно, давно решила.

Инга вступила, не дослушав:

— Спятила? Продавать квартиру, переться в чужую страну примачкой? Чтобы они загнали тебя работой? Внучка, хозяйство! Коз доить едешь? Жить у них на птичьих правах? Они быстренько все забудут, что ты продала квартиру, поверь! Живи для себя, — закончила бурную речь подруга. — Тебе что, плохо одной?

— А я не знаю, — растерянно ответила Нина, — хорошо или плохо.

Инга пережила двух мужей — второй брак оказался еще горше первого. Муж-искусствовед почти не зарабатывал, жили впроголодь, поддерживали родители — как могли. Отец был давно на пенсии, Томуля пребывала в тяжелой депрессии в связи с утратой красоты и молодости.

Искусствовед мучил Ингу капризами и ревностью.

Через пару лет он тяжело заболел, и она ухаживала за ним до последнего дня. Безденежье и тяжелые заботы подломили и состарили красавицу Ингу.

Похоронив отца и мужа, она вернулась домой. За Томулей тоже требовался уход, и измученная Инга говорила, что стала профессиональной сиделкой. «Ты могла бы подумать, что я так буду проживать свою драгоценную жизнь? Лично я — никогда!»

Ингу было жалко, Тому было жалко. Себя было жалко.

Получалось — ни у кого не сбылось….

Как-то вечером, перед сном, пришла в голову идея — продать старую дачу. Ее строил еще Горохов, помогали ему братья и два приятеля. Все своими силами, рабочих нанимать не пришлось. Сами клали фундамент, месили цемент, возводили стены. Домик получился небольшой, но крепенький, симпатичный.

В молодости дачу Нина не любила, но Горохов был помешан на огороде, и деваться было некуда — приходилось стоять кверху задом.

Огородница из нее была никакая, даром, что летом росла у бабки в деревне. Наверное, это ей тогда и осточертело! А Горохов сажал фруктовые деревья, рыхлил огород, ставил теплицы. Сам ковырялся и от жены требовал. Удобств никаких, туалет на улице. Печка постоянно дымила, сколько ее ни чинили. За водой ходили на соседнюю улицу.

Но природа там была сказочная! Лес вокруг поселка, поле почти за домом, узкая, но чистая речка — в жару ребятня из воды не вылезала. Птицы пели по утрам, а грибы росли сразу за домом, на сухой опушке, плотно застеленной сосновыми иглами.

Но Нине хотелось на море, к южному горячему теплу, к сочным фруктам, горячим чебурекам, медовым запахам акации по ночам.

Или в санаторий, на все готовое. Чтобы не стоять на кухне, не бегать по магазинам. Но они снова ехали на дачу. А это, между прочим, еще и почти сто верст от Москвы!

Горохов ушел красиво — ничего не делил. Дочь Галка подросла, и необходимость в даче отпала. Нина была этому только рада — сплошное облегчение. Сейчас же она испытывала небольшую неловкость от того, что обнадежила дочку и — прокатила. Решила — продам дачу и деньги вышлю Галке. Пусть небольшие, но все-таки. Это хоть как-то ее утешит.

Дала объявление, и желающие тут же нашлись. Потенциальные покупатели заехали за ней в воскресенье.

Нина села сзади. Мужчина за рулем был отъявленным весельчаком с хитрой кошачьей физиономией — хохмил всю дорогу, рассказывая старые и довольно пошлые анекдоты. А женщина, его жена, за весь неблизкий путь не проронила ни слова. Мужчина говорил, что семье необходим свежий воздух — детишки, понимаете ли! Вот Люсенька, — он кивал на жену, — и любимая теща.

«Понятно, — подумала Нина, — хочет свою Несмеяну кривомордую сбагрить — хотя бы на лето. Вместе с отпрысками и вредной старухой. Сбагрить и — гулевонить три месяца, а то и четыре».

Доехали. Вышли из машины, и Нина с трудом открыла заржавевший замок. На участке было прохладно, несмотря на очень жаркий и солнечный день. Трава выросла по колено — и это в начале июня. Да и сад так разросся, что сама Нина его не узнала. Яблони и вишни цвели, и казалось, что на деревья накинули легкий кружевной оренбургский кипенно-белый платок.

Нина остолбенела от такой красоты.

Она открыла входную дверь, и из дома пахнуло затхлой, застарелой сыростью. Покупатели пошли смотреть дом, а она вышла в сад и села на скамеечку. Дышалось так, словно внутри ее наполнили покоем и счастьем.

Нина закрыла глаза и услышала легкий шелест листьев и нечеткий, отдаленный голос кукушки. Покупатели вышли на крыльцо и о чем-то заспорили. Тихо шипела угрюмая жена и подхохатывал муж-весельчак.

Нина прошлась по участку, потрогала уже набухшие кисти сирени, почки на огромном, разросшемся за годы чубушнике, увидела острые темные стрелы пробившихся нарциссов и светло-зеленые мясистые листья ранних тюльпанов. Позади участка, среди сорной травы, обнаружила заросшую клумбу с первоцветами — сиреневыми, желтыми, белыми. Она присела на корточки и погладила их.

Сели в машину. Долго молчали, а потом хмурая женщина объявила:

— Дом ваш нас не интересует! Совсем! Развалюха, а не дом! Наверняка все прогнило! Его надо сносить и строить новый.

Муж смущенно молчал.

— Так вот! — продолжила его угрюмая супруга. — Дом ваш нам не нужен. Участок, согласна, неплох. По крайней мере — зеленый. Дайте адекватную цену, и можем начать разговор.

— Я подумаю, — тихо ответила Нина.

Оставшуюся дорогу молчали. У Нининого дома остановились. Она вышла, заглянула в водительское окно и твердо сказала:

— Дом я вам продавать не буду! Вы уж простите, что потеряли время.

Весельчак захлопал глазами и растерянно посмотрел на жену.

— Почему не будете? — нахмурила брови та. — Что это за фокусы такие?

— А я передумала! — весело сказала Нина и, махнув рукой — дескать, не обессудьте! — быстро пошла к своему подъезду. — Какой-то переворот в сознании, — бормотала она. — Просто переворот! Больше всего на свете я хочу… Жить на этой даче и разводить цветы! Нет, я определенно сошла с ума! — думала Нина, вертясь перед сном. — Я и цветы! Сумасшествие какое-то, вот прямо, ей-богу!

В первый раз в жизни ей захотелось на пенсию. До этого и подумать о ней было страшно!

Но до пенсии было еще целых пять лет, а вот положенный отпуск маячил на горизонте. Через две недели Нина, собрав кучу сумок и вызвав такси, отбыла на дачу. Настроение у нее было прекрасным.

Работы там было, конечно же, невпроворот. Привести в порядок дом, отмыть, просушить, выкинуть старое и ненужное.

Через неделю дом сверкал, пах свежепокрашенными полами, чистым бельем и только что сваренным борщом.

«А вот теперь, — вожделенно подумала она. — Теперь мы займемся участком!» И в предвкушении этого спала она тревожно и беспокойно, с одной только мыслью — скорее бы утро! И не дай бог — дожди!

И когда утром все-таки пошел дождь, она вышла на крыльцо и почему то расплакалась.

«Дура какая! — ругала она себя. — Нет, не дура — стервоза! Дачу ей захотелось! Цветочки сажать! Бред какой-то. Жила без этих цветочков, и вот — приспичило! Эгоистка и дрянь».

Конечно, глубоко в душе она понимала, что от дочери отвыкла, а к внучке привыкнуть так и не успела — прикипаешь к тому, с кем вместе живешь, кого растишь, в кого вкладываешь. А этого ее лишили. Или она сама себя лишила. Что разбираться?

Жизнь дочери в далекой Болгарии была слегка призрачной — нет, знала, что все хорошо и… Это ее вполне устраивало.

Одиночество — такая штука… Привыкнуть к нему трудно, а уж когда привыкаешь… Поди вытащи человека из него добровольно!

Возможно, человек этого хочет, но еще больше — боится.

«Дачу — на продажу, деньги — Галке», — решила Нина и стала собираться домой.

Покупатель по новому объявлению появился через два дня.

Приятный мужской баритон посетовал, что машины у него нет и ехать придется на электричке.

— Не привыкать, — ответила Нина, и сговорились на завтра.

Встретились на Казанском, у касс. Обладатель баритона оказался мужчиной за шестьдесят или около того. Лысоват, чуть полноват, все в меру, одет аккуратно и по-молодежному — джинсы, ветровка, кроссовки. В руках — спортивная сумка.

Представился:

— Игорь Сергеевич, можно без отчества.

Нина усмехнулась:

— Зачем же так сразу? — И добавила: — Нина Ивановна.

Сели в поезд, и попутчик раскрыл газету. Нине это понравилось — никаких разговоров «за жизнь». Настроение было довольно паршивое, что говорить.

Потом она задремала и проснулась за две остановки до нужной.

Вышли на перрон. Игорь Сергеевич потянулся, сделал пару глубоких вздохов, подхватил Нину под руку — впереди была довольно крутая лестница, — и они двинулись в путь. Завязался разговор — сначала про раннюю весну, обрушившуюся несусветной, совсем не весенней, жарой. Потом про цены, взлетевшие после последних событий. Оказалось, что он весьма осведомлен в этом вопросе, и Нина сильно удивилась.

Наконец дошли. Пока Нина отпирала дом, он ходил по саду, трогал стволы давно не беленных яблонь, растирал в ладони лист черной смородины и, прикрыв глаза, жадно вдыхал его терпкий и сладкий, совсем уже летний запах.

По дому он прошелся с интересом, задал пару неглупых вопросов и, наконец, сказал:

— Нина Ивановна, милая! А зачем продавать такую вот красоту? — И тут же извинился за излишнее любопытство.

Нина пожала плечами.

— Мы сюда давно не ездим, мужа нет, дочь живет в другой стране, я работаю, привязана к городу. Да и вообще — тяжело, знаете ли! В смысле — одной.

Сказав это, она тут же смутилась, густо покраснела и отвела глаза: «Еще поймет не так, господи! И что меня понесло?»

Потом он спросил, нельзя ли поставить чайник, Нина кивнула и пошла на кухню.

А когда вернулась в комнату, остолбенела — на столе были разложены бутерброды, два куска домашнего пирога, свежие огурцы, разрезанные и оттого остро пахнувшие свежестью и летом.

Игорь Сергеевич смутился и развел руками:

— Вы уж простите, Нина Ивановна! Я просто подумал — путь неблизкий, проголодаемся наверняка!

Нина промолчала — это она, женщина, должна была подумать о еде. Дура и эгоистка! Привыкла все для себя.

Чай пили долго, и наконец Игорь Сергеевич рассказал свою историю. Оказалось, что вдовеет он давно, девять лет. Жена умерла от долгой болезни. Сейчас ничего уже, почти привык.

— Если к этому вообще можно привыкнуть! — грустно добавил он.

Живет он с сыном, невесткой и внуком. Квартира небольшая, двухкомнатная. Места, разумеется, не очень хватает. И вот он решил — оставит своим квартиру, а сам переберется за город. Почему? Да потому что давно об этом мечтал — о природе, свежем воздухе, тишине и покое. Еще мечтал о саде и даже — представьте — об огороде! Самому, ей-богу, смешно! Ни тем, ни другим он в жизни не занимался! Детям будет вольготнее, а в отпуск — милости просим! Внука возьмет на все лето, парень чудесный, они с ним большие друзья!

Нина слушала его и думала о своем эгоизме. Человек заботится о близких! Даже, возможно, в ущерб самому себе. А она…

Укрылась в своем черепашьем панцире и думать ни про кого не желает!

Потом Игорь Сергеевич сказал, что его все устраивает, торговаться он не намерен, только… Он замолчал.

— Вы бы еще подумали, Нина! Ей-богу, ведь жалко! Такой дом, такой сад!

— А вы? — раздраженно ответила Нина. — Как же вы? Ну если я передумаю? Вам же подходит все, верно?

Он кивнул.

— Да, подходит. Кое-что, конечно, надо подправить, обновить. Но если вы передумаете, я еще что-нибудь подберу! Предложений, знаете ли, вагон и тележка.

— Нет, — решительно ответила Нина. — Я не из тех, кто морочит голову! Решили — значит, решили! Бумаги в порядке, давайте договоримся, когда оформлять.

А про себя. «Заботливый, блин! Ну просто смешно».

Он вздохнул и кивнул:

— Ну, хозяин — барин!

Собрали со стола остатки трапезы, отнесли на кухню чашки и ложки. Нина сполоснула посуду, выключила газ, и тронулись в путь.

Закрывая калитку, она оглянулась на дом и сад. Сердце екнуло, гулко забилось. Нина поняла, что прощается с ним навсегда. А вместе с ним — и со своей молодостью и прежней, совсем неплохой, жизнью.

До станции шли молча. Спутник голову не морочил — наверное, понимал Нинины чувства.

В поезде она закрыла глаза, но уснуть не удалось. Вспомнилась вся жизнь. Пленка крутилась быстро, как в старом кино, — и почему-то была черно-белой.

Свадьба с Гороховым, белое платье, на которое кто-то из гостей пролил шампанское, и Нина так горько плакала, словно у нее отобрали мечту.

Рождение дочки, Горохов под окном, счастливый, улыбающийся, с букетом мимозы.

Бессонные ночи, Галкины крики, первый зуб и первые неловкие шажки. Галкино падение с горки, разбитая голова, лужа крови и белое от ужаса лицо Володи, отца и мужа.

Покупка ковра, ярко-зеленого, ядреного, ядовитого цвета. Но — такая радость от покупки, что не спала первую ночь.

Строительство дачи, потный, по пояс голый Володя кричит ей с еще недостроенной крыши:

— Нинок! Ставь картошку! Проголодались!

А она смотрит на него и думает, что она счастливая…

Смерть отца, и мама у гроба — маленькая, словно ребенок, руки дрожат, и все приговаривает:

— Как же так, Ванечка? Зачем же ты так?

Потом развод и судья с неподвижным, словно окаменелым, лицом — она смотрит на нее с какой-то брезгливой жалостью: «Что ты за баба, если от тебя бежит приличный мужик?»

Дальше — Горохов с новой женой, дружные и счастливые. И она, Нина, словно подглядывающая в чужое окно.

Галкина свадьба — суетливая, пьяная, с кучей незнакомых и чужих людей. Таз с жареными пирогами — болгарскими плэчинтами, которые всю ночь пекла суетливая Галкина свекровь.

Дочь с горящими глазами:

— Мама! Я так люблю его! Ты даже не представляешь!

Точно, не представляла! Бросить институт, бросить мать, чтобы уехать в другую страну, к черту на рога! Столичная девочка, а там — собственный дом, хозяйство. Куры, корова. Бред какой-то!

Потом снова дача, уже осенняя. Они топят печку, муж чертыхается — печка не думает разгораться. А на полу, в тазах и корзинах, лежат яблоки. Огромная, с мужской кулак, антоновка пахнет так яростно, что кружится голова. Уставший муж садится на стул и хрустит сочным яблоком:

— Здорово, да? Не зря мы, Нинок!

И в глазах его такая радость…

И кажется, что вся жизнь впереди… Долгая и счастливая жизнь.

Поезд затормозил, Нина открыла глаза. Простились в метро, договорились о походе к нотариусу.

«Все слава богу! — думала она. — И человек нормальный, и торговаться не стал. Что говорить — повезло!»

Вечером позвонила Инге.

Та действия одобрила, уточнила цену и выдала:

— Вот! Наконец! Купишь себе приличную норку и поедешь в Испанию! Возьмешь хороший отель и отдохнешь по-человечески! В первый раз в жизни!

Нина подругу остановила:

— Зачем мне твоя норка? Зачем мне отель? Поеду на Волгу, я уже и путевку присмотрела.

— Дура! — завопила Инга. — Неисправимая дура!

— Вот именно, — поддержала Нина. — И зачем мне, дуре, твоя норка?

Деньги решила отправить дочке, а все остальное — фигня. Все у нее есть, шубы ей не надо — при наших погодах, знаете ли! Сплошные оттепели и дожди! Есть еще отличное финское пальто — как раз на мороз.

Инга снова осудила ее, слегка цапанулись и одновременно бросили трубки.

Обе не расстроились: понимали, что такие «конфликты» — ни о чем, завтра созвонятся как ни в чем не бывало.

Так и было — созвонились на следующий день, вернее, позвонила Нина, взволнованная перед завтрашней сделкой.

Инга сказала, что на сделку отправится вместе с подругой — так спокойнее и правильнее.

Назавтра встретились у конторы нотариуса в десять утра.

Игорь Сергеевич полоснул взглядом по Инге, и Нина, перехватив этот взгляд, почему-то смутилась — наверное, увидев обычный, здоровый, мужской интерес.

«Каков! — подумала она. — Ничто человеческое нам, оказывается…»

Впрочем, глянув на подругу сторонним взглядом, подумала: «А Инга еще красавица! И какая! Не берут ее годы, не берут! Стройна, фигуриста, одета как картинка».

— Красивая у вас подруга, — шепнул ей Игорь Сергеевич.

Нина нахмурилась и ухмыльнулась:

— Действуйте! Дама свободна и в поиске.

Он посмотрел на нее с удивлением:

— О чем вы, Нина? Это вообще не про меня!

Уточнять не стала, но разозлилась.

Что не про него? Инга не по зубам или вообще?

Ладно, не о том. Сделка прошла, деньги Нина получила, ключи новому хозяину отдала со словами: «Ну если что — звоните!»

Он кивнул, тепло попрощался, пожелав здоровья и удачи, и был таков.

Инга стояла на улице и курила.

— А он ничего, этот новый владелец! А, Нин?

Нина равнодушно отозвалась:

— Ничего? Да обычный. Обычный нищий пенсионер! Лысый и пузатый, кстати!

— Да? — удивилась Инга. — А я не заметила!

Нина перевела разговор — отчего-то ей было неприятно обсуждать Игоря Сергеевича.

— Пошли в кафе — отмечать, — предложила Инга.

За обедом снова начался прессинг по поводу шубы, Испании и «жизненных удовольствий».

Шубу Нина окончательно отмела, а вот на Испанию согласилась.

Правда не сразу, так сказать, под сильным воздействием. Решили, что путевки будет брать Инга — она человек более опытный и ушлый. По дороге домой Нина отправила дочери деньги. «Подальше от соблазна», — решила она.

Галка позвонила на следующий день, орала от радости, сыпала благодарностями и заявила, что купят они новую машину — так решили на семейном совете.

— А дом? — расстроилась Нина. — Вы же хотели дом?

Галка затараторила, что на дом не хватит все равно, а о машине они мечтали давно.

— В общем, мам, не обижайся, и спасибо тебе огромное!

И больше ни слова о Нинином переезде…

Впрочем, что обижаться? Сама так решила.

Путевки в Испанию были взяты на начало сентября. Инга долго выбирала отели, капризничала, выпендривалась, часами сидела в Интернете, названивала по сто раз на дню в турагентства и сообщала новые подробности будущего путешествия.

Вылетать должны были шестого, а третьего Нина сломала ногу. Дернул же черт попереться в девять вечера за кефиром! Захотелось, видите ли, кефира!

Упала у самого дома, почти у подъезда, споткнувшись в темноте о какую-то шпалу, железную дуру, непонятно кем брошенную. Кое-как доползла до квартиры, а через полчаса нога разбухла и посинела. Нина позвонила соседке, и та, поохав, вызвала «Скорую».

Перелом оказался непростым. В больнице Нина пролежала два дня и под расписку ушла домой. Деньги за путевку обещали вернуть, но с большими потерями и вообще — при чем тут деньги, скажите?

Тоска навалилась такая…

Неплаксивая Нина ревела дни напролет.

Инга тоже хлюпала носом, ворча, что с такой, как Нина, обязательно случится какая-нибудь фигня. «Я так и знала! А ведь я так мечтала об отпуске! Там такие мужики случаются!» — ныла подруга.

— Какие мужики? — взорвалась Нина. — Ты что, совсем чокнулась? Посмотри на себя в зеркало! Шторы раздвинь! Значит, не судьба!

— Судьба — не судьба, — обиделась Инга. — А ты, мать, в пролете!

— Утешительница! — зло бросила Нина и швырнула с грохотом трубку.

В день отъезда Инга позвонила, но, увидев ее номер, Нина трубку не взяла. Понимала, что глупо и Инга вообще тут ни при чем, но настроение было такое… Как говорится — на море и обратно.

Только теперь — без моря, увы…

Лежала все время на диване, не читала, телевизор не смотрела, есть не ела — тосковала и все.

Думала про то, что неудачница, лузерша и вообще — бестолковая дура! И надо же было переться за этим кефиром! Еще на ночь глядя. Вот и пей свой кефир! До конца своей жизни. Одна.

И вообще — не получилось в жизни ничего! Семья не сложилась, дочь живет далеко, внучку не растила. С любовью тоже ничего. Не было в жизни любви… Ничего, получается, не было! Совсем ничего. Такой вот итог. Вся жизнь — как песок сквозь пальцы. Была и нет. Вот Инга, по крайней мере, горела в страстях. Кипела, бурлила ее жизнь. Есть что вспомнить. А у Нины? Юрий Соломонович с тяжелой одышкой? Враль Сережа с наглым хохотком?

Вот размечталась о клумбе с цветами — опять не сложилось. Не будет у нее букета сирени в белом кувшине и яблок в корзинах на деревянном крашеном полу веранды.

Как мама пела в детстве: «Будет тебе белка, будет и свисток». Ни свистка, ни белки. Теперь злись на судьбу! Сама виновата.

В первый раз Нина Горохова изменила своему характеру. В первый раз обиделась на судьбу.

Погода, кстати, была распрекрасной — началось бабье лето, было тепло, солнечно, и клены за окном шелестели разноцветными и резными, яркими листьями.

Но и это не радовало. Десятого раздался телефонный звонок, и Нина долго раздумывала, брать ли ей трубку. Номер был незнакомый.

Однако звонящий был настойчив, и пришлось ответить.

— Кто? — не поняла Нина. — Игорь? Какой? А, поняла! Да, дома. Болею. — Она всхлипнула от жалости к себе. — Около моего дома? — не поверила она и осторожно спросила: — А, простите, зачем?

Он начал оправдываться, и Нина, вздохнув, прервала его:

— Ну поднимайтесь! Что с вами делать…

Через минут пять раздался дверной звонок.

На пороге стоял Игорь Сергеевич, держа в руках свою любимую спортивную сумку.

Он смущенно открыл ее, и оттуда вырвался… запах.

— Антоновка, — кивнул он, — из вашего сада! Не мог не привезти вам, простите! Такой урожай, что голова просто кругом! Вы посмотрите, какие красавцы!

Он нагнулся и достал из сумки два яблока — и вправду огромных, нежно-желтых, словно святящихся изнутри.

Нина взяла протянутое ей яблоко, поднесла его к лицу и блаженно прикрыла глаза:

— Господи! Пахнет-то как! Просто счастьем пахнет, ей-богу! Давно позабытым…

Игорь Сергеевич смущенно кивнул:

— Так и есть! Наверное…

Нина неожиданно улыбнулась и всплеснула руками:

— А что с яблоками-то делать? Сколько их, господи! А если пирог? — вдруг осенило ее. — Для этого лучше антоновки ничего пока не придумали! А?

— Пирог — это здорово! — с энтузиазмом поддержал Игорь Сергеевич. — А уж с антоновкой! Ну что, на кухню? И за пирог?

Нина засмеялась. И в эту минуту ей показалось, что вместе с запахом яблок в ее одинокий дом забрела тихая радость, и еще… Даже страшно подумать… Такая мадам, как надежда.

Та, с которой глупая Нина давно распрощалась.

Мария Метлицкая

Женщины в периоды дефицита и изобилия

Происходило это действо примерно раз в месяц. Не чаще. Чаще мы бы просто не выдержали. Точнее, этого не вынес бы семейный бюджет — тонкий, звонкий и прозрачный. Не выдержали бы наши мужья и любовники. Не хватило бы наших скромных и тайных заначек. И главное — наших нервов.

Итак. Звонила Инеска и торжественно и почему-то шепотом объявляла:

— Сегодня. В час ночи! Как всегда.

Мы начинали нервно и бестолково суетиться, ронять на пол вещи, бить посуду и вообще страшно возбуждаться. Часов до одиннадцати перезванивались и перебрасывались короткими фразами: «Ну что? Как дела? И что вообще слышно?»

Ответы были такими же бестолковыми, как и вопросы.

Муж сидел перед телевизором и поглядывал на меня с легким пренебрежением и… какой-то жалостью. Так смотрят на слегка психически неполноценного родственника. Он уже все слышал, видел и понимал. Ему очень хотелось выпить чаю и улечься с книжкой или газетой в кровать. Но он отчетливо понимал: если он только намекнет… Только недовольно кашлянет или…

Короче, ему не поздоровится.

Не то чтобы он меня боялся! Просто в данном случае его недовольство было бы совсем, мягко говоря, неуместно. Он отлично понимал, что в ответ началась бы слезная истерика (хотя в общем-то я не истеричка!) и обвинение его во всех возможных и невозможных грехах. Потому что я — женщина! И имею право! Хотя бы — так. Так жалко. Так, честно говоря, унизительно и так… сладко.

Так сладко, что можно этого месяц волнительно ждать, предвкушая. И после этого еще недели две балдеть.

Муж, вздыхая, обреченно смотрит на часы. Свободы и кайфа осталось ровно на час. А потом — в дорогу.

Увы! Живем мы от Инески теперь далеко — минут сорок езды, не меньше. Другой конец Москвы. В двенадцать мы выкатываемся из дому. В дороге молчим. Муж недоволен, я в волнении. Поводов у меня несколько: первое — кто успеет первым. Второе — желаний много, а денег мало. И третье — имеется заначка, которая обязательно обнаружится, что повлечет, естественно, кучу неприятных вопросов и разговоров.

Инеска стоит у открытой двери и смотрит загадочно. Тоже в нерве, понятно. На кухне сидит Ольга и бросает на меня взгляд, полный ненависти. Понятно — у нас один размер, а значит, мы конкурентки. Рядом с Ольгой Наташа. Та тоже мне не особенно рада — у нас с ней совпадает не размер одежды, но размер ноги.

Должна подойти Кетошка. Ей совсем близко — дверь напротив. И она не торопится.

Инеска варит кофе, разливает чай и, как всегда, мила и доброжелательна.

Уводит моего мужа в комнату своей дочери Лили — та, спортсменка, как всегда, на сборах и посему отсутствует. Это очень облегчает задачу.

Милая Инеска несет моему мужу чай с пирогом и свежие газеты. Я могу быть почти спокойна. Влетает Кетошка с полными пакетами мандаринов, орехов и чурчхелы — подарки грузинской родни.

Мы пробуем щедрые дары прекрасной Грузии и как-то отвлекаемся и примиряемся друг с другом. Пока…

Кетошке бояться нечего — она самая плотненькая, мягко говоря. И лапа у нее тоже будь здоров. Так что претендовать она может на косметику, цацки, духи и кастрюли. Ей легче.

Инеска тоже везука. У нее сорок второй размер и конкурентов нет. На косметику и духи у нее аллергия. Золоту она предпочитает серебро, и вообще, Инескина сестра живет в Париже, так что ей куда легче.

Хуже всех — Ольге и Наташе. Ольга никогда не была замужем и потому в постоянном поиске, оттого и нервничает больше всех.

У Наташи «никчемный, но муж» и свеженький полюбовник, и ей тоже надо соблюдать статус-кво.

Я понимаю, что надо быть гуманней. В конце концов, у меня семья и муж, который утверждает, что любит меня любой — в косметике и без, в советском белье и… В самовязаном свитере и собственноручно пошитых мною брюках.

Вранье. Вранье и экономия. Нет, он вовсе не жлоб. Он — мужчина. И на такие французские духи, югославский лак для ногтей, австрийские сапоги и чешское белье, он считает, тратиться бессмысленно и неразумно.

Счас! А если он увидит кастрюли с цветочками или занавески-ришелье…

Надеюсь, что не увидит. Заснет на Лилиной девичьей койке.

Мы смотрим на часы и помалкиваем. Ольга смотрит в окно, вглядываясь в темноту улицы. Ровно в час она нервно вскрикивает:

— Подъехали!

Мы подтягиваемся и напрягаемся. Инеска бросается к двери. И на пороге возникает она. Марьяна. Волшебница. Та, которую мы ждем и трепещем.

Марьяна стоит на пороге и одышливо пыхтит, потому что она очень большая и очень грузная, к тому же ей хорошо за пятьдесят и она не очень здоровая. Она снимает пальто, и ее муж, стоящий сзади нее, за ее широкой спиной, и оттого незаметный (он мал ростом и тщедушен), подхватывает его.

Марьяна проходит в комнату, не снимая кроссовок. Да, она ходит в кроссовках зимой и летом — больные ноги. Кроссовки белые и на «липучках» — мечта любого подростка.

Она плюхается в кресло, вытягивает ноги и достает веер. Ей всегда жарко. «Климакс, — объясняет она, — уже десять лет».

Инеска суетится и мотается из комнаты в кухню, поднося Марьяне то кофе, то бутерброды, то «попить водички, желательно боржоми».

Боржоми имеется, хозяйка знает вкусы дорогой гостьи.

Марьянин муж (нам известно только, что зовут его Сеня) втаскивает в комнату сумки, которые, кажется, больше его самого.

Марьяна делает жест рукой: все, хорош. Свободен.

Мелкий Сеня присаживается на стул и прикрывается газетой. И больше Сени не видно! Нет Сени, и все!

Марьяна не спешит — она такая актриса! Просто наслаждается нашим нетерпением и ожиданием.

Съев два бутерброда: «Мне голодать нельзя — язва» (и это в полвторого ночи), откушав кофею и закурив (только ей позволено курить в комнате), Марьяна наконец с треском распахивает скрипучую молнию необъятной своей сумищи и смотрит в ее чрево, словно в чем-то сильно сомневаясь.

Стерва! Актерка! Интриганка! Волшебница…

Лот первый. Из сумки извлекается шуршащий пакет с чем-то фиолетовым. Я чуть расслабляюсь: фиолетовое — точно не мое. Не торопясь, Марьяна разрывает целлофан, и нашему взору предстает платье. Трикотаж, даже на вид тонкий и шелковистый, вырез лодочкой и аппликация в виде листьев — светло-сиреневых и золотистых. Она разглядывает платье и небрежно бросает его на диван:

— Финны. Сорок четвертый. Сто двадцать.

Первой не выдерживает Наташа — словно по фальстарту бросается с места и хватает «финнов за сто двадцать». Молниеносно она срывает с себя свитер и юбку, и платье уже на ней.

Мы молчим — первое слово за Марьяной.

— Сносно, — важно бросает она.

И тут подхватываемся мы. Инеска хвалит отчаянно, Ольга сдержанно, я — справедливо. Платье сидит хорошо, да и цвет Наташе вполне.

Наташа, красная от волнения, садится на место и прижимает платье к себе.

Далее Хозяйка Медной горы выуживает три водолазки разных цветов и также бросает их веером на диван.

— Польша. Хлопок с эластиком. Сорок восьмой. Хотя… Все тянется. Тридцатка.

Водолазки красная, зеленая и серая.

Мой цвет — зеленый. Надо рвать с места, а я замешкалась: «право первой ночи» у Инески, и она тоже обожает травяные тона. Не то чтобы я так благородна. Просто издержки воспитания и страх — буду наглеть, в другой раз не позовут.

Инеска берет, разумеется, зеленую, и у меня начинает ныть сердце. Она натягивает водолазку, крутится перед зеркалом и говорит «нет». У меня вырывается вздох облегчения. По-моему, слишком громко.

— Надень, — кивает Инеска.

— Да ну, — делано равнодушно отвечаю я. — И так все понятно. Моя.

На всякий случай я хватаю «мою» вещицу и прижимаю к груди. Ольга берет красную со словами:

— Ну я же блондинка.

Наташа мнет в руках серую и раздумывает — торопиться на стоит. А вдруг в Марьянином бауле найдется что-нибудь поинтереснее.

Следующий лот — юбка. Серый твид, кожаный ремешок. И в пир, и в мир.

— Хорошо к водолазке, — разглядывает юбку Инеска.

Ольга раздумывает, а я хватаю твид и кладу на колени. Кто не успел, тот опоздал, как поется в песне.

Ольга делает вялую гримасу и отворачивается от меня.

Может быть, я поторопилась? Хапаю все подряд, а девки думают! Ладно, потише. Поспокойнее. Подостойнее. А нервы сдают.

Прикидываю: юбка плюс водолазка — уже восемьдесят пять. Разбежалась, милая!

Дальше был синий пиджак из джерси с золотыми пуговицами типа моряцкого. Взяла Инеска.

Блузку с кружевом «учительница первая моя» не взял никто. Марьяна обиделась и сказала, что мы — дуры.

Потом джинсы — Венгрия, ничего особенного. И потом — цена! Мама дорогая! А куда в них? На работу не пойдешь, мы давно не девочки. Да и еще Венгрия! Джинсы взяла Ольга — для пикников, как она сказала.

При слове «пикники» мы переглянулись. Туда можно и в трениках, и в старых брюках.

Куртка из замши. Куртка из замши! Боже мой — куртка из замши! Мышиного цвета, с пояском и кнопками! С двумя карманами на молнии!

— Двести, — небрежно бросила Марьяна и слегка покраснела.

Мы замолчали, не решаясь взять это в руки.

Двести — зарплата моего мужа. А он получает неплохо. У меня же есть совесть. У меня есть совесть? Или нет? Вот я не знаю. Честно. А здравый смысл? Вот его-то точно нет! Я почему-то радуюсь этому заключению и медленно надеваю это.

— А ты примерь с водолазкой и юбкой, — советует Инеска.

Ольга хмыкает. Наташа сосредоточенно грызет ноготь. Сеню по-прежнему не видно из-за газеты. По-моему, он даже не переворачивает листы. Может, спит?

Я — принцесса! Нет! Я — королева. Английские королевы ведь носят твид? И хлопок тоже. И замшей не брезгуют! Уверена просто.

Да лучше я английской королевы в миллион раз! Почему? Потому что я — советская женщина, получающая сто двадцать рублей в месяц. И муж у меня инженер, а не директор овощной базы. И квартира у меня кооперативная — пятнадцать рублей ежемесячный взнос плюс телефон и электричество.

Мама дорогая! У меня же кооперативная квартира! И долг за два месяца!

Как я могла забыть!

Я — не английская королева. Я — потенциальный пациент клиники для душевнобольных. Мне стыдно. Мне стыдно? А зачем же я меряю это?

Да, и еще у меня дети и мама! И еще у меня нет мозгов. Совсем.

— Беру, — говорю я так тихо, что почти не слышу своего голоса.

Нет, стыд у меня все-таки есть.

От волнения я хочу в туалет и выскакиваю пулей, а когда выхожу, путь мне перегораживает Ольга.

— Отдай! — хрипло шепчет она.

Я мотаю головой. Ни за что! Не будет этого — теперь уже точно. Вот такие мы, бабы, люди.

— Отдай! Пожалуйста! — повторяет она, и в ее глазах закипают слезы, злые, тоскливые и завистливые.

Я отвожу глаза и снова мотаю головой.

— Понимаешь, — шепчет она, — мне очень надо!

Я пожимаю плечами: ну и что? А кто, собственно, она мне такая? Не подруга и не сестра — так, знакомая. И особой симпатии я к ней не испытываю. И даже осуждаю — три года уводила мужика из семьи. От троих детей, между прочим. Знаем мы таких, видали! Вцепится такая в глотку — не оторвешь! Пиявка. Жена того мужика чуть в петлю не залезла…

Господи! Куда меня понесло! Какая жена, какая петля! Какая пиявка! И какое мне до всего этого дело! Что я несу! Передо мной одинокая и несчастная, далеко не юная женщина. Подруга моей Инески, между прочим. А у Инески не может быть плохих подруг!

Вспоминаю, что Ольга живет с тираншей-мамашей и полудурошным братцем.

Она наклоняется ко мне и обдает меня жарким дыханием:

— Понимаешь, он такой… Модный такой, пижонистый! На тряпки обращает внимание! Ну на хорошо одетых женщин! Он разведенный, понимаешь? И такой замечательный… Это же шанс! И какой! — Ольга качает головой, словно не веря и удивляясь такой удаче. — Он предлагает мне поехать в Вильнюс! А мне совершенно — совершенно! — нечего туда надеть. Только старый плащ, — горестно вздыхает она.

Я держусь! Пока держусь и разглядываю скромный пейзажик в металлической рамке на стене.

— У тебя же семья! — укоряет меня Ольга. — Муж, дети.

Я усмехаюсь:

— Вот еще за это мне должно быть неловко!

Ольга чувствует, что перегнула, и тут же поправляется:

— И потом, — она смотрит на меня подобострастно, — ты же у нас красавица!

Я удивленно вскидываю брови:

— Разве? А что, красавицам не положены замшевые куртки? Они, эти куртки, испортят мою неземную красоту?

— Миленькая моя! — всхлипывает Ольга. — Ну я прошу тебя! Ну пожалуйста!

— Знаешь, — решительно говорю я, — если он у тебя такой замечательный, пусть обратит внимание на твою душу! На твое образование, наконец.

Ольга — искусствовед и работает в Третьяковке. Она опускает голову и вздыхает:

— Встречают по одежке, ты же знаешь!

— То-то и оно! — припечатываю я и, как старая перечница, зачем-то повторяю: — То-то и оно, милая! — Я отодвигаю несчастную Ольгу и прохожу в комнату.

«Моя» куртка, серая, замшевая, с кнопочками, молнией и пояском, лежит на стуле.

Я, не беря ее в руки (не выпущу ведь), бросаю Ольге:

— Бери!

Она, не веря своему счастью, хватает куртку и запихивает в свою сумку. У нее красное и растерянное лицо, она без конца повторяет «спасибо» и от стыда и смущения почти плачет.

— Передумала? — спрашивает Инеска.

— Ага, — беспечно отвечаю я, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Меня распирает от великодушия, жалости и злости к себе. И еще — от обиды. За всех за нас, женщин, приличных, интеллигентных, с высшим образованием, готовых почти потерять человеческий облик за кусок серой замши.

Кстати, а вообще-то она — настоящая? С этой стервы Марьяны станется! Аферистка и спекулянтка! Послать бы ее, вместе с Ольгой и… курткой.

Радует Кетошка — схомячила уже все «Юбилейное» и приступила к бакинскому курабье.

Когда достают очередную шмотку, Кетошка тяжело вздыхает и начинает усиленно жевать. Ей легче — конкурентов у нее нет. Да и тряпки ее размера бывают нечасто.

Кончились юбки, брюки, пиджаки и платья.

Пошла бижутерия. Например, жемчужное ожерелье розоватого цвета. К нему — длинные серьги и браслет.

Красиво, но… Куда во всем этом? Только Снегурочкой или Снежной королевой. Или — на приемы в посольство. Хотя там, наверное, жемчуга настоящие, а не чешской фирмы «Яблонэкс». Советской женщине-труженице подобные сказочные украшения точно ни к чему.

— И сколько? — равнодушно спрашивает Ольга.

— Пятьдесят, — отвечает Марьяна. — Ну?

— До-о-ого! — тянет та.

Вот таких разговоров Марьяна не любит! Не нравится — не бери! А канючить нечего! Иди и купи сама! Постой в очередях по полдня. Руки выкрутят, ноги отдавят да еще и кое-как назовут. В лучшем случае — сукой.

Все пристыженно молчат. Если подумать, труд у Марьяны нелегкий. Очень даже тяжелый у Марьяны труд. С ее-то больными ногами! А нам — все на блюдечке с каемочкой: померяй, покрутись перед зеркалом, подумай да еще и выбери.

А там, на поле боя, дают — хватай! И без раздумий, и без примерки!

Мы — женщины работающие. Потерять полдня в очередях — невозможно, потому что в обеденный перерыв надо не обедать, а хватать сумку и бежать в продуктовый и там оторвать что-нибудь на ужин. Хорошо, если попадутся сосиски, или колбаса, или сыр. А вдруг повезет, тогда и кусок мяса. Про курицу с длинными когтями я и не говорю — это для везунчиков.

Жемчужное счастье берет Ольга. Глаза ее устремлены в пространство — наверное, представляет, как на Новый год любимый поведет ее в ресторан и наденет она набор Снежной королевы. Только кокошника не хватает, честное слово!

А вот пластмассовые разноцветные клипсы и бусы мы разметаем в момент — и дешево, и весело, и симпатично. На лето самое то!

— Армяне льют, — честно объявляет Марьяна, — какие молодцы!

Из обуви совсем скучно — босоножки на немыслимом каблуке и к тому же белого цвета. Не люблю белую обувь! А еще туфли черного лака с серебристым пластмассовым бантом — слава богу, Кетошкиного размера. Мы радуемся за Кетошку — хоть что-то подошло! Она успокаивается и снова принимается есть печенье.

В коридоре меня зажимает Наташа.

— Дура! — жарко шепчет она. — Зачем отдала этой куртку? Спятила, что ли?

— Да ладно, — вяло отбрехиваюсь я, — что мне, замуж выходить?

— Ей, знаешь, тоже не светит, с ее-то характером! Мужики бегут через пару дней. Она же… — Наташа крутит пальцем у виска. — Ты разве не видишь? Макароны жрет и хлеб — экономит. Жадна, как не знаю кто. Из-за рубля удавится. На тряпки копит — думает, мужики на тряпки клюют! Дура! А мужики ведь… — Наташа загадочно улыбается. — Ну, я-то все про это знаю! Ты же меня понимаешь!

Я мотаю головой.

— Не-а! — И интересуюсь, на что клюют мужики.

Наташа смеется — ей кажется, что я шучу. А я не шучу! Мне и вправду про это ничего не известно! И не потому, что я такая наив-ная. Просто так сложилась моя жизнь.

Замуж я выскочила на первом курсе, не очень разобравшись, как ставить силки и чем завлекать. Просто так вышло. И продолжается по сей день. Тьфу-тьфу, не сглазить! А то попадется моему мужу такая умная Наташа, которая «все про это знает», и останусь я одна.

— Забери куртку обратно, — советует Наташа. — Скажи, передумала.

— С ума сошла? — пугаюсь я. — Как «передумала»? Разве так можно? И ей она, в конце концов, нужнее.

— Да? — удивляется Наташа. — А это почему? Сидит на ней, как на корове седло. Цвет убивает. Куда ей серый? Она сама вся серая! И почему — нужнее? Чем тебе? Ты сколько лет замужем?

Я пугаюсь.

— Семнадцать, — тихо говорю я. — А что?

Звучит как приговор. Наташа усмехается.

— А то! — продолжает она. — Семнадцать! Немало! И взгляд у твоего…

— Какой? — совсем теряюсь я.

— Заинтересованный. Вот какой. Кобелячий такой взгляд. Ты что, не замечаешь, как он на баб смотрит?

Опаньки! Ну и стерва эта Наташа! Завистливая стерва!

— У нас прекрасная семья, — отчеканиваю я, — и мы друг другу доверяем!

Она кивает:

— Да пожалуйста! Доверяй на здоровье! А вот она, Ольга эта, тебе бы куртку не отдала! Не сомневайся!

А я и не сомневаюсь. Не отдала бы, правильно. Ну и черт с ней! А мой бюджет сохранен! И нервы, кстати, целее.

Я удираю от противной Наташи, а в комнате уже делят кастрюли. Точнее — набор. Три кастрюли разного размера, чайник, сковорода и турка.

Кидаем жребий — если бы это не придумала Инеска, точно была бы кровавая драка.

Ни Инеска, ни Кетошка в лотерее не участвуют — у Инески похожий набор есть, а Кетошка готовит в посуде, доставшейся ей от грузинской бабули — глиняной кеци и чугунной.

Итак, нас трое. Пишем бумажки и бросаем жребий.

И мне достаются сковорода и турка. То, что совсем не нужно. Кофе мы не варим, а пьем растворимый. Мясо отвариваем, а курицу запекаем — у мужа язва, и мы ничего не жарим. И на черта мне эта турка и сковородка?

Я расстраиваюсь так, что стыдно. На глаза наворачиваются слезы. Потерю куртки я не переживала так сильно, как потерю вожделенных кастрюль.

Ко мне подходит Ольга и отдает свои бумажки. На них написано — кастрюля большая и кастрюля средняя.

— Возьми! — говорит она. — Зачем они мне? Мать испортит, а мне готовить некому.

— Ну, — тяну время я, — сегодня некому, а завтра…

— Вот завтра и куплю! — улыбается Ольга.

И я снова счастлива! И это значит, что хозяйки во мне больше, чем женщины! Потому что кастрюли важнее! А как же мой муж с «заинтересованным» взглядом?

Ну и черт с ним! Уйдет — буду любоваться кастрюльками. Они-то мне точно нервы не попортят.

Я глажу руками это красное, в желтых и синих цветах, эмалированное чудо.

Одна — для первого. Другая — для каш, пюре или компота.

Нет! Нет и нет! Зачем убивать эту красоту такими банальностями, как щи или овсянка! Поставлю на полку, пусть стоят и украшают мою кухню!

И еще — мою жизнь!

Я с благодарностью смотрю на Ольгу и уже ее не ненавижу и даже почти люблю.

Финские сигареты хватает Кетошка — три блока, для мужа. Никто не возражает.

Что сигареты! У Марьяны есть еще и итальянские макароны — целых пять пачек. Тоненькие, длинненькие, желтенькие, в красивой красной пачечке. На них написано — «Спагетти». Настоящие спагетти! Мы разглядываем их, как папуасы стеклянные бусы.

А как делить? Пачек пять, нас шестеро. Отказываться никто не собирается — благородных нет.

Назревает конфликт.

Марьяна чувствует себя виноватой и пытается спасти положение:

— Есть еще ветчина! Датская, в банке! Кому-то ее, остальным макароны.

Ветчина. Датская. В банке. Это неплохо, но… Ветчину мы все ели, а вот настоящие спагетти!

Вспоминаю из книг — томатный соус, чеснок, листья базилика. Вот с последним ингредиентом туговато. Что за птица — базилик? Можно просто — с сыром. «Российским». И ничего плохого! Нет! Макароны — мне! Потому что мои дети их обожают! Даже наши — серые, толстые и клейкие.

На ветчину соглашается Инеска — дочке Лильке в дорогу, — и мы облегченно вздыхаем. Потом наша кудесница достает полотенца — махровые, толстые, пушистые. В цветах. И целых десять штук.

Инеска решительно заявляет:

— Четыре — мне! Лильке на сборы. У них все девки с импортными полотенцами, а моя — с советским старым дерьмом. Стыдоба.

Ей никто не возражает — имеет право. Да и потом — ветчина. Совесть же у нас есть. Плещется на донышке.

Осталось шесть полотенец. Нас — четверо.

Кетошка жалобно говорит:

— А можно мне два? Одно маме на день рождения! Юбилей все-таки!

— А как делить четыре? — желчно осведомляется Ольга. — Нас-то трое!

— Два могу взять я, — тихо вякаю я.

— Да? — усмехается Наташа. — И я не прочь! Умная какая! Или у твоей мамы тоже юбилей?

Марьяна оживляется и напряженно следит за баталией. Переводит взгляд с одной на другую, ждет кровавой развязки и… По-моему, балдеет.

— Я могу вообще не брать! — обиженно говорит Кетошка и начинает хлюпать носом.

— Да бери ты! — зло обрывает ее Наташа. — Юбилей ведь, — подкалывает она.

— А третье разрежем! — вторит ей Ольга. И я уже жалею, что отдала ей куртку.

Компромисс Марьяна не предлагает.

Мы молчим, не желая уступать. Я, кстати, недавно уже уступила.

И тут в комнату входит мой муж. Весьма недовольный, невыспавшийся, с заломом на правой щеке.

— Всё, надеюсь? — спрашивает он, кивая на часы. — Три утра, между прочим.

— Это ты к чему? — срываю на нем свою злость и тут же об этом жалею.

— Да так, — жестко отвечает он. — На всякий случай. Не натешились еще, дамочки?

И я понимаю, что от лишнего полотенца я уже отказалась. Семья дороже борьбы. За полотенце — уж точно.

Тут подает голос лысый маленький Сеня.

— Покурим? — с улыбкой во весь щербатый рот предлагает он моему мужу.

Муж (желваки на лице в работе) мрачно кивает и бросает мне:

— У тебя пятнадцать минут. — И желчно добавляет: — Дорогая!

Я начинаю запихивать в сумку свои драгоценные покупки. Руки дрожат — про мужа я позабыла. И про то, что нам завтра на работу, — тоже. Мне вставать в восемь, а ему, между прочим, в шесть. То есть через два часа, с учетом дороги.

Может, лучше не ложиться? Интересно, смогу ли я это озвучить?

Марьяна ныряет в сумку и выуживает с самого дна конверт. Обычный почтовый конверт.

В голове пролетает мысль: «Завещание. Сейчас она огласит завещание. На некупленные товары повседневного спроса и пустые баулы. Свои кроссовки и Сеню — кому?»

Думаю, что мне бы достались баулы и Сеня. Или, скорее всего, один Сеня. Я много лет замужем, не жадна, уступчива, жалостлива, наверняка неплохо готовлю — иначе к чему мне кастрюли? Словом, Сеня будет в надежных руках. Это у меня с возбуждения и с недосыпа — такой вот бред лезет в голову, ох… И еще — от предвкушения семейного скандала.

Но из конверта Марьяна достает золотую цепочку. Тоненькую и блесткую — именно такую, о которой я, разумеется, мечтала. Всю жизнь.

Мы же, женщины, мечтаем о заветном именно «всю жизнь». Всем знакома фраза: «Я мечтала об этом всю жизнь!»

Марьяна надевает цепочку на указательный палец и внимательно оглядывает нас. Ждет реакции.

— Я беру, — говорю я небрежно и даже не спрашиваю цену.

Вот так. Беру, и все. Некогда мне. Муж докуривает.

Все онемели — без торга, опроса чужого мнения, без примерки и вообще — наплевала на всех. Наглая какая! А прикидывалась…

Я открываю кошелек и отсчитываю деньги.

Теперь про то, как считает Марьяна. Она окидывает взглядом отложенные мною вещи, чуть сдвигает брови и…

Через минуту выдает нужную сумму. Можно проверить, конечно, но не сто́ит — никогда она не ошиблась, ни на копейку. Ни разу.

Я примерно понимаю стоимость цепочки, и у меня холодеют ноги. А отступать некуда. Мне не хватает шестидесяти рублей.

Входит муж. Я равнодушно и спокойно (вот выдержка!) говорю:

— Дай денег!

Он приподнимает левую бровь. Это говорит о том, что хорошего ждать не стоит.

— Сколько? — осторожно спрашивает он, вынимая кошелек.

Я решительно беру его кошелек и сама отсчитываю деньги. Он наблюдает за моими действиями, и у него округляются глаза.

Я отдаю деньги Марьяне, киваю товаркам, выхожу в коридор, натягиваю пальто и сапоги и прощаюсь с Инеской.

— До завтра, — говорю я, чмокая ее в щеку. — Спасибо.

— Держись! — ободряет меня подруга и слегка подмигивает. — Все обойдется!

Ну в принципе, да — как-нибудь и когда-нибудь. Не убьет же меня муж, в конце концов, я ему еще пригожусь. Ему и его детям.

В машине мы молчим — почти до самого дома.

У лифта муж осторожно интересуется:

— Ну, ты довольна? Все сделала правильно? — И почему-то недобро усмехается.

Я смотрю на него и почти ненавижу.

Ну почему я должна всегда оправдываться? Всегда чувствовать себя виноватой? За лишнюю кофточку или пару туфель? За французские духи и югославский бюстгальтер? За кастрюли в цветах, которые принесут мне столько радости и счастья? За макароны, елки-палки, которые они сами сожрут и мне не оставят?

Я не виновата, что я — женщина и мне хочется всего и понемногу. Потому что я еще вполне молода. Мне нет еще и сорока! И я хочу хорошо выглядеть, хорошо пахнуть и иметь красивую квартиру. Где висят не ситцевые занавески, а немецкие тюлевые. Где варят борщ не в алюминиевой кастрюле, а в эмалированной.

Где стоят вазы с цветами, которые мне никто не дарит… Кроме меня самой. И то — всегда жалко.

Я хочу идти по улице с гордо поднятой головой и ловить мужские взгляды.

Или это неприличное желание для советской труженицы и матери двоих детей! Тем более при таком муже — с кобелячьим взглядом!

Я, между прочим, тоже работаю! И вношу свой вклад. И еще — стираю, глажу, готовлю, бегаю по магазинам, проверяю уроки, выслушиваю нытье и…

Оправдываюсь. Всю жизнь — оправдываюсь!

Вот только спрашивается — за что?

Почему я должна думать только о том, что детям нужны велосипеды и куртки взамен новых, но порванных, мужу — очередной «дипломат» и новый магнитофон? А что, предыдущий уже устарел? За четыре года?

Только мое зимние пальто не устарело за шесть лет.

Да! А новая резина в машину! Это же важнее, чем мое счастье!

Я ложусь в постель и плачу. Так горько, виновато и обиженно…

Муж укрывает меня одеялом и дует в ухо — успокаивает.

— Отстань! — говорю я и захожусь еще громче.

Он гладит меня по голове и убеждает, что все будет хорошо. Виновато как-то убеждает.

Я пару раз громко всхлипываю и с улыбкой засыпаю.

Завтра. Завтра я все померяю, все расставлю и сварю эти дурацкие макароны по имени спагетти.

Завтра я отосплюсь (на работу не пойду), приду в себя и освобожусь от чувства вины — будьте уверены! И еще буду счастлива. Очень даже счастлива! Всем врагам назло!

И сама не могу понять: я великая актриса или все-таки недолюбленная и обиженная женщина?

Назавтра мы с Инеской зависаем на пару часов — надо все обсудить. Все и всех.

Она рассказывает про Ольгу — баба невезучая, мужики все срываются, как рыбы с крючка. Она помешана на замужестве — вот любого, только бы в загс.

— Пусть уведет Марьяниного Сеню, — советую я. — Тот, по-моему, с радостью избавится от своей мучительницы.

Потом подруга рассказывает про Наташу. Та, конечно, акула. Мужа за человека не держит и не считается с ним совсем. Живет как хочет. Держит в любовниках богатого мужика, грузина, директора цветочного магазина.

Раз в полгода объявляет тому, что залетела, и идет на два дня в больницу. Грузин дает ей деньги на аборт и кучу продуктов — икру, рыбу, копченую колбасу, буженину и шоколадные конфеты. И еще — коньяк для врачей.

Наташа отправляется к подружке-гинекологу, два дня живет в ее кабинете, они пьют «Наполеон», закусывают черной икрой и севрюгой и болтают о жизни. В кошельке у нее лежит новенькая сотенная — та, что на операцию.

Через два дня Наташа, бледная и измученная (попробуй выпей столько!), выползает из больницы, а виноватый Леванчик ждет ее в машине с подарком — сережками или колечком.

Замуж он ее, конечно, не возьмет. Да ей и не надо — и так хорошо.

Про Кетошку пунктиром — муж-тиран, суровая свекровь и чудесная Кетошка, пекущая днями хачапури и лепящая хинкали. А ведь она — талант! Так рисует… Вернее — рисовала. Сейчас не до пейзажей — семья.

— А зачем ты зовешь этих Ольгу и Наташу? — спрашиваю я. — Противные ведь!

Инеска объясняет, что Ольга — ее школьная подруга, а Наташа — институтская. Всех жалко, все не очень счастливы и устроены. Да и Марьяне нужны «приличные клиенты». Будет она мотаться из-за нас с тобой и толстухи Кетошки!

Я спрашиваю про Марьянины ночные разъезды. Инеска объясняет, что у мадам бессонница, и такой режим в самый раз. Потом рассказывает, что Марьяна была «жуткая красавица», просто Софи Лорен. Училась на актрису, влюбилась в режиссера и родила от него сына. Режиссер (очень известный, очень!) ее оставил, и она попыталась отравиться. Ее вытащили, а его мать забрала мальчика и воспитывала. Марьяну почти не допускали — считали социально опасной.

Потом нашелся Сеня и взял ее замуж — уже больную, сильно располневшую и совсем некрасивую.

Сеня носит ее на руках (ну не в прямом смысле, конечно) и любит ее. Называет «моя малышка». Вот так! Хороша малышка, ничего не скажешь!

Сын уехал в Канаду и знать мать не желает. Правда, в гости однажды пригласил. Марьяна заявила, что жить бы там не смогла — никакого интереса, все есть. И от этого никакой радости.

Вообще заграница — это извращение. Ничего не хочется и ничего не надо. Не получают люди удовольствия, лишены. А потому, что зажрались.

В очередях, кстати, стоит Сеня — жалеет свою «малышку». Плачется теткам, что у него три дочки и больная жена. Те, сердобольные, его жалеют и просят продавщиц «дать два в руки».

Такой вот бизнес. А что, «малышка» вполне себе гений — суметь так развернуться!

И ей нужны — бывшая ведь актриса! — поклонение, почитание и ожидание. Трепетное такое ожидание — как перед выходом на сцену. И еще — восторг. Все это она получает — здесь, у нас. Ну и еще деньги — факт немаловажный. Кроме нас, у нее есть еще пара стаек таких же дурех, к которым она выезжает по другим дням.

Мы обсудили обновки и посмеялись над тем, что кастрюли составили главную радость моей жизни.

— А цепочка? — спрашивает Инеска.

— Цепочка на втором месте, — смеюсь я.

— Ох, какие же мы, бабы, дуры! — вздыхает подруга. — В горло можем вцепиться из-за какого-то говна! Ненавидеть друг друга, интриговать, сплетничать, злиться. Завидовать.

— И еще — жалеть, сочувствовать, уступать и радоваться кастрюлям больше, чем золоту, — добавляю я.

— Тебе звонить в следующий раз? — интересуется Инеска.

Я вздыхаю:

— Через раз. Пусть муж придет в себя. Знаешь, сорок лет для мужика — возраст опасный. Надо пожалеть!

* * *

Через совсем немного лет наступила другая эпоха — все появилось.

Мы, одуревшие, растерянные и потерянные, бродили по торговым залам и замирали от недоумения и восторга: и все это можно купить? Вот так, подойти к кассе, заплатить и положить в пакет? Не рвать друг у друга из рук, не завидовать, не отстаивать в многочасовых очередях?

Не торопиться к Марьяне, измученной бессонницей? И считать к тому же это огромным везением и счастьем! Прятать от мужа чеки, скрывать истинную стоимость вещи и лишнюю тряпку.

Кстати, а что такое «лишняя тряпка»? Может ли быть такое словосочетание в принципе? Имеет ли оно право на существование?

Хотя, впрочем, все это осталось — мужчины по-прежнему не желают понимать, что кофточек у женщины может быть от одной до бесконечности, и сапог тоже: «У тебя же зимние есть, покупали два года назад». И сумочек не одна и не две, а… несколько, да еще и разных цветов. И купальников желательно тоже несколько, а не два, второй на смену сырому.

И шуб, кстати, тоже несколько! И это вовсе не из ряда вон — так тоже бывает. Ну, или должно, по крайней мере, быть.

Никогда в этом вопросе мужчины и женщины не поймут друг друга! Никогда! И не потому, что они плохие или жадные, — они просто другие.

Нам стало легче. Нет, не так — нам стало проще. Или — нет? Кому неизвестна такая проблема: «Я не могу выбрать, когда так много». Я привыкла, что есть одно и его надо брать. Потом ушить, укоротить, расставить, разносить, набить мокрой газетой, но брать надо!

Сначала мы очень терялись, да. Но потом постепенно привыкли!

Что мы, хуже других? Да и к хорошему, как известно, привыкают быстрее.

Только вот… Интересно, так у меня одной?

Радости такой нет, как в прежние времена. Счастья такого. Чтобы разложить, расставить, повесить. А потом отойти и любоваться. Сесть на стул и любоваться дальше!

И тревожно спать ночью, и вскочить рано и еще раз пощупать…

В возрасте, что ли, дело?

Или Марьяна права — когда все есть, такого счастья, увы, уже нет!

А как, кстати, она, бедная? Ведь когда все появилось, ее артистическая, творческая деятельность прекратилась.

Грустит, наверное?

Инеска доложила — видела Марьяну, торгует шубами на Тишинке.

Глаз не горит, понурая, хотя бизнес идет — она врать не будет.

Но! Куражу нет! Радости. Чувства собственной исключительности. Нужности.

Необходимости даже. Короче — удовольствия.

Потому что шуб этих вокруг — море. Так же, впрочем, как и всего остального.

В глазах рябит, а сердце… не «тепается».

Мы так же будем метаться по нынешним огромным торговым залам и лихорадочно хватать все подряд — хотя при теперешнем-то выборе!

А после, дома, будем так же страдать (потратили много, права не имели, потому что у ребенка репетиторы, стиралка старая и мотается с грохотом по ванной, мужу нужен новый аккумулятор, а папе путевка в санаторий), будем раскаиваться, чувствовать себя несчастными и… счастливыми одновременно. В который раз с надеждой просчитывать семейный бюджет — а вдруг ошиблась и все совпадет и сложится?

И снова не совпадает и не складывается, увы! И снова, в который раз, будешь чувствовать себя виноватой, удивляться своей отчаянной смелости, глупости и надежды на «авось».

Авось пронесет! Да пронесет, не сомневайтесь! И вывезет! И никто с голоду не помрет, не сомневайтесь! И босиком на улицу не пойдет! И аккумулятор, кстати, можно еще раз заправить, по-моему. Или я ошибаюсь?

Так что грешим дальше! И непременно — с удовольствием!

А шопинг — господи! Слово-то какое! И смех, и грех! Так вот, шопинг для женщины — гораздо больше, чем просто покупки.

И не важно, где он происходит. На рынке, с длинными и пестрыми рядами китайского ширпотреба, под дождем и снегом или в самую дикую жару, или в маленьком и уютном бутике со сладчайшими продавщицами модельной внешности, в кожаном кресле, под уютную музыку, с чашечкой ароматного кофе и крошечной швейцарской шоколадкой. Или в демократичных торговых моллах, где через полтора часа валишься с ног от усталости, пестроты и количества народу — совсем как раньше на демонстрации.

И все равно это ни с чем не сравнимое удовольствие, которое не зависит от толщины кошелька, социального статуса, возраста, разности вкусов и количества желаний.

Потому что мы родились женщинами и женщинами умрем.

Но не скоро, лет через сто! Не раньше — уверяю вас!

Мария Метлицкая

Мои университеты

Моя первая свекровь, Регина Борисовна, была из актрис. Точнее — из бывших актрис. Еще точнее — из бывших актрис Театра оперетты. Тяжелый, густой и страшный замес кровей: польской, литовской и грузинской — давал о себе знать, играя затейливыми гранями. Безусловная красавица — тогда ей было лет пятьдесят, и мне она казалась красавицей бывшей, — к быту она относилась пренебрежительно. Женщины, варящие борщ, вызывали у нее презрение, брезгливость и жалость. В ней замечательно уживался грузинский темперамент, литовское спокойствие и польская расчетливость — в зависимости от ситуации.

Была Регина Борисовна высока, стройна, кареглаза и темноволоса. Естественно, мужчин в ее жизни имелось множество, и все они отличались внушительностью и значительностью — и внешне, и по положению. В общем, под стать ей самой. Все были небедны и оставляли после себя неплохую память. Свекровь с удовольствием демонстрировала знаки любви и внимания, преподнесенные ими в период их отношений.

Ее единственный сын Герман стал моим первым мужем. К сыну Регина Борисовна относилась с легким пренебрежением — уж точно не материнство она считала главным увлечением своей жизни.

Сын Герман тоже был красавец. И бездельник. И непризнанный гений — так считал он, но еще сильнее уверена в этом была я. И верила, свято верила в его счастливую звезду. Был он художником. Работать не любил, хотя, наверное, талант у него имелся. Зато любил пить, гулять и веселиться — словом, тусоваться.

Поженились мы странно и скоропалительно. Оба сильно удивились полному взаимопониманию и совпадению в интимной сфере — в молодости казалось, что это важнее всего. И верили, что на этом можно построить брак. Но что мы понимали тогда? Два двадцатилетних избалованных ребенка, которым никто не объяснил, что такое семейная жизнь. Да и стали бы мы кого-нибудь слушать тогда? Вряд ли. Влюбленные до обморока и измученные бессонными ночами, мы неумело начали строить свою семью. Вернее, это начала делать я одна. Гера в этом участия не принимал. Собственно, его жизнь фактически не изменилась. Он остался в собственной квартире, так же вставал в двенадцать дня, долго пил кофе, курил, вяло перебрехивался с мамашей и уходил в свою жизнь. Или снова ложился спать. Собственно, вариантов было два.

Я пыталась как-то прибраться, что-то приготовить и бежала в институт. Через некоторое время обнаружила, что беременна. Регина Борисовна уговаривала меня сделать аборт. Она не была злодейкой, нет, она в этом была абсолютно искренна.

— Господи! — заводила она очи к небу. — Какие дети! Вам самим еще надо жопы вытирать! С ума сошли! Один — бездельник, другая — студентка. Чистой воды безумие! — Она выпускала тонкую струю дыма, а я бежала в туалет. Блевать.

Когда родилась дочка, Герман удивился. Потом он продолжал удивляться дальше. С удвоенной силой. Дочка просила есть, с ней надо было гулять, мыть ей попу и купать ее в ванночке с чередой, в воде определенной температуры, а еще — кипятить бутылочки, бегать на молочную кухню и стирать пеленки. Он стоял над ее кроваткой, и на его лице читалось выражение священного ужаса. Конечно, мы начали ругаться. Это теперь я понимаю, что было смешно требовать от такого человека ответственности. В двадцать лет. Правда, сейчас ему пятьдесят, и он остался таким же, как в юности. Трудности его пугают, проблемы выводят из себя, заботы настораживают.

Но тогда я, замученная, тощая и бледная, пыталась приобщить его к процессу. Свекровь пожалела меня (или нас?) — отнесла в антикварный браслет и наняла няню. Мне стало чуть легче, но на отношения с мужем это благотворно не повлияло. Бурная интимная жизнь, так привлекавшая нас, отпала сама собой, как болячка, — была и нет. Без следа. А больше ничего, как оказалось, нас не связывало. Не считая дочки. Герман пропадал где-то с утра до поздней ночи. Няня помогала с ребенком, а свекровь учила меня жить.

— Посмотри на себя. — Регина Борисовна брала меня за плечо и подводила к старинному мутноватому зеркалу в тяжелой золоченой раме. — Даже такой дурак, как Герман, от тебя сбежал.

Видимо, она была права. Я была похожа на призрак замка Морисвиль. Бледная, зачуханная, с хвостом на затылке, в старом, выцветшем халате. Зрелище не для слабонервных. Рядом со мной в зеркале отражалась прекрасная стройная дама с прической, макияжем и маникюром. В фиолетовом пеньюаре и с кольцами на пальцах. Несмотря на мой юный возраст, счет был явно не в мою пользу.

— Что вы хотите? — возмущалась я. — У меня грудной ребенок, сессия, уборка, обед, магазины!

— Наплевать, — отрезала свекровь, — пока ты не полюбишь себя, тебя не полюбит никто. Бог с ним, с Геркой. Он тебе не нужен. Но ты должна сделать себя и свою жизнь.

Свекровь вызвала на дом свою маникюршу, отвела меня на Калининский в «Чародейку», у своей подружки — спекулянтки Марго — купила мне французское платье-чехол, лодочки на шпильке, белый плащ и красные лаковые сапоги. Дома она вытащила из шкафа шелковый халат лимонного цвета. Мои старые клетчатые тапки, ковбойки и джинсы полетели в помойку. Свекровь предложила мне быть красавицей, только получалось у меня плоховато. Дочка срыгивала на шелковый халат, белый плащ в автобусе автоматически превращался в серый за два дня, лаковые сапоги не выдерживали глубину луж у метро и мгновенно промокали, а маникюр испарился на второй день — я стирала ползунки и пеленки. Но все-таки я старалась. И даже если у меня все пока получалось неважно, выводы сделать ума хватало.

Дочку Марину свекровь полюбила — ну, так, как умела. Называла она ее Маритой. Так к ней и приклеилось — она и до сегодняшнего дня для всех близких и друзей Марита. Нянчить внучку Регина Борисовна не помогала, да я и не обижалась. Свекровь объясняла, что младенцы ей непонятны и неинтересны. А вот подрастет — она ее всему научит!

«Всему, пожалуй, не стоит», — возражала я про себя.

Поучала, кстати, она ее со страстью. Моя дочь оказалась способнее меня — бабкины гены.

От Германа я ушла, когда дочке было три года. Думаю, он это даже не очень-то и заметил. Хотя, нет, наверное, в квартире все же стало тише. Он продолжал жить своей веселой жизнью. Мы с ним остались друзьями. Женился он, по-моему, еще раз пять. Последний раз вполне удачно — на француженке, старше его лет на пятнадцать. Она и вывезла его во Францию и даже продала какие-то его работы. Моя дочь съездила к отцу в Париж, он подарил ей свою картину, мы посмеялись и повесили картину на даче. Его жена Сесиль отдала Марите свою старую сумку от «Гермес» — в ней мы хранили документы и бумаги. Также Марите перепала старая норковая шуба, доставшаяся Сесиль от богемной матушки. Шуба эта повидала на свете многое, местами она была вытерта до кожи, да и та кожа была отполирована временем до блеска. Словом, раритет и антиквариат — единственный в нашем с Маритой доме. Из спинки многострадального манто мы вырезали наиболее сохранный кусок, и из него получился чудный коврик для нашего кота Бенвенутто.

Свекровь дожила до глубокой старости.

Марите ничего не досталось из сокровищ Регины Борисовны — та все с блеском проела: до конца жизни держала домработницу, принимала косметичку, парикмахера и маникюршу. К утреннему кофе любила рокфор, к обеду — парную телятину, а к ужину — парочку эклеров из кулинарии ресторана «Прага». Перед смертью она надела на Мариту свой крестильный серебряный крестик — сказала, что это будет ее оберег. Марита крестиком очень дорожит и считает его фамильной реликвией.

Квартиру на Малой Бронной — три комнаты, окно-фонарь, ванная с окном — Регина завещала своему непутевому сыну, чем очень поправила его материальное положение и украсила жизнь.

Марита выросла отъявленной сибариткой, но ей это не мешает. От ее папаши и его придурочной французской жены тоже оказался толк: у них в гостях Марита познакомилась с французским графом, правда, изрядно обедневшим. Они поженились и поселились в предместье Парижа в собственном замке. Замок, правда, одно название — крыша течет, трубы лопаются, котлы взрываются, но это не мешает им ощущать себя небожителями и получать удовольствие от жизни. Я у них пару раз гостила — в комнатах пахнет затхлостью, белье ветхое и влажное, семейное серебро тусклое и разрозненное, прислуга неопрятная, парк заброшенный (садовника содержать слишком дорого). Но у Мариты вечерние платья, остатки семейных украшений и выезды в общество (средней руки богема — захудалые актеры и неудавшиеся художники). В общем, жизнью она вполне довольна. «Вот бы Регина Борисовна за нее порадовалась», — часто думаю я, глядя на Мариту. На свою бабку она здорово похожа.

Но и для меня уроки Регины Борисовны не прошли бесследно. Немного придя в себя и встав на ноги, я все-таки постаралась научиться хотя бы немного себя любить. Получалось это неважно, но парикмахер, маникюрша и массажистка стали в моем доме своими людьми. Утром я не забывала накрасить губы и надеть шелковый халат. Словом, этот опыт тоже не совсем прошел мимо. Я убедилась, что на ухоженную женщину приятнее смотреть и мужу, и ребенку, не говоря уже о коллегах. Словом, низкий Регине Борисовне поклон и добрая память.

Моя вторая свекровь была женщиной с карьерой. В партию она вступила в двадцать пять лет, будучи обычным участковым врачом в районной поликлинике. Строгая, ответственная и исполнительная, она стала быстро подниматься по служебной лестнице. Зав отделением, зав главного врача и, наконец, чиновник в министерстве. Муж, пьющий, никчемный и мелкий неудачник, от нее сбежал, и сына она растила одна. Каждый вечер проверяла дневник, просматривала портфель. С десяти лет он убирал квартиру, стирал свои носки и трусы и чистил картошку к ужину. Школу окончил с золотой медалью и поступил в университет. Мать он уважал, по-моему, побаивался и уж точно с ней считался. Женщина она была сухая, даже холодная, немногословная, но дочку мою приняла хорошо. Правда, попросила называть ее не бабушкой, а по имени-отчеству — Надеждой Васильевной.

На субботу и воскресенье она вручала нам список дел — прачечная, магазин, рынок, музей с дочкой, зоопарк. Вечером требовала отчета о проделанной работе. Мы хихикали и врали ей понемножку. Она в чем-то была наивна и наших хитростей не замечала. В наши отношения с мужем, правда, не лезла никогда.

Была Надежда Васильевна совсем некрасива, не пользовалась косметикой, регулярно делала химическую завивку и носила очки в тяжелой оправе. Нарядов у нее было немного: три деловых костюма — черный и синий на зиму, песочный на лето — и несколько блузок под эти самые костюмы. Обувь предпочитала удобную, темную, на низком, устойчивом каблуке. В сорок пять сшила себе в закрытом ателье каракулевую черную шубу. Говорила, шуба эта такая тяжелая, что ей кажется, будто она несет на спине раненого бойца. Ходила она в этой шубе лет двадцать, хотя зарабатывала вполне прилично и могла себе позволить что-то полегче и поэлегантнее. В еде была неприхотлива — картошка, селедка. Любимые писатели — Салтыков-Щедрин и Островский. Однажды я увидела, что она плачет над индийским фильмом. Это меня потрясло.

От второго брака у меня родился сын Антошка. Свекровь, уставшая, после работы, садилась рядом с ним и читала ему книги о пионерах-героях, а меж тем к власти пришел Горбачев, страна потихоньку меняла курс. Муж пытался свою мать остановить, но она была непреклонна. Говорила, что такие человеческие ценности, как честность, отвага, дружба и любовь к Родине, не девальвируются. Потом, правда, поняла, что ошибалась, и это стало для нее ударом. Но случилось это много позже, а пока она мне пыталась объяснить, что надо быть личностью и самостоятельной единицей. Что ни в коем случае нельзя проживать жизнь за спиной мужа, пусть самого лучшего. Что надо вставать на ноги и делать карьеру, и тогда ты будешь нужна и окружающим, и, главное, самой себе. Это она, Надежда Васильевна, в чем-то косная, а в чем-то очень даже прозорливая, заставила меня в начале перестройки окончить бухгалтерские курсы, курсы менеджмента и английского языка. Наверное, у нее было какое-то внутреннее чутье. Я с неохотой все это исполнила. Господи, сколько раз я говорила ей потом спасибо! И вслух, и, позже, мысленно — когда перестала с ней видеться. Я имею в виду те времена, когда она ушла в монастырь. Да-да, непостижимо, но факт. В перестройку она, естественно, растерялась — растеряешься тут. Распался Союз, врагами и злодеями были названы кумиры ее жизни. Помню, как она читала перестроечный «Огонек» и горько рыдала, почти выла. Из министерства ее выперли — неуважительно, грубо, в один день, указав на дверь. Мела новая метла, свекровь оказалась не у дел. Она было вернулась в поликлинику участковым врачом, но быстро оттуда ушла, честно признав, что за это время перестала быть врачом, а как администратор не востребована. Куда ей было податься? Ни шить, ни вязать, ни готовить она не умела, внуки в ней уже не особенно нуждались. Сдала, постарела, стала много читать. Однажды пошла в церковь. Потом стала ходить все чаще. Там обрела первых в своей жизни подруг и душевное равновесие. Стала истовой прихожанкой, обихаживала больных, слабых, несчастных. Ее кипучая натура снова нашла применение. И тут Надежда Васильевна серьезно заболела, но от предложенной операции отказалась. Молилась, молилась, ездила по монастырям. И — чудо — выздоровела. И спустя полгода ушла в монастырь под Архангельском. По-моему, была совершенно счастлива. Слава богу! С ее сыном, вторым мужем, я, кстати, вскоре развелась. Мы не ругались, не изменяли друг другу — просто он не сумел вписаться в новую жизнь. Институт, где он работал, почти развалился — комнаты стали сдавать под коммерческие палатки и склады. Ничем другим он заниматься не мог или не хотел. Клял новую жизнь, брюзжал с утра до вечера и ничего не делал. Как следствие — начал попивать, отец-то его был алкоголиком.

В общем, в нашей семье наступил полный крах, к тому же у меня дела пошли резко в гору. Тогда наступило такое время — разбогатеть было легко. Я начала возить из Эмиратов дешевое золото — фольгу, как я его называла. Открыла один магазин, потом другой. Дальше — больше. Конечно, с этим муж уж точно не смог смириться. Называл меня торгашкой и хабалкой, жуя при этом бутерброд с испанским хамоном.

А я влюбилась. Но об этом чуть позже.

Моя вторая свекровь научила меня ценить в себе человека, личность, самостоятельную единицу. Вести бизнес мне оказалось совсем нетрудно, хотя, конечно, всякое было — вспоминать не хочется. Но я выстояла, и теперь я — обеспеченная женщина, удачливый коммерсант, зависящий только от самой себя (и еще, правда, от катаклизмов, происходящих в нашей стране, — тьфу-тьфу, не приведи господи!). И все-таки, я думаю, не дай бог что — я выстою. Закалка у меня — будь здоров. В общем, спасибо моей второй свекрови и низкий поклон. Пусть будет спокойна ее душа. Сын ее, кстати, тоже не пропал. Продал материну шикарную квартиру на Шаболовке — кирпич, три комнаты, консьерж в подъезде еще с советских времен. Купил себе однушку в спальном районе — больше ему и не надо — и вторую квартиру, двушку в центре, на Маяковке. Ее он сдает за сумасшедшие деньги и живет не тужит. Наш сын Антошка получает образование в Англии — что я, пожалею денег для родного сына? Там, кстати, решил и остаться. Москва ему категорически не нравится. Думаю, это правильный выбор. Это уж мне разбираться со всеми проблемами, а дети пусть живут в старой доброй Европе.

Теперь по тому пункту, что был выше. В смысле, по поводу того, что я тогда влюбилась. Когда женщина впервые влюбляется в сорок лет — это смерч, торнадо, тайфун, ураган — стихия! За эти слова я отвечаю. Первый мой брак был незрелым, дурацким. Первый муж меня, восемнадцатилетнюю соплю, сильно потряс красотой, утонченностью (как мне казалось), талантом (как, опять же, казалось) и полным безразличием к реалиям жизни. Чем все это кончилось — известно. Во втором браке я хотела обрести устойчивость, надежность, спокойствие — крепкий тыл. Второй муж всем этим моим потребностям идеально отвечал: верный, заботливый и страшно положительный. Но перемен и трудностей он не перенес. Еще важно то, что он не смог пережить мой успех — или слабак, или мало любил. А скорее всего — и то, и другое. Бог ему судья.

Так вот, в свои сорок я, еще молодая (будьте доброжелательны), успешная, ухоженная женщина, влюбилась — в первый раз в жизни всерьез. До этого, видимо, было некогда — то дети, то учеба, то мужья, то бизнес. Влюбилась до обморока, до кишечных колик (правда-правда, даже вызывали «Скорую» — сказали, что это нервное). Но опять, увы, в объект недостойный. Поняла я это, честно говоря, сразу, хоть и пыталась кривить душой — перед самой собой. Но так, видимо, часто бывает с красивыми и успешными женщинами — в смысле, объект выбирают недостойный. Мой возлюбленный был артистом эстрады. По-старому — конферансье, по-новому — ведущий корпоратива. С чем-чем, а с разговорным жанром у него было точно все в порядке. Языком молоть — не мешки ворочать. Но я попалась, как подросток в пубертате.

Познакомились мы с ним на корпоративе. Он его, собственно, и вел — ярко и самозабвенно. Деньги зарабатывал — это да, но тут же быстро и легко делал им ручкой. Кабаки, гулянки, друзья. Был хорош собой — высок, ладен, синеглаз. Изысканно носил костюмы и курил сигары. В общем, я пропала. Но если я пропала в переносном смысле, то он — в прямом. Три дня у меня — нежится, мурлычет, цветочки поливает. Я ему — кофе в постель, гренки с малиновым джемом. А он отлежится — и в бега. Неделями отсутствовал, мобильный — вне зоны доступа. Я превратилась в законченную неврастеничку, даже в кардиограмме нашли изменения.

Но у него была замечательная мама. Звали ее Светлана Осиповна. Больше всего на свете Светлана Осиповна любила продукты. На рынке она самозабвенно ходила часами по рядам — брала в руки помидор, огурец, жала, изучала, гладила, нюхала зелень, мяла мясо, пробовала творог и подсолнечное масло. Продавцы не раздражались — видели в ней профессионала. Уважали. А придя домой, Светлана Осиповна начинала священнодействовать — принималась за обед. Первое могло быть одно, но вторых блюд — точно два: мясное и рыбное, кому что захочется. Борщ только на мозговой косточке, компот только из свежей вишни, пироги не на два дня, а на день, например чесночные пампушки к обеду. К вечеру блинчики, сырники, гречневая каша с грибами и жареным луком. Ей, например, ничего не стоило испечь к утреннему кофе ватрушки. Словом, легких путей она не искала. Подай она яичницу с сосисками, к примеру, на ужин, ее мужчины — муж и сын — восприняли бы это как оскорбление. Да она и не пыталась. Кроме того, в доме у нее была идеальная, непостижимая чистота — как в операционной. Она даже гладила мужские носки и складывала их по цвету — справа светлые, слева темные. Предложить мужу или сыну надеть дважды одну рубашку? Господь с вами! Словом, она была хлопотунья. И еще женщина честная. В начале нашего знакомства она посадила меня на кухне напротив себя, подперла лицо ладонью, посмотрела грустно, тяжело вздохнула и сказала, что ей меня искренне жаль.

— Ну зачем он тебе? Ты еще молодая, красивая, богатая. Тебе мужика надо серьезного, стабильного. А мой Илюша? Такие никогда не остепенятся.

Но я хотела заполучить его всего и безраздельно. Жаждала тотального владения собственностью — я же давно в бизнесе.

— Люблю, — сказала я твердо.

— Ну, если так, — уважительно вздохнула она, — смотри, девочка, я тебя предупредила. И еще — учись.

Я удивилась. Мне казалось, что учиться мне нечему. Я и так вполне удалась, но Светлана Осиповна со мной не соглашалась.

— Илюша привык ко всему этому. — Она обвела руками свое хозяйство. — Избалован до предела. Хочешь его получить — тебе надо хотя бы приблизиться ко мне, — тихо сказала она, смущаясь и опуская глаза.

— Ну, знаете, это невозможно, — вполне искренне возразила я. — У вас талант, а тут, знаете, учись не учись. Щи, в конце концов, я сварить сумею.

— Какой талант? — удивилась она. — Я выходила замуж — только яичницу и умела делать. Это все терпение и любовь к близким. Ведь кто-то говорил про любовь? — ехидно поинтересовалась она.

— Знаете, мне проще держать повара и домработницу, у самой времени на это не хватит.

— Нет и еще раз нет, — жестко возразила Светлана Осиповна. — Только ты сама и твои руки. Иначе все это не имеет смысла, иначе это просто не оценят.

— А ваши, ну, они ценят? — осторожно поинтересовалась я.

Светлана Осиповна надолго замолчала — видимо, этот вопрос застал ее врасплох, — потом неуверенно сказала:

— Ну, я, по крайней мере, на это надеюсь.

И начался мой ликбез. Я была настроена очень серьезно. Бизнес побоку. В конце концов, для чего я держу толковых менеджеров и плачу им неплохие деньги? На карту поставлена моя жизнь: Илюшу я должна получить в качестве мужа, и здесь все средства хороши. Я была готова на все.

Я училась печь пироги, взбивать паштеты, солить рыбу, мариновать огурцы. Блины у меня получались кружевные, огурцы хрусткие, паштеты воздушные, пироги пышные — минимум теста, максимум начинки.

— У Илюши язва, — напоминала свекровь. — Питаться в ресторанах ему заказано.

Встав в семь утра, перед работой я делала сырники с изюмом в сметанной подливе, варила борщ — третий бульон, два предыдущих слить, свеклу тушить с сахаром и лимонным соком (обязательно корешок петрушки и сельдерея). Лепила пельмени на ужин (говядина, свинина, желательно немного баранины). Закатывала компоты из груш и персиков — фрукты спелые, но мелкие, чтобы плоды были целиком. Варила варенье из абрикосов (косточки вынуть, разбить, вытащить ядрышко и засунуть его обратно в абрикос). Кипятить три-четыре раза по пять-семь минут, чтобы абрикосы не расползались. Уф! Все это было непросто, но я всегда была способной девочкой.

— Мужа надо холить и лелеять, — настаивала свекровь. — А как ему передать свою любовь? Только заботой и еще раз заботой! Через твои руки.

Она слегка забывала, что я еще и зарабатывала деньги. В основном — я. Илюша, конечно, тоже. Но он так любил хорошие костюмы и обувь. И еще запонки, заколки для галстуков (ему нравились почему-то именно от «Дюпон»), одеколоны на заказ, мягкие кашемировые пальто. Нет, правда, они ему действительно шли! В общем, свои деньги он тратил на свои же шпильки. Но я все равно была счастлива. Счастлива, когда бегала по рынку, счастлива, когда стояла у плиты (по четыре часа, господи!). Счастлива, когда ставила перед ним на белой салфетке дымящуюся тарелку солянки (оливки, каперсы — обязательно, почки — вымочить три дня, язык, телятина, никаких сосисок!). И Илюша был счастлив. Из теплых и заботливых рук своей матери он плавно перетек в заботливые мои, по-моему, особенно не заметив перемен. Да как-то перемены его особенно не коснулись. Он по-прежнему ходил два раза в неделю в баню, три раза в неделю в спортклуб, плюс бассейн — действительно, за таким красивым телом надо обязательно следить, нельзя пускать дело на самотек, жалко, если пропадет такая красота. В субботу, правда, если не было работы, играл с друзьями в бридж. В воскресенье любил заглянуть в казино. В январе ездил в Австрию — кататься на лыжах. Не думайте, я с ним тоже, если могла вырваться с работы. В сентябре летал на Ибицу или Корфу — так хочется теплого моря, малыш! Конечно. Конечно, хочется. Вполне нормальное человеческое желание. При этом он был нежен, ласков, обходителен. Привозил мне подарки из дьюти-фри — швейцарский шоколад «Таблерон», мандариновый ликер. Правда, все это есть в соседнем «Перекрестке». Но главное — внимание!

А спустя четыре года Илюша меня бросил. Все было банально до смешного (хотя мне было совсем не смешно). Ушел он к двадцатилетней ссыкухе с ногами в полтора метра, силиконовыми сиськами четвертого размера и накачанными губами. Из тех приезжих девочек, что трутся на корпоративах, томно потягивая коктейль и прижимая к груди сумочки от «Луи Вьюитона» (фальшивые, конечно). Девочке, конечно, не сильно повезло — рассчитывала небось на олигарха или депутата, но те уже поумнели, прошли времена, когда они западали на такую фактуру. Теперь им хотелось умную, зрелую, образованную и верную. Правда, ноги и сиськи при этом не отменялись. А мой бедный, неискушенный Илюшка попал как кура в ощип. Сбежал, наплевав на пироги и мое устойчивое материальное положение, на мою зрелость, верность, образованность. Ну, влюбился человек! Несчастный случай!

Я, конечно, страдала, сходила с ума, похудела на семь килограммов (это, правда, несомненный плюс). Но главное — была страшная обида. Я ведь так старалась! А он не оценил.

— Не тот объект, — сказала мне моя умная подруга. В смысле, что не оценил. Думаю, нахлебается он с этой Мальвиной по полной. Хотя, может, и мужиком наконец станет. Пора же когда-нибудь за что-то отвечать. Со свекровью я, кстати, сохранила вполне пристойные отношения. Мне даже было ее жалко — ведь пока Илюша был со мной, ее душа была спокойна. Она так и говорила — эти четыре года я спала без снотворных. А потом, она же меня честно предупреждала! Ну какие могут быть обиды! А сколькому она меня научила! Никто лучше меня не умеет отпаривать брюч-ные стрелки, гладить рубашки, варить обеды. Спасибо ей и низкий поклон! Любой опыт в жизни неоценим.

И вот Маритка в Париже со своим придурочным бароном или графом в замке со штопаными пыльными портьерами, Антошка в Лондоне, делает успехи — о-го-го! — а я одна. С макияжем, маникюром, педикюром, прической (цвет — пепельный блондин). В холодильнике — собственноручно испеченный торт «Черный лес». Ни для кого — просто, когда тошно, хочется чего-нибудь сладенького. Там же стоят щавелевый суп и купаты — не потому, что хочется, а просто так, по привычке. У меня прекрасно идет бизнес (тьфу-тьфу, не сглазить!). Ну и что, что мне под полтинник? Я выгляжу точно на десять лет моложе, и это не мое самоуверенное утверждение, так говорят окружающие.

Итак, я стройна, ухоженна, успешна в бизнесе, прекрасная хозяйка. За эти годы из мелких разноцветных осколков сложился вполне достойный мозаичный узор — помните, как в детском калейдоскопе, в том, что с картонной трубочкой? Я состоявшийся человек. У меня прекрасные дети, замечательные друзья. Чудные отношения со всеми бывшими свекровями. Это ведь тоже о чем-то говорит, а? Я отзывчива, не глуха душевно, не завистлива и готова к компромиссам.

Но вижу перед собой, просто отчетливо вижу, то самое пресловутое разбитое корыто, у которого я осталась, — темное, потрескавшееся и склизкое, фу! Оно словно стоит в гараже, рядом с моим «Лексусом-460». Теперь, когда я умею все-все, когда у меня есть все, что нужно для счастливой жизни, — разум, опыт, умения, навыки, — мне очень хочется наконец обрести душевный покой. Чтобы меня оценили, блин!

Пусть он будет сантехник, водитель, шахтер, банкир или дрессировщик кошек. Главное — чтобы он был мой, и только мой. Чтобы ни с кем его не делить — ни с картами, ни с бабами, ни с друзьями. А когда он вечером придет домой, чтобы мое сердце билось — гулко и радостно. И я бы его встречала при полном параде (здравствуйте, Регина Борисовна!), накрывала бы ему самый вкусный ужин (спасибо, Светлана Осиповна!) и ненавязчиво хвасталась своими успехами в бизнесе (никогда не забуду вас, Надежда Васильевна, честное слово!). А он бы ел, постанывая от наслаждения, радовался за меня, гордился мною. Уважал меня. И любил. Хотя бы немножечко. Сильно любить я умею и сама. На двоих нам бы хватило.

Я оптимистка, уверена, что так все и будет. Почти уверена… Ну не пропадать же такому добру, как я!

Господи, ну почему я так несчастна?!

Татьяна Булатова

Хочешь — верь, хочешь — не верь

Моим любимым бабушкам и дедушкам посвящается

Елизавете почему-то всегда снятся покойники всех мастей и разной степени родства. Некоторых она побаивается, потому что те строгие. Приходят ночью и смотрят прямо в глаза с очевидной укоризной: «Почему ты нас не поминаешь?»

Елизавета откуда-то знает, кто перед ней и как зовут, хотя живьем ни разу не видела. Только на фотографиях.

— Я буду, — обещает она им и перед работой заходит в иконную лавку. — Зинаида, Ольга, Евдокия, Александр…

Некоторых из тех, кто снится чаще других, Елизавета ждет с нетерпением. И даже загадывает: сегодня или не сегодня. Придут или не придут? Если «приходят», она радуется, а наутро встает с хорошим настроением и в задумчивости пьет кофе, вспоминая мельчайшие детали последней «встречи».

— Представляешь, — рассказывает Елизавета мужу и вытирает с глаз слезы. — Бабушка — в синем пальто, вокруг шеи — зеленый крепдешиновый шарфик в белый горох. А дедушка — в шляпе, под руку ее поддерживает. Старосветские помещики. Довольные такие…

— А чего ж ты плачешь-то, лапуля?! — то ли раздражается, то ли расстраивается супруг и гладит Елизавету по спине.

— Гру-у-устно…

— Ну… — тянет тот. — Это жизнь.

— Жизнь, — с готовностью соглашается Елизавета и с пристрастием ревизора смотрит на свежевыкрашенные стены в кухне: — Переборщила с зеленым.

— Ну и ладно, — успокаивает ее муж, согласный на все, лишь бы она вынырнула из воспоминаний и перестала лить слезы по поводу краткосрочности ночной «встречи».

— Вот и не ладно! — сердится Елизавета, недовольная результатом. — Слишком много зелени. Вон и лицо у тебя от этого зеленое, как недозрелый банан. Могу представить, какого я цвета!

— Что ты, лапуль! Ты просто у меня смугленькая немножко.

— В детстве после желтухи мне тоже так говорили: «Какая смугленькая!» А я в зеркало на себя смотреть боялась. Подойду — а там одни глаза на желтом фоне. Еще мама мне анорак болотный купила, куртку такую на меху… Таньке, главное, розовый! А та щекастая, кровь с молоком. Что ни наденет — кукла куклой. И тут я… В болотном анораке, представь себе. Худая, бледная! Таньку за щечку все потрепать старались, а на меня как на привидение смотрели. Ненавижу болотный! Между прочим, только бабушка с дедушкой помнили, что я голубой люблю. И когда к нам приезжали, к Таньке не бросались, как угорелые, не сюсюкали, а все больше со мной старались разговаривать, чтобы я родителей к ней не ревновала и себя любимой чувствовала. Они, в отличие от мамы с папой, как-то это понимали!

Супругу становится так жалко Елизавету, что он лихо предлагает:

— Так давай перекрасим эти стены, к чертовой матери. Перекрасим — и все!

— С ума сошел! — возмущается та и проклинает день, когда ей в голову пришла идея сделать кухню в зеленых тонах.

Безумно жалко было потраченного времени: сколько она над этим дизайном мудровала, сколько интерьерных журналов пересмотрела! Все думала: так — не так, убрать — оставить? Хотелось, чтоб все в тон и чтоб глазу приятно. А получилось совсем не то. Может, он и прав, муж-то? Взять и перекрасить. И дело с концом.

Успокоившись, Елизавета уходит в напоминающий бомбоубежище коридор, сосредоточенно смотрит на стены, покрытые лохмотьями старых обоев, и возвращается в кухню с фотоаппаратом в руках.

— Не надо меня фотографировать! — возмущается супруг и отворачивается.

— Да я не тебя, — отмахивается Елизавета и наводит объектив на кухонную стенку.

— На продажу хочешь выставить? — догадывается муж и с ужасом думает о предстоящих мероприятиях: бесконечные телефонные звонки, бесконечные осмотры, чужие люди, демонтаж… И — сто процентов: будут выносить — обязательно что-нибудь обдерут. Вот как пить дать! Или новые двери, или дорогущие выключатели с мясом вырвут!

— Уже звонили, — в унисон его мыслям произносит Елизавета и делает очередной снимок.

— По поводу кухни? — дрожащим голосом уточняет супруг.

Елизавета смысл вопроса не улавливает и терпеливо поясняет:

— Завтра забирают кровать. За шкафом приедут сегодня.

— А кухня?

— Кухня-то? Нормально… Сейчас фотографии Танечке отправлю, и решим, что делать…

Супруг, услышав имя свояченицы, облегченно выдыхает, понимая, что опасность преувеличена, и, отойдя к окну, заинтересованно смотрит на сороку, прыгающую по уличному подоконнику то в одну, то в другую сторону.

— Ну, это надо же! — изумляется муж и стучит по стеклу. Сороку это нисколько не смущает, она продолжает свой незамысловатый танец, а потом в нерешительности останавливается и тоже смотрит на человека за стеклом. — Смотри! Смотри! — кричит он жене. — Сорока прилетела. Красавица какая! И крылья зеленью отливают! Как раз под твою кухню.

— Сорока? — всполошилась Елизавета и метнулась к окну. — Кыш! — замахала она на птицу руками. — Кыш отсюда!

— Ну зачем ты ее прогнала?! — огорчился супруг, увидев за окном опустевший подоконник.

— Скажи спасибо не голубь! — заявила довольная Елизавета.

— А голуби-то тебе чем помешали? Глупые безобидные птицы. Нажрутся, нахохлятся и сидят рядком.

— Когда в окно залетает голубь — это плохо, — объясняет Елизавета.

— Чушь какая! — сопротивляется муж очередному суеверию.

— Ничего не чушь! Голубь — это чья-то душа. И нехорошо, потому что неизвестно: то ли за тобой прилетели, а то ли умер кто — знакомый или близкий. Вот и мучайся, пока не узнаешь.

— Ничего не понимаю, — раздражается супруг, не улавливая логики в происходящем. — Вон, на втором этаже, окно всегда приоткрыто. Голубей кормят прямо из окна. И ничего, никто не умер. Уже весь подоконник загадили, а еще все живы: гробов не видно. А тут вообще не голубь, а какая-то безобидная сорока!

— Не хочешь — не верь, — ворчит Елизавета. — Все нормальные люди знают, что сорока — это к вестям. И часто — к нехорошим, между прочим.

— Часом, не с того света? — иронизирует супруг и противно улыбается: — Скоро ты, лапуль, на каждую птичку креститься станешь.

— Надо будет — и стану, — обещает Елизавета и вновь исчезает в темноте коридора.

— Средневековье какое-то! — бурчит муж и тянется к дарам цивилизации — включает телевизор. Идет реклама: «Александрийские двери по умеренным ценам. Бутик № 29 Экспостроя на Нахимовском. Приходите за роскошью. Вы этого достойны!»

— Убавь звук! — гневается Елизавета и требует тишины.

— Должен же я с кем-нибудь общаться?! — сопротивляется муж и методично переключает каналы.

— Дожили! — снова кричит Елизавета. — «Мой друг — телевизор Samsung».

— Ты же со мной не общаешься! — выкрикивает в коридор супруг и замирает в дверном проеме в ожидании ответа. Жена молчит. — Может, ты со мной все-таки пообщаешься?!

— Сейчас, — отвечает Елизавета. — С Танечкой поговорю…

— Ну, поговори, поговори, — разрешает муж и удобно устраивается на большом кожаном диване, положив голову на подлокотник. Видно, что он испытывает удовольствие от мысли о кратковременном сне под зычные звуки полицейской сирены из криминальной хроники. — Пока ты со своей Танечкой поговоришь, я чуток успею покемарить…

Но Елизавета буквально через пару минут появляется в комнате и с раздражением спрашивает:

— Ты что, спишь?

— Я?! — вздрагивает супруг от неожиданности. — Так ты ж с Танечкой разговариваешь.

— Я уже давно не разговариваю. Я красилась, — сообщает Елизавета и роется в переполненном шкафу в поисках не требующей глажки одежды.

— Лапуль, ты такая хорошенькая, аппетитненькая… Ты мне очень нравишься, — объявляет супруг и плотоядно смотрит на Елизавету.

Она перехватывает его взгляд, но притворяется, что не понимает, и на всякий случай потуже затягивает ремень на джинсах. Муж обижается и категорически отказывается вставать с дивана.

— Так ты пойдешь? — Она уже знает ответ.

— А ты куда?

— Пройдусь по Ленинскому. Посмотрю ткани. А то — голое окно. Все видно.

— А что за спешка? — снова интересуется муж.

— Потому что у меня всего один выходной.

— Так отдохни! — Не теряет надежды супруг и похлопывает рукой по дивану.

— Потом, — обещает ему Елизавета и скороговоркой проговаривает пути преодоления чрезмерной зеленцы в многострадальной кухне: — Добавить бежевого. Светлые бордюры. Белые салфетки, полотенца и шторы. Разбавить зелень — и будет смотреться отлично!

Супруг идти по магазинам не хочет, мотивируя это тем, что ненавидит «этих торгашей» и больше не может мириться с невозможно высокими ценами.

— Это Москва! — напоминает ему Елизавета и, оставив надежду поднять супруга с дивана, сообщает: — Ну… я пошла. Постараюсь недолго.

— Давай, лапулечка. Приходи скорей.

Елизавета не удостаивает мужа ответом и хлопает входной дверью.

— Лиза! — кричит он в пустое пространство. — Сколько можно?! Неужели трудно попридержать дверь?! Ну как ребенок, ей-богу!

Возмущение по поводу халатного отношения к имуществу быстро ослабевает, и супруг с чувством полного удовлетворения погружается в дрему, не обращая внимания на рев стадиона и возгласы комментатора — транслируют футбольный матч.

Хо-ро-шо.

Из магазинов Елизавета возвращается вечером, уставшая и поникшая.

— Купила что-нибудь, лапуль? — приветствует ее супруг и торопится навстречу своему счастью.

— Нет, — сообщает расстроенная жена и швыряет в сердцах ключи от квартиры.

— А что так? Еще не все магазины обошла?

Не обращая внимания на шутливую интонацию супруга, Елизавета протяжно вздыхает:

— Безумие какое-то. Ткани-то нужно полтора на полтора, а вместе с работой выходит десять-пятнадцать тысяч или около того. И это везде! Представляешь?! Можно подумать, я не занавески на кухню покупаю, а антикварный гобелен.

— А что ты удивляешься? — назидательно обращается к ней супруг. — Это Москва!

— Какая разница! — возмущается Елизавета. — У каждой вещи должна быть своя цена. И кусок ткани полтора на полтора не может стоить десять тысяч.

— Так это же с работой!

— Ну и что, что с работой! Там работы-то на двадцать минут: тут подогнуть, там прострочить. Вон машинка. Вот руки. Не боги горшки обжигают! И вообще, дело не в этом.

— А в чем?

— Ничего нет подходящего…

— Этого не может быть! — не верит супруг.

— Может! — обрывает его Елизавета на полуслове. — Все не то. Весь Ленинский прошла, а без толку. Только время потеряла.

— Не расстраивайся, лапуля. Найдем.

Елизавета красноречиво смотрит на выспавшегося мужа и язвительно поправляет:

— Не найдем, а найду.

— Хорошо. Найдешь, — спешно соглашается тот и зовет ее ужинать.

— Не буду, — отказывается Елизавета и смотрит на свое отражение в зеркале высокой, под потолок, полированной стенки.

— А я буду, — бормочет супруг и скрывается в кухне.

— Чай будешь пить — позови, — говорит ему жена и указательными пальцами поднимает краешки бровей, отчего глаза становятся раскосыми, лицо приобретает удивленное выражение и кажется немного моложе.

«Чего я хотела-то?» — сосредоточенно размышляет Елизавета, разглядывая себя в зеркале. Так и не найдя ответа, она открывает дверцу стенки и внимательно смотрит на содержимое шкафа, невынимаемое годами. «Вспомнила! — Елизавета легко хлопает себя по лбу. — Тряпки надо достать, завтра стены штукатурить будут в кабинете. Опять грязищу разведут».

Перед нею пестрели какие-то пакеты, некомплектное постельное белье, специально оставленное «на тряпки», коробки с обувью. На всякий случай Елизавета приподнимает крышку одной из них и заглядывает вовнутрь.

— Все равно носить не буду, — бормочет она себе под нос и рывком вытаскивает коробку. Внимательно осмотрев похороненные в ней туфли, Елизавета сваливает коробку в угол, где копится мусор в ожидании полной ликвидации.

— Господи, сколько же барахла накопилось! — продолжает она начатую ревизию. — Все повыкидываю после ремонта, все равно не пригодится! — разговаривает Елизавета сама с собой, ощупывая спрессованные вещи.

Встав на цыпочки, она пытается дотянуться до самой верхней полки, где аккуратно уложены свертки с тряпками, переданные мамой для «технических нужд» во время ремонта. Часть из них — из «бабушкиного сундука». Елизавета это знает точно, потому что в прошлый свой приезд сама маму об этом просила. Оставь, мол, когда сундук разбирать будешь…

Сразу достать хотя бы один из свертков не получается: Елизавета плюхается на пятки, а потом все-таки вытаскивает из утрамбованной кучи первый попавшийся под руку пакет. В нетерпении она разрывает его и обнаруживает разномастное белье. Надо бы отвезти на дачу, думает Елизавета и пытается засунуть пакет обратно. В результате чего с верхней полки падает соскользнувший от неверных движений сверток и больно ударяет по плечу.

— Прилетела! — доносится до нее в этот момент возглас мужа. — Лапуля, опять сорока прилетела. Может, ей выкинуть что-нибудь?

Елизавета, забыв про приметы, потирает ушибленное плечо и отрешенно рассматривает упавший на пол сверток.

— Иду, иду! — кричит она мужу, думая, что тот приглашает ее пить чай. — Сейчас!

Но вместо этого присаживается на корточки, завороженно глядя на лежащий на полу пакет. Знакомая бумага. Оберточная, пожелтевшая от времени. Местами протершаяся под грубой бечевкой.

Елизавета ловко развязывает узел и пытается развернуть сверток. Он несколько раз переворачивается вслед за движением бечевы и, словно нехотя, приоткрывает свое пахнущее нафталином содержимое. Чувствуя странное томление, Елизавета раскрывает сверток до конца и замирает: там белоснежный тюль. На внутренней стороне оберточной бумаги каллиграфический бабушкин почерк:

«15 июня 1983 года. Отрезано 1,5 метра. Обновить шторы в кухне. Остаток — 11 метров».

«8 декабря 1983 года. Отрезано 3 метра. В зал Ляле. Остаток — 8 метров».

«15 июня 1989 года. 8 метров. Отдать Лизаньке».

Сейчас — 2012-й.

Стоящая на коленях Елизавета прижимает к груди пропитанный запахом бабушкиного сундука сверток и плачет навзрыд от навалившихся воспоминаний: бабушка в синем пальто, вокруг шеи — зеленый в белый горох шарфик…

— Что?! Что случилось?! — бросается к ней перепуганный муж и опускается рядом на колени.

— Вот тебе и сорока! — улыбается сквозь слезы Елизавета, и голос ее рвется почти на каждом слове. — Говорила же — к вестям.

Супруг, ничего не понимая, смотрит на протянутый сверток.

— Сорока! — всхлипывая, произносит она и дрожащими губами шепчет: — Вот он, бабушкин подарок. Хочешь — верь, хочешь — не верь.

Татьяна Булатова

Как сказать…

Ее и бабушкой-то было невозможно назвать. Поражало, что в свои шестьдесят «с хвостом» она красилась. Да не слегка, а основательно: глаза — в сурьме, веки — в перламутре, на скулах — не по годам яркий румянец, и губы цветут неряшливой фуксией. И не потому, что помада наложена неаккуратно, а потому, что дешевенькая та помада, «копеечная», купленная на первом попавшемся рыночном развале.

— Алла Викториновна, а какой у вас любимый цвет?

— Сиреневый, — довольно отвечает Алла Викториновна, будто кому-то это и вправду интересно.

— А чего же на вас зеленое надето?

— Так сиреневую блузку я же сегодня утром утюгом прожгла!

— Да ну?! — дивятся коллеги удивительной способности Аллы Викториновны все время попадать в какие-то форс-мажорные обстоятельства. — Вот уж не повезло, так не повезло!

— Не повезло! — соглашается Алла Викториновна и заявляется на следующий день на работу в целой и невредимой сиреневой блузке.

Коллеги открывают рты, а потом возмущаются:

— Объяснитесь, Алла Викториновна! Как же так?! Вы ж эту блузку вчера утюгом прожгли.

— Так я же не эту прожгла, — оправдывается Алла Викториновна.

— Да как же не эту?! — изумляется народ.

— Да не эту, вам говорю. У меня же две сиреневые блузки!

— Две?! — морщат лоб коллеги и что-то не припоминают…

— Две, — уверенно подтверждает Алла Викториновна и для пущей убедительности поясняет: — Две совершенно одинаковые. Я вообще часто по две покупаю, потому что…

Коллеги не дают договорить и обрывают Аллу Викториновну:

— Потому что вы врете.

— Я вру?! — таращит глаза Алла Викториновна.

— Вы! — рвутся в бой коллеги.

— Не хотите — не верьте! — уходит от дальнейшего спора Алла Викториновна и застывает над своими пробирками: вот уже несколько десятилетий она преподает биохимию в фармацевтическом колледже провинциального города.

Известно, что Алла Викториновна, в отличие от своих сверстниц, не рвется на заслуженный отдых. Поэтому на работе она пропадает круглосуточно, к вящему неудовольствию ближайших родственников.

— Мама, — ругается старшая дочь, — ну сколько можно работать?! Сорвешься! Сиди уже дома, нянчись с внучкой.

— Мама! — вторит ей сестра. — Ты ведь уже бабушка. А внучка тебя не видит. Ты все время с чужими детьми.

— Какие же это дети?! — оправдывается Алла Викториновна. — Это не дети. Это взрослые люди.

— Тем более! — негодует младшая дочь. — Ты тратишь время и расходуешь свои силы на взрослых абсолютно посторонних людей.

— Это не посторонние люди! — сопротивляется Алла Викториновна. — Это мои студенты.

— Мама! — в один голос кричат сестры. — У тебя вечно студенты. И у тебя вечно на нас нет времени. А потом ты обижаешься!

— Ничего я не обижаюсь, — все-таки обижается Алла Викториновна и застывает в трагическом недоумении над кастрюлей с борщом. — А где борщ? Это что, все?

— А что ты хотела?! Ты бы еще под утро домой пришла. Хорошо устроилась. Целый день — студенты! Целый день — программы. Целый день — компьютер. Лишь бы домой не идти. Внучка скоро узнавать тебя перестанет.

— А зачем ты ее назвала Аглая? — задает не в тему вопрос Алла Викториновна.

— А как мне, по-твоему, надо было ее назвать? — орет младшая дочь.

— Ну, хотя бы Аполлинария…

— Чем Аполлинария лучше Аглаи? — вступается за племянницу тетка.

— Да! Чем? — вторит ей сестра.

— Да ничем. Аглая тоже хорошо. Нормально, когда Аглая. Необычно даже…

Дочери захлебываются собственной слюной, но ссоры не получается до тех пор, пока не появляется сама Аглая.

— Баба, — говорит она громко. — Ты сегодня зубы в стакан будешь класть?

— Не скажу, — заявляет Алла Викториновна и выскребывает из кастрюли остатки борща.

— Почему? — искренно недоумевает вну-чка.

— Потому что ты меня зовешь «баба»!

— А как надо?

— Ну… — закатывает глаза Алла Викториновна. — Зови меня Алла!

— Пугачева? — уточняет девочка.

— Почему Пугачева? — удивляется Алла Викториновна. — Как моя фамилия?

— Как ее фамилия? — обращается Аглая к матери.

— Реплянко, — подсказывает та.

— Реплянко? — переспрашивает девочка.

— Реплянко, — признается Алла Викториновна и садится ужинать остатками борща.

Ест она красиво и медленно, умудряясь сохранить не только помаду на губах, но и величественное выражение лица. Непременно — кусочек черного хлеба, некрепкий чай и в конце что-нибудь сладенькое. Чаще — варенье, реже — чудом сохранившаяся в доме конфета.

В доме Реплянко кондитерские изделия любого вида были огромной редкостью. Некоторые даже злословили о том, что видели саму Аллу Викториновну, тащившую с рынка тяжеленные сумки, из которых торчали, стыдно сказать, бычьи хвосты. «Это надо же! — восклицали они. — Приличные люди, а чем питаются!»

«Нормально мы питаемся!» — торопилась успокоить их Алла Викториновна и всегда из гостей несла домой, что получится: кусок торта, бутерброд с икрой, горсть конфет. В общем — что дадут хозяева, давно подозревающие, каково истинное положение дел в семье Реплянко.

Если в руках бабки вдруг неожиданно оказывалась конфетка, внучка делала страшные глаза и, не отрываясь, смотрела на ее движущийся рот.

— Это ты конфету ешь? — не верила своим глазам Аглая, видя, с каким удовольствием Алла Викториновна откусывает от маленькой конфетки маленький кусочек, а потом долго держит его во рту, смакуя.

— Конфету, — мычит с набитым ртом Алла Викториновна.

— А не делишься чего? — возмущается внучка.

— А ты ела сегодня конфету? — интересуется Алла Викториновна и торопится откусить кусочек побольше.

— Ела, — честно признается Аглая.

— А я — нет, — изрекает Алла Викториновна и заталкивает остаток конфеты в рот.

— Ну ты даешь, мам, — презрительно тянет младшая и переглядывается с сестрой.

— От каждого — по способностям, каждому — по потребностям, — напоминает хорошо известный лозунг Алла Викториновна, а потом спешно добавляет: — В коммунизме! А у нас, девочки, капиталистическое общество. Так что извиняйте: кто как работает, тот так и ест.

— Можно подумать, мы не работаем, — язвит старшая дочь.

— Работаете, — соглашается Алла Викториновна. — Но не за сладкое же?!

— А ты что, баба, за сладкое? — догадывается Аглая.

— Нет, — отрицает Алла Викториновна. — За вознаграждение.

— Это за какое такое вознаграждение?! — выстраиваются во фрунт дочери и внучка. — За конфетку?!

— Нет, — стоит на своем Алла Викториновна. — Вы, может, и за конфетку. А я — за вознаграждение.

— Какая разница? — гневается младшая дочь.

— Большая, — строго говорит Алла Викториновна. — За конфетку работают собачки в цирке. А дрессировщик — за вознаграждение.

— Ну и каких собачек ты сегодня дрессировала?

— Каких собачек? — открывает рот Алла Викториновна. — Сегодня сплошные лабораторные.

— Это у кого сегодня сплошные лабораторные? — На кухне появляется муж — большой поэт современности.

— У меня, — подтверждает Алла Викториновна.

— Целый день в колледже? — интересуется большой поэт незначительными мелочами.

— В цирке! — выкрикивает Аглая и прыгает на одной ножке.

— В каком цирке? — не понимает большой поэт и с надеждой смотрит на дочерей. — Не понял.

— Чего ты не понял? — агрессивно наскакивает младшая дочь. — На арене цирка — Алла Викториновна Реплянко, великий педагог и жмотина.

— Чего это я жмотина? — не выдерживает Алла Викторовна.

— Того это. Конфету схрумкала и даже с ребенком не поделилась.

— А кто сказал, что все лучшее — детям?! — отшучивается Алла Викториновна.

— А кто сказал, что все лучшее — старикам? — парирует дочь и в сердцах хлопает дверью.

Алла Викториновна вздрагивает и беспомощно смотрит на своего мужа. Большой поэт — на нее. Между ними, это знают все, — большая любовь, о которой сама Реплянко говорит так: «Понимаю, что это аномалия. Но что делать?! Полное совпадение феромонов!»

Такое объяснение раздражает близких подруг Аллы Викториновны и явно возбуждает случайных слушателей. «Поклонники и поклонницы» влюбленной Реплянко четко разделяются на два лагеря. Одни — за любовь к большому поэту. Другие — против.

Те, кто «за», пребывают в полном обаянии от красивой истории об исключительной любви большого поэта, придуманной Аллой Викториновной. У этой истории простой сюжет: в завязке — мимолетный взор, феромоновый взрыв и безумная страсть. В развитии действия — борьба за выживание и за сохранение таланта большого поэта путем утраты собственного здоровья. В кульминации — иссякший источник феромонов и относительное оскудение таланта большого художника. Надо ли говорить, что в развязке?! В развязке — гимн героическому подвигу сподвижнице, другу, жене.

Близкие подруги были иного мнения об истории взаимоотношений Аллы Викториновны и большого поэта. До наступления пенсионного возраста они Аллу иначе как «сумасшедшей дурой» между собой и не называли, периодически предоставляя этой чокнутой с двумя детьми угол на два-три дня, пока к поэту не вернется вдохновение, сменяющееся раскаянием. После первого инсульта большого художника подруги стали помягче и слово «дура» поменяли на слово «бедолага». Второй инсульт примирил всех, и у некрасивой истории любви нарисовался красивый финал: «Красивая вы все-таки пара! Ты, Аллочка, и он — художник слова, помятый жизнью и выброшенный „с корабля современности“». Услышав это, Алла Викториновна расцветала, как майская роза, и продолжала любить жизнь еще больше, а дома бывать все реже.

— Алла Викториновна, идите домой, — раздраженно просила вахтерша, совершавшая обход вверенных владений.

— Мама, ты скоро?

— Алла, ты до сих пор не дома?

— Нет. Нет. И еще раз нет! — отвечала Алла Викториновна и оттягивала момент возвращения в родные пенаты.

«Привычка?» — предполагали подруги. «Семейное неблагополучие?» — догадывались коллеги. «Лишь бы не быть дома!» — выносили приговор взрослые дети и выставляли впереди себя Аглаю, призванную «вразумить» молодящуюся бабку.

— Я тебя жду, — предупреждала Аллу Викториновну внучка и целовала трубку. — Пока не вернешься, спать не лягу!

— Ты что? Мне угрожаешь? — усмехалась Алла Викториновна, а в это время червь вины начинал грызть ее душу.

— Нет, — кривилась Аглая и беспомощно смотрела на рассвирепевшую мать.

— Не собирается? — грозно переспрашивала та у дочери и в сердцах заявляла: — Мы без матери росли, теперь ты — без бабки.

— Она что, тебя бросила? — От ужаса глаза девочки округлялись, а когда Аглае становилось страшно, она тут же хотела в туалет «по-большому». Чаще всего добежать до туалета не получалось, и штаны оказывались тяжелыми и сырыми. Тогда мама заставляла ее саму засовывать штаны под кран и внимательно смотреть, как это «говно» стекает в раковину.

— Что ты корчишься?! Какать хочешь?! — заорала мать и потащила дочь за руку в уборную.

— Я сама-а-а! — вопила Аглая и с ожесточением вырывала руку.

— Я тте дам сама-а-а! — возмущалась мать и, втолкнув девочку в узкий пенал туалета, запирала дверь на шпингалет.

— Выпусти, — пинала дверь узница и грозилась: — Я бабе скажу!

— Вперед! — не могла остановиться горе-мамаша и обещала продержать дочь до того момента, пока домой не вернется злосчастная бабка.

— Ну и пусть! — огрызалась девочка и шипела: — Дедуля захочет писать — выпустит.

— Не захочет! — обещала дочери мать и с надеждой смотрела на закрытую дверь отцовского кабинета. Тому и вправду ничего не хотелось: он часами сидел в одиночестве, положив перед собой чистый лист бумаги и пытаясь писать по старинке, с карандашом в руках. — Не ори!

— Буду! — вопила из-за запертой двери Аглая.

— Ну и ори! — неожиданно разрешала мать и, бесшумно отодвинув шпингалет в положение «открыто», скрывалась у себя в комнате. — Пока не извинишься, из туалета не выходи! — кричала она в коридор, не надеясь на то, что дочь к ней прислушается.

Девочка не удостаивала мать ответом, потому что на самом деле ничего не слышала в собственном оре, и еще пару минут истошно визжала: «Буду! Буду! Буду!» Не дождавшись привычной материнской реакции, Аглая осторожно приоткрывала дверь туалета и выглядывала в коридор: никого не было. Тем не менее девочка не решалась покинуть безопасное пространство и оставалась внутри, периодически выглядывая наружу: выйдут — не выйдут? Обратят внимание — не обратят?

С одной стороны, конечно, очень хотелось, чтобы не обратили: тогда можно заниматься, чем душа пожелает, но только на ограниченной территории домашней уборной. Душе нравилось отковыривать масляную краску со стен, отчего поверхность утрачивала гладкость и превращалась в нечто, напоминающее карту полушарий с выщербленными материками серого цемента. Об этом Аглае сказала Алла, долго рассматривавшая стены в уборной.

С другой стороны, в слове «обратят» тоже были свои очевидные плюсы. Ну, например, поговорят, еще поругают и выпустят, а там, глядишь, и накормят. Ну, в общем, что-нибудь сделают для того, чтобы она могла убедиться в своем собственном существовании и в принадлежности к ним, к взрослым, явно нуждающимся в ее опеке.

Для Аглаи естественно было задаться вопросом: кто в этой семье взрослый? Вряд ли мама: она плачет все время и кричит, и обижается, и грозится уйти из дома навсегда, и ее, Аглаю, забрать с собой. Можно подумать, она, Аглая, на это согласна!

Тетка тоже обещает «наплевать на всех»: она то уходит, то приходит, то съезжает, то приезжает. В последний раз — из Москвы. Приехала — и тут же поругалась с мамой, дедулей и папой, которого она открыто называет «дурак».

Из нормальных дома только дедуля… Но чаще всего он «работает». Он — поэт. Как говорит баба: «Твой дедуля — большой поэт!» Еще бы не большой! Килограммов сто, не меньше. И у него есть свой кабинет, и тот ему мал, и он с удовольствием бы забрал Аглаину комнату, потому что «одолели эти оккупанты».

Кто такие «оккупанты», Аглая не знает, но догадывается. Скорее всего, это мама, папа и тетя. Ну, может быть, она тоже. Но это еще неизвестно, потому что дед иногда зовет ее к себе в кабинет и вынимает из ящика «Дунькину радость». Смотрит на нее и с таким удовольствием ей, Аглае, сообщает: «Эх, если бы не „Дунькина радость“, разве были бы у меня сейчас новые зубы?!» Особой связи между новыми зубами и обсахаренными полосатыми конфетами девочка не видит, но догадывается, что именно потребление «Дунькиной радости» привело к тому, что дед все время держит зубы во рту, а бабушка кладет их в стакан. Поначалу это Аглае казалось несправедливым, а потом, когда бабуля сказала, все стало ясно: «Эти зубы он сам заработал, имеет право!»

— А ты свои не заработала? — поинтересовалась девочка у Аллы Викториновны и приготовилась слушать.

— Нет, не заработала. Это мне дедуля подарил.

— Подарил?! — изумилась внучка, меньше всего желающая, чтобы ей на день рождения кто-нибудь подарил зубы и стакан к ним в придачу.

— Да, — гордо подтвердила Алла Викториновна и в доказательство стукнула по зубам ногтем.

— Не засовывай пальцы в рот! — не удержалась Аглая и повторила материнский жест, покрутив у виска пальцем.

— Это еще что такое?! — рассердилась Алла Викториновна и пригрозила: — Деду скажу…

— Не говори, баба, деду! — Аглая боялась, что вместо желанных подарков на день рождения она может получить ненавистные зубы, как уже получила их бабушка, и поторопилась исправить ситуацию: — Это я не тебе!

— А кому?! — ехидно поинтересовалась Алла Викториновна.

— Ему! — Девочка ткнула пальцем в пустую стену и, для вящей убедительности, еще и кивнула.

— Кому «ему»? — опешила бабка и с пристрастием посмотрела на внучку.

Аглая Аллу Викториновну обожала по ряду причин: во-первых, та была врушкой, во-вторых, модной, в-третьих, волшебницей. И первое, и второе, и третье делали образ бабки невероятно привлекательным. И вообще непонятно, почему ее зовут «баба»! Настоящие «бабы», говорит мама, никогда не врут, всегда говорят правду и только правду и делают все, что пообещают, вовремя.

Мама, например, все время напоминает: «Разве я тебя когда-нибудь обманывала?» Лучше бы обманывала, в сердцах думала Аглая, привыкшая слышать из уст матери сакраментальную фразу: «Все тайное становится явным», а из уст Аллы Викториновны веселую дразнилку: «Обманули дурака на четыре кулака… Ха-ха-ха! Попалась?! Сейчас, так я тебе правду и сказала!»

Нормальные бабушки, как папина, например, и одевались по-человечески: халат, коф-та, косынка. Эта же вечно нарядится во все самое лучшее — сиреневая блузка, брюки с блеском, сережки до плеч с каменьями дорогими. Вся прям так и переливается! Уйдет из дома — ни одной нормальной вещи не останется, примерить нечего: только джинсы и джинсы. На маме — джинсы, на папе — джинсы, на тетке — джинсы. Дед только все время в халате, но он не считается, потому что на улицу не выходит и с соседями не разговаривает.

И еще — нормальные бабки нормальными делами заняты. Обед варят, сериалы смотрят, носки вяжут, за детьми следят. А эта?! Никто ж не поверит, эта-то колдует! Придет с работы домой, глаза свои черные вытаращит, напротив сядет и давай руки расставлять и пальцами дергать, словно на пианино играет. А спросишь, чего это ты, баба, делаешь, засмеется и заговорит нечеловеческим голосом: «Колдую я!» И не страшно совсем Аглае, потому что когда Алла Викториновна колдует, то всякие дурацкие вопросы задает и сама же на них отвечает:

— Вот скажи мне, Аглаечка, — шевелит пальцами колдунья. — Как ты относишься к людям моего возраста?

— А какой у тебя возраст? — на всякий случай уточняет внучка и, не отрывая взгляда, следит за бабкиными руками.

— Вот твой возраст — шесть с половиной лет, а мой — на пятьдесят восемь больше!

— На сколько? — не верит своим ушам Аглая.

— На много, — уходит от ответа Алла Викториновна вместо того, чтобы заняться ликвидацией математической безграмотности.

— А много — это очень много? — с опаской уточняет девочка на всякий случай.

— Нет, — легко привирает Алла Викториновна и тут же поясняет для пущей ясности: — В переводе на человеческий язык — лет десять.

Девочка, боясь ошибиться, старательно загибает пальчики, получается шестнадцать. Безумная какая-то цифра, ни уму, ни сердцу. Аглая сомневается в том, что Алла Викториновна говорит правду, и предпринимает еще одну попытку получить внятный ответ:

— Это, значит, ты младше мамы?! — Глаза девочки округляются от удивления. — Так не бывает! — сопротивляется Аглая.

— Бывает! — уверяет ее Алла Викториновна и заканчивает делать пассы руками.

— Нет, — спорит внучка, доверяя исключительно своему опыту.

— Да, — стоит на своем Алла Викториновна и улыбается во весь рот.

Она бы и сейчас улыбалась тому, что Аглая сидит в темноте туалета и не выходит наружу. Уж кто-кто, а она-то понимает, чего нормальные люди в уборной делают. Прячутся они. И еще кое-что…

Устав от одиночества, девочка выползает в коридор и представляет, что она кошка: куда хочу, туда и иду! Могу — направо, могу — налево, могу — на одном месте стоять и ничего не делать. Но мама — та думает иначе. Потому что, если бы она думала так же, как и Аглая, вышла бы из комнаты, обняла бы свою кошечку, поцеловала бы в мордочку, накормила бы и спать уложила: «Спи, моя радость, усни…»

Только не сегодня. Сегодня она сердита. Сегодня она будет стоять до последнего и не выпустит ее, Аглаю, наружу, пока та не станет хорошей девочкой, послушной девочкой, самой лучшей в мире.

А вот баба — так она верит, что Аглая хорошая, послушная, лучшая в мире. И скорее бы она уже, что ли, пришла и навела здесь, среди «оккупантов», порядок.

«Давай! Иди уже домой, баба!» — посылает ей сигнал девочка и вползает обратно в убежище.

— Давай, Алла, иди домой! — командует сама себе Алла Викториновна и наводит в лаборантской порядок.

Добирается она долго, потому что поздним вечером транспорт ходит плохо, да и кому на нем ездить?! Все порядочные люди уже сидят по домам, в тепле, в шерстяных носках. А безумная Алла Викториновна дрожит осиновым листом на остановке и на полном серьезе раздумывает: не зайти ли ей еще в гости к подруге? Нет, не ждет ее подруга так поздно. У нее тоже ведь планы, дела какие-то. До Аллы ли ей сейчас?!

И Алле Викториновне не до нее: дома — большой поэт, маленькая Аглая и вечно недовольные дочери и зять. Но другого дома нет у Аллы Викториновны, и на такси денег нет, и в животе урчит, и на работу завтра рано. «Еду домой!» — принимает решение она и звякает мелочью в карманах: на проезд ищет.

В автобусе их трое: Алла Викториновна, контролер и водитель.

— На какой остановке выходить будете, женщина? — интересуется билетерша в ядовито-оранжевом жилете.

Алла Викториновна называет.

— Через весь город пиликать! — ругается водитель, как будто у него есть выбор. И правда — через весь город. Маршрут такой. И водителю обидно везти в автобусе одну сумасшедшую тетку с книжкой в руках.

— Как будто почитать негде? — жалуется водителю контролер и с осуждением смотрит на пассажирку, а потом спрашивает: — Че читаем?

— Фантастику, — докладывает Алла Викториновна и показывает обложку потрепанной книжки.

— А-лек-сандр Ка-зан-цев… — произносит по слогам контролер, застыв над доброжелательной Аллой. — Интересно?

— Интересно, — с готовностью продолжает разговор пассажирка и как-то по-особенному смотрит на билетершу.

— И че там?

— Камень в правой почке, — бесстрастно сообщает Алла Викториновна и протягивает руку по направлению к контролеру.

— Че?! — подскакивает та на месте и инстинктивно отстраняется от указующего перста. — Откуда знаешь?

— Фонит, — спокойно комментирует Алла Викториновна, чем вызывает у билетерши невероятное уважение.

— Да ладно, — отмахивается тетка в оранжевом жилете и хватается за поручень, пытаясь удержать равновесие в момент поворота.

— В почке — камень, — невозмутимо продолжает Алла Викториновна. — По-женски оперировались?

Билетерша с готовностью утвердительно кивает и с подобострастием смотрит на волшебницу:

— А еще вот знаете, женщина, очень у меня коленку ломит. Вот прям ломит всегда почти: холод — ломит, жара — ломит, тяжелое что подниму — снова ломит, а уж если, не дай бог, приболею там или что — вообще ужас! Так ломит! Вы б, женщина, посмотрели, может, уж все?

— Скажете тоже, «все»: артроз коленного сустава справа. Справа ломит?

— Справа, — ни жива ни мертва подтверждает билетерша и садится рядом с Аллой Викториновной. — Это вы видите то есть?

— Вижу, — отвечает пассажирка и снова протягивает руку к контролеру.

— Экстрасенс? — вспоминает популярное слово билетерша и глупо улыбается.

— Ну, как сказать… Можно сказать, и экстрасенс.

— А чего ж вы? И порчу снимаете?

— Снимаю, — честно признается Алла Викториновна, не отдавая себе отчета в том, что произойдет дальше.

— Ой, вы знаете, у меня ведь дочь сглазили! Вот сглазили, прям начисто. Ни один мужик с ей рядом не задерживается. А если и появляется, так она хворать начинает. И так хворает, хворает, что ррра-з — и нет мужика. Так одна и мыкается. Прям не знай, че делать-то! Может, вы ее посмотрите? Чай, хуже-то не будет?

— Не будет, — соглашается Алла Викториновна и обещает: — Посмотрю.

— Ой, посмотрите, правда, — радуется контролер и, счастливая, перебирая руками за поручни, добегает до водителя и что-то ему рассказывает. Тот, разумеется, не верит и даже матерится немного, раз или два, а потом останавливает транспорт, вылезает из кабины и заходит в салон.

— Эта вот? — небрежно спрашивает он у билетерши, но видно, что ему страшновато.

— Эта, — коротко, по-военному, отвечает контролер и корчит рожи: «Иди, мол, пока возможность есть. Вроде ниче баба-то. Не кусается».

Водитель с легкостью расшифровывает одну гримасу за другой и, воодушевленный, подходит к Алле Викториновне:

— Экстрасенс вы?

— Я, — не отрываясь от книжки, отвечает пассажирка, не обращая внимания на то, что автобус больше не едет и перед ней стоит сам водитель.

— Ну… — вальяжно говорит тот и подмигивает билетерше. — Это мы щас проверим. Может, ты и про меня скажешь…

— Чего? — недовольно поднимает глаза Алла Викториновна и видит рыжего амбала в вязаном наперстке на голове.

— Чего-чего! Может, и про меня скажешь? — с уже меньшей уверенностью спрашивает водитель, обжегшись о пронзительный взгляд странной бабы.

— Геморрой, — сообщает ему Алла Викториновна и добавляет: — Сахарный диабет второго типа. Гипертоническая болезнь… Простатит. Так?

— Так… — оседает водитель и с размаху плюхается на сиденье. Состояние ужаса сменяется сомнением: «Не врет ли? Может, просто угадывает, потому что у многих мужиков-то и простатит, и геморрой, и болезнь эта, когда давление туда-сюда, туда-сюда. За целый день-то напсихуешься! А тут еще сумасшедшая какая-то! Нет уж, не дождетесь! Так и поверил!» — рассуждает шофер и решается предпринять еще одну попытку: — А вы вот мне, женщина, скажите, было ли у меня ранение и где?

Алла Викториновна минуту-другую смотрит на «пациента», делает пару пасов руками и без эмоций докладывает:

— Проникающее ранение живота. Шрам чуть ниже пупка. Оперировались лет десять назад, не меньше. После операции — перитонит. Было?

— Было, — еле слышно отвечает водитель и беспомощно смотрит на напарницу.

— Ну, было и было, — улыбается ему Алла Викториновна. — Домой-то меня довезете?

— Довезем, — хором отвечают водитель и билетерша, после чего шофер покидает салон на полусогнутых ногах.

Усевшись в кабине, минуту гладит обтянутый кожей руль, а потом выкрикивает в салон:

— Куда везти-то, женщина?

— Заречная, 17.

Автобус подруливает прямо к подъезду — он сошел с маршрута сразу же, как только Алла Викториновна продемонстрировала чудеса экстрасенсорики.

— Стойте! Стойте! — возбужденно кричит она и подбегает к водительскому окошечку. — Вот мой дом уже! Вот подъезд! Угловой. Откройте двери!

Водитель останавливает свой автотранспорт и высовывается в окошечко:

— Вы это! Телефон, может, оставите? Или адрес? А я б к вам своего малого привел, а то болеет и болеет. По врачам уже затаскали, а лучше не становится…

Наивная Алла Викториновна, забывая об элементарных правилах безопасности, пишет на вырванной из записной книжки странице и адрес, и телефон, и даже место работы. Послание она заканчивает следующим предложением: «Алла Викториновна Реплянко. Экстрасенс».

Лифт не работал. На седьмой этаж топала пешком, распугивая своим пыхтением сидящие на ступеньках компании.

— Осторожнее, — возмущались потревоженные обитатели подъездов. — Не видите, люди сидят?

— Не вижу, — смиренно вздыхала Алла Викториновна и упорно тащилась вверх.

Дверь открыла недовольная дочь. Не поздоровалась, ушла в комнату. Большой поэт сидел на кухне, пил чай. Жене обрадовался:

— Пришла?

— Пришла, — жалобно сообщила Алла Викториновна и уселась на табуретку.

— Чего так долго-то? Десятый час, — посмотрел на часы поэт.

— Лабораторную готовила на завтра. Потом автобус долго ждала. Пока доехала… Лифт не работал.

— А не надо так долго… — выкрикнула из зала старшая и тут же захлопнула дверь.

— Есть будешь? — по-доброму поинтересовался поэт.

— Нет, — отказалась Алла Викториновна и выложила из сумки своего Казанцева.

— Фантастика?

— Фантастика.

— Казанцев, поди?

— Он.

— И охота тебе муру всякую читать? — изумленно поднял кустистые брови большой поэт, всем своим видом показывая, что если и нужно что-нибудь читать, то это его, настоящего поэта.

— Написал что-нибудь? — тихо спросила Алла Викториновна и расстегнула кофту, под которой поблескивал сиреневый шелк.

— Напишешь тут! — пожаловался большой поэт и кивнул в сторону двери. — Опять грызлись. Того и гляди сожрут друг друга. Может, квартиру разменяем? — неожиданно предложил он и начал мысленно прощаться с привычным пространством обжитого дома.

— Зачем?

— Затем, что невозможно работать. Кричат! Ругаются!

— А вы бы взяли и разменяли! — снова выкрикнула из зала старшая и снова с силой захлопнула обшарпанную дверь.

— Да… — появилась вторая дочь и, уродливо вывернувшись, почесала ногу чуть выше колена второй ногой. — Квартиру-то, между прочим, вы и на нас получали.

— Вы в ней, между прочим, и живете, — огрызнулся отец и уткнулся в газету.

— Из-за вас и живем. Сидите, как утки на болоте, все боитесь со своим добром расстаться. Могли бы и к нам прислушаться!

— Ты к своей дочери лучше прислушайся! — рассвирепел большой поэт, а Алла Викториновна заволновалась:

— Ну, не надо ссориться! Не надо!

— Что ты заладила?! — выступила младшая дщерь и уселась на стоящую рядом табуретку. — Из-за тебя, между прочим, колхоз организовался: «Давайте жить вместе! Давайте жить вместе!» Вот — смотри теперь, во что твое «вместе» вылилось.

— Я же как лучше хотела… — стала оправдываться Алла Викториновна.

— Хватит врать-то уже! Как лучше хотела! Ты отца потревожить боялась. Как же! Они ведь у нас большие непризнанные поэты! Им условия нужны для творчества! Кабинет! А то, что мы с Аглаей втроем в одной комнате, так нам условия не нужны! В зал вечером войти нельзя — там ты. На кухню нельзя — там он, а кабинет-то в это время пустует. Главное, она (младшая указала рукой на захватанную руками дверь зала, за которой скрывалась старшая сестра) одна в комнате, а мы (с силой стукнула себя кулаком в грудь) втроем.

Алла Викториновна с тоской посмотрела на мужа, мысленно просигнализировав: «Может, и правда, разменяем?»

«Теперь нет! Хамить не надо было!» — так же мысленно ответил большой поэт, отличавшийся необыкновенной строптивостью. Удачный момент был упущен: вопрос о размене снова был отнесен к разряду неразрешимых.

— Все сказала? — невнятно прошамкал поэт Реплянко. (После второго инсульта стоило ему утратить эмоциональное равновесие — впасть в гнев, огорчиться, растеряться, — как тут же речь его утрачивала ясность и превращалась почти в мычание.)

— Что? — в раздражении взвизгнула младшая и вскочила с табуретки.

— Папа спрашивает тебя, все ли ты сказала ему?

— А ты что, снова в адвокаты записалась? — бесновалась дочь. — Конечно! Как только вам говоришь что-нибудь нелицеприятное, вы тут же объединяетесь против. Сразу вместе, словно и не было ничего: ни синяков у тебя под глазом, ни пьяных дебошей, ни бессонных ночей. Бедные-несчастные, дожили до старости, а теперь их дети из дома выгоняют.

— Зачем так нервничать? — пыталась сохранить спокойствие Алла Викториновна, одним глазом наблюдая за реакцией мужа — вроде держится.

— Да тут не просто нервничать, тут с ума сойдешь с вами: никакой жизни, а вы все со своей квартирой носитесь, как с писаной торбой!

— Ну, подумай, — резонно отметила Алла Викториновна. — Сейчас у каждого своя комната, а если мы квартиру разменяем, то на две однокомнатные без доплаты, я узнавала. Значит, кто-то из вас должен пожертвовать собственной жилплощадью.

— И этот кто-то, конечно, не ты с отцом!

— А тебе бы хотелось, чтобы это была я? — Откуда ни возьмись, в голосе Аллы Викториновны появились металлические нотки.

— А ты бы хотела, чтобы это были мы с Аглаей?!

— Почему я тебя так раздражаю? — изумилась Алла Викториновна и подошла на полшага ближе к дочери.

— Потому… — Та скривилась, было видно, что разговор ей дается нелегко. — Потому что ты… всю жизнь… живешь ради него. А мы… так, издержки патологической любви между поэтом и его музой. Тебе, кроме него, никто не нужен!

— Это неправда, — расстроилась Алла Викториновна и несколько раз провела рукой по горлу, словно утихомиривая сидящий в нем вопль. — Это в принципе все неправда.

— Что она сказала? — вернулся в себя выпавший из разговора большой поэт.

— Она, — Алла Викториновна старалась произносить все слова членораздельно, — сказала, что я ее раздражаю.

— Ее все раздражают, — не глядя на жену, отметил художник слова. — Включая собственную дочь.

— Да! — со слезами выкрикнула та, в чей адрес посыпались упреки. — И Аглая тоже! Но больше всех меня раздражаешь ты! — бросила она матери и, развернувшись, вылетела из кухни.

Сердце у Аллы Викториновны неровно толкалось в грудной клетке, словно собираясь пробить в ней брешь, достаточную для выхода. Со своим сердцем она уже почти научилась договариваться, но иногда оно ей изменяло и устраивало пакости, из-за которых Алла Викториновна попадала в больницы и томилась там от постоянного голода. Вот и сейчас сердце прыгнуло вниз, где-то там побултыхалось, а потом временно смолкло. Алла Викториновна потерла грудь, убрала руку и выложила ее на стол.

— А что тут у вас случилось?

— Ничего не случилось: весь день с Аглаей воюет, та ее не слушается, вот она на тебя кидается, потому что ты бабушка и могла бы домой приходить пораньше, чтоб с внучкой немного посидеть.

— Ну, ведь ты дома, — напомнила Алла Викториновна большому поэту.

— Но я же работаю, — объяснил он, и на этом разговор прекратился.

Алла Викториновна почувствовала, в какую сторону сейчас подует ветер, и решила вовремя ретироваться, пока не засосало сквозняком в черную дыру непонимания.

— И вообще, Алла (большой поэт крайне редко называл жену по имени), может, не так уж она и не права?

— Это ты по поводу размена? — с надеждой встрепенулась Алла Викториновна.

— Нет, — покачал головой большой поэт. — Это я по поводу того, что пенсионеры должны сидеть дома, заниматься внуками и вообще соответствовать возрасту.

— А я и соответствую, — с готовностью отрапортовала она.

— Ты ведешь себя как безответственная девчонка, ровесница Аглаи. У той тоже нет понимания ни времени, ни пространства, ни возраста. Она, твоя внучка, — эгоистка, как и твои дети.

— Заметь, и твои тоже, — попробовала отшутиться Алла Викториновна, но вовремя осеклась: большой поэт впал в прострацию и зашевелил губами, не обращая внимания на жену.

Алла Викториновна аккуратно положила перед художником слова дежурный блокнот, карандаш и на цыпочках вышла из кухни, дабы не мешать поэтическому вдохновению.

В коридоре клубами валялась пыль, похоже, «оккупанты» не обращали внимания на такие ничтожные мелочи, считая ответственной за чистоту в доме Аллу Викториновну, ненавидевшую всеми фибрами души любой процесс, сопровождаемый мытьем чего-либо: будь то пробирки, колбы, аллонжи, посуда, полы, окна и так далее. Еще Алла Викториновна ненавидела гладить, перестилать постель и пришивать пуговицы. Как поговаривали ее близкие подруги: «Алка и дом — вещи несовместимые».

Алла Викториновна категорически с оценкой подруг не соглашалась и встречно обвиняла их в приземленности потребностей:

— Вам бы только, чтоб сыто было!

— А ты, наверное, святым духом питаешься? — язвили те на два голоса.

— Не святым, конечно, но вполне могу позволить себе не думать о желудке!

— О чем же ты думаешь, Алка? — продолжали атаковать близкие подруги.

— О высоком, — смеялась Алла Викториновна и кокетливо взбивала прическу.

— Высокого в тебе — только рост, — осаживали они чудаковатую подругу. — И среди твоих знакомых и родственников нет дам твоего роста, поэтому видно, что одежда, которую ты носишь, с чужого плеча. Посмотри, как ты выглядишь?! — шумели подруги.

— А как я выгляжу? — недоуменно переспрашивала Алла Викториновна.

— Плохо, Алла. Плохо до невозможности, а ведь ты с людьми работаешь!

— Во всех я, душенька, нарядах хороша, — обрывала Алла Викториновна сеанс психотерапии и просила подать к чаю обязательный кусочек черного хлеба.

— И все равно! Нельзя к себе так относиться, — бушевали подруги. — Ты посмотри, от того, что ты на себя все время рукой машешь, у тебя и девчонки никак нормально не определятся.

— А что вам не нравится? — наконец-то решалась на сопротивление Алла Викториновна и подтирала мизинцем помаду в уголках губ.

— Все! — стройно рычали подруги. — Сама в обносках, девчонки — в обносках, теперь и Аглая за чужими донашивает.

«Аглая!» — звякнуло в растревоженном мозгу потерявшейся Аллы Викториновны, и она поскреблась к младшей дочери в дверь:

— Можно я войду?

— Мы уже спать ложимся.

— А Аглая?

— Вспомнила?! — ехидно воскликнула младшая и рывком распахнула перед материнским носом дверь. — Спит уже твоя Аглая: не дождалась, пока бабушка с работы вернется, улеглась и спит.

Алла Викториновна просунула голову в комнату, чтобы удостовериться, но натолкнулась только на спящего зятя, раскинувшего руки на всю ширину разложенного дивана. Аглая не спала и сосредоточенно смотрела в потолок, специально проинструктированная матерью.

— Не спит! — обрадовалась Алла Викториновна и рискнула перенести ногу через порог. Дочь перегородила ей путь:

— Ты зачем? На пять минут поиграть? Тогда не надо.

— Я спокойной ночи пожелать, — миролюбиво объяснила Алла Викториновна.

— Ну уж нет! Явилась на ночь глядя, ребенок ее весь вечер прождал… И теперь, пожалуйста, показываем, какая мы хорошая бабушка!

— Ничего я никому не показываю, — отступила назад Алла Викториновна. — Я и правда просто хотела пожелать Аглае спокойной ночи. Зря ты на меня бросаешься.

— Я-а-а?! — возмутилась дочь и дала матери пройти. — Да мне, если хочешь знать, вообще до балды: хорошая ты бабушка или плохая ты бабушка. Аглая уже знает: бабушке не до нее! У бабушки работа, у бабушки подруги, у бабушки времени нету…

Пока мать частила, словно из пулемета, между Аллой Викториновной и внучкой радугой заискрили переменные токи безмолвной радости. И хотя Аглая, по материнскому наущению, по-прежнему не поворачивала головы в сторону бестолковой бабки, Алла Викториновна точно знала: девочка ее видит, слышит и чувствует.

«Не уходи!» — посылала бабушке сигналы Аглая. «Не уйду», — сигнализировала той в ответ Алла Викториновна. «Мама не разрешает». — «Знаю». Мысленно пообещав внучке вызволить ее из материнского плена, Алла Викториновна буквально взмолилась:

— Я недолго. Только скажу и назад.

— Мне так не надо, — стояла на своем непреклонная дочь. — Или ты ее забираешь к себе в зал, чтобы я хоть выспалась, или скажешь ей спокойной ночи завтра, когда вовремя вернешься домой.

Аглая не выдержала и повернула голову в сторону двери, чтобы дать понять бабке свои намерения: «Давай, соглашайся. Вместе ляжем, поболтаем немного. Расскажу тут тебе всякого разного… Давай!» Было странно, что мать не замечает этого радужного свечения, соединившего ту, которая дала жизнь ей, и ту, которой дала жизнь она.

Алла Викториновна, ни секунды не сомневаясь, изъявила желание предоставить внучке ровно половину своего дивана, а поэт… Поэт обоснуется у себя в кабинете и заснет, как только творческий акт будет закончен.

— Ура! — завопила Аглая от счастья и покинула свое спальное место, не спросив разрешения у матери.

— Стой! — рявкнула та, но дочь уже намертво прилипла к бабушке и даже засунула ей голову под кофту. — По-моему, я тебя еще никуда не отпустила.

— А по-моему, мы обо всем договорились, — позволила себе вмешаться Алла Викториновна и развернула внучку лицом к матери: — скажи маме «Спокойной ночи».

— Спокойной ночи! — выкрикнула Аглая и, не дождавшись ответа, умчалась в зал, не забывая по дороге подпрыгивать на одной ножке.

— Только не болтайте полночи, — предупредила Аллу Викториновну добившаяся таки своего младшая дочь. — Завтра в садик не встанет.

— Не буду, — легко пообещала счастливая бабка и скрестила ноги. — Спокойной ночи.

Пока Алла Викториновна «замаливала грехи», Аглая не теряла времени даром. Она как-то умудрилась разложить допотопный диван, натянуть на него огромную простыню, достать из постельного ящика две пуховые подушки и даже выложить поверх одеяла непрезентабельную «бабину ночнушку».

— Это ты сама?! — не поверила Алла Викториновна.

— Ну не ты же! — на первый взгляд хамовато ответила девочка, но это только на первый взгляд, потому что за небрежным тоном стояла детская гордость взрослых размеров. Аглая гордилась своими уникальными способностями сделать все так, «как надо», «по-взрослому».

Алла Викториновна на тон девочки никак не отреагировала и даже не сделала подобающее в данном случае замечание, потому что видела тот мощный поток радостной энергии, который излучала ее внучка.

— Давай ложись, — приказала Аглая и приготовилась смотреть за процессом облачения бабки в рубашку. Больше всего девочку интересовала грудь, скрывавшаяся не просто под перламутровой блузкой, но под «лифтоном», как говорила мама. «Лифтон» — это мечта, отсроченная в подростковое будущее. Об этом ее тоже предупредили, та же мама, например:

— Не будешь есть в борще капусту, титьки не вырастут. Будешь, как твоя тетка, безгрудая. Она тоже капусту из борща выплевывала.

Быть такой, как тетка, не хотелось. Хотелось такой, как мама. Очень уж у нее «лифтоны» красивые, как в журналах, которые папа рассматривает. У бабушки не такие красивые, но тоже ничего. И грудь больше, чем у мамы, хотя бабка утверждает, что она выросла у нее к пенсии. Интересно, она что, до пенсии капусту из борща выплевывала?

Пока Алла Викториновна снимала бюстгальтер и аккуратно вешала его на стул, Аглая переставала дышать и не сводила с той глаз.

— Чего ты? — спрашивала бабка, не оборачиваясь, чувствуя, что внучка сверлит ей взглядом спину.

— Ниче, — отвечала девочка, но безмятежный голосок абсолютно не соответствовал напряженно-сосредоточенному выражению лица. — Скоро?

— Скоро, — обещала Алла Викториновна и складывала остальную одежду.

— А трусы? — интересовалась Аглая. — Трусы снимать будешь?

— А зачем? — демонстрировала встречный интерес бабушка.

— Не знаю, — разводила руками девочка и ссылалась на надлежащую инстанцию: — Меня мама заставляет.

— И что мама говорит? — торопилась удовлетворить уже теперь свое любопытство Алла Викториновна.

— Говорит, пися дышит.

— Ну… тоже правильно, — соглашалась Алла Викториновна, но сама на столь кардинальные меры не решалась. Аглая же тактично молчала.

— А зубы? — вдруг вспоминала девочка, и Алла Викториновна спохватывалась:

— Точно! Зубы! Совсем забыла.

Когда зубы водворялись в стакан с водой, голос Аллы Викториновны немного менялся: он становился более мягким, а слова шепеляво-вкусными.

— Все? — в нетерпении трепетала Аглая. — Ложишься?

— Все, — подтверждала свою готовность Алла Викториновна и выключала свет.

— А зачем свет-то выключила? — Девочка была явно недовольна.

— А затем, — доступно объясняла Алла Викториновна. — Я тебе глазами светить буду. Смотри! Видишь?

Внучка старательно таращила в темноте глаза, но, ничего не увидев, старательно врала:

— Вижу!

— Ну и какого цвета свет? — уточняла дотошная бабка.

— Голубого! — сочиняла Аглая и на всякий случай добавляла: — Правильно?

— Правильно! — подтверждала Алла Викториновна и перебирала пальцами по краю одеяла.

— Чего ты делаешь?

— Играю…

— На одеяле?

— Ну…

— Ну чего ты врешь, баба. Кто ж так играет?!

— Я так играю. Слышишь?

Аглая минуту прислушивалась, а потом сама собой в ушах начинала играть голубая музыка… Рядом с Аллой Викториновной сами собой рождались не только свет и музыка, но и масса вопросов! Например, почему мама с папой на ключ запираются, а ее, Аглаю, оставляют в коридоре? Или почему в туалете пахнет? Или зачем ходить в школу, все равно старость наступит? Или почему тетю замуж не берут? В общем, много всяких «или» в голове возникает и про любое спросить можно. Потому что баба не кричит и не пугается, когда ее про зубы спрашивают, про какашки, про сколько лет и сколько стоит. И у нее на все ответ есть, о чем ни спроси, потому что она — колдунья. «Чуфырница», как называет ее большой поэт, когда она ему голову лечит.

«Я не чуфырница», — обижается Алла Викториновна и руки ее летают все быстрее и быстрее.

— Баба, — говорит о наболевшем Аглая. — Меня мама в туалете заперла. Сегодня.

— Да ладно, — сомневается в истинности внучкиных слов Алла Викториновна. — Не могла тебя мама в туалете запереть, спорим?

— Спорим! — бьется об заклад девочка, а потом через секунду идет на попятную: — Она только сначала меня заперла, а потом — отперла. Но я не вышла…

— Это почему же ты не вышла? — удивляется Алла Викториновна и выключает ночник.

— Не выключай! — требует Аглая и натягивает на голову одеяло.

— Я всегда выключаю, — парирует бабушка.

— Все равно не выключай, потому что темно!

— А под одеялом тебе не темно?

— Темно, — соглашается девочка и высовывает голову наружу. — Все равно не выключай, а то как в туалете.

— А ты что, в темноте сидела?

— Да, — подтверждает Аглая и снова лезет под одеяло.

— А чего не вышла тогда?

— Мама сказала извиниться, а я не извинилась. Пока не извинилась, выходить нельзя.

— А по-моему, тебе просто нравится сидеть в туалете.

— Не нравится, — отклонила бабкино предположение девочка.

— Совсем?

— Совсем! Ну, чуть-чуть только, когда можно там прятаться.

— Так темно же?! — ловит блох Алла Викториновна.

— Нет, — зевает Аглая. — Когда сама прячешься, звезду видно.

— Лампочку? — не сразу понимает внучкину логику Алла Викториновна.

— Нет, звезду. Пойдем, покажу. — Девочка слезает с дивана и тащит бабку к двери. — Ложись, — приказывает Аглая и укладывается на пол первая. Алле Викториновне не остается ничего другого, как бухнуться рядом.

— Смотри, — внучка указывает на пробивающуюся под дверью полоску света.

— Ну… — по-прежнему не понимает бабушка.

— Вот так смотри, — жмурится девочка и прищуривает глаза: полоска света растягивается в тонкий луч, который при сильном зажмуривании то двоится, то троится, то вообще сияет звездой. — Поняла?

— Поняла, — признается Алла Викториновна и поднимается с пола. — Я тоже так умею.

— Ты? — сомневается Аглая.

— Я, — убеждает ее Алла Викториновна и направляется в постель. — Давай спать.

Девочка вскакивает, подбегает к дивану, плюхается на бабкино место и встает на лопатки:

— «Березка». Можешь?

— Нет, — отказывается Алла Викториновна изображать акробатический номер и снова тянется к лампе, чтобы наконец ликвидировать источник света.

— Не выключай! — снова останавливает бабку девочка и щурит глаза. — Делай так же. Смотри!

Алла Викториновна послушно таращит на свет сощуренные глаза и неожиданно догадывается до смысла фразы — «и звездочки в глазах». В глазах были уже не только рождественские звездочки, а неоновые пятна флуоресцентного желто-зелено-голубого оттенка.

— А теперь так, — командует Аглая и накрывает себя и бабку одеялом с головой. — Видишь?

«Еще бы не видишь!» Под одеялом плыли разноцветные круги.

— А мои видишь?

— Вижу, — поддакивает Алла Викториновна.

— Твои какого цвета?

— Мои желтые.

— Это мои желтые, — не соглашается девочка. — А твои голубые…

— И зеленые…

— У меня тоже зеленые. И желтые тоже есть. Два.

Лежат молча. Под одеялом становится душно. Алла Викториновна откидывает край и с шумом втягивает в себя воздух просторного зала:

— Это ты поэтому из туалета не выходила?

— Нет.

— А почему? — продолжает выспрашивать Алла Викториновна.

— Не хотела, — признается Аглая.

— А-а-а… — с пониманием мычит Алла Викториновна и устало выдыхает: — Давай спать.

— Нет, — отказывается девочка и сладко зевает. — Меня мама не любит.

— Глупости какие! — начинает сердиться Алла Викториновна. — С чего ты взяла?

— Она папе все время говорит: «Не надо было рожать».

— А он? — автоматически переспрашивает Алла Викториновна.

— А он говорит: «Поздно, Джонни, пить боржоми».

— А она?

— Она плачет и говорит, что ты заставила.

— Я-а-а?! — подскакивает в кровати Алла Викториновна, но не успевает разразиться гневной тирадой, как внучка требует ответа на еще один вопрос:

— А зачем я тебе нужна?

— Потому что я тебя люблю, — открывает секрет Алла Викториновна.

— И все?

— И не все! Интересно же: у меня раньше никогда не было внучки, а ведь я уже бабушка.

— Какая же ты бабушка? — в самое ухо шепчет Аглая и обнимает бабку за шею.

— Здрасте! — хмыкает Алла Викториновна. — А кто же я?

— Ты? Ты не бабушка никакая. Ты — Алла. Ты ведь Алла?

— Алла, — растроганно соглашается та и гладит девочку по голове. — Ни дать ни взять самая настоящая Алла, как ни крути.

Прильнув к уютному телу Аллы Викториновны, насытившись не только его теплом, но и абсолютной любовью, Аглая погружается в сон и, борясь с ним, задает еще один сакраментальный вопрос:

— Ты когда умрешь, Алла?

— А надо? — пугается Алла Викториновна.

— Не надо, — успокаивает ее Аглая и, не разжимая рук, просит: — Когда я вырасту, ты мне свои сережки отдашь?

— Отдам. — Алла Викториновна целует внучку во влажный лоб.

— Хорошо, — успокаивается девочка и засыпает на бабкиной подушке.

— Спокойной ночи, — шамкает беззубым ртом Алла Викториновна, но свет не выключает и, крепко зажмурившись, еще раз повторяет внучкин опыт. Пятна снова плывут перед глазами разомлевшей женщины, шея которой становится влажной от жаркого дыхания крепко спящей Аглаи.

«Конечно, отдам, — думает Алла Викториновна про серьги и представляет волнительный акт передачи шкатулки с сокровищами. — А вовнутрь положу записку: „Любимой внучке от бабушки“. Ну, это вообще-то как сказать, может, лучше так и написать: „Аглае от Аллы“. Пусть помнит».

Маша Трауб

Тяжелый путь к сердцу через желудок

Я познакомилась с будущим мужем. Конечно, я была умница и красавица. Но этого ему было мало. Я бойко лопотала по-французски, читала Томаса Манна, но и этого ему было мало. От страданий я похудела до сорока пяти килограммов, так что на лице остались одни глаза, при этом мне в наследство достались бабушкина грудь и мамина попа, но и этого ему было мало.

Я пролила немало слез, пока не решила завоевывать не сердце, а желудок. Я пригласила будущего мужа на ужин — уж что-что, а готовить я умела, несмотря на юный возраст. Вопрос был только один — чем накормить? Так накормить, чтобы прямо из-за стола пойти замуж.

— Мясо, — посоветовала мама.

— Банально, — ответила я.

— Зато наверняка.

Почему я тогда не послушала маму? Нет, я решила сразить наповал — приготовить ризотто с морепродуктами.

Надо сказать, что с рисом в нашей семье отношения не складываются. Чечевица — да, это наш продукт. А рис… Мама даже кашу рисовую так и не может сварить.

С морепродуктами тогда было сложно — они лежали в магазинах, сверкая льдом, дорогие и плохо опознаваемые. Да и слово «ризотто» тогда мало кто знал. Но звучало убийственно.

Уже в процессе готовки я опять лила слезы, понимая, что блюдо загубила. Обычный рис оставался твердым, морепродукты плавали в дурно пахнущей жижице, но отступать было некуда.

Будущий муж честно жевал резиновую мидию и пытался проглотить рис.

— Нет, — сказал он наконец.

— Почему? — воскликнула я, как раненая птица.

Собственно, обращалась я не к нему, а к себе. Почему я не приготовила мясо?

— Мы с тобой разные в быту, — сказал он, откладывая вилку.

Полгода мне понадобилось на то, чтобы он опять был почти готов на мне жениться. Замуж хотелось страшно, поэтому в то время я научилась молчать, хлопать ресницами и кивать каждому его слову, как китайский болванчик — собственно, делать то, что совершенно несвойственно моей натуре и вообще женщинам нашей семьи. Мы орем, грозно сдвигаем брови в одну линию, как у Сальмы Хайек в фильме «Фрида», спорим с мужчинами с пеной у рта и чуть что хватаемся за кинжал, чтобы уже убить этого непонятливого человека.

На этот раз я решила не рисковать и пригласила будущего мужа на ужин к маме. В конце вечера, как я рассчитывала, он попросит у матушки моей руки, и все будут счастливы. В маме я была уверена. В ужине тоже. Главное, чтобы он смог выползти из-за стола и промычать про предложение. После ужинов, которые готовит мама, не то что говорить, дышать трудно.

Мама решила встретить потенциального зятя беляшами. Это ее фирменное блюдо, как, впрочем, и все, которые требуют полной сковороды масла, жара, брызг и теста. Беляши маме удаются отменно. В тот вечер они были огромные, размером с блюдце, истекающие соком, румяные.

Единственное, чего я опасалась, — что мама с порога покажет свое истинное лицо. Оно, несомненно, у нее очень привлекательное, но не каждому мужчине такое понравится. Обычно мама ходит дома в майке-размахайке, которая слегка прикрывает попу, оставляя открытыми ноги — всегда смуглые, подтянутые, без единой веночки, хоть и толстые. Но последнее замечание не мое, а тети-Галино, она всегда маминым ногам завидовала. При этом у мамы всегда в зубах зажженная сигарета и в руке рюмка коньяка. Еще она виртуозно и красиво разговаривает матом и имеет обыкновение сразу спрашивать про родственников, наследственность и здоровье прабабушек, стараясь выявить генетические заболевания.

Но опять же в тот раз мама была не мама. Она встретила будущего зятя в красивой блузке, которая — о чудо! — прикрывала ее грудь (еще одна мамина гордость и предмет зависти тети Гали). Стол был накрыт по-праздничному. Мама улыбалась кроткой улыбкой газели и даже сказала:

— Здравствуй, доченька. — И обратившись к будущему зятю: — Очень приятно, Ольга Ивановна.

Я тогда чуть в прихожей не рухнула. Видимо, мама тоже хотела поскорее отдать меня замуж, очень хотела, потому что обычно она встречает меня фразой: «Маргарита, твою мать…» или в лучшем случае: «Маня, у меня уже все остыло…»

Будущий зять сразу пошел в комнату на запах. Ха, любой бы пошел. Мы мило сидели за столом, пили вино и вели неторопливую беседу. Будущий зять ел закуски — рыбу в лаваше, сыр с зеленью, картошку с цахтоном, и было видно, что сейчас оплывет, растает и позовет замуж. Единственный вопрос — кого? Меня или маму? Обычно после маминых ужинов все мужчины за столом, вне зависимости от семейного положения, звали замуж ее. Прямо из-за стола. Пока я страдала от маминого совершенства и своего несовершенства, будущий зять с будущей тещей обсуждали политику (в этом они сходились), экономику и международное положение (в этих вопросах у них было тоже полное взаимопонимание). Я нервно елозила на стуле, поскольку был случай, когда после одной беседы с моей мамой ее знакомый, дядя Юра, безответно полюбил ее и любил двадцать лет и до последнего, практически до гроба (да, да, уже лежа на смертном одре), звал ее замуж, несмотря на наличие троих детей, двоих внуков и безутешную без пяти минут вдову.

Пока я думала о своей несчастной женской судьбе, в дверь позвонили. Пришел Славик и плюхнулся за стол, кивнув мне и маме.

— Это Славик, Манькин друг, — объяснила мама моему будущему мужу, у которого кусок вывалился изо рта.

Славик пришел на запах — он по старой памяти продолжал кормиться с маминого стола. Я попыталась рассказать будущему мужу про котлету на веревочке, про занятия художественной гимнастикой и мамину диету, но он не слушал. Славик, который превратился в приятного молодого человека, правда, слегка сумрачного, молча ел и не приходил мне на помощь, а мама опять отправилась открывать дверь на звонок.

Пришел тот самый мамин верный воздыхатель, дядя Юра, который тоже почему-то появлялся именно тогда, когда у мамы был накрыт стол. Прямо на запах шел, хотя жил в другом районе.

Дядя Юра сел за стол и немедленно начал ревновать мою маму к моему будущему мужу. Я опять попыталась рассказать про ризотто, про путь к сердцу, про то, что замуж хочунимагу, но Славик молча ел, а дядя Юра меня не слушал.

Мужчины обсудили политику, экономику и международное положение и по всем вопросам не нашли взаимопонимания.

А тут еще пришла тетя Галя и начала строить глазки дяде Юре, что тоже повторялось с завидной регулярностью, так что ни я, ни Славик, ни дядя Юра не реагировали. Да и тетя Галя кокетничала без задней мысли, не рассчитывая на успех, — просто вошло в привычку.

Мой будущий муж окончательно перестал понимать, что происходит, но, осоловев от закусок, с места не двигался.

И тут мама на огромном блюде принесла беляши.

Славик встрепенулся и даже изобразил на лице улыбку, дядя Юра аккуратно разложил на коленях салфетку, тетя Галя вздохнула и поправила лифчик.

Мама положила будущему зятю два огромных беляша и села напротив — смотреть, как он ест.

Будущий зять взял вилку, нож и начал резать беляш.

Мама к тому времени с чистой совестью убрала недопитую бутылку вина и сидела, грея в руках рюмку с коньяком.

— Что ж ты делаешь? — ахнула она, поставив бокал так, что чуть не расплескала коньяк.

— Что? — испуганно дернулся будущий зять.

— Кто ж так ест? Это ж беляшек! Бери руками! — велела мама.

Будущий зять даже кусок колбасы руками не брал, только приборами, а тут — беляш. Он из тех, кто никогда не пьет молоко из пакета, воду из бутылки, и НИКОГДА, НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ не засунет свою чайную ложку в сахарницу.

Я же люблю пить молоко из пакета (очень вкусно), воду из бутылки (всегда обливаюсь) и вечно забываю положить в сахарницу специальную ложечку (кошмар).

Да, собственно, до того, как накормила будущего мужа ризотто и привела к маме в гости, я буквально за один вечер умудрилась проделать все три действия на его глазах, поэтому фраза «мы разные в быту» была понятна. И до ризотто я честно полгода училась пить из стаканов, а чай без сахара, чтобы случайно не забыть про ложечку.

Так вот мама предложила будущему зятю взять еду РУКАМИ.

Будущий зять сидел, глядя на беляш с нескрываемым ужасом. И тут случилось страшное — мама, заметив его нерешительность, подошла к нему, схватила руками беляш и засунула ему в рот.

— Кушай, кушай, дарагой, — сказала она с кавказским акцентом, который проявляется у нее и у меня в минуты особого волнения. Она вдавила беляш поглубже ему в рот, объяснив: — Так сок не вытечет. — И радостно спросила: — Вкусно?

Будущий зять пытался вдохнуть или выдохнуть. Он закашлялся, на глазах выступили слезы.

— Горячий, что ли? — удивилась мама, хлопая будущего зятя по спине. — Давай подую.

Мама вытащила остатки беляша у него изо рта и начала усиленно дуть, слегка брызгая слюной.

— Вот, теперь тепленький, — сказала она, опять запихивая беляш в рот обезумевшему будущему зятю, который только успевал проглатывать, не жуя.

— Мама, — уже не прокричала, а простонала я, мысленно прощаясь с замужеством еще минимум на полгода, а то и навсегда.

— Что — «мама»? Что я не так сделала? Зато он теперь не голодный!

И как я должна была ей объяснить? По пунктам?

Во-первых, нельзя было говорить слово «кушать», только «есть». Во-вторых, придется объяснять, откуда у нее и у меня кавказский акцент, в-третьих, будущий муж не ел даже из своих рук, а из чужих — тем более, а от обрызганного слюной беляша мог и в обморок хлопнуться.

— Какие мы нежные… — проговорила тетя Галя.

— Ладно, пусть ест, как хочет, — обиделась мама.

— А я бы из твоих рук, Ольгуша, даже яд принял, — сказал дядя Юра.

— Можно мне еще один беляш? — спросил Славик.

— Я вас всех ненавижу! — закричала я. — Вы мне жизнь сломали! Я с вами замуж никогда не выйду!

— Ну и дура, — отозвалась мама.

— Да уж давно пора, еще пару лет — и все, никому не нужна будешь, — припечатала тетя Галя.

— Ольгуша, выходи за меня! — сказал дядя Юра.

Только Славик промолчал — он медленно, пользуясь общим замешательством, двигал блюдо с беляшами к себе поближе.

Никто не обращал внимания на моего будущего мужа, который пытался отплеваться остатками беляша в салфетку и уже покраснел от усилий.

— На, запей, — наконец пришла к нему на выручку мама и влила в него коньяк из собственной рюмки.

Будущий зять опять захлебнулся и закашлялся. Я рыдала, обливаясь горючими слезами, и между хлюпами жаловалась на свою незадавшуюся жизнь.

— Все, вечер перестал быть томным, — рассердилась мама.

Она ушла в комнату и переоделась в домашнее — майку-размахайку, с голой грудью и ногами.

— Ох, ах, ых, — произнес дядя Юра, когда мама опять появилась в гостиной.

— Ольгуш, я возьму для Славика пару беляшиков с собой? — спросила тетя Галя, накладывая в салфетку уже четвертый.

Будущий муж, который только-только восстановил дыхание, увидев мою маму, опять закашлялся.

— А астматиков у вас в роду не было? — спросила у него мама.

— Не было у него астматиков! — закричала я. — Это все ты виновата!

— Конечно, — хмыкнула мама, — опять мать во всем виновата.

Мы уходили все вместе.

— Спасибо, тетя Оля, — сказал Славик, с детства приученный говорить «спасибо» после еды.

— Так ты подумай, — в очередной раз призвал дядя Юра маму пойти за него замуж. — Я совершенно серьезно!

— Ну не знаю, Ольга, — сморщилась тетя Галя, показывая глазами и головой на ее будущего зятя, имея в виду, что зять-то — так себе, не принц.

— Мама… ты… я… нельзя же так… — продолжала я истерично всхлипывать.

— Идите уже все отсюда, — отмахнулась от нас мама.

Только мой будущий муж молчал.

Всю дорогу домой я продолжала рыдать. Я что-то рассказывала будущему мужу про детство у бабушки, про немцев, Варжетхан, про маму, которая славилась своими блюдами на пол-Москвы, про Славика, который «вкусно ел» и с детства был моим сотрапезником, про картошку тети Гали. Будущий муж молчал.

— Ну и не надо! — закричала я, когда мы добрались до подъезда. — Скажи что-нибудь! Что ты молчишь?

Я уже похоронила надежду на замужество, прекрасная картина с предложением руки и сердца под звон хрустальных бокалов разбилась вдребезги, и я мысленно готовилась к худшему — никогда не выйти замуж, потому что нет никаких гарантий, что очередного потенциального зятя мама не накормит беляшами.

— Вообще-то было вкусно, — вдруг сказал мой будущий муж. — Даже очень.

— А почему ты молчал всю дорогу? — ахнула я.

— У меня кусок беляша между зубами застрял. Я постеснялся попросить зубочистку, вот и выковыривал его языком, — улыбнулся будущий муж.

— Я не умею готовить беляши, — грозно предупредила я.

— Ну, и слава богу, — ответил он и сделал предложение, дыша на меня луком, чесноком и всем тем, что мама напихала в беляш.

Маша Трауб

Шашлыки и энцефалитный клещ

Зачем, зачем я на это согласилась? Мы с будущим мужем уже жили вместе, я всеми силами доказывала, что мы «не разные в быту» и ждала, когда он предложит доехать до загса, чтобы подать заявление. Мама, которая всегда считала, что не нужно ждать милостей от природы, брать их — наша прямая задача, решила ускорить процесс и пригласила нас на дачу. Мероприятие проходило под кодовым названием «помолвка», в конце его будущий муж должен был официально объявить о том, что завтра (послезавтра, послепослезавтра) мы едем подавать заявление.

— Может, не надо? — вяло сопротивлялась я.

— Надо, — ответила мама, — иначе эта бодяга никогда не кончится.

— Мам, он не любит есть на природе, — сказала я.

— Будет есть в доме, с тарелки, ножом и вилкой. Не волнуйся, — пообещала она.

В назначенный день мы с будущим мужем приехали на дачу. Я даже не сразу узнала участок — мама каким-то чудом умудрилась за неделю вырастить на нем цветы, елки и даже куст жасмина.

— Мам? — спросила шепотом я.

— Всю ночь с соседкой пересаживали, — пояснила мама. — А елки мужики в заповеднике выкопали. Жасмин купила. Утром посадила. Только не трогай деревья — могут упасть.

— Ты бы еще траву покрасила, — процедила я.

— Была такая мысль… — задумчиво ответила мама.

В общем, участок выглядел прекрасно. В углу, на мангале, горели угли. На столе стояла тарелка с нарезанными овощами и лавашом.

Будущий муж улыбался. У меня дергался левый глаз — реакция на стресс (о чем мой суженый пока, до свадьбы, не знал. Зачем ему нужна жена с тиком?). Поэтому я старалась пореже моргать и нацепила темные очки. Когда мама демонстрировала цветущий жасмин, который в это время года никак не мог цвести, из дома вышел Славик.

— А он что тут делает? — прошипела я.

— Забор помогает ставить, а что? — удивилась мама.

Будущий муж кивнул Славику и вроде бы продолжал улыбаться.

Славик пошел проверить степень готовности мангала.

Будущий муж с будущей тещей выпили вина, обсудили последние новости экономики, политики и положение на международной арене. Мама щебетала, будущий муж аккуратно резал огурчик на тарелке. Все шло прекрасно. Я сняла очки, поскольку нервный тик на глазу почти прошел.

Я сидела на качелях и вяло раскачивалась. Славик сосредоточенно ворошил в мангале угли.

— Вроде все нормально, — сказала я ему, когда он присел рядом.

— Еще не вечер, — ответил он.

— Помоги мне, — попросила я.

Славик пожал плечами. Мол, ты же знаешь Ольгу Ивановну.

И даже когда Славик выкладывал шампуры на мангал, все было прекрасно. Мама увидела соседского кота, который приходил к ней кормиться три раза в день, и бросила ему кусок колбасы. Муж умильно улыбался — будущая теща даже любит домашних животных и подкармливает бесхозных. Святая женщина. Он, к счастью, не видел, как мама пнула кота под дых ногой со словами «сволочь прожорливая». Собственно, кот к этому привык и никак не среагировал. Это был такой ежедневный ритуал — когда сначала ногой под дых, а потом колбасу на тарелку. После трапезы мама обычно сообщала коту: «Убью, скотина». И кот, счастливо мурлыкая, уходил по своим кошачьим делам. Но будущий муж и этого, по счастью, не услышал.

Славик пожарил шашлык, и мы сидели в беседке, чинно уплетая мясо. То есть мы со Славиком ели прямо так, откусывая с шампура, а будущий муж — из тарелки, приборами.

— Вкусно, — сказал будущий муж.

— Я его в мацони замочила, — ответила мама, — и соус томатный домашний. — Славик хмыкнул. Я улыбалась еще немного напряженно, но нервный тик почти прошел.

— Ольгуня, — послышалось из-за забора, — у тебя шашлыки, а ты не зовешь…

Мама сделала вид, что не услышала.

— Ольгуня! — опять раздалось из-за забора.

— Меня нет! — крикнула мама.

— Я иду-у! — крикнули из-за забора.

Через минуту на участке появился наш сосед дядя Петя — полковник КГБ в отставке.

— О, это по твоей части, либерал, — сказала мама будущему зятю, который поперхнулся огурцом.

— Ольгунь, ну, мы же договаривались, — капризно сказал бывший кагэбэшник.

— У меня вот видишь… зять… ну, почти зять… — сказала мама.

Кагэбэшник просканировал моего будущего мужа на предмет внешности и нахмурился.

— Еврей? — спросил он строго.

— По маме, — ответила за будущего мужа я.

— Значит, еврей… — протянул кагэбэшник. — Палестина, значит. Значит…

— Петь, ты чё хотел-то? — перебила его мама.

— Ты же мне обещала… — тут же переключился на нее дядя Петя.

— И где коньяк? — спросила мама.

— Так мы же на раздевание… — прошамкал плотоядно вставной челюстью дядя Петя.

— Это дядя Петя, они с мамой в шахматы играют, — объяснила я будущему мужу, надевая темные очки — глаз опять начал дергаться.

— Так, Петь, неси коньяк, Славик, жарь шашлык, Маня, иди порежь овощи, а ты, — мама ткнула пальцем в будущего зятя, — лук. И еще одну бутылку вина открой. Все, вперед, исполнять. — Она хлопнула в ладоши.

— Прости, пожалуйста, — сказал будущий муж, недоуменно, с испугом глядя на лук и нож в своих руках, — а они правда на раздевание играют или это — фигура речи?

— Какая уж там фигура! — воскликнула я, одной рукой держась за дергающийся глаз, а другой нарезая помидоры. — Но ты не волнуйся, мама никогда не проигрывает, так что ты голой ее не увидишь. И даже в нижнем белье не увидишь.

— Ой, — сказал будущий муж.

Он попытался разрезать лук и, конечно же, порезался. Я залепила его пластырем и сама нарезала лук.

— Лучше я вино открою, — сказал он и взялся за штопор.

Минут пять он вкручивал штопор в бутылку и, держа ее ногами, пытался вытянуть штопор.

— Ты за рычажки потяни, — тихо посоветовала я.

— Не учи меня бутылки открывать! — дерзко ответил он.

— Вы чего так долго? Ольга Ивановна спрашивает, где вино. Они там начали уже, — появился в дверях Славик.

— Сейчас, уже пошла, — прохрипел будущий муж, отдуваясь и набухая венами.

— Может, помочь? — вежливо предложил Славик.

— Что я, в самом деле, бутылку открыть не могу? — обиделся будущий муж.

Славик пожал плечами и продолжал следить за процессом.

Муж еще раз поднатужился и выдернул штопор.

Половина пробки осталась в бутылке. Штопор остался в пальце будущего мужа. Том самом, который он до этого порезал.

— Ай, ой! — закричал он, потому что из пальца хлынула кровь.

— Так, давай руку под воду, — сказала я будущему мужу. — Славик, открой наконец эту бутылку.

— Потому что это не вино, а подделка, и пробка неправильная, и штопор тоже кривой какой-то, — причитал будущий муж.

Славик пытался вытащить пробку так, чтобы в вине не осталось ошметков.

— Давай я зеленкой намажу, — предложила я будущему мужу.

— Не надо, что я, маленький?

— Тогда заражение будет, — вмешался Славик. — Точно будет. Штопор старый и грязный, пробка поддельная…

Славик на самом деле шутил, только никто, кроме меня, не понимал, когда он шутит, потому что он всегда это делал с дико серьезным лицом.

— Славик, прекрати, — велела я. — Не смешно.

— Да какие тут шутки… — ответил Славик.

— Ладно, тащи зеленку.

Зеленки в доме не оказалось. Нашелся старый достаточно грязный бинт. Даже пластыри кончились.

— Давай забинтую, — предложила я мужу, который держал палец в окровавленной салфетке.

— Нет, лучше вино через бинт процедить, — продолжал веселиться Славик.

— Где вино? Шашлык уже горит! — закричала мама с улицы.

— Ладно, вы идите шашлык переверните, а я вино процежу, — сказал Славик.

Мы вышли во двор. Мама сидела в купальнике, обернув бедра прозрачным парео.

— Ольга Ивановна, вы проигрываете? — ахнул будущий муж, который старался не смотреть на мамину грудь.

— Я? С чего ты взял? — удивилась мама.

— Я думал, что вы уже разделись, — промычал он.

— Посмотри на доску! — улыбнулась мама.

— Я не играю в шахматы, — смутился муж и ушел к мангалу.

— Странно, еврей, а в шахматы не играет, — проговорил дядя Петя. — А он тот, за кого себя выдает? Что-то мне его лицо не нравится. Дергается, суетится, глаза бегают.

— Он палец поранил, когда лук резал, — защитила я будущего мужа, — а глаза бегают, потому что мама тут голая сидит. Мам, ты бы прикрылась, а?

— Жарко, — отмахнулась она.

— Блин! Ай! Ой! — закричал будущий муж у мангала.

— Что? — ахнула я.

— Обжегся! Кто такие мангалы делает? И шампуры короткие… — опять принялся причитать он.

— Нет, точно еврей, — кивнул дядя Петя, — Ольгуня, ходи. И зачем тебе такой зять? Я бы тебе проверенного человека подобрал. Ты только отмашку дай.

— Что ж такое?! — тихо постанывал будущий муж.

— Полей его маслом растительным, — посоветовала мама.

— Лучше под холодную воду. Все равно заражение будет, — сказал пришедший с вином Славик.

— Он демократ? — спросил дядя Петя у меня.

— И либерал, — подсказала мама.

— Ольгуня, я тебя не понимаю… — возмущенно глядя на моего будущего мужа, проговорил дядя Петя.

Мама пожала плечами. Только по ее хихикающим глазам можно было понять, что она искренне наслаждается ситуацией.

— Тебе шах, Петь, — объявила она.

— Как? Когда? — Дядя Петя очумело разглядывал доску.

Будущий муж в это время рассматривал порез и ожог.

— Тут еще клещи энцефалитные в этом году всех кусают. Так что в лес лучше не ходить, — рассказывал ему тем временем Славик. — Говорят, даже на участках уже кусают.

— Да, ты знаешь про Любку? Мань, ты Любку помнишь, которая у речки живет? — начала развивать тему мама. — Ну, вы вместе еще на костры ходили.

— Не помню, — внятно и очень строго сказала я. Глаз дергался уже сильно.

— Так вот, Любка, — мама сделала вид, что не заметила моего глаза и тона, и продолжала рассказывать будущему зятю местные сплетни, — замуж выскочила, а тут на дачу приехала. И пошла в лес с Игорьком. Мань, ты Игорька помнишь? Ну, вы с ним на мотоцикле ездили?

— Не помню, — процедила я.

— Любка с Игорьком пошли в лес. Но это уже после того, как Игорек с Маней расстался. Тут недалеко совсем. Даже до опушки не дошли. И что ты думаешь? Игорьку ничего, а Любку клещ укусил. Она сразу, понятное дело, не заметила, только в Москве к врачу пошла. Мужу сказала, что грибы ходила собирать. Но муж ее оказался грибником, а в это время какие на фиг грибы? Любка же сыроежку от лисички не отличит. В общем, Любка умирает, лежит в больнице. Муж с ней собирается разводиться, потому что клещ ее за задницу укусил, а значит, лежала она голой попой на земле. Любка что-то лепечет в бреду. Муж ее ничего слышать не хочет. В общем, ходи, Петь.

Спустя четыре часа, три партии, выигранные мамой, две выпитые бутылки коньяка, на который они играли, мой будущий муж лежал трупиком на качелях и лепетал что-то про клещей, про заражение и любовь, которой нет. Дядя Петя рвал на себе волосы и, брызгая слюной, ронял челюсть на шахматную доску. Я мыла посуду, заливаясь слезами. Мама курила и потягивала коньяк. Славик подъедал шашлык. Судьбоносного разговора про дату свадьбы так и не состоялось.

От нашей помолвки в памяти будущего мужа остался энцефалитный клещ как символ супружеской измены, голая будущая теща, играющая на раздевание, кагэбэшник, который не давал выезд в Израиль, и Славик, который маячил где-то в подсознании, но невнятно.

Свадьба была отложена на неопределенное время. Да, муж с тех пор вздрагивает, когда ему предлагают приехать на шашлыки на дачу.

Маша Трауб

Мужской праздник

Вика и Соня решили отметить 23 Февраля. Какого черта он им сдался, совершенно не понятно. Просто было такое настроение — что-нибудь отметить. Хоть день пчеловода. А тут как раз и повод нашелся, пусть и мужской. Вика с Соней решили, что отмечать в женской компании мужской праздник как-то неправильно. Вика полезла в телефон и позвонила Даше, их общей с Соней подруге. Даша — красавица ростом метр восемьдесят, имела обширные связи в совершенно разных кругах, от сталеваров до художников, всегда могла рассказать самую свежую сплетню и завоевать любого мужчину от Магнитогорска до Беловежской пущи.

— А где соберемся? — спросила Даша.

— Давайте у меня, — предложила Вика. — Только я готовить не буду — на дом еду закажем.

— Хорошо, я куплю вина. Даш, с тебя мужчины, — подытожила Соня.

Двадцать третьего февраля Вика с Соней сидели за накрытым столом и ждали Дашу с мужчинами.

— Представляете, никто не может! Ну вообще никто! — возмущенно закричала с порога Даша. — Всегда могли, а сегодня ни в какую!

— Ты им угрожала? — спросила Соня.

— А то! Ты же меня знаешь! — хохотнула Даша. — Как сговорились все!

— И что будем делать? — спросила Вика.

— Я есть хочу, если честно, как собака, даже не завтракала сегодня. — Даша решительно села за стол.

Соня открыла бутылку, девушки выпили, поели, выпили еще. Настроение не улучшалось. Вика включила телевизор, и минут двадцать они молча пялились на экран.

— Нет, так дальше продолжаться не может, — заявила Даша, которая не привыкла долго сидеть на одном месте.

— Согласна, — поддержала ее Вика. — Пойдемте в ресторан, что ли…

Подруги собрались и поехали в ресторан.

— А можно к нам за столик мужчин подсадить? — спросила у официанта Даша.

— Каких? — вежливо спросил официант.

— Да в принципе уже любых, — ответила Даша, а Вика с Соней дружно кивнули.

Через час они так и сидели практически одни в зале — кроме них, в ресторане коротали вечер пожилая супружеская пара и еще две одинокие барышни.

— Слушайте, что происходит? — заерзала Даша. — Тут всегда полно народу. День сегодня какой-то не такой! Поехали куда-нибудь, ну что сидеть-то? Скучно же!

— Куда? — поинтересовалась Вика. — В другой ресторан?

— Нет, хватит ресторанов. Надо подальше выбраться, — сказала Соня.

— На дачу, что ли? — спросила Вика.

— Нет, еще дальше, — настаивала Соня.

— Дальше только самолетом или поездом. — Вика подлила всем вина.

— Точно! Полетели! Первым ближайшим рейсом. В Одессу, например, — обрадовалась Даша.

— Почему в Одессу? — удивилась Соня.

— Там сейчас тепло. Плюс двадцать пять. И там опера, и Привоз, и кровянка, — размечталась Даша. — И мужчины наверняка есть. Слушайте, я ездила в Одессу, когда училась на первом курсе. И у меня там был такой роман!.. — У Даши засверкали глаза.

— Не продолжай. Мы согласны, — кивнули Вика с Соней.

— Только почему именно в Одессу? Можно в Сочи. У меня в Сочи роман был, правда, на втором курсе, — припомнила Вика.

— Не, в Одессу, — настаивала Даша.

— Давайте позвоним в аэропорт и узнаем, куда есть билеты. — Соня, как всегда, оказалась самой разумной.

— Ты — гений, — отозвались девушки. — Звони.

Соня потыкала в кнопки на телефоне, сделала очень серьезное лицо и спросила:

— А куда у вас есть билеты на ближайшее время? Будьте добры. Куда нам надо? Ну, в Одессу, например… В Одессу нет. Только завтра вечером, — прошептала она подругам. — Нет, нам сегодня нужно. А в Сочи? Завтра утром? Хорошо. Спасибо. — Она положила трубку и сказала: — Ну и ладно. У меня все равно с собой загранпаспорта нет.

— Зачем там загран? — удивилась Даша.

— Не знаю, — ответила Соня. — А давайте на вокзал поедем?

— На какой?

— На любой, можно на Киевский. Он ближе, а то опоздаем.

— Куда опоздаем? — спросила Вика.

— В Одессу! — крикнула Даша.

— Почему опоздаем? — спросила Вика.

— Не знаю, просто чувство такое! — ответила Даша.

Девушки бегом, раскидывая по столу деньги и сгребая телефоны, кинулись вон из ресторана. Они поймали машину и домчались до вокзала.

— А куда у вас есть билеты на ближайшее время? — спросила Даша, просовывая голову в окошко кассы.

— На час ночи. В Одессу.

— Берем! — обрадовалась Даша. — Это судьба! Я как чувствовала! Так, быстро поехали ко мне собираться.

Они опять поймали машину, домчались до Дашиного дома, где та открыла еще бутылку вина и побежала собирать вещи.

— Купальник не забудь! — давала советы практичная Вика.

— Ага, уже взяла.

— А зачем купальник? — спросила Соня.

— Там же море! — прокричала Даша.

— Хорошо, убедила, — кивнула Соня.

— Давайте еще ко мне заедем, — попросила Вика. — Я хоть паспорт возьму.

— Поехали.

Девушки опять загрузились в пойманную машину, заскочили к Вике, где выпили еще, а потом к Соне.

— Мамуль, я на пять сек, — заявила Соня своей испуганной маме. — Только купальник возьму, и все.

— Здрасте, Людмила Федоровна, — поздоровались Даша с Викой.

— Здравствуйте, девочки.

Людмила Федоровна посмотрела на совершенно пьяных радостных девиц в вечерних платьях и на каблуках и тихонько уточнила:

— Девочки, а зачем вам купальник? Вы куда собрались? В аквапарк?

— Не, — сморщились девочки, — мы в Одессу. Уже билеты взяли на поезд. На самолет не было.

— А что у вас в Одессе? — уточнила Людмила Федоровна.

— Там опера, кровянка и море! — мечтательно доложила Даша.

— Сонечка, — еще тише сказала Людмила Федоровна. — Возьми свитерок.

— Зачем? — удивилась Соня. — Там плюс двадцать пять. Даш, скажи!

— Да, там жарко, красиво, и у меня там был такой роман…

— Сонечка, детка, возьми свитерок, очень тебя прошу. И я бы на твоем месте кроссовки надела.

— Мам, ну что ты со своим свитерком! Я уже не маленькая! Мне тридцать пять лет! — возмутилась Соня, но, чтобы поскорее уехать и не спорить с мамой, схватила свитер, запихнула в сумку кроссовки и чмокнула родительницу.

— Девочки, а почему именно в Одессу? — не успокаивалась Людмила Федоровна.

— Какую Одессу? — спросила Вика, выходя из туалета. — Мы же в Сочи едем! Личную жизнь устраивать!

— Ладно, поехали уже, а то на поезд опоздаем! — поторопила их Даша. — До свидания, Людмила Федоровна.

Та тяжело вздохнула и перекрестила спины «девочек».

Соня, Вика и Даша опять поймали машину и поехали на вокзал. По платформе они бежали. Вид у них был достаточно странный — в вечерних платьях, на каблуках, в легких накидках не по сезону. При этом совсем пьяные.

Их остановил наряд милиции.

— И что мы тут делаем такие красивые? — спросил старший по званию.

— Уезжаем! — радостно воскликнула Даша.

— Куда? — спросил милиционер.

— В Одессу! — ответила Даша.

— В Сочи! — сказала Вика.

— Паспорта предъявите, — попросил милиционер, который понял, что перед ним не проститутки, а три совершенно сумасшедшие да к тому же пьяные девицы. Документы оказались в полном порядке.

— Девочки, может, вас проводить? — участливо предложил милиционер.

— Куда? — удивилась Даша.

— Ну, вас до поезда в Одессу, а вас, — милиционер обратился к Вике, — до Сочи.

— Да вы что? Зачем нам разные поезда? Мы же в одном купе! — удивилась Даша.

Девушки счастливо засмеялись и побежали по перрону. Еле успели заскочить в поезд, добежать до купе, как поезд тронулся.

— Ну, что будем делать? — спросила Даша, когда они отдышались и засунули сумки под сиденья.

— Есть хочется. И выпить, — ответила Соня.

— Точно, пойдемте в вагон-ресторан! — обрадовалась Даша.

Они подскочили и, цепляясь друг за друга, побежали в вагон-ресторан. Там еще выпили и закусили. Даша строила глазки брутальному мужчине за соседним столиком. Кончилось тем, что они сели играть в нарды на шоколад и коньяк. Проигравший должен был выпить рюмку и закусить шоколадкой. Даша все время проигрывала, чему совсем не огорчалась. Ей стало жарко от коньяка — вечернее платье, на радость мужчине, соскочило с одного плеча.

Соня с Викой пошли в купе — спать. Вика забралась на верхнюю полку и тут же уснула как убитая. Проснулась от возни на нижней полке. Она свесилась и увидела, что к Даше пристает какой-то мужик.

— Даш, ты или спи, или иди отсюда, — сказала строго Вика.

— Вик… — прохрипела подруга.

Вика поняла, что у Дашки странный голос, совсем не радостный и не возбужденный, и сползла с полки.

— Так, ты кто? — схватила она мужчину за плечо и отдернула от Даши. Та захрипела и закашлялась.

— А ну пошел вон отсюда! — У Вики была тяжелая, натренированная на курсах самозащиты и бокса рука, и она в один момент влепила мужика в вагонное стекло.

— Вот сучка, — разозлился он и достал нож.

Даша закричала. От ее крика проснулась Соня и тоже заорала. Вика сделала прием, который отрабатывала два раза в неделю в течение последнего года, и мужик оказался на полу.

— У него деньги, — прохрипела Даша.

Вика дала ногой мужику в живот и забрала деньги, но этого ей показалось мало.

— Я начальника поезда вызову! — крикнула она и побежала почему-то в вагон-ресторан. Чтобы мужик не ушел, она по дороге дернула стоп-кран. Мужик, едва поднявшись, свалился снова.

Начальником поезда оказался тот самый мужчина, с которым Даша играла в нарды. До первой большой остановки оставалась какая-то минута. Дальше был полный кошмар. Вику хотели оштрафовать за срыв стоп-крана. Та орала, что в поезде преступник, который на них напал, отобрал деньги и хотел изнасиловать.

— Где преступник? — спрашивал сонный и злой милиционер.

— Не знаю! Я прием применила! Между прочим, он здоровый такой! — кричала Вика.

— Так как вы его завалили, если он был здоровый? У вас что-нибудь пропало?

— Нет! Ну, как вы не понимаете? Я у него все отобрала! — убеждала милиционера Вика.

Милиционер смотрел на женщину в вечернем платье, не очень трезвую, явно москвичку, и мечтал только о том, чтобы его смена наконец закончилась.

— Вот так я его завалила! — Вика сделала прием, и милиционер оказался на полу, а Вика сидела на нем верхом. — Я ж вам объясняю, что я на курсах занимаюсь и боксом…

— Зачем вы стоп-кран сорвали? — еще раз спросил милиционер, дождавшись, когда с него слезет Вика.

— Чтобы преступник не ушел!

— Так он ушел! Спрыгнул, наверное. И ищи его теперь.

— Это же ваша работа!

— Так, девушки, давайте разойдемся по-хорошему, — предложил милиционер. — Вы не будете писать заявление, а я не буду с вас брать штраф. Договорились?

— Викуль, я спать хочу, — захныкала Даша.

— Ладно, — кивнула Вика. — Кстати, с праздником вас.

— Уже утро, вчера был праздник, — уточнил милиционер.

Наконец весь этот кошмар закончился. Поезд следовал дальше, а девушки спали.

Вика проснулась первой, свесилась со своей верхней полки и увидела, что Соня лежит с широко открытыми глазами, натянув до шеи одеяло, и смотрит в потолок, то есть не в потолок, а в полку.

— Доброе утро, — сказала Вика.

— Викуль, а мы где? — спросила испуганно Соня.

— В поезде.

— А куда мы едем?

— В Сочи, — ответила Вика.

— Нет, в Одессу, — подала голос проснувшаяся Даша.

— Девочки, я давно не сплю, но совершенно ничего не помню. Подумала, что это дурной сон. Опять задремала. Проснулась, но поезд никуда не делся. — Соня чуть не плакала. — Еще мне мама снилась со свитером в руках. К чему бы это?

— Ни к чему. Мы заезжали к тебе, — прояснила ситуацию Вика.

— Слушайте, а кто-нибудь знает, сколько нам ехать до Одессы? — спросила Даша.

— До Сочи! — откликнулась Вика.

— Девочки, а куда мы все-таки едем? — чуть не плача, спросила Соня. — Вы не помните?

Вика с Дашей молчали.

— Ладно, пойду к проводнику и все узнаю, — вздохнула Даша. — Надо еще чаю попросить. У меня во рту пересохло.

Оказалось, что они все-таки едут в Одессу, и дорога долгая — почти сутки.

— Сколько? — закричали Соня с Викой, когда Даша вернулась с чаем и информацией о ходе следования поезда.

— Почти сутки, — повторила Даша.

Девушки по очереди сходили в туалет, умылись и сели чинно за столиком. Настроение было таким, каким бывает во время жестокого похмелья.

— И что теперь делать? — спросила Соня.

— Пить дальше, — ответила Даша.

— Так ведь утро же, — пыталась вести себя прилично Вика. — С утра уже пить?

— А какие у нас варианты? — ехидно поинтересовалась Даша. — Ой, слушайте, у нас же денег нет! — ахнула она. — Вчера украли! Я вспомнила!

— Я их вернула, — гордо сказала Вика.

— А я ничего не помню, совсем ничего, — сказала Соня. — Я даже не знала, что так бывает.

— Ладно, пойдем в вагон-ресторан, хоть позавтракаем, — предложила Даша, которая даже в поезде жаждала действий.

— Я совсем есть не хочу, — сказала Соня.

— Ну а что в купе-то сидеть? Пошли! — решительно заявила Даша.

Подруги сходили в вагон-ресторан, где съели яичницу и выпили мутный кофе, от которого всех начало тошнить, и, по предложению Даши, они выпили коньяка. Стало легче.

С поезда они сходили такие же пьяные, какими садились в Москве.

— А почему так холодно? — спросила Соня. — Даш, ты говорила, что здесь двадцать пять тепла, а тут двадцать градусов мороза!

— А я откуда знаю? Ну, не май, — огрызнулась Даша.

— Мамочка, спасибо, — прошептала Соня, натягивая свитер поверх вечернего платья.

— И что будем делать? — Соня с Викой посмотрели на Дашу — инициатора поездки, которая была и виноватой во всем.

— Ну, сначала в гостиницу, потом в оперу, а потом за кровянкой, — скомандовала та.

Девочки онемели.

— А зачем в оперу? — спросила Вика.

— Затем, что мы уже в вечерних платьях, а местная опера — это все равно что Венская. Надо идти обязательно, — тоном экскурсовода заявила Даша.

— А кровянка — это что? — спросила Соня.

— Это колбаса, стыдно не знать, — ответила Даша.

— Холодно… — заныли в один голос Соня с Дашей.

— Надо выпить, — решила Даша. — Сейчас зайдем в кафе и согреемся.

— Сколько можно пить? — возмутилась Вика. — Это же невозможно!

— Ты даже не представляешь, что выдерживает организм в стрессовых ситуациях, — хохотнула Даша.

Девушки заселились в гостиницу, поели в кафе, выпили, зашли в магазин, купили свитера, в оперу пришли совершенно пьяные, дружно там уснули и проспали два часа безмятежным сном, пока их не растолкала билетерша.

— Где мы? — первой очнулась Соня.

— В Одессе, — ответила Даша.

— В Сочи, — сказала Вика.

— Какой кошмар, — пожаловалась Соня. — Я сплю, и мне снится кошмар.

В это время в Москве к Вике, которая жила в собственной однокомнатной квартире, приехали мама, Инна Владимировна, и сестра Света. Они уже больше суток не могли ей дозвониться. Телефон был отключен, чего с Викой никогда не случалось — она отвечала на звонки в любое время и каждый день звонила маме, чтобы сказать, что жива и здорова. Не дождавшись звонка от дочери, Инна Владимировна позвонила Свете и сказала, что у нее плохое предчувствие. Света, которая тоже жила отдельно, с мужем и сыном, вздохнула, накормила сына и мужа завтраком, заехала за мамой, и они уже вдвоем отправились к Вике домой.

Надо сказать, что Вика работала в банке, и Инна Владимировна — в прошлом главный бухгалтер — все время переживала по этому поводу. Как Вика ей ни доказывала, что имеет дело исключительно с бумагами, а вовсе не с деньгами, Инна Владимировна не успокаивалась. Она считала, что у дочери очень опасная работа, опаснее только у инкассаторов, и ее рано или поздно ограбят или посадят в тюрьму.

— Мам, сейчас двадцать первый век, у меня нет дома сейфа с деньгами, я работаю в солидном банке, — убеждала ее Вика.

Инна Владимировна отказывалась верить дочери. У нее самой дома стоял огромный несгораемый шкаф, который остался еще с тех времен, когда она зарплаты сотрудников держала дома.

И у Инны Владимировны, и у Светы были запасные ключи от Викиной квартиры. Они подошли к двери, но замок не был взломан, все с виду было в порядке. Они зашли в квартиру.

— Опять Вика свет в коридоре не выключила, — пробурчала Света и щелкнула выключателем. — Ой, салатики! — увидела она в комнате накрытый стол.

— Ничего не трогай! — закричала истошно Инна Владимировна, когда Света почти донесла ложку с салатом до рта.

Инна Владимировна стояла посреди комнаты, прижимала руки к груди и тихонько постанывала:

— Я знала! Чувствовала! Я так и знала!

Вся комната была перевернута вверх дном. Повсюду валялись вещи, шкаф был полностью вытряхнут. Пропали чемодан и часть вещей с вешалок. На кухне — пустые бутылки. Инна Владимировна знала, что дочь наличные деньги хранит в томике Пушкина. Сама ее этому научила — прятать в книгу.

— Пушкин! — закричала Инна Владимировна. — Пушкина полистай!

— Мам, ты чего? — Света, не знавшая о заначках сестры, решила, что мама сошла с ума, раз просит ее почитать Пушкина.

— Там у нее деньги! — кричала Инна Владимировна.

Света взяла томик Пушкина, который лежал на кухонном столе между грязных тарелок и пустых бокалов, — денег там, конечно же, не было.

— Обокрали! — выдохнула Инна Владимировна.

— Мама, не паникуй. Автоответчик мигает, давай послушаем.

У Вики был совершенно замечательный сосед — Гена. Он часто занимал у нее до зарплаты, но всегда отдавал день в день. При случае доносил ей из машины пакеты с продуктами, чинил мелкие неполадки — такой «муж на час». Сосед был добрым, мягким и честным до кристального блеска, как хорошая водка, которую Вика дарила ему на все праздники. Он очень переживал по поводу неустроенной женской судьбы соседки и волновался, когда она не отвечала на звонки или задерживалась на работе.

Света включила автоответчик.

— Вика, сука, найду, убью, — прокричал автоответчик голосом соседа Гены. — Я же тебя предупреждал, б…

Ни Инна Владимировна, ни Света не знали о существовании Гены. Инна Владимировна осела. Света наконец перестала с вожделением смотреть на салаты и тоже испугалась.

— Надо вызывать милицию, — сказала Света.

— Нельзя! — отрезала Инна Владимировна, которая, выйдя на пенсию, стала увлекаться сериалами и детективами. — А вдруг ее похитили и попросят выкуп? А если мы в милицию сообщим, то ее убьют!

— Мам, не говори ерунды! — отмахнулась Света, но ей тоже стало страшно за сестру.

— Надо ждать звонка, — решила Инна Владимировна.

— Тогда я поем, — сказала Света, которая позавтракать не успела.

— Как ты можешь думать о еде в такую минуту? — пафосно воскликнула Инна Владимировна.

Света сначала отодвинула тарелку, а потом снова придвинула.

— Я могу обзвонить морги и больницы, — предложила она. — Все лучше, чем просто так сидеть.

— Что ты такое говоришь? Как ты можешь? Это же твоя сестра! — зарыдала Инна Владимировна.

— Хорошо, я могу начать с больниц.

— Господи, я поражаюсь твоему цинизму! — заломила руки Инна Владимировна.

— Ну давай просто сидеть и никуда не будем звонить, — ответила Света, но тут же схватила телефон, чтобы позвонить мужу и сыну, которые были одни дома. Положа руку на сердце, она волновалась за них больше, чем за сестру.

— Не занимай телефон! — заорала Инна Владимировна. — Они могут позвонить в любую минуту!

— А с чего ты взяла, что ее похитили? — поинтересовалась Света. — Между прочим, она ходит на бокс и на курсы самообороны. Может, у нее новый мужчина появился?

— Ну что ты такое говоришь? — опять возмутилась Инна Владимировна. — Я бы об этом знала! Викуля бы меня с ним познакомила!

Света промолчала, решив не шокировать маму подробностями бурной личной жизни сестры. Далеко не каждого своего кавалера Вика представляла маме.

— Ну почему, почему она не звонит? — опять воскликнула Инна Владимировна.

— Потому что телефон она забыла дома. Вот он лежит.

— Она никогда не забывала телефон! Ни-ког-да! Я чувствую, с ней что-то случилось!

— Мам, не накручивай себя! — уговаривала Света Инну Владимировну.

Она достала из сумки свой телефон и позвонила мужу, чтобы узнать, как они там.

— Включи ее телефон и звони по контактам — может, кто-нибудь и знает, куда она делась, — посоветовал муж.

— Мам, давай позвоним ее подругам, — предложила Света матери.

— Света, ты думаешь, у нее есть телефонная книжка?

— Нет, но здесь ее мобильный с контактами.

— Это неприлично!

— Мам, речь идет о ее жизни и смерти. Ты считаешь, что в такой ситуации неприлично включить телефон родной сестры? — Света не переставала удивляться, как в голове Инны Владимировны переплетаются понятия о приличии и переживания за дочь.

— Нет, не смей! — закричала Инна Владимировна.

— Мам, а мы ведь в ванной еще не искали! В смысле, не смотрели, — вдруг спохватилась Света.

— Точно! А там свет горит! Конечно! Боже! Наверняка она там лежит, а мы с тобой тут сидим! — Инна Владимировна затряслась от ужаса. — Иди посмотри.

— Я боюсь, — призналась Света.

— Ты мне предлагаешь пойти? — возмутилась Инна Владимировна.

— Хорошо, я пойду.

Света подошла к двери ванной и резко ее открыла, как показывали в кино. За спиной у нее стояла Инна Владимировна, вооруженная ложкой для салата и спреем для обуви. Но в ванной было пусто. Света и Инна Владимировна выдохнули.

— Вот никогда она свет не выключает, — по-хозяйски возмутилась Света и щелкнула выключателем.

Они вернулись в комнату, сели на диван и приготовились ждать звонка от вымогателей-похитителей. Несмотря на возмущение матери, Света включила телефон сестры и пыталась подобрать пароль.

В этот момент зазвонил домашний телефон. Инна Владимировна подскочила от неожиданности, но уже в следующую секунду схватила телефон и нажала на кнопку.

— Ты чего трубку не берешь? Совсем страх потеряла? — проорала трубка.

— Сколько вы хотите? — проблеяла в ответ Инна Владимировна.

— Мать, ты напилась там совсем? Я щас приду, — пригрозила трубка.

— Мы в милицию не звонили, — сказала Инна Владимировна.

— Сколько ты выпила? — злобно прогрохотала трубка.

— Мы даже ничего не ели, — ответила Инна Владимировна. — Мы согласны на все ваши требования.

— Нет, я сейчас все-таки приду, — ответила трубка.

Через минуту в дверь начали молотить, игнорируя звонок.

Инна Владимировна припирала дверь костлявым плечиком, Света звонила в милицию под крики матери: «Не звони!»

Плечико Инны Владимировны и дверь не устояли. Гена ввалился в квартиру вместе с дверью.

— Ну, б…, сам сломал, сам и починю, — заявил дородный парень с красным лицом и тут же принялся водружать дверь на место.

Инна Владимировна сидела тихонько в прихожей и боялась издать звук. Света на кухне шептала милиции адрес.

— Что тут у вас происходит? — спросил Гена, и Инна Владимировна почувствовала, что этот разгоряченный мужик не враг, а друг.

Следующие полчаса они сидели за накрытым столом, выпивали, закусывали и рассказывали друг другу, кто когда видел Вику в последний раз, и решали, что теперь делать.

— Да, дела, — говорил Гена, подливая себе водки.

За этой мирной картиной их и застал наряд милиции, которую вызвала Света, успев рассказать про похищение, ограбление и выкуп.

— Всем на пол, — прокричал милиционер, и Гена рухнул первым.

— Мне тоже на пол? — светски уточнила Инна Владимировна тоном избалованной барышни из высшего света.

В тот момент, когда два представителя органов, сосед, мать и сестра пропавшей девушки сидели за одним столом, пили и закусывали, зазвонил домашний телефон. Все вздрогнули от неожиданности.

— Мамуль, я в Одессе! Или в Сочи! — прокричала Вика.

На этом связь прервалась.

Гена и милиционеры налили еще по одной.

— Ее увезли, и она не знает куда, — прервала всеобщее молчание Инна Владимировна.

— А почему у нее голос такой, как будто она пьяная? — спросил Гена.

— Значит, ее напоили или накачали психотропными препаратами. Я тут передачу смотрела по телевизору… — начала рассказывать Инна Владимировна.

— Мам, только не надо про передачу! — взмолилась Света.

— Ладно, нам пора, это не по нашему ведомству. — Милиционеры встали из-за стола.

— Она — гражданка России! — воскликнула Инна Владимировна. — Вы обязаны ее защищать!

— Ну, когда вернется, тогда защитим, — пообещали милиционеры.

— А если она не вернется? Я вас не отпущу! Вы не имеете права нас бросать! — Инна Владимировна загородила собой проход.

Света поставила в микроволновку мясо. Гена налил еще водки. В этот момент опять зазвонил телефон.

— Алле! Тут милиция! Немедленно отпустите мою дочь! — закричала Инна Владимировна в трубку.

— Мам, какая милиция? Я с девочками, Соней и Дашей. Скоро вернемся. Все нормально. Только представляешь, тут не плюс двадцать, а минус двадцать. А мы купальники с собой взяли! Ты не сердись! Мы в опере были! Все, пока! Целую! — задорно отрапортовала Вика.

Инна Владимировна переводила взгляд с телефона на Свету, на Гену и на милиционеров.

— Вы что-нибудь поняли? — спросила она наконец.

— Выпейте. — Гена вложил в ее слабые руки рюмку.

— Вот она всегда такая была, еще с детства! — возмутилась Света. — И ей все с рук сходило!

— Ладно, всего хорошего, — сказали милиционеры.

Света проводила милицейский наряд, принесла разогретое мясо, нарезала хлеб, сварила кофе. Гена одобрительно хрюкнул и налил всем еще по стопке.

— Господи, ну что она себе придумала? — причитала Инна Владимировна. — Ну что у нее в голове творится?

— Мозгов нет, вот и все, — сказала Света.

— Не, она не дура, — заступился за соседку Гена. — Таких баб поискать!

— Ура! Нашла! — Света в этот момент подобрала пароль к телефону. Там оказалось десять непринятых звонков от Людмилы Федоровны.

— Кто это? — удивилась Инна Владимировна.

— Сонина мама, — пояснила Света.

— Надо ей позвонить. Дай мне трубку. Я сама с ней поговорю.

Еще два часа Инна Владимировна висела на телефоне, обсуждая с Людмилой Федоровной, как тяжело быть матерью взрослой дочери. Гена чинил выбитую дверь. Света поехала к мужу и сыну, которые сидели голодные и ждали ее возвращения.

Content

Тяжелый путь к сердцу через желудок
(сборник)

Мария Метлицкая Запах антоновских яблок

Мария Метлицкая Женщины в периоды дефицита и изобилия

Мария Метлицкая Мои университеты

Татьяна Булатова Хочешь — верь, хочешь — не верь

Татьяна Булатова Как сказать…

Маша Трауб Тяжелый путь к сердцу через желудок

Маша Трауб Шашлыки и энцефалитный клещ

Маша Трауб Мужской праздник